Аннотация: Надо переложить печку. Как это сделать?
Михаил Садовский
УГОРЕЛЫЙ
Солнце было ещё совсем низко, но день быстро разгорался. На улице лицом к забору стоял низенький человек. Одна нога его была изогнута в колене, но не как у всех, когда переносят тяжесть на одну ногу, чтобы отдохнуть, а оттопыренно вбок. От этого фигура казалась ещё приземистей и нелепо непропорциональной. Прямо напротив за забором лицом к нему стоял человек, говоривший с ним, но видна была только его голова. Выходило, что у маленького их две: та, что пониже - затылком, та, что повыше - лицом. Пинхус остановился и заинтересованно прислушался.
--
Ты что, татарин? - сипло спросил высокий.
--
Татарин. - согласился маленький.
--
От гад! - возмутился высокий
--
Ти шито итак болеишь? - спросил кривоногий. - Шито`?
--
Вот я двину тебе по мусульманской твоей роже и выздоровлю, гад! - замахнулся длинный и повалился грудью на штакетник. Когда он с трудом оттолкнулся от забора и снова принял вертикальное положение, перед ним уже стоял Пиня, который был ещё на голову выше его и смотрел на происходящее с большим интересом.
--
Во! - обрадовался длинный. - Ты видал, Пиня, этот гад говорит мне, что у него с войны нога такая, а я ему говорю, что они все предатели, зря что ли их из Крыма выселили! Я...
--
Тссс. - поднёс палец к губам Пиня, и длинный оторопело замолчал.
--
Чего?
--
Овчаренко рядом.
--
Хто? - переспросил длинный.
--
Овчаренко... участковый старшина он, да? - обратился Пиня к кривоногому.
--
Совсем плахой стала. - сказал маленький, сплюнул под ноги и шагнул вдоль забора. - У меня на кладбишша все одинаковый. Памятник разный, а все одинаковый...
--
Худа? - засипел, сбитый с толку, высокий. - Худа? Ты сознайся гад...
--
Он тебя посадит на трудовую работу. Там уже два таких... не хватает рук... дачу строят генералу...
--
Что? - взвился высокий. - Дачу... Погоди! - Но Пиня тоже шагнул за кривоногим с намерением нагнать его.
--
Стой! - заорал вслед высокий. - Всем стоять!
--
Что ты мне скажешь? Что я жидовская морда? - поинтерсовался Пиня. - Ты как выпьешь, сразу Интернационал поёшь.
--
Нет. - категорически возмутился длинный. - Тебе не скажу. Только ему. А ты свой. Я твои похоронки сам видел. А он врёт, гад!.. Я воевал, у меня три медали имеются...
--
Совсем плахой стала, - ворчал на ходу маленький, - Совсем угорелый. Совсем.
--
Счас! - заорал вслед уходящим длинный и, шатаясь, направился в глубь двора к крыльцу, видимо, за своими наградами.
--
Юсуп, - окликнул Пиня маленького, - Погоди. - тот остановился и ждал, не поворачиваясь. - Ты куда идёшь?
--
На станция идёшь. К Мельник идёшь. Памятник делать просила - сама не приходит. Переделать - хуже делать. Может, она заболела, одна живёт. На станция иду. Узнавать, что Мельник не приходит.
--
Идём, я провожу тебя. Здоров Мельник - сегодня видел.
--
Почему не приходит?
--
Занят, наверно.
--
Занят? Все занят. Я занят, ты занят?
--
Занят. Печку переложить надо, а я не умею. Глину принёс. Песок принёс. Кирпич принёс. Пока тепло бы...
--
Юсуп придёт, - перебил маленький. - Обратно от станция - Юсуп придёт.
Он работал красиво и неторопливо, но печь на удивление росла быстро и уверенно. Каждый кирпич ложился так, будто специально был изготовлен для этого угла или поворота в дымоходе. Некоторые из них Юсуп откладывал в сторону, подержав на ладони и ворча, ни к кому не обращаясь, - "Совсем плохая кирпич". Даже месить глину он никому не доверил. "Давай вода свежий." Он лил свысока, рассматривая струю и ни капли не разбрызгивая, пробовал глину пальцами, растирая на ладони, и на язык, потом снова сгибался, нелепо выставляя навсегда согнутую ногу в сторону, чтобы не мешала наклоняться, и спина его плавно двигалась вперёд-назад, а голова поворачивалась вправо-влево.
Сначала все соседки всунулись в дверь, потом обступили и внимательно молча смотрели - не могло же, в самом деле, обойтись без их присутствия. Но поскольку Юсуп не проявлял не только интереса, но совершенно не замечал посторонних, они постепенно уходили к своим примусам и заботам, а он только ворчал что-то непонятное никому на своём языке, на котором думал и говорил, не коверкая слова.
В обед Пиня попытался было оторвать его от работы, чтобы перекусить, но из этого ничего не вышло.
--
Печь топить - нельзя: гореть - не гореть, надо гореть пока тепло будет. Тепло будет - обед будет. Гореть не будет - обед не будет. - разразился речью молчаливый Юсуп. - Работа поломал - печь поломал - гореть не будет, обед не будет, есть не будет. Понял? - Пиня развёл руками и не знал, что делать - ни помогать, ни накормить, тогда он тщательно вымыл руки и пошёл на станцию.
К вечеру печь была готова. Юсуп велел закрыть окна, чтобы не сквозило, поэтому в комнате тяжело и тревожно пахло сырой кладкой, мокрым песком и кирпичной крошкой.
