Аннотация: -Запах - самый верный хранитель памяти! и надо жить и чувствовать, чтобы сохранить память
Запах
Он шёл по влажной тропинке, по самой углублённой вытоптанной части, чтобы не замочить брюки о жёлтые зонтики пижмы, росшей по сторонам. Вдруг что-то словно толкнуло его в грудь и пыталось задержать - запах - инстинктивно подсказало изнутри. Он вошёл в полосу, где пахло мокрым стволом старой сосны - смолистый и в то же время гнилостно-болотный дух, большую часть года заполняющий эту низину. Он пошёл медленнее, глубоко вдыхая и менее пристально глядя под ноги, - здесь итак знакомо выступала каждая выбоинка, каждый корень, даже долголетние пучки пижмы и чахлого можжевельника.
Спешить было некуда. Так нечасто случалось в его жизни... Снова он наткнулся на мягкую волну, пересёк границу, но, очевидно, внутренне был готов к этому и ждал, потому что сразу остановился. "Удивительно, - подумал он, - раньше такого не случалось, или не замечал. Вот - перенести тяжесть тела на правую ногу, выставленную вперёд, и голова уже оказывается в новом запахе жаркого лета... а теперь снова назад, и она возвращается в этот знакомый и любимый с младенчества запах сосновой коры, маминого голоса, праздника воскресного солнечного утра. Удивительно. А ещё несколько метров назад - и снова тот же запах жаркого лета. Выходит у запаха есть только сегодня и вчера и нет завтра, потому что запах нельзя описать - его можно только пережить и сохранить. Он точная цитата памяти... Этот переход настолько ошеломил его, что он остановился совсем. Ещё несколько раз качнулся вперёд - назад, проверяя достоверность открытия и судорожно шаря внутри, стараясь понять, почему это так его взволновало?.. Запах, запах... да, да, обратно туда, где он по нескольку дней не мыл руку, потому что после свидания она пахла её духами, её телом... он тогда, по утрам оберегал левую ладонь от брызг... да, да, да... - туда, в бездарно растраченные месяцы, годы, наполненные отупляющим и усыпляющим счастьем, когда казалось, что всё это будет всегда, и не хотелось думать, да и не думалось всерьёз об угрозах, утратах где-то в будущем, возможных... о предрассудках...
Он поднёс ладонь к лицу, коснулся носа, как делал это несчётное число раз, и явственно почувствовал запах тех лет. Пришлось зажмуриться и ещё раз глубоко вдохнуть - ошибки не было. Эта древняя безотказная машина времени мгновенно перенесла его туда - не требовалось никаких затрат -воображение питало мозг, воздух, осчастливленный несколькими крохотными осколками запаха, был сильнее времени и пространства, взрыва и вечной пропасти... запах, запах, благословенный романтический стебель в коричневой жиже повседневной лжи и лицемерия.
"Мотл, Мотл, - услышал он её голос. - Мотл, сколько можно собираться?..
"Я иду, - откликнулся он. - Я иду..."
Он любил её. Он любил. Любовь - это... никак не получалось выразить словами... "это, когда навсегда..." - он вспомнил, что учительница истории поправляла говорившего "... это, когда..." - она тоже осталась запахом, тем, когда останавливалась около его парты, когда его начинало знобить внутренней дрожью, кружилась голова, и сладкий комок поднимался от живота к горлу... он обожал её и боялся только одного, чтобы никто не заметил этого, а для себя точно знал, что это навсегда...да, да, да, - так и случилось... она где-то там, в вечной мерзлоте со своим мужем навсегда, но и с ним навсегда... Значит, неправда, что можно полюбить один раз... может быть, один раз в детстве, и в юности, и в зрелые годы... зрелые, недозрелые... тридцатые, сороковые... седые...
