Тен Владимир Константинович
Карантин

Lib.ru/Современная литература: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Помощь]
  • Комментарии: 21, последний от 30/12/2016.
  • © Copyright Тен Владимир Константинович (galvol@rambler.ru)
  • Обновлено: 17/02/2009. 359k. Статистика.
  • Роман: Проза
  • Оценка: 7.46*28  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Карантин - (от итальянского quaranta giorni - сорок дней), система мер для предупреждения распространения инфекционных заболеваний из эпидемического очага: запрещение или ограничение выезда и въезда и т.д. Карантин - это по сути жизнь по законам военного времени, когда все цивилизованные нормы оказываются опрокинутыми. Как правило, любая власть очень неохотно делится информацией о карантинных мероприятиях, потому что слишком много неприглядных вещей вылезает на свет. Особенно, когда дело касается карантина в самом жестком его варианте.Не спрашивайте: было ли это на самом деле? Подобное - было, есть и будет. Всем, и всегда надо быть готовыми к этому.


  •   
       Владимир ТЕН
      

    КАРАНТИН

    Роман

      

    ПРОЛОГ-ПОСВЯЩЕНИЕ

      
       Обычно-то я обычен. Будничен и даже с некоторым налетом оптимизма. Но иногда накатывает, и я начинаю видеть все в черном свете. Впрочем, я воспитан оптимистом. Мне его всю жизнь прямо или косвенно навязывали. Я пропитан им насквозь. Постоянный оптимизм - невероятно тяжелая штука. Мучительная. Поэтому, видимо, я порой впадаю в очернительство. И ничего с собой не могу поделать.
       ...Зло неизбывно и вечно. А Добро имеет свой предел. Добро и Зло - два полюса, на которых единицы личностей, впавших в маразм, или психологически ущербных. И если упрощенно представить Зло черным, а Добро - белым, смешиваясь, они дадут ровный серый цвет. Это - все мы. Это то болото, которое служит питательной средой для всякой мрази. И если мерзость произрастает из меня самого, то, что такое я?
       Умные люди в ответ на такие вопросы морщатся и рассуждают о душевной незрелости и юношеских рефлексиях. Но меня это действительно занимает. И, очевидно, я так и останусь рефлексирующей питательной средой для всякой нечисти до тех пор, пока из нынешнего биологического и химического состояния не перейду в иное, дабы служить питательной средой для злаков и плевел истинных. И взойду уже в виде какой-нибудь полыни, лебеды или, например, цветной капусты. Что успокаивает и опять, конечно же, вселяет бодрость и оптимизм.
       И, может быть, любимая, за скудным завтраком ты съешь осьмушку голодного хлеба, который пополам с лебедой, буйно вымахавшей из моего вялого сердца, не сумевшего любить тебя так, как должно. Воображаемая сцена умиляет до слез и опять вселяет оптимизм.
       Ты была беременна не моим ребенком, но наивно и подло пыталась доказать, что это не так. А я - сволочь-оптимист не смог смиренно принять это. Недостаточно любившее сердце сумело самораскалиться до избыточного ослепляющего гнева. Ну, что мне грозило?! Осмеяние удачливым соперником и иже с ним? Постные лица и задавленный смех в портьеру за моей спиной? Экая малость...
       Все еще будет. (Как из меня прет оптимизм!). Все еще будет. И Каин убьет Авеля. И Иуда продаст Учителя. И голод, и мор посетят благословенный край. И хлеб здесь будут печь пополам с лебедой. И ты съешь мое вялое сердце. Искуплю ли я этим свою вину? Не перед тобой - перед тем, чужим, разорванным на части безжалостной гинекологической сталью в твоем нежном и лживом чреве? Которого я предал.
       Любимая, я тебя ненавижу...
       И новый Каин убьет нового Авеля. Но нам не будет больно, и не будет совестно. Можно спокойно встать с гинекологического кресла, не мучаясь угрызениями совести, вырванной из нас прогрессом.
       Любимая, я тебя...
       И снова душа, сочащаяся сукровицей и гноем прошлых ран, разрывается пополам. Но мне не больно. Ведь я оптимист и бодряк.
       Любимая! Когда я прохожу мимо твоего дома и жадно вглядываюсь ненавидящими глазами в окна, отсвечивающие сырым и холодным неоном, когда ощущаю под ногами исхоженный тобой асфальт, я, как кровью, исхожу душой. И она, мыча от боли и ужаса, ползет за мной по пыли. И к утру, когда я, бесчувственный и спокойный лежу во сне, она - душа - доползает до постели и снова вселяется в меня. Чем не повод для очередного приступа оптимизма?!
       Любимая, я тебя ненавижу. Как ненавижу подлость и обман. А этого так много в мире. Так много носителей этого. Наверно, я и сам несу в себе их. Когда душа под утро вползает в меня, на ней следы ног, плевки и блевотина.
       Любимая! Я тебя ненавижу, за то, что ты не дала дорогу новой жизни. Говорят, жены пораженных лучевой болезнью выкидывают недоношенный разложившийся плод из своего нежного и лживого чрева. Гниющий, недоношенный, мертвый. Это наш символ. Иные символы не сбылись. Расчлененные они попали в медицинскую кювету для отбросов. Божественные младенцы, рожденные мертвыми.
      

    * * *

      
       Обычным душным летним вечером в конце жаркого безветренного сезона, когда усталая старая планета продиралась сквозь каменные завихрения Плеяд, ускоряясь от вращений миллионов вентиляторных пропеллеров и замедляясь от встречных ледяных струй миллионов кондиционеров, отравляя Вселенную клочьями автомобильного выхлопа и табачного дыма и смрадом обугливающегося на огне мяса, и пылью, взбаламученной людской суетой перемещений, в кабинет Вершителя стараниями его помощника попала одна важная бумага...
       Бог мой! Какая же стояла духота!.. Лень было поднять голову, уткнуть утомленный взор в малообещающее небо, исчерченное траекториями всяческих НЛО, глумливо освещаемое сполохами непонятного бледного света...
       В такие вечера ничего не случается. А если даже случается, то проходит мимо, скользя над сознанием, прибитым зноем, чтобы бесследно кануть в бесконечной череде душных вечеров, гигантским пуховым одеялом накрывших отныне и навеки независимую республику Оркистан и его блистательную столицу Заргар, на главной площади которого сверкает в лучах тысячесвечовых прожекторов монумент Свободы, олицетворяя извечную мечту народа страны.
       Правда, до некоторых пор на том же пьедестале высился бронзовый Ильич со своей вечно вытянутой рукой, указующей, видимо, путь к светлому будущему. Впрочем, расчет творцов Свободы был до смешного прост: время, как вода, или песок, стирает все. И теперь не всякий сможет вспомнить, какой же рукой Ильич указывал единственно верный путь. А современное поколение школьников и Ильича-то не знает. А монумент Свободы воспринимает, как нечто вечное и нерушимое, вовсе не задаваясь вопросом: почему рубленые уступчатые формы постамента из бурого порфира так не гармонируют с округлостью земного шара, насаженного на штырь, торчащий из постамента. Земной шар изготовлен из металла серебряного цвета, на котором в соответствии с классической географией, как на контурной карте, отчеканен абрис материков и океанов. Но в этом масштабе Оркистан безнадежно затерялся бы, поэтому было принято решение контур территории республики увеличить примерно в десять раз против истинного масштаба и выполнить его рельефно с последующим напылением золота, добытого, что очень важно, из недр независимой республики. Надо сказать, что географически территория Оркистана напоминает каракулевую шкурку, содранную с ягненка. Шкурку эту после первичной обработки распяливают на колышках на открытом солнце для просушки. А самый ценный каракуль - это шкурка неродившегося еще ягненка, которого добывают из чрева, зарезав ярку за несколько дней до окота. Такой каракуль с лихвой окупает и ягненка и овцу. Впрочем, рачительные хозяева не много теряют, продавая мясо шашлычникам. Именно поэтому в это время знающие люди устремляются в многочисленные шашлычные, чтобы полакомиться особенно нежным, тающим во рту мясом.
       Поскольку каракуль издавна являлся одним из символов Оркистана, в этом усмотрели некую высокую символику и горделиво наложили золотое руно на округлый бок серебряного шара, ничуть не озаботившись тем, что шкурка ягненка на западе придавила полЕвропы, на востоке - большую часть Китая, а на юге ноги юного барашка полоскались в Индийском океане.
       ...плотная голубоватая бумага, содержавшая срочное секретное сообщение, что легла на стол Вершителя, содержала информацию о начале эпидемии неизвестной смертельной болезни в одном из отдаленных горных районов страны и несла печать чуть заметной паники, охватившей людей, составивших это сообщение. Но поначалу, новость, изложенная на листе плотной голубоватой бумаги, столь любимой Вершителем, не произвела, не проняла... И только благодаря многолетнему тренингу, опыту и несомненной мудрости, вообще присущей всем причащенным, Вершитель стал реагировать. Конечно, первым делом он немного брезгливо отбросил бумагу, потерев при этом друг о друга пальцы, которыми держал бумагу, словно она сама несла в себе непонятный вирус, и только после этого изрек. А слово, изреченное Вершителем, тем более в его дубовом кабинете за благоговейными резными дверями, оно, как камень, падающий с самого верха каменной осыпи, что вызывает обвал, увлекая в некое, объяснимое гравитацией и привычкой к подчинению, стремительное движение всю осыпь.
       Справедливости ради, надо, конечно, сказать, что сначала это сообщение попало в кабинет шефа службы национальной безопасности. Когда тот ознакомился с ним, он первым делом отзвонил по вертушке главному санитарному врачу. Тому только что позвонили из областного центра. Словом, он тоже был в курсе.
       - Что это за херня?! - замогильным голосом спросил главный чекист. Главсанврач зачастил:
       - Я только что получил сообщение. Пока деталей не знаю. Нет клинической картины. Мы пока не знаем, что это за вирус. В общем, в Астрабаде погибло уже сорок два человека. Знаю только, что с момента недомогания проходит сутки-полтора и больной умирает...
       - Ладно, не брызгай слюнями. Что собираешься делать?
       - Пока не знаю...
       - Ты главный санитарный врач, или кто?! Что ты мямлишь!
       - Ну, надо установить карантинную зону и послать бригаду медиков, чтобы установили причину заболевания и тогда можно начинать лечение.
       - Ты хоть можешь предположить, что это за болезнь?
       - Ничего не могу сказать пока. На чуму, или холеру не похоже. Что-то новое, непонятное.
       - Ладно. Слушай меня. Составь бумагу и срочно курьером направь главному. Сам тоже поезжай. Я буду там.
      

    * * *

      
       Срочно прибывшие к Вершителю силовики плюс главный санитарный врач республики, через пять минут, проведенных за благоговейными дверями, торопливо разъехались по своим ведомствам, где вовлекли в обвальное движение геометрически прогрессирующее число своих подчиненных.
       Вряд ли стоит распыляться в попытке проследить движение каждого камешка в этом внезапном обвале. В противном случае всю линию повествования просто накроет, как медным тазом, и похоронит эта неодолимая лавина. Целесообразнее будет проследить за движением отдельных камешков, проследить их траектории, столкновения, рикошеты и углы. Что позволит не утонуть с одной стороны в чрезмерном количестве лишней информации, а с другой стороны, более подробно описать эволюции отдельных элементов, которые, возможно, позволят дать более объемную, выпуклую, так сказать, картину.
       Первым результатом от стремительного движения лавины стало мероприятие, называемое угловатым и неприятным словом "карантин". В общем, в обстановке строжайшей секретности в течение одной ночи отдаленный горный район республики был изолирован от остального мира сплошным трехслойным военно-санитарным кордоном.
       А теперь попытаемся вглядеться в картину обвала более пристально. И начнем с самого верха.
      

    * * *

      
       ...Люди всегда употребляли и будут употреблять всяческую дурь, начиная с табака и алкоголя и кончая гадостью типа экстази, ЛСД или галлюциногенных грибов. Вершитель знал это и полагал, что большой беды в этом нет.
       Почему этим душным жарким вечером, осененным зловещей эпидемией, Вершитель, сразу после совещания с силовиками, думал о наркотиках? Дело было в том, что отдаленный район республики представлял собой горное ущелье, где существовало несколько нищих деревень, населенных людьми, значительная часть которых занималась выращиванием опийного мака. Плантации мака приносили совсем неплохой доход и горцы - народ в общем злой и непокорный - особо не досаждали властям. Просто их не надо было трогать. И паритет сохранялся. А сытно рыгающая Европа, безостановочно посылающая в республику своих эмиссаров, требующих ужесточения борьбы с наркотрафиком, слишком всерьез относилась к этому делу.
       Размышляя об этом, Вершитель поднялся из обширного, крытого дорогим коричневым велюром кресла и подошел к огромному окну с видом на внутридворцовый парк, вылизанный и выстриженный на манер английских, с обширной зеленой лужайкой, куртинами стелющегося густого темнолистого кустарника и отдельно стоящими каштанами с женственно округлыми кронами. Вершитель с раздражением отметил на периферии своего зрения огненный зигзаг. В моменты волнения, усталости или недосыпа последнее время стала возникать эта огненная змейка. Чаще она присутствовала именно на периферии, но иногда застила глаза. Вершитель по опыту знал, что лучше всего в такие моменты полчаса отдыха с закрытыми глазами, по истечении которых змейка истончалась, бледнела, а потом и пропадала вовсе. Впрочем, размышлениям змейка не очень мешала. Поэтому Вершитель вернулся к креслу, удобно сел в него и закрыл глаза.
       Итак, недовольная Европа... впрочем, Европа не столько требовала, сколько настоятельно рекомендовала и при этом выделяла немало денег, которые должны были подпитывать стремление властей республики покончить с этой гадостью. Деньги исправно поступали в страну, полиция спорадически проводила вялые операции с показательным итоговым сожжением пары-тройки десятков килограммов опийного сырья. А также заодно и уничтожением посевов индийской конопли.
       Но паритет все равно сохранялся. Потому что главные заправилы этого бизнеса знали о сроках проведения полицейских операций задолго до их начала, раньше многих полицейских начальников. Они просто потихоньку сдавали своих конкурентов, отстегивали некую дань наверх и постоянно наращивали поставки зелья за рубеж.
       Впрочем, давление извне нарастало. И объем, и качество проведенных мероприятий уже не удовлетворяли еврочиновников. Европейские структуры, которым тоже надо было показать горячее стремление задавить в корне пагубную страсть человечества к различным видам зелья для затуманивания мозгов, создало бюро по борьбе с наркотрафиком, филиал которого посадило в Заргаре. Власти Оркистана с большим воодушевлением приняли эту инициативу, выделили под филиал небольшое старинное здание в самом фешенебельном районе столицы и даже выделили охрану в виде нескольких смен местных полицейских. Но при этом опека и забота властей была столь назойливой и плотной, что правдивая информация вряд ли могла просочиться за надежные стены небольшого особняка, построенного в конце девятнадцатого века на тихой тенистой улице ныне имени Первого июня - Дня независимости Оркистана. Сотрудники бюро, может быть, и хотели бы докладывать в Брюссель, где находился головной офис, точную и хорошо проверенную информацию об истинном положении дел, но в условиях тотальной негласной информационной блокады, вынуждены были коротать время за составлением отписок и изложением слухов и собственных домыслов. По правде сказать, если бы Европа знала об истинном положении, она должна была бы срочно снаряжать экспедиционный корпус для того, чтобы раз и навсегда покончить с потоком наркоты из Оркистана. Но, во-первых, бюро не могло иметь полной и достоверной информации, потому что официально изымалась из оборота вряд ли десятая часть всего оркистанского героина. Аналитики, конечно, имели достаточно полное представление о состоянии дел и примерном количестве наркотиков, поступающих в Европу стараниями оркистанских наркобаронов. Но для принятия решений в Европарламенте этого было недостаточно. Впрочем, последнее время деньги на борьбу с наркобизнесом выделялись с большим скрипом. Более того, богатая Европа стала даже без особой шумихи сокращать инвестиции в республику, пытаясь таким образом подвинуть власти республики к более решительной борьбе с наркотиками. Что, без сомнения, ущемляло интересы многочисленного клана Вершителя и его прихлебал, которые хотели бы получать халяву сразу из двух источников: от наркобаронов и от бюро по борьбе с ними, а также отщипывать немалые куски от иностранных инвестиций.
       Эта эпидемия разразилась очень кстати. В голове Вершителя стала вырисовываться некая интересная многообещающая комбинация. Под видом широкомасштабной операции против наркомафии, заблокировать весь этот горный район. Народ там большей частью очень скоро перемрет сам собой от этой непонятной болезни. Эпидемия прекратится тоже сама собой, без больших материальных и финансовых затрат на медицину и медикаменты. Помимо этого поток наркотиков резко сократится. Европа будет довольна. Можно будет рассчитывать на новые инвестиции.
       Но более всего, к такому плану борьбы с эпидемией Вершителя подвигло его отношение к Ущелью. Вершитель привык мыслить глобально. Может быть, это смешно, но государство, возглавляемое им, он ощущал почти как свое тело. А маленькое и вроде бы малозаметное Ущелье уже не первый год доставляло ему неприятные ощущения. А теперь на эти неприятные ощущения наслоилась еще и нешуточная боль. Ущелье давно, как расколотый зуб, ныло и цепляло щеку. И, оказывается, в месте раскола зрела инфекция, которая исподволь разрушала ткань зуба. И теперь болезнь затронула и нерв. Все это побуждало Вершителя склониться к хирургическому решению проблемы. Надо сказать, Вершитель плохо переносил физическую боль.
       Что же касается наркобаронов, то он и перед ними чист. Ведь с эпидемией надо бороться. Они же сами и одобрят чрезвычайные меры.
      

