Шаргородские Лев и Александр
Вундеркинд из Севильи

Lib.ru/Современная литература: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Помощь]
  • Оставить комментарий
  • © Copyright Шаргородские Лев и Александр (mshargor@bluewin.ch)
  • Обновлено: 17/02/2009. 23k. Статистика.
  • Рассказ: Проза
  • Оценка: 8.00*3  Ваша оценка:


    Александр и Лев Шаргородские

    ВУНДЕРКИНД ИЗ СЕВИЛЬИ

      
       Мы бродили по еврейскому кладбищу на Масличной горе. Было около полудня, палило солнце и Эли рассказывал, как иорданцы разграбили кладбище.
      -- Надо бы это забыть, - говорил он, - но я не могу. Тут лежит мой отец - он был профессор на Скопусе. Они сначала его зарезали, а потом, много лет спустя, осквернили его могилу. Вот Хава, белая плита, с ней вместе мы бегали в школу, это Фроим, учитель истории, это - Шаул бен Пейсах, известный еврейский писатель. Вы, наверное, слышали о нём?
      -- Нет, - признался я, - никогда.
      -- И не только писатель-поэт, композитор, живописец. Он умер совсем недавно. Когда-то его звали Паша-маляр, русский босяк, который сделал для евреев больше, чем целый взвод пейсатых из Меа-Шеарим.
      -- Как он попал на еврейское кладбище? - спросил я.
      -- Из Ленинграда, - объяснил Эли, - с Поварского переулка, где он жил с Тоней, своей женой. Вот она, лежит рядом - Сарра-Энтл... Вы знаете, так уж получилось, что самое лучшее для меня сделали хохлы. Я с Одессщины, идёшь, бывало, по полю, ночь падает, на шаг вперёд ни черта не видать, постучишь в первую хату - тебе откроют, крынку молока поставят, яйца с салом подадут, постель постелят... Так вот Паша, великий еврейский писатель... Мазал он стены своей кистью и жил тихо, в полуподвале, с окном на ноги прохожих. Соседей распознавал по обуви: валенки - дворничиха Маруся, калоши - еврей Шац, рваные боты - бабка Молоткова, сапоги - отставник Лисицын.
       Отставник иногда заходил к нему с початой бутылкой "Московской".
      -- А знаешь ли ты, Паша, - душевно говорил он, - что евреи не воевали?
       Паша этого не знал. Он был знаком всего с двумя евреями - и оба казались ему людьми неплохими. Врач Черномордик вот уже десять лет, правда, безуспешно, лечил Тоню от бесплодия, а профессор-еврей всегда подбрасывал ему на опохмелку.
      -- Так вот, чтоб ты знал - твой профессор не воевал, - сообщал Лисицын, разливая. Отстань от него, Лисицын, - просил Паша. - У него руки дрожат, он старый.
      -- А в войну он тоже был старый? - не унимался отставник. - Ему в войну и шестидесяти не было, этому еврею.
      -- Я слышал - он какой-то танк придумал, - оборонялся Паша.
      -- Танк всякий может придумать, - ворчал Лисицын. - Даже немцы - и те понапридумали...
       Обстановка у Паши с Тоней была бедная - ободранная кушеточка, шкаф без зеркала да пару стульев, на которые было лучше не садиться. Были у них и две книги - "История КПСС" и учебник "В помощь начинающему маляру". По вечерам они слушали радио - "Театр у микрофона", и Тоня часто плакала над разбитой любовью, особенно в "Бесприданнице". Паша малярничал, Тоня нянчила в яслях, и была у них одна мечта - купить мотоцикл "Крылья Советов" и махнуть на нём в Крым, побарахтаться в тёплых волнах.
      -- В Крыму одни евреи, - сообщал Лисицын, - в воду невозможно войти. Сразу на них натыкаешься... Кстати, Паша, ты знаешь - евреи не воевали...
      -- Что вы всё о евреях да о евреях? - спрашивал Паша.
      -- А о ком же ещё, - удивлялся Лисицын, - о киргизах, что ли?..
       Все вокруг считали Тоню с Пашей людьми порядочными и трудолюбивыми.
       Профессор-еврей даже однажды заметил:
      -- Вы такие люди симпатичные... Странно, что у вас до сих пор ни одного обыска не было.
       Паша долго думал, но так и не понял, на что намекал профессор. Почему их должны были обыскивать?
      -- Почему нас должны обыскивать? - спросил он профессора, - мы честные люди. Да и что у нас можно найти?..
       Хотя что было искать у других? А обыски, меж тем, шли повсюду - и у профессора-еврея и даже у отставника Лисицына.
      -- По ошибке, - объяснял Лисицын, - они думали, что я какой-нибудь лейтенантишко. А когда они узнали, что перед ними гвардии полковник да увидели медаль "За взятие Будапешта" - они сразу варежку-то и прикрыли...
       Пашу иногда приглашали на обыски понятым, но он всегда отказывался, и вместо него шла бабка Молоткова.
      -- Интересно взглянуть, - говорила она, - что у людёв есть. Иногда такое увидишь... В прошлый четверг купальник немецкий обнаружили - надеваешь - а усё равно усё видно... Если б не
       обыски - я б совсем необразованной была. Со скуки бы сдохла.
       На кино у меня денег нет, у театры пойти не в чем - не в сарафане ж... И потом - я понятая получше Маруськи. Та храпит, дура. А я приглядываюсь, от меня ничего не спрячешь - в прошлый понедельник, не поверишь, ширинку на молнии видела! Со смеха сдохнешь...
       Однажды ночью постучали и к Паше. Он тяжело поднялся и, ещё не проснувшись, в синих трусах, пошёл открывать. В дверях стоял профессор-еврей.
      -- Мне кажется, что вы - честный человек, - сообщил Шац.
       Часы-кукушка пробили три часа ночи.
      -- Честный и порядочный, - продолжил профессор.
       Он держал в руках какой-то пакет и явно волновался.
       Появилась заспанная Тоня в ночной рубахе.
      -- В чём дело? - спросила она.
      -- Профессор пришёл нам сказать, что мы честные люди, - объяснил Паша.
      -- Если вы насчет ремонта, профессор, то при всём уважении к вам раньше апреля не получится.
      -- Я насчёт рукописи, - сказал Шац и показал на пакет. - Старый друг мой, писатель, написал повесть о евреях Ленинграда. Если её обнаружат - его арестуют. А у вас обысков не бывает. Засуньте её куда-нибудь подальше.
      -- Мы ей засунем, профессор, - сказал Паша, - но следующую брошюру прошу принести днём. Нам с Тоней к семи на работу...
       Они спрятали рукопись в стенной шкаф и забыли о ней.
       Через несколько ночей вновь постучали. В дверях стоял лохматый мужчина, в промокшем китайском плаще.
      -- Я - от Перельмана, - тихо произнёс он.
       Среди двух евреев, известных Паше, Перельманов не было.
      -- Простите, - зевнул он, - не знаю такого.
      -- Это автор рукописи "Евреи Ленинграда". Мне сказали, что вам можно доверять, что вы - честные люди.
      -- Можно, - вновь зевнул Паша, - но лучше доверять днём.
      -- Днём с этим прогуливаться опасно, - лохматый достал свёрток.
      -- Опять о ленинградских евреях, - удивился Паша, - сколько их здесь?
      -- О Палестине, - доверчиво сообщил лохматый и выбросил вперёд руку:
       Струись к Сиону, Иордан,
       Беги вдоль бабушки Рахели...
       Вы представляете, куда я поеду, если они ко мне придут?? Я вас прошу - сохраните до лучших времён.
       Паша забросил стихи на антресоли, завалил их прошлогодним картофелем.
       На следующую ночь в дверях стоял белёсый человек, в кепочке, с огромной картиной в руке.
      -- "Хасиды, обсуждающие Тору", - объяснил он, - писал три года. Два обыска у меня уже было, но картина хранилась у друзей. Вчера их арестовали. Я слышал, что вы - порядочные люди... Может, поможете?