От денег мастер отказался наотрез, а к ужину обещал вернуться через час.
Стол накрыли во дворе, будто это была свадьба или чьи-то именины. Юсуп приковылял в новых сандалетах с перекрещенными широкими ремнями и в пиджаке в полосочку. Увидев такую большую компанию, он засмущался, хотел примоститься с краю, но его заставили сесть посредине, и Блюма с Розой принялись угощать и подкладывать ему на тарелку, как это принято, и как само собой получается у женщин, которые соскучились по такой простой радости: дома покормить мужчину после работы. Разговор никак не строился. Как только кто-нибудь сбивался на идиш, его одёргивали словами или толкали в бок - боялись обидеть гостя, а он старался не к себе внимания...
--
А! А биселе пейсаховочке! (Немного наливочки!) - не выдержал Пиня и встал из-за стола. Он вернулся через минуту с бутылкой в руке и разлил по рюмкам необыкновенно быстро появившимся на столе густую крепкую вишнёвую наливку.
--
Чтобы не дымила! - предложил Пиня, и все дружно зашумели.
--
У Юсуп никогда не дымил. Сам - дымил, печка не дымил. - и все выпили.
--
А вам разве вера разрешает, - поинтересовалась Блюма, кивнув на рюмку.
--
Нет. Вера нет. Фашист разрешает.
--
Вос зогт эр? ( Что он говорит?) Как это? - Удивилась Роза.
--
Ты что в плену был? - засомневался Пиня и отрицательно помотал головой себе в ответ.
--
Зачем плен? - усмехнулся Юсуп, когда опрокинули по второй. Он посмотрел на рюмку и удовлетворённо покачал головой - видно давно не пил, отвык, и пейсаховка подействовала. - Танк подбил, Юсуп внизу, дым - не видно, нога рычаг задавил. Командир команда даёт "Покин танк!" - никак не вылезает, а спина дымит. Дёргал, дёргал и пропал. А когда в санбат притащил, врач языком вот так делал, - и он поцокал языком, - Терпи жигит, куртка тебе снимать буду и стакан спирт дал. Пей, - он говорила, - я пил и совсем в дым опять, чтобы не болел, когда куртка врач снимала. Большой врач Соломон, полковник. Каждый раз снимала, каждый раз стакан... долго снимала...
--
А глик мир гетрофн афн вег! (Счастье мне привалило по дороге!) - прервал их беседу голос Мельника, и все обернулись в его сторону. Он стоял со штативом в руке и фотоаппаратом на боку, а сзади выглядывала голова длинного, который с утра затеял беседу с Юсупом. - Вос кен их тон? Цу гелойфен? (Что я могу поделать? Бежать!) - ясно было, что ему не удалось избавиться от назойливого попутчика, и казалось вечер был безнадежно испорчен. Длинный выступил из-за спины Мельника, и все увидели, что он в парадном пиджаке и с тремя медалями.
--
Я ж говорил, что три медали! - сказал он торжествующе и обвёл всех взглядом. Никто не проронил ни слова. Мельник возился с фотоаппаратом и поглядывал, откуда пробиваются косые лучи заходящего солнца. Все смотрели на него и соображали, куда надо поставить стулья, чтобы всем уместиться. Молодец Пиня, догадался сделать людям праздник. Никто не заметил, как Юсуп опустил голову на грудь, достал из внутреннего кармана пиджака мешочек, что -то выпустил из него в широкую ладонь и теперь держал её, будто в ней маленький птенец. Потом он стал прилаживать что-то к лацкану, а когда полез в другой карман под широким рукавом что-то засверкало, и невозможно было толком рассмотреть, что он ещё делает...
--
Так, - сказал Мельник, стал рассаживать всех и, когда дошла очередь до Юсупа, тот уже опустил руки и поднялся на своих искалеченных ногах. Слева сверкали в два длинных ряда медали, аккуратно собранные на широкой планке, а справа гвардейский знак и два ордена...
--
Фью, - присвистнул длинный, по -армейски вытянулся, будто была строевая команда, и попятился к выходу.
--
Погоди, Васька, - остановил его Пиня, - Ты куда?
--
Виноват. - пробормотал длинный и повернулся спиной. - Виноват...
--
Не ты виноват. - тихо сказал Юсуп.
--
Как? - обернулся Васька.
--
Мой лейтенант Иван был. Маленький мальчишка, как меня тащил? Весь танк ранен. Всех тащил. Потом его убили. Потом... Он мне говорил "Батяня, сало не ешь - ты гусеница салом намашшш, чтобы снаряд скользко была. Кто виноват - его вместе с башня снесло, а я в санбат целый год. Один санбат. Другой санбат. Сперва землянка печка делал, потом санбат, опять санбат, целый год печка делал. Мой печка не дымит.
--
А почему ты печки-то делал, если танкист? - удивился Василий. - А?
--
Печка? - переспросил Юсуп. Чтобы тепло людям. Я один живой, потому на войне был. Остальной семья, кто в теплушка в Казахстан попал - все умер. Все. Холод. Живот пустой. А я живой... печка кладу... чтобы тепло и обед ...
Кто-то тихонько всхлипнул, но никто не обернулся. Мельник засуетился, ловя последний свет. Юсупа посадили с края, потому что его нога мешала сдвинуть стулья, за ним стоял длинный Василий и как бы продолжал ввысь пирамиду наград. Так и получились они на фото с растерянными неулыбчивыми лицами, сколько ни твердил им Мельник, что сейчас вылетит птичка - и все улыбнутся.