    * * *

      
       В тот же вечер молодой и ретивый министр обороны разразился серией коротких энергичных директив, которые были разосланы в гарнизоны и близлежащие к ущелью воинские части. В ближайшее время несколько полков и сопутствующих частей должны были выдвинуться в район эпидемии. В то же время руководство главного санитарного управления получило сверхсекретное распоряжение, суть которого состояла в том, что эпидемиологи должны были работать по периметру карантинной зоны, проводя профилактические мероприятия, при этом ни в коем случае не переходя границ зоны.
      

    * * *

      
       Полковник был тот еще волк. Немногословный, угрюмый, он много таил в себе. По молодости он был азартней и шире в улыбке. Но жизнь его учила. При этом эмоции выплескивались наружу, что в бывшей Красной Армии не поощрялось. Приходилось давить их - эмоции - в себе. Имела место, также, жесточайшая личная драма. Кончилось душевным коллапсом. Теперь внутри были зола и пыль вперемешку с внутренними перегородками. Как в подводной лодке, где под водой случился взрыв, деформировавший и спаливший все внутренности. Но саму лодку, ее обшивку не разорвало. И мертвая субмарина легла на дно.
       Когда-то он подавал большие надежды. Доблестный служака. Был отмечен в Афганистане. Симпатичный послужной список пресекся в точке подавления кровавой смуты на одной из национальных окраин империи зла, где он действовал так же, примерно, как в окрестностях Кандагара. Впрочем, суда над ним не было. Гигантская полумертвая коммунистическая цивилизация рассыпалась и гибла, хороня под своими обломками своих же доблестных янычар. Он на некоторое время покинул ряды несокрушимой и легендарной. Чтобы через пару лет прибиться к одному из ничтожных ее осколков, на которые вместе с империей развалилась бывшая РККА. То есть в армии ныне суверенной республики Оркистан. Здесь он прочно завис в должности комполка одной из пяти дивизий, составлявших эту армию. До отставки и жалкой пенсии оставалась пара лет. Надежд не было никаких.
       Служил полковник равнодушно. Его смешили выпускники военных училищ республики. Уровнем подготовки и интеллекта. Маленькая армия пока держалась на таких, как он, старых служаках. Старое изношенное оружие в неумелых руках что-то значит только в определенных условиях.
       И в таких условиях разведроту дивизии с подчинением непосредственно полковнику Луневу, возглавил капитан Насимов. Насимову было только двадцать пять, усугубленных в глазах старого волка Лунева высшей наградой республики.
       Капитан сильно выбивался из образа молодого офицера республики. Он был из племени воинов. Дерзкий, решительный, умный. Что сильно корежило Лунева, выработавшего собственную модель военнослужения Родине. Командовать прочими офицерами полка он умел. Но выбивавшийся из привычной схемы Насимов, стал для него головной болью. Просто придушить молодого и ретивого ничего не стоило в условиях принципа единоначалия. Это, если бы за плечами лихого капитана незримо не реяла тень Вершителя, в свое время - время подавления вооруженного мятежа - имевшего возможность убедиться в особых дарованиях капитана. Насимов действовал в смутной и опасной обстановке столь стремительно, умело и дерзко, что единолично со своей тогда обычной пехотной ротой обеспечил решительную победу правительственных войск. Вершителя почти до слез умилила преданность рядового капитана и, поскольку республике нужны были свои герои, Насимов удостоился невиданных никем доселе почестей. По правде сказать, и мятежей в государстве, образовавшемся всего-то несколько лет назад, не было. При этом он остался капитаном и по-прежнему командовал ротой. Впрочем, роту переименовали в разведывательную, с особым статусом и правом для командира - отбирать любого приглянувшегося ему бойца. Насимов этим правом пользовался без зазрения совести и сумел создать по-своему уникальное подразделение. Элитное, прекрасно обученное, словом, образцово-показательное. Это обстоятельство особенно удручало и злило полковника Лунева. Поэтому подставлять и исподтишка пинать командира разведроты стало одним и пунктов жизненной программы Лунева.
       Командир 11-го полка получил приказ из штаба дивизии о выдвижении подопечной части в район горного ущелья Карадаг, которое в просторечии еще называлось Ущельем Трех Кишлаков. В директиве указывались границы зоны, куда должен был выдвинуться полк. А также меры эпидемиологической безопасности. Негласно адъютант комдива описал ему вкратце ситуацию. Верней, ту часть ее, которая была известна ему. Действовать надо было немедленно.
       Комполка в свою очередь собрал всех своих офицеров и, не вдаваясь в подробности и, тем более умолчав об откровениях адъютанта, расписал задачу каждого подразделения. Ставя задачу разведроте, всегда пунктуальный, точный и грамотный полковник Лунев допустил ошибку: разведрота получила приказ выдвинуться в точку, координаты которой были километров на двадцать перенесены вглубь карантинной зоны. Начальник штаба у Лунева обладал всеми признаками офицера новой формации, то есть явные недочеты в уровне IQ и подготовки. Поэтому, когда комполка устно, скороговоркой, назвал Насимову место дислокации его подразделения, начштаба спокойно воспринял эту информацию. Насимов же не знал ничего о положении дел в Ущелье и воспринял приказ нормально и, откозыряв, отбыл в место расположения роты, справедливо полагая, что перед разведротой, как всегда, ставятся особые задачи. Капитан в момент получения приказа не подозревал, какую подляну подкладывает ему комполка, ибо не знал истинной картины событий. Для него это было фазой войсковых учений, ради которой он срочно покинул свой дом и прелестную молоденькую жену Ольгу. И, получив приказ, Насимов покинул штаб, наскоро заскочив домой, поцеловал теплую сонную Ольгу, по случаю жаркой летней ночи спавшую совершенно голой, да еще и поверх легкого одеяла. Немного посомневался, стоит ли завершать то, что прервал внезапный звонок из штаба полка, а именно: страстное соитие с нежными стонами и скрипом старой деревянной кровати, но ограничился легким поцелуем в теплое хрупкое плечо и отбыл в расположение разведроты, уже поднятой по тревоге и готовой выдвинуться в горы. Нам не известно, жалел ли он впоследствии о том, что не решился нарушить сон супруги и лихим кавалерийским наскоком не завершил столь многообещающе начавшуюся ночь.
      

    * * *

      
       Армейские грузовики остановились на дороге у входа в Ущелье. Отсюда люди Насимова должны были в пешем порядке скрытно проследовать в Ущелье и занять небольшое безлюдное плато над дорогой районного значения и ждать дальнейших распоряжений от командования. К утру разведрота достигла означенного пункта и расположилась для отдыха. Насимов еще не знал, что родной полк уже выдвигается к границам периметра, жирной черной линией обозначенной на военных картах, в двадцати километрах от расположения роты, создавая первое кольцо карантина, и отрезая разведроту от обычной жизни.
      

    * * *

      
       Основные силы полка выдвинулись в горы уже утром и только к полудню заняли позиции согласно плану минобороны и генштаба. Вторым темпом подошли вспомогательные службы: медсанчасть, кухни, служба связи. В зоне ответственности 11-го - луневского - полка оказалась дорога, пронизывавшая насквозь все Ущелье. 11-й полк блокировал Ущелье снизу, 10-й - оседлал верхнюю часть. Еще несколько полков расположились по гребням гор, окаймляющих Ущелье.
       Дорогу на выходе из Ущелья в самой узкой его части перекрыли бетонными блоками. А вдоль всей карантинной линии надо было протянуть три ряда колючей проволоки. Кроме того, следовало по всему периметру очистить местность от кустарника и деревьев на несколько десятков метров вперед, чтобы в случае прорыва из зоны, у прорывающихся не было бы шансов скрытно подобраться к периметру.
       Словом, забот хватало. У полковника Лунева не было свободной минуты. Но, в конце концов, все было организовано на славу. Все же он был толковым, опытным и хорошо обученным командиром.
       Солдатам в оцеплении, наконец, разъяснили, в чем дело, и отдали приказ: ни в какие контакты с людьми из зоны не вступать, при приближении оных к границе зоны, останавливать окриком и предупредительными выстрелами. В случае малейшего неподчинения стрелять на поражение. Впрочем, стрельба на поражение началась сразу безо всякой предупредительной канители. Солдаты, напуганные слухами о смертельной болезни, расстреливали все живое, приближавшееся с той стороны.
      

    * * *

      
       Стрельба началась на дороге из-за бетонных плит. Не успели их установить, как со стороны кишлака Октерек появился груженный полными мешками грузовик. Увидев перегораживающую дорогу баррикаду, водитель затормозил и озадаченно уставился на преграду, за которой он видел солдат, бронетранспортеры, расчехленные пушки. В мегафон ему приказали поворачивать назад. Шофер продолжал в обалдении сидеть за рулем, потом вылез на подножку и закричал в сторону баррикады:
       - Что случилось?! Мне срочно надо в Заркент. Начальник накажет, если вовремя не доставлю груз.
       С ним не стали церемониться, выпустив пол-обоймы из "калашникова" над головой. Только тогда тот понял, что это всерьез и, быстренько заведя машину, умчался назад.
       Несколько следущих машин, в основном легковых развернули назад просто выстрелами. Впрочем, в первый день серьезных конфликтов Лунев не ожидал. Население Ущелья еще не осознало всей серьезности положения, пребывая в сильнейшем недоумении, усиливавшемся самыми невероятными слухами. Это, что касается кишлака Октерек. В Астрабаде и другом малом кишлаке Акбулак люди умирали целыми семьями от непонятной болезни и им было не до непонятных событий, разворачивавшихся вокруг Ущелья.
       Ночь в оцеплении солдаты провели, в общем, спокойно, если не считать нескольких вспышек беспорядочной пальбы на звуки и шорохи диких животных и птиц, достаточно малочисленных в давно обжитом Ущелье. Были расстреляны два зайца и горная сова.
       Поздним утром следущего дня из Октерека показалась группа людей. Это были старейшины кишлака. Они шли по дороге спокойно и молча. Подойдя к границам зоны, они остановились в полусотне метров и стали криками вызывать начальство. Полковнику, чей полевой штаб был разбит в полукилометре от баррикады, доложили, что старейшины просят его выйти для переговоров.
       Полковник обрезал:
       - Никаких переговоров. Никаких объяснений. Стреляйте им под ноги.
       Приказ был исполнен. И старейшины, ругаясь и обещая военным небесные кары, отступили, унося на слабых старческих руках раненного случайным рикошетом семидесятипятилетнего старца.
       До полудня в Октереке царили паника, сумятица и гнев. Потом, когда в кишлак из соседнего Астрабада дошла новость об эпидемии, ко всей гамме настроений добавились безысходность и ярость. Последнее перевесило. В полдень стихийно сформировалась колонна, в которую вошло практически все население Октерека, и с твердым убеждением, что стрелять по невинным людям военные не будут, стоногой гусеницей поползла по дороге в сторону баррикады. Когда через громкоговорители раздалось предупреждение, колонна, яростно вопя и потрясая кулаками, замедлила ход, забуксовала и опять пошла. Гусеница все еще не верила, что можно стрелять в невинных людей - в женщин, стариков и детей. Верил в это только семидесятипятилетний старец. Но он к этому времени уже умер от раны, слишком тяжелой для старого хилого тела.
       Когда прозвучали первые выстрелы, в колонне еще думали, что это только для устрашения. Но, когда в стрекот автоматов вплелся рев двух скорострельных "шилок", стоявших за ограждением по обочинам дороги, было уже поздно. Пуля из старого "калашникова" пробивает человека насквозь. Металл плющится на входе и на выходе вырывает с полкило живой плоти. Второе тело, пожалуй, остановит пулю окончательно. Но снаряд из "Шилки" не деформируясь, проходит через десяток тел, чтобы потом, выщербив скалу, вплавиться в тысячелетний базальт. Но огонь из "шилки" это не отдельнолетящий увесистый стальной сердечник - это сплошная струя раскаленной стали.
       "Шилки" раскрошили население кишлака на маленькие кусочки. И душа Октерека коллективно воспарила, держась за руки, в райские кущи вкушать амброзию с нектаром и наслаждаться неземным пением прекрасных, как смерть, заоблачных пери.
       Клочья же неподвижной протоплазмы на асфальте дороги районного значения, а также в пыли обочин под жарким солнцем тут же посетил дух разложения и распада. Впрочем, в плане, разработанном в минобороны и генштабе до самых мелочей, было учтено и это. Поэтому через несколько минут после того, как смолкли раскаленные "шилки", на передний план выдвинулась команда по дезактивации местности. Ей досталась самая тяжелая и неблагодарная работа. Все дезактиваторы работали в костюмах химзащиты и противогазах, заливая дезраствором немногих еще живых. Два бульдозера соскребали остатки колонны в большую яму, проворно вырытую поодаль. Затем яма была засыпана толстым слоем извести. Красная жижа, которую не осилили ножи бульдозеров, быстро подсохла и побурела. И, разбавленная дезраствором, практически слилась с цветом дорожного покрытия.
       Полковник Лунев в рапорте командованию сухо отчитался, что задача, поставленная перед вверенной ему частью, успешно выполняется, все попытки прорыва периметра пресекаются полностью. Случаев заболевания среди личного состава нет. Потерь нет. В заключение звучало требование о пополнении боезапаса.
       В ответ командование, объявив благодарность лично полковнику Луневу, а также всему личному составу, извещало о придании полку отдельного вертолетного звена.
       Так в одночасье обезлюдел маленький нищий кишлак Октерек. И только на окраине, во дворе какого-то нерадивого хозяина, поросшем бурьяном в половину человеческого роста, несколько ночей тоскливо выла большая старая собака. Ей хотелось есть и пить, но больше ей хотелось, чтобы люди привычно сновали по дому и двору, может, даже и прикрикнули бы на нее или даже пнули бы слегка ногой, но только чтобы они были, чтобы восстановился привычный порядок вещей. Но все было не так. И собака выла и собственный вой нагонял на нее еще больше страха.
      

    * * *

      
       Вечером того дня отмеченного пиковым показателем зноя, в ночном небе над ущельем слетелось огромное количество НЛО, которые затеяли сумасшедшую свистопляску, вытворяя в небе нечто вполне напоминающее броуновское движение. Огоньки в течение некоторого времени в совершенной панике носились в небе и в этом не было ничего осмысленного: никакой синхронности, упорядоченности и красоты. Но по истечении получаса в их движении стали появляться какие-то признаки смысла, неведомого и непонятного земным наблюдателям. В этом движении стало просматриваться стремление сложиться в некую картину, гигантский паззл. И это было мучительно до боли, потому что что-то в картине не складывалось, не все участники этого светового шоу вовремя занимали свои места, находились и полные анархисты, попросту не желавшие быть прикованными к одному месту, поэтому уже сложившаяся казалось бы картина вдруг распадалась, разваливалась на глазах, потом в небе опять что-то начинало откристаллизовываться, возникала новая картина, новая конфигурация, но снова не хватало каких-то элементов и все снова рассыпалось.
       Поскольку происходило все это в полнейшей тишине и безветрии, происходящее приобретало некий бесовский жутковатый оттенок. Узенький и какой-то пыльный серп народившегося месяца, притулившегося низко над самим горизонтом осмысленности не добавлял. И у людей, наблюдавших все это - а это было большинство военных в оцеплении - нехорошо холодело внутри и волосы на некоторых стриженных головах вставали дыбом, но какого-то рационального объяснения этому ни у кого не находилось. Командиры полков, в том числе и наш старый знакомый - полковник Лунев - с небольшим временным интервалом отрапортовали вышестоящему начальству о происходящем и ждали указаний о дальнейших действиях. Впрочем, командир соседнего с Луневым полка высказал несмелое предложение поднять в воздух всю наличную авиацию и попробовать навести порядок в небесах. Командование отреагировало осторожно: никаких действий не предпринимать, просто наблюдать и фиксировать.
      