      -- Простите, - извинился Паша, - но я никогда не слышал такой национальности - хасиды...
      -- Это - евреи, - объяснил белёсый.
      -- Опять, - вздохнул Паша.
      -- Да вы не волнуйтесь. - занервничал белёсый, - это замечательные люди. Я вам гарантирую. Они всегда веселы, танцуют, поют, пьют.
      -- Пьют - это хорошо, - согласился Паша. - Но если они такие прекрасные - почему за них должны посадить?
      -- Спросите это у них, - художник показал на потолок.
      -- Может, они не воевали? - уточнил Паша.
      -- Нет, - подтвердил художник, - не воевали.
      -- Значит, за это...
       Хасидов они спрятали за портретом Сталина...
       Видимо, слухи о порядочности Паши и Тони разнеслись по городу - почти каждую ночь в дверях появлялся какой-нибудь еврей-композитор с оперой "Абрам и Сарра", драматург с трагедией "Пурим в Москве", философ с трактатом "Почему я еврей".
       Были забиты шкафы, антресоли, сундуки и потёртый картонный чемодан.
       Вскоре появился Фима с люстрой семнадцатого века.
      -- Какое отношение имеет люстра к евреям? - не понял Паша. - Почему её надо прятать?
      -- Потому что при обыске её конфискуют быстрее, чем книги и картины, - объяснял Фима. - А она блистала в Пале Рояль при Людовике 15-м.
       Паша не знал, что такое Пале Рояль и что это за тип такой, Людовик, но затолкал люстру под кушеточку и накинул на неё половую тряпку...
       Морис Вениаминович в четыре утра привёз пианино, его засовывали в
       пашину комнату через окно. Разбудили полдома.
       Утром появился Лисицын.
      -- Пианино купили? - подозрительно спросил он.
      -- Так уж получилось, - объяснил Паша. - Тоня вздумала учиться.
      -- Турецкий марш? - почему-то спросил отставник.
      -- Вот именно, - согласился Паша.
      -- Так-так, - задумчиво постучал пальцами по крышке Лисицын, - когда выучится - пригласи...
       Шейнер притащился со скрипкой за пазухой.
      -- Гварнени, - объяснил он, - цены нет... Век буду обязан.
       Скрипку повесили на стену...
      -- А это зачем, - спросил Лисицын, - тоже для Тони?
      -- Для меня, - сказал Паша, - "Барыню" хочу разучить.
      -- Еврейский инструмент, между прочим, - заметил Лисицын, - пока мы на фронте кровь проливали, они, понимаешь, на скрипочках Турецкий марш наяривали...
       Пейсах Александрович приволок три тома из коллекции Любавического ребе.
      -- Кладезь мудрости, - сообщил Пейсах Александрович, - сохраните, иудаизм вас не забудет.
      -- Мы с ним не знакомы, - пожал плечами Паша, но переплёл фолианты в обложки полного собрания сочинений Сталина и водрузил на пианино.
       В тот же день Лисицын хотел одолжить второй том, но Паша выхватил его из лисицынских рук и заорал, что в настоящее время он сам его изучает и конспектирует, и даже забросил разучивание "Барыни"...
       Евреи меж тем шли сплошным потоком - стены пашиной комнаты были завешаны серебряными магендовидами, повсюду стояли миноры, посреди комнаты высился семисвечик из далёкого города Кордовы. Лисицын подозрительно оглядывал предметы еврейского культа.
      -- Откуда у тебя всё это? - спрашивал он.
      -- Братан привёз, - врал Паша, - из Киргизии.
      -- Он у тебя что, в буддизм ударился?
      -- Нет, просто увлекается народным искусством братского киргизского народа.
      -- Киргизского..., - хмыкнул отставник и ушёл...
       Наконец, прибыл Рува-маленький, рыжий, пейсатый. Он притащился в пять утра.
      -- Я изучаю Герцля, - шёпотом сообщил он.
      -- Очень приятно, - сказал Паша, - классик марксизма?
      -- Вы правы наполовину, - произнёс Рува, - он действительно классик, но...