"Мотл, Мотл... - доносилось до него оттуда". И ладонь лежавшая на лице, сжала его и толкнула назад. Он не умел плавать и с берега смотрел на её шапочку над водой. Но земля круглая, а она так держалась на воде, что он отворачивался, чтобы не переживать, когда эта шапочка сливалась с поверхностью, а потом вечером вдыхал запах её тела, смешанный с запахом прокалённого солнцем песка, падал на неё и снова не плыл, а тонул - навсегда, навсегда, и никогда возвращение к жизни не было счастьем - тянуло опять туда, в глубину - утонуть и не вернуться. Не надо спасать, не надо - жизнь только в бессознательном утопленном состоянии. И он по нескольку дней не мыл свою руку, даже когда жили вместе, и каждый раз мог насладиться источником запаха, надышаться, набрать его про запас. Ему необходимо, чтобы этот запах был всегда с ним - ежесекундно... И эта кухня ничего не могла поделать. Этот парламент, не принявший её, потом смирился. Потом... они удивлялись и не верили. Потом решили, или кто-то знающий принёс "это совершенно точно", что она записала в паспорте русская, а на самом деле... понятно, что было на самом деле... "И, слава богу, - говорила кухня, - так дети возьмут её национальность, слава богу, это ещё пока не запретили... слава богу. Легче будет жить". Они тут за всё славили Бога и столько у него просили, а он ничего, прямо-таки ничегошеньки не давал, но они всё равно его славили и жили так в сладковатом запахе сгоревшего керосина, и сером балахоне животного страха, о котором никто бы не признался ни за что на свете, хотя бы потому, что если о чём скажешь - непременно когда - никогда, а сбудется...
"Мотл, Мотл! Сколько можно ждать?!" Он отнял ладонь от лица и оглянулся. Какого чёрта он оглянулся? Зачем вообще выплыл оттуда из глубины. В том месте, где у него в детстве впервые образовывался сладкий комок на уроке истории, становилось теперь пусто, и мир с такой силой всей своей атмосферой давил, что невозможно терпеть, и надо ему было скорее опять уткнуться носом в свою ладонь, и перенестись туда - обратно, и утонуть в той, которая навсегда... но он боялся лишь одного: чтобы не слишком приблизиться, не вынырнуть в слишком обозримом прошлом - это ни к чему... нет, нет...
Время ушло. Он остался. А время ушло. И если он вдруг открыл такой волшебный способ, так, слава богу, и не надо его лишаться. Он посмотрел на свою грубую шершавую ладонь, на черноту жизни, забившуюся в мелкие овражки времени на ней и шагнул в следующий запах - запах зноя и ажиотажа работы.
--
Матвей Исаакович, так что мне с этой вагонкой?
--
С этой вагонкой тебе а вейток аф майн коп! ( моя головная боль) Холера тебя возьми!
--
И что мне делать?
--
Сложи в углу и закидай рубероидом! Клиент придёт - отдашь. ОБХС придёт - покажешь. Всё на месте.
--
И всё?
--
Слушай, Изя, или я тебя ещё вижю?!
--
Нет.
Как же это могло случиться, что он там выжил, а она тут - нет. И зачем? Разве он думал, что вернётся!.. и на ноге у неё сбоку как раз на этом месте, что определяет ширину юбки, на этой самой косточке... родинка, и когда её целуешь... он опять закрыл ладонью лицо и почувствовал, что сейчас его разорвёт на мелкие осколки, в дым, в крошку, как они рвали там мёрзлую породу, и от стиснутых зубов так заломило скулы, что он застонал и грохнулся ладонью на стол, придавив её сморщенным лицом. "Нет. Нет." - Простонал он и услышал её голос: "Мотл, Мотл!" Он поднял голову, огляделся. Встал посреди заплёванного пола конторы и тупо глядел в дверцу фанерного не крашенного, засаленного пальцами шкафчика для спецовок, потом пошарил рукой на его верхнем дне, снял что-то, завёрнутое в кусок брезента, и вышел во двор. Кто-то попытался заговорить с ним, но, увидев его лицо, отошёл в сторону...