    * * *

      
       Рота Насимова первое утро провела на точке в безделии и праздности. Лагерь разбили на небольшом плато в значительном отдалении от населенных пунктов. В общем, это была просто большая поляна на высокой сопке с плоской вершиной, прилепившейся к базальтовым скалам. Место было уединенным и малопосещаемым даже стадами овец. Большая часть поляны только утром была освещена солнцем. Видимо, поэтому наркодельцы не облюбовали маленькое плато под плантацию.
       Насимову отчего-то было тоскливо. Он сидел на траве, обхватив руками колени, катая в зубах и покусывая зеленую былинку, выдранную из зеленого ковра под ногой. Былинка не была горькой или сладковатой, она вообще казалось, не обладала вкусом, зато дарила ощущение свежести во рту, что было нелишне, учитывая долгое уже отлучение от зубной щетки.
       Бойцы занимались своими делами: кто-то просто спал, кто-то занимался амуницией, Дядя Жора возглавлял компанию картежников. Вообще-то он именовался прапорщиком Георгием Кобоясовым и был старшиной роты. Огромный, с рябым лицом страшилы, он нагонял робости даже на битых пацанов, приходивших в роту. Кулак у Дяди Жоры был размером с голову новобранца, стриженную под ноль. Дисциплину в роте он держал с точки зрения Насимова идеальную. В моменты службы все бойцы, а среди них были и отчаянные головы, беспрекословно выполняли приказы, хотя в увольнении оттягивались на всю катушку. Впрочем, Дядю Жору не столько боялись, сколько по настоящему уважали.
       Не одного бойца он вытаскивал с гарнизонной гауптвахты, легкими пинками и затрещинами гнал к машине, на ходу доверительно обещая старшему офицеру с "губы", что провинившийся не будет вылезать из нарядов и дежурств. Уже в машине, между прочим, интересовался у драчуна, хорошо ли наваляли десантуре, или там танкистам. Был он похабником и пропойцей и примером для школьников быть не мог ни в коем случае. Его любимым приколом было ловить новобранцев на обращении не по форме. В армии принято говорить: "Разрешите обратиться". Новобранец, живущий еще по меркам гражданской жизни, предпочитал иную форму: "Можно обратиться". На что следовал добродушный ответ: "Можно за х... подержаться". Новобранец спохватывался, пытался исправиться, произносил: "Разрешите...", на что Дядя Жора, пожав плечами, перебивал: "Подержись...". Впрочем, арсенал его был богат и разнообразен.
       Однажды в роте случилось ЧП. В посылке из дома одному из новобранцев пришли продукты, видимо, не первой свежести. И несколько "дедов" с пищевым отравлением попали на пару дней в окружной госпиталь. Реакция Дяди Жоры, которого к его счастью не угостили, была суровой. На вечернем построении, после рапорта дежурного о ЧП он громко изрек из строя: "Жрут без ума, потом срут без памяти..." Нерушимый, казалось бы, строй, развалился в один миг. На могучий взрыв хохота примчался дежурный по полку офицер. Через минуту он без сил сидел на скамейке рядом с Насимовым, утиравшим слезы от хохота. И таких перлов старшина изрекал множество и, надо сказать, всегда к месту. Впрочем, за непослушание он мог где-нибудь вдали от офицерского недреманного ока и приложить ослушника. Впрочем, дрался он часто. Однажды пришел на утреннее построение с кровоподтеками и синяками на обширном свирепом лице. После построения Насимов слышал краем уха разъяснения прапорщика:
       - Нарвался в пивбаре на чучело, оказался каратист. Пока добрался до него и прижал в углу, он мне всю харю, вишь, разбил. Прыгает, падла, как вошка... Допрыгался."
       Сейчас Дядя Жора играл в карты в отдалении, за чахлыми кустиками дикого шиповника, сопровождая игру какими-то чисто карточными приговорками и прибаутками. Насимов знал, что Дядя Жора таким образом отвлекает внимание игроков. Но было не до них. Насимов в угрюмом оцепенении ждал связи со штабом полка. Но рация хрипела и щелкала. На связь с ротой штаб полка не выходил. Солнце забралось уже достаточно высоко, когда до плато донеслись звуки, похожие на стрельбу. И Насимов пришел в себя. Он тут же отрядил группу из трех человек в разведку. Капитан уже отчетливо понимал: что-то неладно. Около полудня в стороне, держась русла реки Аксу, в направлении кишлака Астрабад прошел военный вертолет. А из дозора, выставленного ближе к дороге, пришло сообщение, что движение транспорта в обе стороны практически замерло. Насимов отправил еще одну разведгруппу в сторону Астрабада, строго наказав не вступать ни в какие контакты с местным населением.
       Первой вернулась группа из Астрабада. Визуальное наблюдение позволило установить, что в Астрабаде происходит что-то непонятное. Сначала на центральной площади, хорошо просматривавшейся с окрестных сопок, началось что-то вроде стихийного митинга, протекавшего очень бурно и нервно. Но митинг закончился очень быстро, и весьма скоро площадь и улицы Астрабада совершенно опустели. Народ попрятался по домам.
       Вторая группа вернулась следующим днем, ближе к вечеру. Старший - сержант Сорин из старослужащих выглядел растерянным, если не напуганным. Увидев его, Насимов увел его в сторону для доклада. Со слов Сорина получалось, что какая-то военная часть перекрыла выход из Ущелья и самое главное, безоружная толпа людей из кишлака Октерек была расстреляна в упор. Сразу после расстрела, трупы сгребли бульдозерами в одну большую яму, которую тут же засыпали каким-то белым порошком, а потом завалили землей. Несмотря на растерянность, Сорин не забыл упомянуть и о костюмах химзащиты и о бетонных блоках, и о колючей проволоке в несколько рядов и о пикетах, засевших на высотках. Заместитель Насимова старлей Каюмов сразу не поверил:
       -Ты ничего не путаешь?! Может, холостыми стреляли?
       - Какие холостые! Там "шилки" в упор работали, - Сорин почти кричал. - Там такая мясорубка! Кровь в кюветах лужами стоит... Что это, командир? Что все-таки происходит?
       _ Эпидемия... - сказал тихо Насимов, понявший что к чему, и, опустив голову, добавил, - Ну полкан... Сука!.. Ладно, пошли к ребятам.
       Когда Насимов с Сориным подошли к роте, все бойцы плотным кольцом обступили двух других солдат, ходивших в разведку с Сориным и жадно, но с недоверием слушали их. Насимов громко произнес:
       - Так, рота! Слушай команду. Старшина, выставить дополнительные дозоры. Людей в дозорах менять каждые восемь часов. Теперь о том, что происходит в Ущелье. Прямой и достоверной информации у меня нет. Но, судя по донесениям разведгрупп, в Ущелье началась какая-то опасная эпидемия. В этих условиях нам следует соблюдать полнейшую секретность. Немедленно замаскировать лагерь. И никаких контактов с местным населением. Никаких костров. Вопросы!
       Толпа зашумела:
       - Командир! Почему нас послали сюда?
       - Если появятся местные, что делать?
       - Почему нет связи с полком?
       - Надо уходить через хребет.
       -Какая это болезнь? Как предохраняться?
       Насимов поднял руку:
       - Ша! Кончай базар! Не на митинге. Я сам еще многого не знаю. Судя по всему, мы оказались внутри карантинной зоны. Возможно, командование ошиблось, определяя задачу разведроте. Во всяком случае, мы теперь на таком же положении, что и местное население. И, возможно, отношение к нам будет таким же. К этому надо быть готовыми. Что это за болезнь - не знаю. Будем считать, что это чума. Ночью еще две разведгруппы пойдут к хребтам на восток и северо-восток. Третья группа отправится вдоль Аксу вверх по течению, к водохранилищу.
       - Командир, - поднял руку старшина. - Хочу для себя уяснить, мы воюем со своими?
       - Надо смотреть правде в глаза... Думаю, если мы пойдем к блокпосту на соединение с полком, а это позиции нашего полка, мы тоже будем уничтожены. Кроме того, мы вооружены и хорошо подготовлены и можем пойти на прорыв из зоны, которую они должны держать насмерть. Поэтому мы опасней для них, чем местное население и нас, скорее всего, будут стремиться уничтожить в первую очередь.
       - Стой, командир! - Каюмов непонимающе уставился на капитана. - Ты что, воевать со своими собрался?! Ты что делаешь?!
       - А ты подумай, раскинь мозгами. Нас постараются уничтожить, - Насимов говорил негромко, увещевал.
       Но старлей разбушевался. Он недавно пришел в роту. Его, собственно, навязали Насимову, как тот полагал неспроста. Старлей Каюмов был спортивным, черноусым, очень привлекательным парнем. Но чего не было в нем, так это общительности и искренности. Дядя Жора даже однажды намекнул Насимову, что парень не прост и по своим повадкам больше годен на должность особиста.
       - Стало быть, ты понимаешь, что при нем сильно откровенничать не стоит, - ответил ему тогда Насимов. Дядя Жора только согласно кивнул головой.
       - Хорошо, - устало сказал Насимов. - Что ты предлагаешь?
       - Надо двигаться к блокпосту. Пусть нам установят карантин внутри зоны, около блокпоста. По окончании срока карантина, а я думаю, что зараженных среди нас нет, мы соединяемся с нашими.
       - Тебя никто не станет слушать, - внутренне не очень уверенно сказал Насимов. - Положат всех на дороге. А потом... бульдозерами сгребут в яму...
       - Ты нарушаешь присягу, капитан, - Каюмов по-прежнему горячился, - поэтому я не могу считать тебя командиром. Я иду к нашим. Кто со мной?!
       В итоге к нему присоединились двадцать девять человек - четверть разведроты.
       На прощание Каюмов сказал, обращаясь к Насимову:
       - Под трибунал ведь пойдешь, одумайся.
       - Не могу вам приказывать, - Насимов обращался ко всем уходящим. - Это ваш выбор. И я думаю неверный. Но отговаривать никого не имею права. Прощайте.
       Когда группа Каюмова пошла вниз по направлению к дороге, к Насимову подошел прапорщик. Старый циник Дядя Жора понимал, что капитан прав, и он даже пытался отговорить кое-кого.
       - Командир, надо послать разведгруппу следом.
       - Чтобы из-за камней наблюдать, как их будут расстреливать? - Насимов угрюмо посмотрел на Дядю Жору.
       - Капитан, ты думаешь, те, кто остался, не сомневаются? Думаешь, кошки на душе не скребут?
       - Ладно, отправь, трех человек.
       Дядя Жора быстро откомандировал группу вслед Каюмову, предварительно проинструктировав. Потом опять вернулся к Насимову.
       - Бедолага этот Каюмов, - сказал Дядя Жора.
       - Это почему?
       - Не ждал, видимо, что и его могут вот так же кинуть.
       - Он сам это выбрал. Ну, ладно. Как думаешь, что нам сейчас делать надо?
       - Я думаю, после того, как Каюмов появится у блокпоста... в общем, нам надо ждать вертолетов. Вон, примерно, оттуда. Видите, где птица-беркут летает.
       Дядя Жора, как в воду глядел. Правда, вертолеты прилетели на следующий день, утром. А ночью пришла разведгруппа, посланная вслед группе Каюмова. Трое разведчиков в угрюмом молчании прошли в палатку командира, ни словом не ответив на расспросы тех, кто так и не смог уснуть в эту первую ночь блокады. Насимов вскочил с импровизированной постели. Как и следовало ожидать с каюмовской группой никто даже разговаривать не стал. Когда они появились перед блок-постом, им приказали сложить оружие и построиться в шеренгу перед бетонными плитами, перегораживавшими дорогу. Когда те построились, по развернутому строю безоружных людей в упор ударили автоматы. Потом опять дезактиваторы замыли участок дороги перед блок-постом.
       Через несколько часов, уже после рассвета, три армейских вертолета появились над лагерем разведчиков. Разведчики не особенно маскировались. И, когда вертолеты зависли над ними, все стояли, открыто, не таясь. Но и оружия не прятали. Внимали словам, которые падали на них из поднебесья. Как глас Божий, усиленный и металлизированный мощным динамиком:
       - Капитан Насимов! Передаю приказ полковника Лунева: разоружить роту. Оружие сложить на месте. Рота в походном порядке должна проследовать к блокпосту на выходе из Ущелья.
       Рев двигателей, свист вертолетных лопастей, пыль, поднимаемая винтами. Разведчики стояли, не шелохнувшись. Внимали словам из поднебесья.
       - В случае неподчинения рота будет уничтожена, - и в подтверждение слов из головного вертолета прозвучала короткая предупредительная очередь из крупнокалиберного пулемета. Два других взмыли, заходя на траекторию атаки.
       - Да пошли бы вы на хер! - сказал Дядя Жора, поднял свой автомат и долбанул из подствольника в сторону головной машины.
       В вертолете заволновались. Машина резко взмыла вверх, и, пристроившись к двум другим, пошла по дуге на штурмовку. Насимов прокричал роте приказ рассредоточиться и открыть прицельный огонь по вертолетам. Разведчики мгновенно разбежались под деревья, за камни, на бегу изготавливаясь к стрельбе. И, когда первый вертолет начал пикировать на поляну, его встретил плотный и прицельный огонь из автоматов. Пилот благоразумно не стал приближаться на дистанцию, подходящую для подствольных гранатометов и стал обрабатывать окрестности поляны из пулемета. Два других в пологом пике хлестнули по зарослям залпами ракет. Из ближнего к Насимову кустарника в ответ тяжело рыкнул крупнокалиберный пулемет. Первые же его пули протрассировали рядом с командным вертолетом. Стрелял лучший стрелок роты Герка Кулешов. Он быстро подкорректировал огонь и второй очередью разнес фонарь вертолета. Тот начал медленно заваливаться набок, одновременно разворачиваясь боком. Кулешов не прекращал стрелять и, когда боевая машина окончательно повернулась к нему боком, он со смаком влепил ему в бок очередь. Помог и кто-то из разведчиков, укрывшихся поближе к вертолету. Когда вертолет развернулся и накренился в его сторону, он удачно выстрелил из гранатомета. Граната, видимо, попала внутрь машины. Ладная яйцевидная тушка вертолета вдруг вспухла и в следующий миг раскрылась в ослепительной вспышке. Потом остатки вертолета рухнули вниз. Отдельно, позже всего остального, упал, крутясь, винт.
       Разведчики подбили и второй вертолет. Но только подбили. Дымя, он ушел вслед за единственным уцелевшим вниз по ущелью. В роте тоже были потери. Троих убило и двоих ранило пулями из пулемета. Кроме того, одна из ракет попала в расселину, где прятались два бойца. От них мало что осталось. Раненые имели легкие повреждения. Когда рота опять собралась на поляне, Насимов распорядился о том, чтобы лагерь был быстро свернут, и отправил две группы к новому лагерю. Народ сильно возбудился от боя. Дядя Жора поощрительно похлопал по плечу Кулешова:
       - Молоток! Снайпер! Не хотел бы я воевать против тебя. Командир надо бы отметить парня.
       - Молодец Кулешов! Хорошо ты его приложил, - сказал Насимов. - Вообще все показали себя. Это нам, я чувствую, еще ох как пригодится. По правде говоря, Кулешов и, правда, заслужил награду. Но... - Насимов развел руки, - нечем награждать. Так что, отложим-ка это до лучших времен.
       Насимов видел, что Кулешова бьет крупная редкая дрожь. Но он понимал, что это не отрыжка страха. Герку Кулешова било от еще не остывшего азарта боя и близости смерти, а еще, наверно, от того, что первогодок Кулешов впервые был в настоящем бою и всамделишно стрелял по живым мишеням.
       - Командир, можно я его от имени всей роты награжу?
       - Если есть чем.
       - Банка сгущенки - сейчас равноценна ордену. На, держи, - Дядя Жора протянул Кулешову награду.
       - Старшина! А это не та банка, которую вы мне в карты проиграли? - поинтересовался Губайдуллин.
       Насимов остановил препирательства:
       - Так... Рота! слушай меня. Рано расслабились. Мы немедленно перебазируемся. Сдается мне, скоро по наши души еще кто-нибудь пожалует... беркут все еще летает...
       Беркут, как самолет-разведчик, неподвижно распластав крылья, по-прежнему кружил в вышине.
       Через некоторое время в районе гибели вертолета появилось звено "мигов". Они на малой высоте, достаточно рискованно, пронеслись над пожарищем. Впрочем, рота Насимова давно уже покинула обжитую поляну. И "миги", так и не обнаружив никого, отбыли восвояси. Правда, выпустили для острастки пару ракет по кустам вокруг горящих обломков вертолета.
      