      -- Это не важно, - перебил его Паша. - Что спрятать - рукопись, партитуру, поэму?
      -- Меня, - сказал Рува, - надо спрятать меня. Я маленький, я не займу много места. Но если будет обыск - меня заберут.
      -- Вы - хасид! - догадался Паша.
      -- Я - сионист, - сказал Рува.
      -- А это что такое?
      -- Я стремлюсь к Сиону. Понимаете?
      -- Мимо бабушки Рахели? - спросил Паша...
       Руву засунули за шкаф и задвинули пианино. Целыми днями он рассказывал Паше-маляру о сионизме, Бен-Гурионе и Голде Меир.
      -- Евреи, - кричал Рува из-за шкафа, - должны все уехать в Палестину. Все до единого!
      -- Я не против, - отвечал Паша, - пусть едут...
       Вечерами из угла доносились печальные звуки "Атиквы".
      -- Что это у вас всё время скребётся что-то за шкафом? - как-то спросил Лисицын.
      -- Мыши завелись, - скромно ответил Паша-маляр, - что вы хотите -полуподвал...
      -- Сионизм вас не забудет, - поблагодарил его Рува после ухода полковника.
      -- Извиняюсь, - поправил Паша, - меня на забудет иудаизм...
       Пару раз заходила старуха Молоткова.
      -- Ты говоришь, что всё енто-хиргизское? - удивлялась она.
      -- А чьё ж ещё? - спрашивал Паша.
      -- Не знаю, я у хиргизов на обыске пока не была... А вот у евреев приходилось. И точь в точь такие безделушки у одного видела. Он как раз над свечой молился. А следователь ему по кумполу точно таким подсвечником, как твой хиргизский, дал. Он и отключился...
       Лисицын стал захаживать реже, пил один, однажды ввалился в стельку пьяный.
      -- Киргизы, говоришь, - зло сказал он, - а я вот вчера в синагогу зашёл. И всё это киргизское народное творчество там видел!
      -- А что, киргиз не может посещать синагогу? - поинтересовался Паша.
      -- Паша, - строго произнёс Лисицын, - скажи мне прямо, как русский русскому - ты что, к жидам поддался?!
      -- Упаси Бог, Степан Степанч, - оправдывался Паша, - чего ж тут
       еврейского ты увидел? На светильнике таком киргизы барана жарят, звёздочка шестиконечная - символ соколиной охоты, из бокала кумыс пьют...
      -- Кумыс, - усмехнулся отставник. - Что-то у тебя крысы под шкафом притихли...
      -- Мышеловку поставил, - объяснил Паша...
       И вдруг евреи перестали приходить. Это было как-то непривычно и тревожно. Тоня с Пашей никак не могли из-за этого заснуть. Они всё время ждали звонка, вставали, открывали двери - но никого не было.
      -- Что это случилось с евреями? - недоумевал Паша, - писать они, что ли, перестали? Или, может, все уже в Палестину укатили?
      -- Если бы... - вздыхал из-за шкафа сионист Рува.
       Однажды, посреди ночи, Паша оделся, вышел на улицу и долго ловил евреев, умоляя их хоть что-нибудь принести к нему на хранение. Те шарахались...
       И вдруг раздался звонок. Была половина второго. Паша как раз вышел в уборную - и внезапно - дзинь! Он изменил маршрут и радостно побежал открывать. На площадке стояли двое - один явно еврей в каракулевой шапке, второй - курносый.
       " - Наверно, тоже еврей", - подумал Паша и вспомнил, что в прошлом году делал ремонт у одного курносого еврея.
       Курносый молча достал из кармана бумагу и протянул Паше.
      -- О тяжёлом положении евреев? - поинтересовался Паша.
       Он развернул лист и с трудом - лампочка светила тускло - прочитал: "Ордер на обыск".
       Откуда-то из темноты выплыли понятые -старуха Молоткова и Лисицын.
       Еврей с курносым приступили к делу. Первым обнаружили Руву с воспоминаниями Хаима Вейцмана в руках.
      -- Кто такой? - спросил курносый.