Сумку с бутылками он бросил в люльку, даванул ногой на педаль, мотор захрюкал, плюнул сизым длинным плевком и нехотя затарахтел.
--
Изя, сказал он, тихо и не оборачиваясь, - если очень-очень, так ты знаешь...
--
Может, не стоит? - Предположил Изя, внезапно возникший из-за створки ворот.
--
Подумай сам. Потом скажешь...
--
Агой. - Согласился Изя и поправил шерстяную безрукавку, отчего дырки на выпуклом животе стали в два раза больше. - Гей, шен! Гей! Гей тринкен! Гэлф мир, гэлф...
--
Их тринк аф майне ейгене! 9 Я пью на свои)
--
А ид - а шикер! А... фейнт мир... ( еврей пьяниуа. Это противно)
В ответ мотоцикл затарахтел уже за воротами, и пёс, проспавший всю ссору, чихнул от пыли и поплелся мимо штабелей досок в более спокойное место...
Часа через три два человека с багровыми налитыми лицами сидели друг против друга, разделённые огромной колодой, на которой стояла бутылка водки и на обрезке строганной доски лежали хлеб и шматок розового сала.
--
Я тебе так скажу, Мотя, - жестикулировал длинноволосый в чёрных брюках и жилетке, - она с тоски сгорела... и ты сгоришь. - Он громко икнул и запил водкой. - Потому что вы ненормальные оба... и я... тоже... я поэтому не женюсь... а насчёт запаха - это точно. - Он снова громко икнул и снова запил водкой. - Прости Господи. - И широко перекрестился. - Я же сам отпевал её... да. А ты потому ещё так тоскуешь, что вы разной веры и найти друг друга вам трудно... души не соединяются... - Мотл поднял глаза, в упор тяжёлым недобрым взглядом посмотрел на собеседника и положил два огромных кулака на колоду. - Ты погоди, погоди, Мотя... про запах это ты здорово... это верно... вы потом найдётесь по запаху... только вот насчёт этого не одобряю, потому что грех большой... - И он кивнул головой в сторону мотоцикла. Мотл посмотрел на мотоцикл, подумал и твёрдо сказал.
--
Это я тебе принёс.
--
Ты что? Что ты, прости Господи! - перекрестился длинноволосый.
--
Трубу обмотать... асбестовый шнур... сам не достанешь. Это не верёвка.
--
Прости Господи! - Опять перекрестился длинноволосый. - А я подумал...
--
Не затем я столько вытерпел...
--
Ты пей, пей... Мотя. Вот если сам помрёшь - то ничего. - Они опрокинули по целому стакану и помолчали. - Даже если обопьёшься - всё едино, как судьба выпала, прости Господи. - Он снова перекрестился. - Таких женщин больше не бывает. Тебя когда взяли, многие на неё глаз положили, только подойти боялись... не её... власти... а она ведь всё понимала, и выбора не было, и жизнь не кончалась, а что ты вернёшься - только она верила. Одна... - Он оглянулся, наклонился через бутылку удерживая её рукой, и прошептал - Она мне сама говорила, - И кивнул головой в сторону, где за перелеском голубели маковки церкви, - Там.... Тссс... понял, Мотя. Ты не крещёный, но... тссс... понял? Это тайна.
--
Зачем же тогда Бог её взял? - Спросил Мотл, не поднимая головы.
--
Этого я не могу знать.
--
Не можешь?
--
Не могу.
--
Ун их хоб гемейнт ду вейст хочь эпес...
--
Я твои мысли не по словам понимаю...
--
Вот ты мне и скажи: человека нет - а запах есть.
Длинноволосый долго молчал и потом ответил вдруг совершенно трезвым голосом. - Этого времени дух долго не выветрится. И нас с тобой уже не будет, прости Господи. А жить надо, Мотя, надо, потому что её запах с тобой уйдёт, а так вы ещё вместе сколько побудете...