    * * *

      
       Как-то зимой - мы тогда учились в восьмом классе - я и Витька Насимов взобрались на крышу многоэтажного дома наблюдать комету, которая ворвалась в Солнечную систему и теперь секла ее по параболе, приближаясь к светилу. И увидеть ее можно было только на рассвете в лучах восходящего солнца. Уж такова она была.
       На плоской обширной крыше свободно гулял пронзительный ветер. Было еще темно. С полчаса мы таращились в пасмурное небо, где в редких разрывах туч иногда поблескивали звезды. Мороз, пронизывающий ледяной ветер и сплошная облачность мало располагают к наблюдениям за небесными объектами. В общем, очень скоро я ушел домой, окоченевший и голодный. Витька остался.
       На перемене после первого урока, на который он безнадежно опоздал, Насимов поймал меня в коридоре и, оттащив в угол, сказал, что видел ее. Наверно, присочинил. Уж очень ему хотелось ее видеть. А впрочем... чуть брезжащий зимний рассвет, еще почти ночь. Рваные, перекрученные, словно сделанные из мятой жести тучи и в разрывах их, как в ранах, чистое небо, исколотое бледнеющими звездами. А ее все нет. Потом вдруг, на считанные секунды, потому что тучи в то утро бежали очень быстро, подгоняемые ветром, на считанные мгновения показалась похожая на короткую оперенную стрелу комета. И хотя трудно было уловить какое-нибудь движение, в самой неподвижности ее была стремительность и сила.
       Мы с Витькой жили рядом - в одинаковых железобетонных домах-башнях. Квартал наш был только отстроен. Кто-нибудь задавался мыслью: почему в районах новостроек всегда очень активна всякая шпана? На нашем квартале верховодил Азиз вместе с закадычным дружком Рашидом. Конечно, мы с Витькой ничего интересного для них не представляли - слишком мелкая рыбешка. Но у Азиза был младший брат Фуркат, которого Витька однажды неслабо вздул. Ясное дело, Фуркат, очухавшись, тут же пошел заявлять на моего товарища братану-бандиту. Бахтик - Витькин сосед - предупредил, что Азиз дал добро и Фуркат, расшатывая грязными пальцами, пострадавший в драке зуб и, распаляя себя картинами мести, рыскал с бандой дружков по всему кварталу. При этом Фурик страшно матерился, чем привел воспитанного домашнего Бахтика просто в ужас.
       Благоразумнее, конечно, было просто отсидеться дома. Но этот тип - Витька - искал приключений. И мне из солидарности пришлось сопровождать его в вечернем променаде по кварталу в надежде схлопотать по физиономии. Разумеется, не прошло и пятнадцати минут, как мы нарвались на обиженного.
       Я успел сдернуть с носа очки и бросить их в ближайшие кусты. Впрочем, все было напрасно. Потому что через мгновение я сам полетел в том же направлении и, несмотря на звон в голове от оглушительной плюхи, услышал, как печально всхлипнули подо мной стекла. Мне кажется, в такие моменты я становлюсь похож на ветряную мельницу и Дон-Кихота одновременно. Потому что без очков ни черта не вижу, но желание двинуть обидчика в челюсть исключительно большое. Чаще всего, оно так и остается нереализованным.
       Пока я барахтаюсь в кустах, домалывая стекла очков почти что в пыль, на Насимова насела почти вся кодла и, судя по их целеустремленным действиям, Витьке завтра будет трудно смотреть на мир.
       Когда мне вдрызг разбивают очки, я впадаю в неистовство. Может, оттого, что терять уже больше нечего. Поэтому, выпутавшись из кустарника, я сходу вгребся в дерущийся клубок и почти тут же выпал с другой стороны с отчетливым ощущением, что правый глаз мне вышибли напрочь.
       Нас еще некоторое время утюжили ногами. Благо, навык был у всех - кто из подростков тогда не стремился выработать могучий удар с обеих ног, как у Пеле?!
       Когда я пришел домой, все уже легли спать, кроме отца. Он мне и открыл. Некоторое время с брезгливым интересом рассматривал меня, потом вздохнул:
       - С крещением тебя, - и скомандовал, - пошел умываться!
       Витьке пришлось хуже. Отец - сам бывший военный - его обругал за неумение постоять за себя. И даже обозвал при домашних неповоротливой коровой. После чего самолюбивый Насимов нормально осатанел.
       Через несколько дней после драки мы с ним сидели в закутке на плоской широкой крыше его дома. Синяки и кровоподтеки были еще явственны. Настроение тоже было вполне мрачным.
       Витька методично швырял мелкие камушки, которых на крыше было почему-то в изобилии, в зеленую вытяжную трубу с конусовидным грибком из жести. И время от времени поглядывал на соседнюю девятиэтажку, протянувшуюся чуть ли не на полквартала. Высматривал на балконе седьмого этажа девчонку с волосами, собранными на затылке в симпатичный хвостик. Она училась в параллельном классе и звалась Нелькой.
       Я осторожно сковыривал корочку на ободранных локтях и рассудительным голосом увещевал:
       - Да, фиг с ним! Забудь. Подумаешь, по морде получил. С кем не бывает.
       Увещевания не действовали. Насимов только злобно поводил головой, мрачно скользя подбитыми очами по окружающим домам. Потом он встал и, подойдя к краю крыши, присел, положив руки на невысокий бордюр, окаймлявший крышу. А еще через секунду спина у него хищно выгнулась, как у кота перед схваткой.
       - Вот он!
       Фурик шел мимо дома. И не просто шел, Он шел с Нелькой и, рассказывая ей что-то, неестественно громко хохотал. Мне представилось, как он это делает. Ведь расшатанный зуб Витька ему все же выбил. Впрочем, было не до воспоминаний. Лифт не работал, и Витька ссыпался по лестнице, прыгая через несколько ступенек. Фурката мы прижали в подъезде Нелькиного дома у лязгающей двери лифта, увозившего Нельку. Насимов сходу влепил ему крепкую затрещину. Тот зажался и даже ногу поднял, прикрывая коленом живот. О том, чтобы дать сдачи, не было и речи. Насимов мутузил его как хотел. А я стоял в стороне, хотя руки сильно чесались.
       Когда мы уходили, Фурик, поднимаясь с пола, крикнул нам вслед:
       - Ничего! Азиз с вами еще разберется.
       Но нам тогда наплевать было. И только когда пришли ко мне домой, и немного поостыли, стало немного неуютно: Азиз был отпетым головорезом и подонком. А Витька, уже набрав номер, трепался по телефону с Нелькой. Впрочем, разговор был недолгим.
       - Нелька в гости позвала. А я ей сказал, что мы только что Фурика у ее подъезда подловили.
       - Ну и...
       - Бросила трубку.
       - Зря ты ей про это рассказал.
       Ни фига! Пусть не болтается посередке. Мы с этим козлом враги - пусть выбирает.
       - А ты дипломат...
       - Да, ладно. Если ей Фурик нравится - туда ей и дорога. А я ему буду рога обламывать.
       - Порядок! Только вот как с Азизом быть?
       - Хук в челюсть и ноги!
       Насимов хорохорился. Предстоящая встреча с Азизом, а она была неизбежна, ему тоже настроения не добавляла. Нам обоим следовало опасаться.
       Все произошло до обидного просто и обыденно. Мы торчали у Витьки, когда кто-то с улицы громко позвал его. С балкона пятого этажа картина открылась незабываемая. Внизу стоял Фурик со товарищи и отдельно сонно улыбающийся Азиз. Но, самое главное, с ними была и Нелька. Она молча смотрела на нас, пока Фурик надрывался, выкрикивая в наш адрес всякие неприятные вещи.
       - Выходите, поговорим. Или вы только вдвоем на одного можете?! Трусы!
       Последнее Насимову очень не понравилось. Вообще-то мы бы конечно, не стали вылезать. Если бы там не стояла Нелька. Но дело было в том, что она стояла там и слышала все, в том числе и про трусов. Этот-то довод и собирался оспорить Насимов.
       Сонная ухмылка сошла с лица Азиза, когда он увидел нас выходящих из подъезда. Он немного удивился.
       - Один на один буду драться с любым! - звенящим от напряжения голосом сказал мой друг. Враги притихли. Азиз, деловито оглядевшись по сторонам, кивнул в направлении детского сада, закрытого по случаю ремонта. Там за густо растущими деревьями и кустарником нас и собирались бить. Нелька повела себя непонятно. Она так же молча пошла следом за нами.
       Когда дошли до места, Азиз все так же апатично сказал Витьке:
       - Иди и встань здесь, - и не дожидаясь, пока тот пройдет к дальней стенке беседки, ударил его ногой. Насимов отпрыгнул, но не удержал равновесия и упал. Набежавший Азиз пнул его в голову. Когда Витька поднялся, изо рта у него текла кровь. Азиз в это время подзывал меня, чтобы сделать то же самое и со мной. Но Насимов не считал, что драка уже закончилась. Азиз обернулся на предупреждающий крик Фурика, но не успел увернуться. Витька наступал на него, нанося быстрые удары. Азиз, поначалу ошеломленный натиском, быстро пришел в себя. Витька был слишком хлипок против него. А Азиз просто озверел. Избиение не имело ничего общего с благородным боксом. Мы валялись на полу беседки, стараясь по-улиточьи свернуться, закрыть руками и коленями, самые уязвимые места. А толпа подонков топтала и пинала нас. И, вероятно, Нелька - девчонка с симпатичным хвостиком волос на затылке - внимательно наблюдала за побоищем. Потому что, когда вся компания по приказу Азиза, убедившегося, что все, что только можно было сделать с нами, уже сделано, как-то сразу исчезла за деревьями, она все еще стояла в двух десятках шагов от наших тел.
       Азиз был достаточно опытной сволочью. Убивать или хотя бы всерьез калечить нас ему было не с руки. А так, нам вломили более чем достаточно. То есть по их правилам мы теперь обязаны были быть послушными и тихими.
       Нелька подошла к Насимову и попыталась поднять его. Но янычарское самолюбие не позволило ему принять помощь. Он насколько мог внятно сказал ей:
       - Отвали... сам... - и по-пьяному покачиваясь, побрел ко мне. Я полулежал, прислонившись к стенке беседки, и тела своего не чувствовал. Только голова потусторонне гудела и на руку, которой я опирался о землю, что-то горячо и густо капало. Должно быть из носа.
       Насимов оправился быстрей меня, хотя ему досталось больше. И пока я лежал, выдерживая свой срок дома, он снова подловил Фурика. И на этот раз избил его так, что того домой почти принесли.
       Неизвестно, чем бы вообще закончилась эта история, если бы буквально через несколько дней после этого Азиза и Рашида еще с несколькими дружками не повязала милиция. Дело темное. Кто рассказывал, что за ограбление. Сплетничали, что из-за изнасилования. В общем, сроки им отмотали порядочные. После чего Фурик остался один. И однажды даже пострадал от своей прежней компании. Но Насимов его больше пальцем не тронул.
       А странная девчонка Нелька после того случая в детском саду надолго исчезла с горизонта, мелькала в школе, но ни с какими шайками больше не вожжалась. А Насимов выдерживал характер и в ее сторону даже не глядел. Но однажды вечером я случайно увидел их вместе в кино.
       Нелька мне не то чтобы не нравилась. Красивая была девчонка. Но не всегда понятная. Я ей однажды даже задал ехидный вопрос: большое ли ты, Нелечка, удовольствие получила от побоища в детском саду?
       - Удовольствие, не удовольствие, а пользу кое-какую извлекла, - рассеянно сказала она.
       - Пользу?!
       - Ну, отстань, чего ты?!
       В такие моменты, когда она говорила непонятные вещи, или поступала непонятно, я ее убить был готов. Насимов же ею почти бредил. Меня он в то время почему-то стал избегать.
       Но очень скоро все встало на свои места. Нелька из-за папы-военного за год до окончания школы, уехала из города. Насимов опять стал появляться у меня. Опять усердствовал по части спорта. Навалился на книги. Будто хотел всем этим забить свою тоску по Нельке.
       Как-то незаметно и буднично прошли выпускные экзамены. Никаких происшествий, если не считать, что перед последним экзаменом - химией - я сломал себе руку. В силу чего химичка объявила меня симулянтом и придиралась больше, чем ко всем. Она считала невероятным, что перед ее экзаменом можно играть в футбол.
       Сломали меня коллеги-любители с соседнего квартала. Сломали по подлому, когда я прорывался по краю к воротам и неминуемо должен был вколотить свой четвертый мяч. Меня взяли в коробочку и я летел высоко и долго. Приземляясь неудачно подставил руку. Когда меня подняли, один из обидчиков, плюясь кровавой слюной, метался за спинами разнимающих и выкрикивал угрозы в адрес Насимова, молча и яростно рвущегося к нему.
       После экзаменов и разухабистого выпускного вечера, который проходит одинаково везде, я сдал документы в университет, Насимов, собрав манатки, отбыл поступать в военное командное училище воздушного десанта. Он был безудержным романтиком, а характер требовал дела, которое могло бы, по его мнению, быть по плечу настоящему мужчине.
       Как раз в это время снова появилась Нелька. Она тоже собиралась поступать в университет, на романо-германский. Мы поступили. И учиться теперь должны были в одном учебном корпусе. Насимов тоже поступил. После вступительных он всего на несколько дней приехал домой. Впрочем, решительно объясниться с Нелькой он успел. Разошлись, от всей души ненавидя друг друга. Наговорили друг другу глупостей, после чего Нелька посчитала, что глаза ее, наконец, открылись.
       В город Нелька вернулась окончательной красавицей. И, как комета, приволокла за собой хвост из писем тех офицеров, которые, служа с ее отцом в одном гарнизоне, имели неосторожность в нее влюбиться. Она и раньше была хороша. Но за год отсутствия с ней произошло нечто, отчего мужики на улицах смотрели на нее во все глаза.
       Первый университетский курс, не успев начаться, уже близился к финишу. Новая жизнь среди сокурсников, в пестрой безалаберной студенческой сумятице захватила и закружила.
       От Насимова приходили, словно нехотя, куцые письма. Я отвечал тем же. Нелька предпочитала его не вспоминать. Но со мной, тем не менее, держалась очень дружески и мило. Даже домой названивала, зазывала в гости, на прогулки. Несколько раз мы с ней даже срывались с лекций в кино. Но тогда я не очень пытался разобраться в ее расположении ко мне. У нее было слишком много поклонников, чтобы увлечься, или, тем более, влюбиться.
      

    * * *

      
       Утром Вершитель слушал доклады министров обороны, внутренних дел и главного санитарного врача. Министр обороны был как всегда оптимистичен и многословен: создана карантинная зона. Сегодня к полудню третье кольцо должно замкнуться вокруг Ущелья. Все существующие дороги заблокированы, выявлены и перекрыты горные тропы. В операции задействовано достаточное количество войск.
       "Хороший парень. Немного горячий, - рассеянно подумал Вершитель. - Инициативный, энергичный. Опасный. Если с карантином получится скандал, надо будет его выгнать."
       Следущим говорил министр внутренних дел. Пожилой, понюхавший кабинетной жизни чиновник. Полиция и внутренние войска тоже задействованы в операции. Будут страховать и подчищать за военными, а также охранять зону от нежелательных проникновений извне.
       Медицина выдвинулась к карантинной зоне почти одновременно с военными. С самой болезнью ясности нет. Непонятен пока ни характер, ни особенности заболевания. Нет достоверной информации о течении болезни. Поэтому трудно выработать рекомендации для военных. Для эффективной борьбы, или хотя бы профилактических мероприятий, возможно, следует направить спецгруппу эпидемиологов непосредственно в сам очаг эпидемии. Что необычно, за пределами карантинной зоны ни одного случая заболевания со сходными симптомами не было выявлено. Излагая все это, главный санитар страны старался не смотреть на Вершителя. Ему не часто приходилось общаться с ним, поэтому он еще не знал норм поведения в этом кабинете, равно, как и в какой тональности следует произносить свой доклад. Впрочем, ночная директива на его имя все же кое о чем говорила. Он догадывался, что Вершитель имеет свой - особый - взгляд на проблему, а также, что информация об эпидемии должна остаться строго засекреченной. Но на всякий случай он осторожно спросил в пространство: не следует ли предупредить сопредельные страны, особенно ту, чья граница проходит всего километрах в восьмидесяти от карантинной зоны.
       Вершитель не ответил. Он сам задал вопрос: "Что же делать?". Вершитель хорошо понимал, что существует целый комплекс обязательных мероприятий при возникновении опасной эпидемии, равно, как и то, что существует определенная этика и следует предупредить соседей. Но все участники совещания понимали, что Вершитель ждет их реакции, тем более он подчеркнул это своим вопросом, а также своим поведением. Первым рискнул министр обороны:
       - Если судить по имеющейся информации, болезнь скоротечна и стопроцентно смертельна. В этих условиях следует исключить саму возможность распространения эпидемии за пределы карантинной зоны, а, следовательно, солдаты в оцеплении должны избегать контактов с местным населением.
       В кабинете повисла тишина. Все понимали, что означают слова министра обороны. Имелось в виду, что должен быть установлен самый жесткий вариант карантина, любой человек, находящийся внутри зоны при приближении к границам периметра подлежал немедленному физическому уничтожению.
       - Что скажет медицина? - спокойно спросил Вершитель. Главный санитар согласно кивнул головой. Он понял, что этот вариант почему-то больше всего устраивает Вершителя. "Все равно нет ни специалистов, ни необходимого оборудования. И если даже удастся диагностировать болезнь, хотя уже это более чем проблематично, все равно лечить инфицированных будет нечем."
       - Имеющаяся информация позволяет предположить, что это очень опасная инфекция. Медицина вряд ли сумеет помочь населению, - внутренне ужасаясь своим словам, сказал врач. - Действовать следует по законам военного времени.
       Шеф спецслужбы, до сих пор молчавший, сказал:
       -Следует исключить малейшую возможность контактов населения с нашими солдатами в оцеплении.
       Тем самым он угадал тайное желание Вершителя, не думая при этом, что обрекает на смерть все население Ущелья.
      