      -- Киргиз, - ответил Паша.
      -- Вейцман тоже киргиз? - спросил еврей в каракуле.
      -- Почему бы и нет, товарищ генерал, - ответил Паша.
      -- Я - капитан, - сказал еврей и рванул двери шкафа. Оттуда посыпались листки повести о ленинградских евреях.
       "- Зачем Бог поселил евреев в Ленинграде, на этом болоте, - прочёл курносый, - в этой колыбели революции?" Кто это написал?!..
      -- Отвечай! - рявкнул еврей-капитан.
       Паша никогда не мог объяснить, почему он это сказал, но слово вылетело из его рта и ударилось, как ему показалось, о лоб Лисицына.
       - Я! - сказал Паша-маляр.
      -- А чего это вас вдруг так евреи заинтересовали? - протянул капитан.
      -- Потому что я сам еврей! - вдруг произнёс Паша.
       Отставника качнуло.
      -- Валидол! - простонал он.
      -- Когда это вы успели стать евреем? - спросил курносый. - У нас имеются другие данные.
      -- Я всегда им был, - сообщил Паша, - я скрывал.
       Его несло и ничто на свете не могло остановить.
      -- Я - марран, мы бежали из Севильи, поселились в Португалии, затем вместе с Абарбанелем переправились в Неаполь, оттуда бежали в Амстердам, - он начитался еврейской литературы и сейчас выкладывал всё, что познал зимними ночами, - потом на Рейн, с Рейна в Польшу и оттуда уже к балтийским берегам, в Питер.
       Молоткова раскрыла рот.
      -- Ну и театр, - пробормотала она, - ну, комедь...
      -- Товарищ капитан, - обратился Лисицын к еврею в каракуле, - прошу отметить в протоколе - следует немедленно произвести обыск у гражданина Абарбанеля, пока не сбежал!
      -- Закройте пасть! - попросил капитан.
      -- Слушаюсь! - Лисицын отдал честь.
       Курносый достал из-за Сталина "Беседующих хасидов".
      -- О чём беседуют? - строго спросил он.
      -- О сионизме, - ответил Паша, - о чём же ещё?
      -- Кто рисовал?
      -- Я! - Паша развёл руками.
      -- Вы и живописец?
      -- Я - самородок, - объяснил Паша, - вундеркинд из Севильи.
       "- Струись к Сиону, Иордан, - с выражением прочёл капитан, - Беги вдоль бабушки Рахели..." Ваше?
      -- Конечно, - ответил Паша. - Стихотворение относится к розовому периоду моего творчества...
       Тоня сидела на скрипучем стуле и тихо плакала. За весь обыск она не проронила ни одного слова, не удивилась, не остановила Пашу, не одёрнула.
       - Не плачь, Сарра-Энтл, - обратился к ней Паша, не плачь, тайере.
      -- Валидол! - повторил Лисицын.
      -- Что, и Тонька - еврейка?! - обалдела старуха Молоткова.
      -- Из Хазарии, - пояснил Паша, - дщерь потомков царя Булана. Ушла с испанским послом Ибн Шапрутом и поселилась на Припяти, оттуда прямиком на Неву!..
      -- Дадут мне, наконец, валидол? - прошептал отставник.
       - Заткните пасть! - повторил еврей в каракуле.
       Он раскрыл партитуры, подошёл к пианино и исполнил увертюру оперы "Абрам и Сарра".
      -- Музыка - моя, - признался Паша, - слова - народные.
       Капитан не отреагировал. Он натянул очки и начал вслух читать на иврите отрывки из коллекции Любавического ребе. Все внимательно слушали.
      -- Не могу понять, - пробормотал Рува, - почему этот человек торчит здесь...
      -- Тора, между прочим, - заметил Паша, - означает "обучение", а первое её слово - "Берешит" - имеет девятьсот тринадцать интерпретаций.
      -- Вы посещали хедер? - поинтересовался капитан.
      -- Нет, я посещал иешиву, - поправил Паша.
      -- Товарищ капитан, - встрял Лисицын, - прошу обратить особое внимание на побрякушки. Я их давно заприметил - он их выдавал за шедевры киргизского народного творчества, а на самом деле это предметы иудейского культа.