    * * *

      
       Беркут, наблюдаемый Насимовым, упорно барражировал в вышине, выискивая подходящую добычу. Накануне он разорил гнездо горного кеклика, что можно было бы считать относительной удачей. Относительной, потому что для беркута несколько птенцов кеклика - маловато. Удача же заключалась в том, что хорошо обжитое Ущелье Трех Кишлаков для беркута представляло собой довольно скудное пастбище. Иногда, впрочем, беркуту удавалось застать врасплох зазевавшуюся курицу на чьем-нибудь подворье. Впрочем, по дворам беркут орудовал редко. Это было опасно. На каждом дворе, как правило, бегала собака, а то и две. Это были злобные, стремительные алабаи - азиатские овчарки, неплохо присматривавшие за своей территорией. А в ином дворе можно было нарваться и на волчью картечь из старого охотничьего ружья.
       Впрочем, летом особых проблем с пропитанием беркут не испытывал. Были зайцы, полевые мыши, змеи и прочая живность, пернатая мелочь. Кроме беркута в Ущелье мародерствовала еще пара сапсанов, да по ночам вылетали на охоту горные совы. Но все они не были беркуту конкурентами и он полагал себя хозяином Ущелья. Что, в общем, соответствовало действительности. Врагов у него, по сути, не было. Если не считать людей. Хотя, последние не особенно досаждали птице, если не считать случайных и очень неточных выстрелов со стороны изредка впадающих в азарт охранников маковых плантаций.
       Беркут хорошо знал свое Ущелье, отлично изучил воздушные потоки и мог часами парить в безоблачном летнем небе, выискивая добычу и попутно наблюдая своими сверхзоркими глазами протекающую под ним жизнь. Он уже давно отметил некоторые закономерности в человеческой суете. Жизнь в кишлаках начиналась с рассветом. Люди хлопотали в своих дворах, на небольших, отнятых у гор, клочках пашни. С утра на эти поля беркуту наведываться было не с руки. С утра там, как правило, копошились люди, и потенциальная его добыча, тоже из нор особо не высовывалась. Ближе к полудню, к самому знойному времени суета на полях замирала и можно было начинать охоту. Пшеничные поля, как правило, гарантировали пищу в лице полевок, а то и сусликов. Кукурузные поля тоже интересовали беркута. Хотя высокие стебли мало располагали к активной охоте. Поэтому, правильней было бы сказать, что беркута привлекали края кукурузных полей. Были и другие места, пригодные для охоты. Но были поля, а их-то как раз было больше всего, куда беркут редко залетал. Это были маковые плантации. Там особой живности не было: слишком много людей и мало пищи для всяческих грызунов.
       Беркут примечал и какие-то менее общие закономерности в людской суете. Например, он знал, что сегодня, автомобиль синего цвета - "жигуленок"-шестерка - до полудня выедет из ворот большого дома в центре самого большого кишлака и поедет по дороге вниз к выходу из Ущелья. А завтра утром та же "шестерка" проследует по дороге обратно. Это происходило с железной регулярностью: день отдыха, потом "шестерка" опять уезжает, а на следующий день возвращается назад, всегда примерно в одно и то же время. Впрочем, беркут только фиксировал некий факт в своем птичьем мозгу, мало интересуясь причинами подобных закономерностей. Отъездов и приездов. Как, впрочем, и других закономерностей в жизнедеятельности двуногих, прямоходящих.
       Беркут не чувствовал, что люди его в чем-либо превосходят, а, следовательно, был лишен комплекса неполноценности. А из этого вытекало, что беркут не склонен был копаться в причинах, побуждающих людей действовать так, а не иначе. И ему не было дела до того, что курьер от Бури с очередной партией героина неплохого качества отправлялся в столицу, где распределял товар среди доверенных людей, которые в свою очередь поставляли "геру" на дискотеки, в вузы, школы и прочие места, где этот товар имел повышенный спрос. У Бури была в столице своя весьма разветвленная сеть, занимавшаяся мелкооптовой и розничной торговлей зелья. Был главный диспетчер, к которому стекалась вся оперативная информация о наличии товара в той, или иной точке, а кроме того информация о полицейских телодвижениях или о текущих планах отдела по борьбе с оборотом наркотиков местного МВД.
       Диспетчер обрабатывал всю эту информацию, потом созванивался с ведущим одной из крупнейших радиостанций столицы, ежевечерне выходящим в эфир с получасовой развлекательно-информационной передачей. И каждый вечер, в девять часов тысячи наркоманов города жадно ловили в эфире позывные очень популярного ведущего Паши Ицкова, с тем, чтобы узнать, где сегодня можно раздобыть дозу, в какой расфасовке и по какой цене, и где сегодня лучше не появляться в виду повышенной полицейской активности. В определенной части своего эфира Паша говорил определенный текст, называя определенные места и цифры. Что со стороны выглядело, как обычный треп ведущего. Но в его словах была зашифрована вся необходимая для наркомана информация.
       И уж совсем большой тайной, недоступной птичьим мозгам, было то, что передачу Паши Ицкова, как и самого ведущего, щедро финансировал через подставных лиц Бури. Последний не без оснований гордился тем, как он наладил сбыт наркотиков внутри республики. И гордиться было чем. Система работала, как часы. Это давало Бури основание ощущать себя творцом, почти богом, от которого в его системе зависело все. Экспорт героина за границу давал многократно больший барыш. Но поставки за рубежи, принося сумасшедшую прибыль, не давали такого удовлетворения творческой натуре Бури, превратившись в некое рутинное мероприятие. Наладить свою систему в зарубежье было бы безумием. Там имели место другие правила игры и другие игроки. В республике Бури смог внедриться в этот бизнес. Правда, не обошлось без подстав и больших взяток. Но все обошлось без драматических разборок со стрельбой и погонями. Сначала Бури решил проблемы в Ущелье. Наладил производство готового продукта, причем, сразу вложил большие средства в возможность мгновенно нарастить объемы, зная, что его производство безумно рентабельно и рынок буквально бездонный. Потом он кропотливо стал наращивать и расширять связи в столице. Он все хорошо распланировал и однажды заполонил столицу и ее окрестности своим товаром. Одновременно, втихую, устранялись конкуренты. В общем, в своем деле Бури стал Наполеоном. И очень скоро утвердился, как самый крупный, надежный и ответственный производитель героина в республике.
       Впрочем, вернемся к нашему беркуту. Самое время, кстати. Потому что именно в это время в размеренной жизнедеятельности людей наступили резкие и, очень обеспокоившие беркута, перемены. Внизу, в Ущелье, в одночасье рухнул привычный миропорядок. Никто больше не выходил в поля на привычные работы. В поведении людей появилась нервозность, страх и беспорядок. Порядок сменился хаосом. Беркут не мог не отметить и появление большого количества однообразно одетых людей вокруг своего царства. В их действиях напротив присутствовал железный распорядок и целеустремленность.
       С высоты своего полета беркут наблюдал толпу людей, гусеницей ползущую к выходу из Ущелья. Эта толпа заинтересовала птицу своей необычностью. За всю свою жизнь беркут ничего подобного не видел. Поэтому он завис над этой медленно ползущей гусеницей, неподвижно распластав свои крылья. Здесь на выходе из Ущелья господствовали постоянные восходящие потоки и беркуту не составляло труда почти неподвижно висеть в воздухе. Впрочем, все происходящее внизу внесло еще большую смуту в обеспокоенные птичьи мозги. Когда загремели первые залпы, многократно отраженные скалами, крылья беркута дрогнули и он чуть было не потерял теплого постоянного и такого уютного воздушного потока. А когда заревели "шилки", беркут в панике резко взмахнул крыльями, стремительно забираясь все выше, на более безопасное расстояние. Происходящее внизу настолько выбило беркута из колеи, что он очень скоро покинул это место, предоставив людям самим разбираться в своих проблемах.
       С этого момента в жизни беркута стало появляться все больше поводов для беспокойства. Особенно его злили и в то же время пугали громадные, очень шумные и вонючие винтокрылые машины. Вертолеты, особенно в первое время, практически ежедневно утюжили воздух над Ущельем, совершенно не считаясь с правами беркута.
       Он вынужден был изменить высоту своих парений, чтобы уже оттуда с относительно безопасной высоты в бессильной злобе наблюдать, как эти механизмы бесцеремонно хозяйничают в его владениях. Несколько раз он наблюдал, как в Ущелье залетают другие, более стремительные и страшные машины. Фронтовые штурмовики с громом пронзали пространство и с пугающей птицу скоростью проносились по Ущелью, обгоняя, казалось, собственные тени.
       Все это, а еще и то, что люди на земле больше не занимались привычными для себя и беркута делами, а более всего то, что в поведении их появилось все больше звериных повадок - а беркут видел, как лисы охотятся на грызунов - выбивало беркута из привычного ритма жизни.
      

    * * *

      
       Этот город безнадежен по утрам, когда безжалостное солнце начинает свою неумолимую работу - выжигает малейший намек на всяческий смысл. Это гигантская бетонная сковорода, на которой среди островков поникшей и обмякшей от нестерпимого жара зелени шипит, истекает соком, чадит и угорает людской фарш. К полудню все живое прячется по норам, пытаясь уберечь оплавленные мозги от окончательной гибели. Дым, копоть и пыль неподвижно висят в воздухе и миражи прохлады дрожат и тают, теряясь в мерцающем мареве среди бело-серых бетонных громад строений, площадей и дорог.
       Заргар - город-нувориш. Неожиданно и стремительно обогатившись, он теперь пытается облагородить свое захолустное обличье ультрасовременными зданиями, стремится упорядочить хаос старых кварталов строгой геометрией широких автострад. Но респектабельность чужда этому южному отпрыску, пытающемуся отыскать свои корни в седой древности, чтобы добавить благородства седин в свой облик. Он так и остался странноприимным домом, вокруг которого раскинулся пестрый беспорядочный восточный базар с его вечным стремлением всучить сомнительный товар доверчивому покупателю. Представления о чести, престиже и прочих благородных химерах здесь не в чести. Здесь человек изначально попадает в иную среду, пропитанную духом угрюмого лукавства, примитивного торгашества и всеобщего разгильдяйства.
       В жар и безлюдье полудня истощенному зноем ходоку мнится одно - любая емкость с прохладной водой. Даже Сахару омывает море. Но здесь, в этом чертовом пекле, только раскаленный воздух веет от мертвого моря пустынь и песчаный прибой барханов захлестывает убогие клочки земли, отвоеванной у песков. Вода здесь истощается в песках, разбазаривается в бесплодном мареве испарений, которые никогда не прольются живительным дождем. А несущим влагу циклонам ни за что не прорваться сюда. Они иссякнут задолго до того, как достигнут этих мест, иссыхая над гигантской жаровней прикаспийских степей и окончательно издохнув от свирепого адова пекла песков. Летом здесь - в самом сердце пустынь - облака это нонсенс.
       Отчего люди продолжают здесь жить? Может быть, от полнейшей безнадеги и отчаяния, заложенного в генах. Могучий инстинкт заставляет жить, есть, заниматься любовью и даже пытаться мечтать о лучшем будущем.
       ...и только к вечеру, когда быстрые сумерки смягчают остроту зноя и размывают контуры предметов, вдруг начинает казаться, что не все так безнадежно и бессмысленно. Все еще очень жарко, но уже не донимает безжалостное солнце и нет нужды прятаться в куцей тени, которой всегда недостаточно. К ночи слегка унимается крайнее напряжение нервов и не столь велико раздражение, вызванное жарой, пылью и копотью, забивающими легкие, и скудостью тени, и абсолютным безветрием, и постоянным желанием смыть пот и испарину с кожи, и непреходящей жаждой.
       И хотя тоска ожидания следущего дня убивает надежду, по вечерам все выглядит не так плохо. Именно по вечерам, когда благословенная тьма накрывает город, в эфир выходит передача передвижной радиостанции "Перекресток", которую ведет известный в столице и за ее пределами ведущий Павел Ицков.
       Для начала, видимо, следует описать, что такое - радиостанция "Перекресток", расписать, так сказать, мизансцену, ибо, рассказывая о деятельности Паши, легче всего это сделать в форме пьесы.
       Итак. "Перекресток" - это довольно большой автофургон, набитый радиооборудованием, который передвигается по улицам и окрестностям столицы Оркистана. Из него ведется вещание для достаточно большой аудитории слушателей. Радио "Перекресток" - это сводка мировых новостей, подаваемых в несколько глумливой Пашиной интерпретации, пестрая музыкальная подборка и некоторые новации в прямом эфире, осуществляемые Ицковым с неподражаемой лихостью и нахальством. В общем, передача Паши получалась легкой и непритязательной. И рейтинг ее был выше многих других - солидных с большим бюджетом радиостанций. Кроме того, вещание на ходу, давало возможность описывать происходящее на улицах и дорогах большого города, в том числе, рекомендации автомобилистам по части подлостей, которые учиняют для них гаишники. Водитель автофургона - пятидесятилетний Мурад обладал поистине звериным чутьем и всегда примечал дорожную полицию, притаившуюся где-нибудь под кустом с настороженным радаром. Все это тут же шло в эфир, поэтому автомобилисты всегда с охотой настраивались на волну "Перекрестка".
       Но все же главной задачей передвижной радиостанции по мысли Бури, а именно он купил это радио на колесах и подарил его фактически Паше Ицкову, было информирование огромной армии наркоманов о положении дел на героиновом фронте.
       Конечно, ни Сардор - радио и телефонный оператор радиостанции, ни Софа - помощница Паши, ни даже умудренный водитель Мурад, не догадывались об этом. Впрочем, это не мешало Паше делать свое дело. Итак, начнем.
      

    Сцена первая

      
       Паша:
       Итак! Мы начинаем. В эфире передвижное авторадио "Перекресток" и ваш Паша Ицков. Ближайшие полчаса именно я буду с вами. Вы счастливы?! Не слышу грома оваций, приветственных криков и одобрительного свиста сквозь крики: "Пашку на мыло!" Я тоже очень рад опять быть с вами.
       Для начала короткий отчет о событиях, произошедших в мире за истекшие сутки. От шельфа Антарктиды оторвался здоровенный кусок льда, по площади равный нашему городу. Айсберг пока валандается в водах близ ледового континента, но не исключено, что очень скоро течением его вынесет в более теплые широты, и он станет опасен для всяческих "Титаников". Н-да. Нам бы эти проблемы, особенно, если учесть, что в минувшие сутки жара у нас зашкалила за сорок пять градусов по шкале герра Цельсия. Пока в крайне южных широтах шухер, севернее на нашей планете другой цугцванг. Европа захлебывается от проливных дождей. Затоплены многие города Восточной Германии, то бишь бывшей славной ГДР. Бывал я там в более благополучные и менее свободные времена Союза и Кей-Жи-Би по молодежному обмену. Подтоплены также Австрия и страны Бенилюкса. Так что в ближайшее время ждите потока подмоченных авто из Европы по сниженным ценам. Для нас это не проблема. Мы любим подмоченные авто, репутации и природу. Последнюю, видимо, по контрасту с установившейся у нас неимоверной жарой. В Греции и Турции по слухам от электронных СМИ тоже жара. Гибнут люди, в первую очередь сердечники и гипертоники, число тепловых ударов на две вышеозначенные страны суммарно выражается четырехзначной цифрой. При этом показатель на шкале Цельсия для нас выглядит смехотворным. Оказывается, жители Эллады и Анталии и окрестностей выпадают в осадок при температуре чуть за тридцать пять градусов. Их бы сюда к нам... теперь дела спортивные. Сборная Бразилии по футболу оказалась бита сборной Германии на залитом ливнем поле в Мюнхене. Пеле, объясняя причины поражения Селесао Бразильера, сказал, что бразильцы сильны в футболе, а не в водном поло.
       Так, с событиями в мире мы закончили. Теперь несколько слов о ситуации в нашем любимом городе. Любителей вечерних развлечений сегодня с нетерпением ждут на дискотеках "Джованни" в центральном парке культуры и отдыха, "Ностальгия" при ДК обувщиков и "Отдел развлечений" в помещении кинотеатра "Весна". Вам будут рады также в ночных клубах "Могилка", "Вдали от жен", "Алазани" и шикарном баре "Маргинал". Выбор развлечений - обширен, а цены вполне приемлемые, кроме, конечно, бара "Маргинал". Но здесь и обслуживание по самому высокому разряду.
       Внимание, автолюбители! Недреманное око радара только что зажглось за вторым светофором по улице Навои, а также на большой дуге у кафе "Пища богов". Не следует также проскакивать на красный свет перекресток Парковой и Пушкина. Удачи в пути, а мы продолжаем нашу передачу.
       Вы, наверно, уже привыкли к тому, что если у микрофона Паша Ицков, значит, вас ждет что-нибудь супероригинальное. Не станет исключением и этот эфир. Мы с вами, дорогие радиослушатели, разыграем в свободном эфире нашего независимого государства пьесу небезызвестного британского драматурга Уильяма, так сказать, Шекспира "Гамлет"!
       Сквозь крики восторга и воодушевленные всхлипы явно прорезаются нотки недоумения, типа: "А как это?" А так это! Я буду вводить вас в очередную сцену, давать свои наводки. А вы вспоминайте, вспоминайте, что делают и что говорят герои и звоните в прямой эфир. Например: сцена на кладбище. Гамлет у свежеразрытой могилы, на корточках, в руках череп Йорика. Вспомнили. Ну же жду звонка, а пока вы вспоминаете и дозваниваетесь для вас одна из лучших песен поэта, певца и артиста Владимира Высоцкого "У микрофона". Кстати, Высоцкий был одним из лучших Гамлетов на сцене. Итак, песня.
       В эфире запись песни Высоцкого.
       Паша (отключившись от эфира, ассистентке):
       Софа! Софочка, быстрей надо шевелиться, лапочка. Мы в прямом эфире. Весь музыкальный материал должен быть заранее на полочках. Я ведь давал тебе список.
       Софа (нервно):
       Я все заранее отобрала. Просто запуталась.
       Паша (несколько форсируя интонации):
       И не надо мне перечить, милая. Я в эфире, у меня сверхнагрузка. Я, как ладонь, с которой содрали кожу. А ты мне перечишь. Налей мне колы. (Пьет, потом закуривает сигарету. Рассматривает сигарету с отвращением) Что за гадость. "Кэмел", какой это на хер "Кэмел". Это паленый "Кэмел". (Водителю) Мурад! Рули на Дагестанскую. Помнишь там табачный киоск? Да-да туда. (Софе) Милочка моя, вот тебе деньги, когда подъедем, возьмешь пачку "Мальборо" или "Милд севен". Ну, я же не могу! Я в эфире. Когда сядешь назад в машину, не хлопай громко дверью. И не обижайся. Это же работа. Да, скажи там киоскеру, что это для Паши Ицкова.
       (песня Высоцкого заканчивается).
       Паша (выдержав драматическую паузу):
       Высоцкий есть Высоцкий. Он и в Африке... Итак, дорогие радиослушатели. Ваша реплика. О! Есть первый звонок. Здравствуйте. Как вас зовут?
       Женский голос в эфире:
       Меня зовут Ирина, я студентка пединститута... Ну, там он говорит: "Мой бедный Йорик".
       Паша (с воодушевлением):
       Браво, Ирина! Правильно. Первый блин у нас не вышел комом. Да, что еще хочу сказать. Не обязательно вспоминать реплики дословно, можно своими словами, используя современный лексикон, будем пропускать некоторые длинноты для того, чтобы придать большую динамику. Давайте осовременим пьесу. Стряхнем, так сказать, вековую пыль. И для большей достоверности зовите меня, например, Уильям, так как я все же выступаю от имени автора. Это не значит, что я Паша Ицков равен Шекспиру. Просто мы играем Гамлета, я как бы режиссер. И знаете, зовите меня по-простецки Билли.
       Итак. После музыкальной паузы, во время которой вы будете вспоминать первую сцену из пьесы, лихорадочно шаря по книжным полкам и, мусоля страницы, мы начинаем. Сразу выберите себе роль и звоните, если готовы. А сейчас Андрей Макаревич. "Поворот". И кстати, трем самым лучшим участникам нашей постановки будут вручены ценные призы - электронные наручные часы и кепки с логотипом нашей передачи. Дерзайте.
       (Звучит песня Макаревича).
       Паша (уже вне эфира):
       Мурад! Где эта корова. Пачку сигарет покупает полчаса. (В это время появляется Софа) Спасибо, лапа. Я тебе очень обязан. Да, милая, где этот хренов Шекспир. Книга вот только что лежала здесь. А вот она... (нервно закуривает сигарету, шелестит страницами).
      
       Паша:
       Ну, что ж, высокоуважаемые слушатели, давайте начнем. У нас работает многоканальный телефон. Итак, первая сцена. Замок Эльсинор. Ночная стража и тень отца Гамлета. Так, нам звонят. Здравствуйте, вы в эфире. Ого, еще звонок. Вы тоже в эфире.
       1 голос в эфире: Кто здесь?
       2 голос в эфире: Нет, сам ответь мне. Стой и объявись.
       1 голос: Король да здравствует!
       2 голос: Бернардо?
       Паша: Класс! Отлично. Но несколько длинно. Пропускаем часть диалога. И вот появляется призрак.
       3 голос прорывается в эфир: Эй, вы все там заткнитесь! Смотри, вот он опять.
       1 голос (несколько смущенный): Паша!
       Паша (по-солдатски): Я!
       1 голос: а можно я и за Горацио буду говорить?
       Паша: Да ради Бога!
       1 голос: Да. Я пронизан страхом и смущеньем.
       Паша: Далее сцена с уходом и возвращением призрака под страстный диалог стражи.
       3 голос: Эй, стой (это я призраку), а то, как врежу этой, как его булавой, что ли?
       Паша:
       Вообще-то протазаном. Но это не суть так важно. Мы же осовремениваем пьесу. Поэтому если бы вы сказали: "Отоварю бейсбольной битой", было бы супер! Пожалуй, финальную сцену произнесу я сам.
       То, что мы ночью видели, не скроем
       От молодого Гамлета, клянусь, век воли не видать!
       (Пауза)
       Паша:
       Ну, что ж. Я думаю, у нас получилось. Бурных оваций, конечно, мы еще не заслужили. Но, уверен, с каждым разом будет получаться все лучше. Только просьба к вам, дорогие радиослушатели. Наши фаны и профаны. Будьте смелей и у вас все получится. Завтра - на той же волне и в то же время. Готовьтесь. Освежите в памяти бессмертное творение великого драматурга. Может быть, заранее выберите себе роль. А пока до свиданья. Успехов вам и здоровья. С вами был Паша Ицков в роли Шекспира. До завтра.
       (Уже вне эфира)
       Уф-ф-ф! Вот еще один день прошел...
       Мурад:
       Ну и хрен с ним...
       Софа (возмущенно):
       Дядя Мурад!..
       Паша:
       Спокойно, Софочка. Это наша армейская дембельская традиция. Кстати, ты тоже должна присоединиться к ней.
       Софа (возмущенно):
       Вы меня хотите заставить материться?!
       Паша (поспешно):
       Ну не хочешь и не надо. Хотя мы - одна команда. Ладно, Мурадик. Домой, только по дороге заедем в "Могилку".
       Софа (уже спокойней):
       В какую еще могилку?
       Паша:
       Софочка, "Могилка" - это лучший ночной клуб нашего города. Просто, расположен он по соседству с городским кладбищем. Вот и название.
      

    * * *

      
       Обжитое плато пришлось покинуть. Пошли к большому полузаброшенному общественному фруктовому саду неподалеку от обезлюдевшего Октерека. Этот сад разведчики присмотрели заранее. Теперь, когда в Октереке больше не было ни души, и только собаки по ночам тоскливо выли на полную огромную луну, безмолвно повисшую над Ущельем, в саду можно было укрыться, без риска быть замеченными с воздуха.
       Разведчики сгрудились под тремя раскидистыми старыми урючинами. Настроение было подавленным. Возбуждение от боя с вертолетами быстро прошло и теперь каждый про себя, а иные - вслух, оценивали шансы остаться в живых. Насимов с прапорщиком сидели поодаль.
       - О чем думаешь, командир? - Дядя Жора внешне был спокоен, только активнее обычного жевал свою вечную спичку, которую, казалось, никогда не выпускал из зубов.
       - Ты можешь реально оценить, что происходит? - Насимов сидел на изгибе старого ствола, понуро опустив голову. - Вообще, понимаешь, что мы обречены? Но почему?!
       - Почему? Это следущий вопрос. Сейчас интересно, что делать дальше.
       - Для того, чтобы что-то предпринимать, надо понять, что происходит. Сейчас я понимаю следующее. Ущелье полностью блокировано. Любая попытка выйти пресекается всеми видами оружия. Население Ущелья никому не нужно. И последнее, мы оказались внутри кольца и отношение к нам еще более враждебное. Нас активно пытаются уничтожить.
       - Значит, нам надо раствориться в Ущелье, чтобы нас никто не нашел. Во всяком случае, на первое время.
       - Но прятаться бесконечно тоже нельзя. Провиант на исходе. Какое-то время, конечно, мы еще продержимся на том, что есть на огородах и полях.
       - А если попробовать прорваться? Нащупать место, где это легче всего сделать...
       - Я думал об этом. Как только пойдем в прорыв, мы обнаружим себя. На нас обрушатся авиация и, я думаю, спецназ. И даже если мы прорвемся, куда идти? Там, за периметром все будут против нас.
       - А здесь внутри у нас вроде врагов нет.
       - То-то и оно. Но здесь есть и другая сторона. Чем дальше будем тянуть с прорывом, тем меньше шансов. Сейчас контроль по периметру только в стадии организации. Наш боезапас ограничен. Там на плато по вертолетам работали от души, на все деньги. Ты сам сколько выпалил?
       - Один рожок и две гранаты из подствольника... да еще пара столкновений и можно начинать делать рогатки.
       - Сколько у нас взрывчатки?
       - Согласно штатному расписанию.
       - Жора, я серьезно.
       - Ну, есть еще килограммов пять тротила, шнуры, взрыватели.
       - Рыбу собирался глушить? Что еще?
       - Несколько противопехотных мин.
       - Это еще откуда?!
       - Ну, прихватил на всякий случай.
       - Надо составить опись всего, что у нас есть. В общем, так, пока не решили, что делать дальше, надо обустроить замаскированный лагерь. Пока здесь. Завтра пошлем пару групп, пусть поищут запасной "аэродром". Маскироваться будем по всем правилам. Еще пара групп пусть займется провизией. В первую очередь, картошка, лук и всякое такое. Ну, и живность здесь всякая должна быть бесхозная. Но в кишлаки не входить. Не дай бог, подхватить заразу. Воду пить только кипяченую. А для кипячения брать только проточную.
       - Командир, а как с людьми-то быть? Надо же разъяснить обстановку.
       - Надо, - вздохнул Насимов. Посидел еще, потом встал на ноги. - Ладно. Пошли поговорим.
       Пока Насимов с Дядей Жорой совещались в стороне, разведчики тоже вполголоса обсуждали свое положение. Когда подошли командиры, все выжидающе замолчали.
       - В общем, так, ребята, - начал Насимов. - В общих чертах вы знаете, что происходит. Скорее всего, имеет место очень опасная эпидемия. Что это за болезнь, я не знаю. И у меня такое ощущение, что и власти тоже не знают. Во всяком случае, вокруг Ущелья установлен режим строжайшего карантина. Насколько строгого - вы сами слышали, что случилось с населением Октерека, а также с нашими товарищами. Мы оказались внутри карантинной зоны. Но отношение к нам хуже, чем к гражданскому населению. То, что сделали с нашими, а также вертолетная атака на нас, не оставляют места сомнениям. В этой ситуации мы вне армии. Более того, к нам относятся, как к опасному врагу, поэтому нас и дальше будут пытаться уничтожить. Поэтому я могу сказать только одно: поскольку нас поставили вне закона, хотя никакой вины за нами нет, то мы свободны от присяги и всяких обязательств. Государство враждебно к нам. Значит, мы враждебны государству. Наша задача попытаться выжить.
       - Командир, это значит, что мы уже не солдаты? - громко спросил Демин.
       - Погоди, не перебивай. Я как раз подошел к этому, - ответил Насимов. - Да, мы больше не служим этому государству. Оно от нас отказалось. Более того, предало нас. Поэтому мы теперь - свободные люди.
       Народ зашевелился. Поднялся негромкий ропот.
       - Значит, я могу сейчас встать и уйти, - опять спросил Демин.
       - Да. Это твое право. Но прежде я хочу сказать вот что. Отныне вы - не солдаты, а я вам не командир. И каждый может поступать так, как он считает нужным. Но вся беда в том, что идти нам некуда. Мы все свободны в пределах этого Ущелья, внутри карантинной зоны. Я теперь никого не вправе заставить что-то делать. Но вы можете решить: спасаться поодиночке, или держаться вместе. Мне лично кажется, что вместе нам будет легче выжить.
       Опять началось шевеление, разговоры вполголоса.
       - Это все правильно. Всем вместе будет легче. Но даже вместе что нам делать дальше?! - это заговорил Губайдуллин - спокойный, даже слегка угрюмый разведчик из старослужащих. Насимов вспомнил, как тот попал в роту. Губайдуллин тоже участвовал в том бою, за который Насимова обвешали наградами. Он был единственным бойцом соседней роты, которая должна была держать позиции рядом, который не побежал, поддавшись общей панике, под ударом отряда оппозиции. Он остался в своем окопчике, хладнокровно и на выбор расстреливая врага. Впрочем, он, конечно, не удержал бы один позиций, если бы не Насимов со своими бойцами. Они с ходу включились в рукопашную и отбили Губайдуллина, на которого насело сразу три человека, заодно отбили и позиции, практически уже сданные противнику.
       - Давайте делать все по очереди. Для начала решим вот что: капитан сказал, что он нам больше не командир, - веско начал Дядя Жора и все немедленно замолчали. Авторитета прапорщику хватало с лихвой. - Но я для себя решил так. Я остаюсь с ним и буду подчиняться ему, потому что должен быть старшой. Иначе это анархия и бардак. Чтобы этого не было, нам все равно нужен командир. И я для себя выбираю капитана Насимова.
       - Я согласен, - сказал Демин.
       - Без вопросов, - сказал Губайдуллин.
       - Согласны, согласны, - послышалось с разных сторон.
       - Других мнений нет? - спросил Насимов. - Если нет, то я хочу сказать следующее: если вы выбираете меня старшим, я согласен, но в этом случае никаких послаблений не должно быть. Дисциплина остается дисциплиной. перед нами стоит задача выжить. Значит, это для меня главная задача. И я все буду делать для того, чтобы выполнить эту задачу. Мои приказы должны выполняться беспрекословно. Решайте.
       - Командир, я уверен, - это встал Губайдуллин, - Сидящие здесь думают примерно так же, как и я. Вы наш командир. Но что делать дальше?
       - Это мы будем решать вместе. Ясно одно: из Ущелья нас не выпустят. Нас решено уничтожить. Значит, нас будут искать. Мы можем спрятаться здесь. Но это не значит, что мы здесь пересидим всех. Нам это не позволят сделать.
       - Командир, а если попробовать прорваться за периметр?
       - Мы с прапорщиком обсуждали это. Шансов прорваться мало. И прорвавшись из Ущелья, мы все равно будем вне закона. Нас уже приговорили.
       - А если прорываться на север, к границе?
       - А там еще прорываться и через границу другого государства? Кроме того, я думаю, это направление будет особенно строго охраняться.
      