      -- Возьмите валидол, - капитан засунул в рот полковника таблетку, - и заткнитесь!
      -- До Вавилона, между прочим, - заметил Паша, - все говорили на иврите.
      -- На какие деньги купили пианино? - спросил курносый.
      -- На сионистские, - ответил Паша, - на какие же ещё? А люстра, между прочим, из храма царя Соломона. Царица Савская, кстати, в её лучах отплясывала "Барыню".
      -- А скрипка откуда?
      -- От царя Давида. Ею он укокошил Голиафа.
      -- Так, - сказал еврей-капитан, - продолжать нет смысла. Опишите всё и вызывайте машину.
       Тоню, Пашу и Руву затолкали в "газик" и повезли ночным Ленинградом.
      -- Паша, родимый, зачем ты это сделал? - плакала Тоня.
      -- Меня звать Шаул, - ответил Паша-маляр. - Шаул бен Пейсах!..
       Молоткова от потрясения не спала три ночи. Ей снилось, что она еврейка из Киргизии. Полковник Лисицын свихнулся - он бродил по двору в розовых кальсонах и всем сообщал, что киргизы не воевали. Дворничиха Маруся ошпарила его щами, но это не помогло - он начал вопить, что не воевали армяне и что необходимо срочно арестовать Абарбанеля.
       Его отправили в психушку, где он присвоил себе звание генералиссимуса и под этим предлогом писал на медперсонал...
       Руву отправили в Восточную Сибирь валить лес, и под звон пилы он тихо пел "Атикву".
       Пашу допрашивали с пристрастием, но он никого не выдал и настаивал на авторстве всех шедевров, включая философский трактат "Почему я еврей".
       Он получил двенадцать лет. Евреи в лагере под Архангельском носили его на руках, и говорили, что его книги спасли им жизнь. Потом цитировали их. Паша с интересом слушал, иногда вносил исправления.
       Вскоре его поместили в лагерный лазарет и врач Коган любовно ухаживала за ним. Весть о его болезни всколыхнула весь мир и за освобождение Паши-Шаула вступили в борьбу многие еврейские организации, в том числе "Дочери Эстер".
       Лозунг "Свободу Шаулу!" можно было услышать от Перу до финских скал. Слухи о том, что великий поэт, писатель, философ, композитор и художник угасает в концлагере вызывали всеобщее возмущение и в джунглях Нью-Йорка и в африканской пампе. О его освобождении велись тайные дипломатические переговоры, и даже Голда Меир что-то шепнула на ухо Хрущёву. Говорят, что пьяный Хрущёв сказал "Гут!", и вскоре Шаул с Саррой-Энтл прибыли в Израиль. Была устроена пышная встреча, ему дали квартиру в Рамат-Гане и приняли во все творческие союзы Израиля, включая кинематографический. Хотя ни одного фильма Паша-маляр не поставил.
       После прибытия на Святую землю он больше ничего не "создал", кроме заявления на машканту, но его все чествовали, как национального героя и вундеркинда. "- Аидише Леонардо да Винчи", - писала одна вечерняя газета.
       Он молчал до конца жизни, боясь, что отнимут дом и машканту и выгонят из всех творческих союзов. Похороны были триумфальны, на могиле читали "его" стихи и исполняли отрывки из оперы.
       В доме ничего, кроме старой малярной кисти и учебника "В помощь начинающему маляру" найдено не было...
       Эли перевёл дух, сунул в рот сигарету и тихо закончил:
       В одном из писем в Россию он писал: "Прекрасная страна Эрец Израэль, но слишком уж много евреев..."
      
      
      
      
      
      
       9
      
      
      
      

  • Оставить комментарий
  • © Copyright Шаргородские Лев и Александр (mshargor@bluewin.ch)
  • Обновлено: 17/02/2009. 23k. Статистика.
  • Рассказ: Проза
  • Оценка: 8.00*3  Ваша оценка:

    Связаться с программистом сайта.