    * * *

      
       Летом, после первого курса военного училища Насимов приехал домой. С идеей и надувной авиационной спасательной лодкой. Идея была следующая: запасаемся продуктами, спальными мешками, котелком и антикомариной аэрозолью, надуваем лодку и домашних по поводу своих планов и уплываем от цивилизации и сопутствующих ей регламентов и законов вниз по реке.
       Идея для меня была несколько неожиданной. Я попробовал осторожно намекнуть: а как же Нелька? Вразумительного ответа получить не удалось. Серьезных возражений, которые я мог бы выставить против идеи, не нашлось и с тайной неохотой, но с приличествующим энтузиазмом на лице, пришлось согласиться.
       Собрались в два дня. У меня была пустяковая практика после первого курса и мне не составляло труда утрясти этот вопрос. На машине знакомых рыбаков доперли свою поклажу до большого водохранилища. До того места, где река из него вытекает, и остановились на один день у широченного разлива, именующегося у рыбаков Аквариумом. Добрались только под вечер. Палатку разбивать не стали. Немного порыбачили. А потом с той же компанией, приехавшей сюда с нами, засели у костра. Хорошей силы ветер отгонял комаров, уха была вкусной, а компания веселой и на удивление трезвой. Нам между рассказами о рыбалке давали советы, как плыть, где останавливаться.
       А следующим утром, когда солнце еще только выкатывалось из-за горизонта, мы, уже накачав наш ковчег до гулкого дрожащего звона, побросали в него пожитки и отплыли. Сначала надо было на веслах пройти весь Аквариум и выйти на фарватер. Грести пришлось крепко, чтобы не осрамиться перед теми, кто остался на берегу, провожая нас криками. Поэтому на стрежень вышли немного запыхавшись. И, когда убедились, что мы на реке, бросили весла, развалились на круглых бортах и лениво стали прикидывать какое расстояние следует проходить за день, чтобы наше путешествие не закончилось слишком быстро. Даже вышел небольшой спор. Я убеждал, что мы отдыхаем, а, следовательно, торопиться незачем. Поэтому целесообразно будет устраивать в пути частые и продолжительные остановки.
       Насимов, постепенно накаляясь, начал орать, что наша цель - пройти по реке как можно дальше. Эдакий чемпионский замах. Сошлись на компромиссе: плывем не напрягаясь, но и бурлацких забастовок не устраиваем.
       Где-то через полчаса Насимов поднял голову с рюкзака, на котором удобно устроился, оглядел проплывающие мимо берега и с некоторым удивлением сообщил, что они - берега - по его мнению, почему-то движутся совсем не в том направлении. Разобрались быстро. Течение было очень слабым, нашу мелкосидящую лодку встречным ветром даже относило немного назад.
       К концу дня, когда на ладонях появились кровавые мозоли от такого легкого, казалось бы, дюралевого весла, я понял, на что себя обрек.
       После бешеной шестичасовой гребли, когда лодка рыскала своим округлым носом и все норовила впасть во вращательное движение, потому что силы гребцов были явно неравны, Насимов указал на большую песчаную отмель и прохрипел:
       - Остановимся здесь.
       Когда догребли до отмели, я не стал кряхтя вылезать из лодки, а просто, наклонившись через борт, булькнул в воду, доходившую до колена. Отлежавшись в прохладной водичке и немного придя в себя, я выполз на берег. Так, наверно, миллионы лет назад первые земноводные, поняв тщету и опасности морской жизни, выползли на сушу, чтобы еще через некоторое время, наконец, встать на две конечности и гордо назваться человеками.
       Встать на две конечности у меня не получилось. Земля уходила почему-то куда-то вбок. Передвигаться на четырех точках, я посчитал ниже своего достоинства. Поэтому я остался на самой кромке берегового уреза и даже задремал от усталости. Очнулся тогда, когда почувствовал, что меня, крепко взяв за ноги, волокут куда-то. Потом меня без особых церемоний запихнули в спальный мешок, слегка пхнули ногой и сурово сказали Насимовским голосом:
       - Кормить не буду. Не за что.
       На следующий день я проснулся довольно поздно. Все тело, особенно плечи, ломило невыносимо. И даже слегка поташнивало. Насимов, сидя напротив, меланхолично жевал огурец и поглядывал на меня сложным взглядом. В нем была и жалость, и злость, и, возможно, мысль: а не прирезать ли доходягу, чтобы не мучился и не был обузой для чемпиона.
       Окончательно я пришел в себя к полудню. Несмотря на это, во второй день мы прошли столько же, сколько и в первый. Река в этих местах, вяло ворочаясь в густом сплетении тугаев, делает немыслимые повороты. В этот раз мы прошли участок, где ветер нам способствовал. Грести почти не пришлось. Притом русло реки несколько сузилось и порой мы почти летели. Со скоростью хорошего пешехода.
       Не обошлось без мистики. Удочки, прихваченные Насимовым, болтались на корме, а голые крючки попросту полоскались в воде. То, что на крючках не было даже запаха приманки, могу поклясться. Каково же было наше изумление, когда, выволакивая лодку на берег для очередного привала, заодно выволокли красивую и капризную рыбу чехонь граммов на триста живого веса.
       В этот день мы уже натурально разбили палатку. И покуда Насимов обустраивал на скорую руку лагерь, я принялся варить уху. Мы предусмотрели почти все и снарядились в поход так, словно от этого зависело, выживем или нет. У нас было все, что может потребоваться путешественнику. Сверх того, мы придумали одну хитрую штуку, очень облегчившую и даже украсившую наше путешествие: вдоль обоих бортов лодки свисали веревки, которыми была обвязана дюжина арбузов.
       Но мы забыли взять ложки. Это к вопросу о том, что мы предусмотрели почти все. Уху ели кружками. А, поскольку воздух кишел комарами, это оказалось даже удобно. Зачерпываешь кружкой пахучей горячей ухи и убегаешь от костра на конец песчаной косы, где прохладный ночной ветер относит комаров. И там, обжигаясь от жадности, прихлебываешь из кружки, заедая варево хлебом, тоже прихваченным у костра.
       В тесной палатке долго охотимся за случайно залетевшими комарами. Потом забираемся в спальники - вечером на реке даже в жарком и сухом июле прохладно.
       Какая рыбалка была на следующее утро! Рыба, как взбесилась. За полчаса мы натаскали с десяток карасей, несколько чехоней, красноперок и жереха. Кстати, жереха одновременно с красноперкой на удочку с двумя поводками взял я - жалкий дилетант от рыбалки - на хлебный мякиш. После чего, Насимов в раздражении заявил, что поймать чехонь на голое железо и жереха на хлеб может только такой бездарный и неумелый рыболов вроде меня, для которого нет никаких правил. И что все мои достижения на рыбацком поприще - плод недоразумения. После чего он зашвырнул жереха в садок, буркнув, что у него - жереха - на морде написано, что он сумасшедший, иначе и не кинулся бы на хлеб.
       Вдруг он хищно изогнулся и на цыпочках стал подкрадываться к своим удочкам. Поплавок одной из них дернулся и вдруг непостижимо быстро исчез с поверхности. Он резко подсек, удилище изогнулось дугой - на крючке сидело что-то очень серьезное. Это я понял по лихорадочным Витькиным движениям.
       После некоторой борьбы он выволок на берег гладкую грязно-серую дубинку с узорчатыми разводьями по бокам. Дубинка хищно разевала пасть, утыканную острыми зубами. Это был змееголов килограмма на полтора. Насимов, с трудом выдрав у него из пасти крючок, плюнул и перешел рыбачить метров на десять в сторону.
       Змееголов долго скакал по берегу. И утихомирился только минут через десять. Но, когда я, идя за наживкой, мимоходом тронул его ногой, он снова принялся выделывать фортеля. Минут через сорок, когда клев окончательно сошел на нет, мы, смотав удочки, собрались уходить. Витька ухватил рыбину за хвост и отшвырнул змееголова в воду. Тот немного полежал на поверхности пузом вверх. Потом вдруг шевельнулся, вяло перевернулся и неожиданно ушел на глубину.
       - Во, живучая скотина! - восхитился Насимов.
       В полдень мы отплыли.
       А на следующий день устроили себе выходной. Натянули на песчаном берегу тент так, чтобы продувало ветром. Но долго находиться в его тени не смогли. Поэтому залегли в мелкой, хорошо прогретой солнцем, лагуне, выставив из воды только головы. Потом мне в голову пришла мысль, что неплохо было бы заиметь загар на той части тела, которую даже на пляже солнцу, как правило, не подставляют. Насимов тут же последовал моему примеру. Теперь над водой торчали головы и задницы.
       Мы лежали в воде и только что не хрюкали от удовольствия. Насимов даже сказал, что, не разделяя вполне свинского образа жизни, тем не менее, понимает хрюшек.
       Время от времени мы выползали на песок, чтобы согреться. В один из таких моментов из-за поворота вылетела лодка. Это был катамаран, собранный из двух старых байдарок. Он шел под парусом. Наш неуклюжий ковчег даже сравниться не мог с ним в скорости, маневренности и легкости хода.
       Лодка быстро промчалась мимо. Когда она поравнялась с нашей стоянкой, кто-то с нее помахал нам рукой. Я помахал в ответ. А Насимов только завистливо пялился на парус. Катамаран быстро скрылся с глаз за другим поворотом, романтично мелькнув на прощание при смене галса белым треугольником паруса.
       - В следующий раз сделаю себе такую же. Еще и с мотором, - сказал Насимов, сплевывая на песок. - Ни один фраер не угонится.
       Остаток дня он провел в пресквернейшем настроении. Тем более, что к вечеру обнаружилось, что мы сожгли себе кожу на тех самых местах. Смазывать их маслом было стыдно. Сидеть и лежать на спине - больно. Насимов лежал на животе и хамил, в том смысле, что никому кроме меня не могла придти в голову такая идиотская и подлая мысль: подставлять для загара собственный зад, тем более, что этим загаром ни перед кем не похвастаешься. И что он дает себе зарок, впредь не поддаваться на подобные провокации. То, что я, так же лежа на животе, с аппетитом уминаю арбуз, не обращая внимания на его брюзжание, окончательно отравляло ему жизнь.
       Наше плавание закончилось неожиданно. Мы вдруг поняли, что нам надоела река, что жара напрягает. Поняли мы это ввиду насосной станции, которая стояла на берегу, как стадо слонов на водопое, одновременно опустив в воду все свои трубы-хоботы.
       На станции мы познакомились с ее персоналом - двумя пожилыми дядьками. Встретили они нас поначалу не так, чтобы очень. Но, когда я приготовил им фирменное блюдо под романтическим названием "седло судака в собственном соку", а Насимов выставил на стол фляжку с семидесятиградусной настойкой, они прониклись к нам если не любовью, то сочувствием.
       После ужина, когда стемнело, механик - дядя Володя - позвал нас на ночной лов. Попросту говоря, на браконьерский промысел. Ниже станции у него стояло с десяток донок. Он насаживал на крючки наживку и, раскрутив свинцовый кругляш грузила, далеко забрасывал леску.
       Улов был богатый. Судаки, пара хороших усачей, жерехи. Половину улова он подарил нам. А спали мы в эту последнюю ночь на реке в вагончике с кондиционером, Королям и миллионерам такое и не снилось.
       Утром на станцию пришла машина с продуктами. На ней мы, быстро распрощавшись с дядьками, отбыли до ближайшей железнодорожной станции.
       По приезде в город Насимов не пробыл дома и недели. И снова исчез до следующего отпуска, лишь изредка напоминая о себе краткими письмами.
      

    * * *

      
       Вершитель был удовлетворен закончившимся совещанием. Ему не пришлось самому формулировать жесткую позицию. Около двенадцати помощник доложил Вершителю, что посол соседней страны просит об аудиенции. Вершитель поморщился: "Уже что-то пронюхали". Впрочем, он понимал, что удержать в тайне крупную войсковую операцию непосредственно возле госграницы будет невозможно. Он распорядился, чтобы посла отправили к министру иностранных дел, уже соответствующе проинструктированному. Позже на встрече с послом не первый даже замминистра иностранных дел в ответ на запрос посла о событиях в непосредственной близости с границами его суверенного государства, успокоил того и заверил, что речь идет о крупной операции по уничтожению посевов опиумного мака.
       Посол в свою очередь полагал, что причина внезапной активности в Ущелье несколько иная, о чем он, конечно, умолчал, удовлетворившись официальными разъяснениями. Почти сразу после него в МИД обратился посол большого северного соседа. Согласно сложившемуся этикету с ним должен был встретиться сам глава МИДа. Что и произошло. Впрочем, посол с севера получил точно такую же информацию. Но северный посол был более настойчив и откровенен. Выслушав заверения министра, он поблагодарил его и, сделав некую многозначительную паузу, вдруг довольно неожиданно предложил от лица своего правительства посильную помощь в решении возникших проблем, вплоть до экстренного вылета группы военных медиков в Ущелье. Министр, нервно отшутившись, что любая помощь хороша и в случае возникновения необходимости республика примет помощь, после прощального рукопожатия кинулся в приемную Вершителя. Но тот отнесся к намекам северного посла абсолютно спокойно.
       - А пусть намекает. Наша позиция остается неизменной. Это операция в рамках борьбы с наркооборотом... Конечно, они что-то знают. Не паникуй... Ладно, иди. Мне обедать пора.
       Обед у Вершителя был обычный: немного отварного мяса без соуса и гарнира, немного овощей, стакан свежевыжатого гранатового сока. Официантку, подававшую на стол, Вершитель спросил, как обычно:
       -Что сегодня опять плов с шашлыком.
       Вершителю втайне очень хотелось сочного пряного шашлыка и жирного рассыпчатого плова, давно и напрочь исключенных из его меню личным врачом.
       После обеда Вершитель вздремнул в комнате отдыха в удобном старом кресле, хорошо поглощавшем звуки и запахи спонтанного старческого метеоризма. Час дремоты и легкое пробуждение под журчание струи горячего чая с настоем трав в пиале, поданной официанткой.
       - Надо опять идти работать, - почти пожаловался он улыбчивой, но немногословной (как велит инструкция) немолодой женщине.
       В кабинете его ждали обычные дела: бумаги, докладные записки. Крупный инвестор с Востока учтиво интересовался перспективой развития в республике тонкорунного овцеводства и почтительно предлагал свои немалые опыт и возможности в этом деле. Австралийцы желали участвовать в разведке и добыче золота в горах. Это было интересное предложение. Только кольнула мысль о нынешних событиях в горах. "Лишь бы не пронюхали об этом, - подумал Вершитель. - Ладно, бог не выдаст, свинья не съест."
       Вечером президентский кортеж в мигании маячков и вое сирен стремительно рассек вечерние сумерки вперемешку с дымом от многочисленных мангалов и пылью рабочего дня, накрывшие город. Вершитель перемещался из центра, где красовался президентский дворец, к президентской же резиденции на зеленой респектабельной окраине столицы.
       Здесь Вершитель пообщался со своим единственным внуком, неспешно прогуливаясь рядом с ним, пилотировавшим электромобильчик в форме джипа по асфальтированным дорожкам резиденции. Внук, забавляясь, иногда закладывал вираж, целясь бампером в костлявую ногу деда. Вершитель, погруженный в свои мысли, тем не менее, зорко следил за эволюциями потомка и наследника, и тому только раз и то вскользь удалось задеть его
       Ужинали они вместе. И внук по уже сложившейся традиции состроил гримасу на диетическое меню деда.
       Ложась спать, Вершитель мимолетно улыбнулся, вспомнив потешную гримасу внука.
      

    * * *

      
       - Есть у кого-нибудь горная подготовка? - Насимов оглядел бойцов, сидевших перед ним полукругом. После некоторой паузы из задних рядов не очень уверенно высунулась рука.
       - Кто? Ты, Белько?
       - Белка, да ты у нас альпинист?!
       Белько попал в роту после соревнований по спортивному ориентированию, где занял призовое место. Вообще-то Белько фактически выиграл соревнования, но, как водится, первенство отдали не лучшему, а тому, чей командир имел больше веса у организаторов. Насимов тогда подошел к Белько, спокойно стоявшему в сторонке, и спросил:
       - Не обидно?
       - На кого обижаться? Я же знаю и они все знают, что я лучший.
       - Пойдешь ко мне в разведроту?
       - Вы же капитан Насимов? - спросил тогда Белько. Насимов был в походной форме без орденов и даже без орденских планок. - К вам пойду... если командир отпустит.
       - Отпустит, не сомневайся.
       Но в личном деле Белько ничего не говорилось об альпинистской подготовке.
       - Командир, я не альпинист. Это скорей, горный туризм. Так есть кое-какие навыки.
       - Ну, на безрыбье... по горам бегать умеешь, значит?
       - Особенно сложные маршруты не ходил, а так навык есть.
       - Хорошо. Завтра с утра пойдем с тобой на разведку. Будем выбирать направление для прохода. Будь готов. С собой возьми оружие, обычный боекомплект, прибор ночного видения и бинокль. Старшина, отдай ему на время свой.
       - Ну, Белка, испортишь мне мой Карл Цейс, погоняю я тебя по вот этой орешине. Пока все орехи не соберешь - не слезешь.
       - Старшина, и еще две банки тушенки, хлеба и что еще полагается на один день на троих. Со мной еще пойдет Атаев.
       - Командир, разрешите вопрос?
       - Давай, Саидов.
       - Будем готовиться к прорыву?
       - Да, мы же решили, что пока организация периметра еще в стадии организации, можно попробовать воспользоваться временной неразберихой. Но это не будет прорыв с боем. Шансов в этом случае у нас мало. Попробуем незаметно просочиться... ладно. Прапорщик остается за меня на время отсутствия. Старшина, я планирую вернуться завтра к ночи. А пока - отбой.
       Следующим утром с рассветом Насимов с Белько и Атаевым пошел на север к близкому хребту, за которым совсем недалеко проходила граница с соседней степной республикой. По военным картам он примерно наметил место, где, возможно, оборона была не сплошной. В нужное место добрались после полудня. Проблема была в том, что ближе к границам зоны приходилось маскироваться, чтобы не быть замеченными. Подобравшись к нужному участку, насколько было возможно ближе, залегли в кустах. Насимов с Белько в бинокли старательно просматривали метр за метром, намечая тропу для прохода. Перед ними была почти отвесная стена высотой в несколько сот метров. За верхним ребром стены начинался более пологий участок, постепенно переходивший в гребень.
       - Ну, как тебе стеночка. Можно пройти по ней?
       - Страшновато она выглядит. Но я присмотрелся, вроде есть подходы. Надо попробовать ночью проложить маршрут... придется поползать.
       - Пойдем вдвоем. Атаев подежурит здесь.
       - Не надо, командир, я примерно наметил, как пойду. А вдвоем - двойной риск.
       - Хорошо. Но идти придется с наступлением темноты и постарайся управиться до рассвета. Пока поешь и отдыхай.
       Темнота, как водится в горах, наступила быстро, без долгой канители сумерек. Белько ушел к стене. Насимов некоторое время смотрел ему вслед в прибор ночного видения. Но очень скоро расстояние стало таким, что фигурка Белько растворилась в зеленоватом свечении в окулярах прибора и Насимов, отложив его в сторону, лег на спину. Звезды здесь в горах были неправдоподобно большими и близкими и очень холодными. Даже сполохи непонятного бледного света не мешали им колюче сиять ледяным блеском.
       - Ближе к небу и звездам... и к Богу, - тихо сказал Насимов, потом повернул голову в сторону Атаева. - Атаев, ты в Бога веришь?
       Атаев спал. Насимов усмехнулся про себя и опять уставился в черное небо. Он лежал и просто смотрел на звезды. Долго смотрел. Вдруг ему показалось, что одна из них - достаточно яркая - но находящаяся не в фокусе его взгляда, вдруг стронулась с места. Но мгновением позже ее свет перечеркнула яркая линия падающего метеорита. Насимов тоже уснул.
       Насимов проснулся с рассветом, когда вдруг заголосили проснувшись птицы. Атаев по-прежнему спал. Белько еще не было. Насимов протер глаза и, повернувшись к стене, припал к биноклю. Становилось все светлей, но он никак не мог поймать в окуляры Белько. Проснулся Атаев. Некоторое время он непонимающе смотрел на Насимова.
       - Просыпайся, сержант. Утро, - хмуро сказал Насимов. Он тревожился за ушедшего Белько. Атаев пришел в себя.
       - Что Белько еще не вернулся?
       - Нет еще.
       В это время сзади хрустнула веточка. Насимов, вырвав пистолет из-за пояса, стремительно обернулся.
       - Это я, командир! - Белько, хоронясь, на корточках подполз к ним.
       - Партизан, - сказал Атаев недовольно. - Получил бы пулю в лоб.
       - Почему отсюда появился? - спросил Насимов.
       - Сверху лучше видно. К тропе лучше подходить левее.
       - Ну, как, можно пройти?
       - Есть маршрут. Трудно. Но пройти можно. Только...
       - Что?!
       - Есть одна проблема, командир.
       - Ну, говори.
       - У прапорщика могут быть проблемы. Габаритный уж слишком.
       - Скажи об этом Дяде Жоре, - ухмыльнулся Атаев. Насимов тоже улыбнулся, - Не беспокойся, старшина только внешне неуклюжий и толстый.
       - Я добрался до гребня стены. Там никого нет. Может быть, дозоры выше. Но туда я не дошел.
       - Придется рискнуть. Но я думаю, здесь участок охраняется не столь тщательно.
       - Командир, есть лист бумаги и карандаш?
       - На, держи.
       - Я нарисую примерный маршрут по стене.
       Белько очень похоже изобразил стену и жирной чертой провел примерную тропу, обозначив все повороты, дистанции и углы. Были здесь и дополнительные стрелки, какие-то знаки и буквы. Потом он стал подробно и толково объяснять в деталях, как следует проходить эту тропу.
       Насимов внимательно слушал его. Не менее внимательно слушал Атаев.
       - Сколько нужно времени человеку - не альпинисту, чтобы пройти всю тропу?
       - Я думаю, три-четыре часа. Но проблема в том, что идти надо будет по одному, на расстоянии десять-двадцать метров друг от друга.
       - Хорошо. Я еще все это обмозгую. А ты поспи пока. В полдень тронемся назад.
       Насимов вернулся на базу затемно. И сразу же, наскоро поужинав, завалился спать. Утром он назначил общий сбор. Белько успел скопировать в нескольких экземплярах свою схему. Он раздал их разведчикам после чего приступил к подробному инструктажу. Когда он закончил, Атаев одобрительно сказал:
       - Здорово все придумал, Белка. Я, когда в первый раз глянул на эту стенку, подумал: "Ни за что не залезем наверх". А когда нарисовал этот план, я потом весь этот маршрут в бинокль изучил. Пройти можно. Правда, у Белки есть сомнения насчет одного из нас... - он покосился на Дядю Жору. Тот прищурился:
       - Рядовой Белько!
       - Я!
       - Поделитесь вашими сомнениями.
     &;nbsp; - Никаких сомнений, старшина.
       - Да?! А где мой бинокль?
       - Вот он. В целости и сохранности.
       - Ну-ка, ну-ка. А чего это вот здесь царапина образовалась и ремешок в чем-то испачкался.
       - Старшина, но орехи еще не созрели. Они ж еще зеленые. Зато я вот вам яблочек диких собрал. Кисленькие, но ничего... - Белько вывалил перед Дядей Жорой горку небольших румяных крепеньких яблок.
       - И когда только успел собрать? - засмеялся Атаев.
       Решено было не откладывать. Уже следующим утром Насимов повел поредевшую роту к точке прорыва. Добрались благополучно, без инцидентов. Расположились в кустарнике, левее того места, где Насимов сидел раньше. Разведчики по очереди осматривали стену в бинокли под объяснения Белько. С наступлением темноты выдвинулись к стене. Первым пошел Белько и с ним Чиндеев и Пан. Они должны были, выйдя на ребро стены, разведать дальнейший маршрут. За ними с заранее оговоренным интервалом пошли остальные. Насимов должен был идти с Дядей Жорой в числе последних.
       Было очень тихо. Ущербная луна, повисшая низко над горизонтом, еле-еле высвечивала камни. Дядя Жора уже зашнуровывал ботинки, готовясь идти вверх, когда произошла неприятность. Кто- то из разведчиков не справился с испытанием и сорвался со стены, находясь почти у самого верхнего ребра. Он летел и очень громко кричал. Ночное эхо многократно отразившись от скал, было услышано. Откуда-то сверху раздались очереди из автоматов, наугад, без вреда для разведчиков. Но Насимов, уже не таясь, выскочил к стене. Он видел фигурки своих людей, прилепившиеся к стене.
       - Все назад! Все срочно назад! - истошно заорал он.
       - Командир! Может, попробуем все же прорваться?! - спросил Дядя Жора, неведомо как оказавшийся рядом.
       - Нельзя, Жора! Теперь ясно, что наверху, по гребню выставлены пикеты. Через пятнадцать-двадцать минут появятся вертолеты, а люди, как тараканы на стене.
       Положение было трагическим и нелепым одновременно. Подниматься на стену было уже бессмысленно, поскольку разведчики обнаружили себя. А спуститься быстро у большинства уже не было возможности. Ближайшие к Насимову бойцы из числа последних, начавших подъем, поспешно спускались вниз и присоединялись к отставшим. Остальные тоже торопились, что было очень опасно. Вот еще один не удержался, поскользнулся и с криком полетел вниз.
       - Жора, и остальные. Оружие на изготовку. Появятся вертолеты - из всех стволов по ним. Только стрелять не очередями.
       Вертолеты не заставили себя ждать. Их рокот слышен был издалека. С гребня хребта в воздух взлетели две красные ракеты. Вертолеты, ориентируясь по ним, стали приближаться к стене. На них вспыхнули прожектора, выхватывая из темноты участки стены. Одновременно с этим разведчики, оставшиеся внизу открыли по ним огонь. Один из четырех вертолетов отделился от общей группы и стал обрабатывать кусты, откуда по ним велся огонь, прикрывая остальные машины. А те стали неторопливо и методично обстреливать скальную стену, на которой висели разведчики. Через некоторое время появились еще два вертолета. Они поднялись выше и тоже открыли огонь. Видимо, обнаружили группу Белько. Насимов слышал сквозь стрельбу тяжелые глухие удары тел о камни, означавшие, что еще один из разведчиков - раненый или убитый - совершил свой последний полет. Он понимал, что все, кто задержался там, на стене, обречены. Очень скоро все было закончено. Еще два вертолета поднялись выше, где еще раздавалась стрельба. Группа Белько имела возможность укрыться за камнями или в складках скал и их было трудней уничтожить. Два других вертолета занялись обработкой кустарника и скал, откуда по ним велся огонь. Было ясно, что воевать теперь с ними бессмысленно. На стене больше не было живых. Белько и его товарищам оставшиеся внизу уже ничем помочь не могли. Поэтому Насимов собрал оставшихся в живых и вывел их из-под огня вертолетов. Впрочем, отошли они недалеко, и финал трагедии наблюдали, почти, как в кинотеатре.
       Через некоторое время все вертолеты повисли у верхней границы стены, ярко осветив прожекторами участок скалы, где видимо закрепились Белько, Чиндеев и Пан. Стрельба стала стихать. Потом на кромке стены появилась фигура человека, ярко освещенная прожекторами. Насимов поднял бинокль. Это был Белько. Голова у него была в крови. Видимо, его товарищи были мертвы и свой боезапас он уже расстрелял до конца. Из вертолетов по нему не стреляли. Может, понимали, что разведчик обречен. Белько некоторое время стоял на самом краю обрыва. Потом согнул ноги, резко оттолкнулся и, взмахнув руками, как ныряльщик, прыгнул вниз головой в пропасть. Насимов отвел бинокль от лица и опустил голову. Разведчики вокруг подавленно молчали.
       - Ладно. Надо уходить отсюда, - Насимов тяжело поднялся. - Надо затемно добраться до реки.
       Разведчики гуськом, в полном молчании шли вниз по склону. Вертолеты через некоторое время ушли назад, откуда появились. Но очень скоро - не прошло и часа - они появились вновь. Но пока было темно, они не могли обнаружить людей Насимова. А рассвет был уже недалеко. И когда стало светать, вертолеты изменили тактику. Они рассредоточились и поодиночке стали прочесывать местность, отслеживая возможные тропы, по которым разведчики могли отступать. Через некоторое время после рассвета все вертолеты ушли назад. И второй раз за эти сутки разведчики дали себя обнаружить. Это случилось на окраине Октерека. Одиноко барражирующий вертолет завис над ними. Разведчики кинулись врассыпную. Вертолет кружил над ними, и, не жалея патронов, стал расстреливать огороды и дворы, где они укрылись. Разведчики почти не отвечали, чтобы не обнаружить себя, и жалея боезапас. Повезло им только в одном. Вертолет израсходовал горючее и экипаж вынужден был вернуться назад, чтобы не садиться в зоне. Впрочем, он передал координаты другим, прилетевшим к окраине Октерека с разрывом в несколько минут. За это время Насимов успел собрать бойцов и вывести их на большой виноградник за околицей кишлака. Здесь, на винограднике оставшиеся в живых разведчики и прятались от вертолетов, непрерывно, сменяя друг друга, круживших над Октереком. Иногда из вертолетов вслепую начинали палить из пулеметов. Ближе к вечеру со свистом и громом над Октереком пронеслись штурмовики. Со второго захода они разбомбили ту часть кишлака, где по данным с вертолетов должны были прятаться разведчики. И только с наступлением коротких сумерек, разведчиков оставили в покое.
       Насимов опять собрал людей и повел их - двадцать два оставшихся в живых - в сторону Астрабада.
      

    * * *

      
       Лунев был еще не старый - крепко сбитый, выглядящий моложе своих сорока восьми - мужчина. Сероглазый, энергичный, очень уверенный в себе. Во всяком случае, производил такое впечатление. Может быть, хотел производить. Если так, то это ему неплохо удавалось. В нем чувствовался мужчина. Это понятие не интеллектуального ряда, как, впрочем, и не анкетного. Это - как талант. Либо он есть, либо его нет. Независимо от того, что ты пишешь в графе "пол". Особенно хорошо это чувствуют женщины. Потому что это явление, скорее, биологическое. Трудно сказать, из чего складывается это. Можно сказать, что в нем присутствует даже такая вещь, как запах. Но с таким же успехом можно это отрицать.
       В общем, женщины его за версту чуяли. И он это воспринимал, как должное. Может быть, одной из составляющих мужчины является эта уверенность в собственной мужественности? Впрочем, как большинство кадровых военных он женился очень рано. Хотя нельзя сказать, что это было ему сильно в тягость. Жена - женщина мирная и отходчивая, если и ловила случайно какие-то подозрительные знаки в его поведении, особых разборок не устраивала. Потому что, родив ребенка - черноглазого смышленного мальчика Сашу - всю жизнь стала вкладывать в него. А полковник, тогда еще зеленый старлей, исправно приносил зарплату, положенное время возился с сыном, которого, конечно же, очень любил. Без шуток. И это выражалось не только во внимании, которое он уделял сыну. Когда наступило время, полковник взялся за его воспитание.
       Сказать, что он воспитывал Сашу в истинно спартанском духе, было бы неправдой. Саша рос нормальным пацаном, со своими проблемами и заботами. Впрочем, военрук в школе сразу выделил его из общей массы. И всегда, когда выдавался повод его отличить, отличал. И дело было не только в том, что Сашин отец был военным Просто, было за что. То есть было, за что выделять именно военруку. Ну, еще, может быть, преподавателю физкультуры. Саша с рождения отличался здоровьем, силой и ловкостью. Хорошо координированный, подтянутый, влюбленный в технику, в том числе, конечно же, в военную, легко подчиняющийся приказу и в то же время дерзкий, в папу - энергичный, он охотно принимал условия игры, предложенной военруком. Вероятно, потому, что в такую же игру с ним играл и отец. Право же, не с куклами ведь возиться парню?!
       Сын радовал полковника. Всем вышеописанным, а еще твердым намерением после школы податься в военное училище. По стопам отца. И хотя поступать он хотел в воздушно-десантное, тогда как полковник был общевойсковиком, отец его не осуждал. Потому что буква корпоративной солидарности была соблюдена. В подростках, да и в юношах подобная целеустремленность в наше время событие редкое, поэтому полковник был рад и горд за сына вдвойне.
       Однако случился прокол. Саша влюбился. Само по себе это не таило большой неприятности. Потому что "любви все возрасты покорны". А и потом это было как бы подтверждением тому, что растет человек с горячей кровью, а не амеба. Но объект Сашиной любви не очень-то желал видеть в Саше единственного и неповторимого. У объекта - сестры Сашиного приятеля Ирины - были свои ярковыраженные интересы, и жертвовать ими под перспективу офицерской жены, она никак не хотела. После нескольких неудачных попыток убедить Иру в неправоте, в узости взглядов на жизнь, Саша поскучнел. Его еще совсем короткая жизнь рушилась. Точней, рушились планы. Но Саше казалось, что рушится именно жизнь
       Полковник не успел вовремя вмешаться. Потому что не сразу уловил некую перемену в настроениях. Но, когда он обнаружил, что Саша бросил заниматься боксом, вещь, в общем, сильно нужную будущему десантнику, он встревожился и потребовал от сына объяснений. Совершенно неожиданно Саша заявил, что не хочет быть военным. Через час острой, не без крика, беседы с глазу на глаз, полковник уяснил, что некая пигалица из компании презренных шпаков-пацифистов, сбивает родного дитятю с панталыка.
       - Сын! - уяснив себе это, сказал полковник. - Это не по-мужски. В угоду женщине круто менять свои планы. Это бабский удел. Если она любит, у нее не должно быть своей жизни, потому что главный в семье - мужчина. И потом меня оскорбляет, что девушка, которую ты любишь, презирает "профессию Родину защищать".
       - Папа! - ответил ему Саша. - Зачем ты передергиваешь?! Я же не говорил тебе, что она презирает военных. Просто ее не устраивает жизнь жены военного.
       - Ты мужик, или девка?! Почему ты должен подстраиваться под ее планы, а не наоборот?! Где твоя гордость?! Ведешь себя, как тряпка!
       Последнее было, пожалуй, слишком сильно сказано. Можно сказать, в запале. На этом полковник и прокололся. Нельзя сыну - самолюбивому и сильному говорить такое, особенно в момент первой влюбленности. Саша вспыхнул, потом замкнулся, потом ушел в себя и больше не проявлял желания беседовать с отцом. Полковник ушел в свою комнату в некотором недоумении и расстройстве. И, вполне естественно, поделился своими печалями с женой.
       - Ну что ты так переживаешь? - мягко сказала жена. - Ну, не будет военным. Это же не значит, что он будет плохим человеком. Нет ведь?!
       - Да что ты понимаешь?! - с досадой сказал полковник. - Я всю жизнь мечтал, чтобы Сашка вырос сильным, решительным. Настоящим мужчиной.
       - А если он не станет военным, то ему заказано быть таким?! - с мягкой иронией спросила супруга.
       - Вот только твоих издевок мне не хватало!
       - Что страшного в том, что наш сын не станет военным?! Что мир перевернется?
       - Но ты пойми, Вика! Сашка должен быть военным. Я его так воспитал! Защищать Родину... - в общем, полковника понесло. Он много и штампованно красиво говорил о благородстве своей профессии. О том, что она - профессия - делает людей твердыми, волевыми, не знающими сомнений. В общем, настоящими людьми. И много еще чего.
       Жена, выслушав его оду профессии, тем не менее, осталась при своем мнении:
       - Так или иначе, решать все же Саше.
       Как оказалось, решение Саши было однозначным и твердым. Парень ради своей пигалицы пожертвовал блестящим будущим и наотрез отказался поступать в военное училище. Более того, по примеру Иры он решил учиться на археолога.
       Ира успешно поступила. Саша пролетел по его собственному выражению, "как фанера над Парижем". Когда полковник узнал, куда собирался поступать сын, он долго душевно плевался. И доплевался до того, что неудачу сына воспринял с тайным злорадством. "Ничего. Весной пойдешь в армию по призыву. Отслужишь два года солдатиком, поймешь, кто был прав", - думал полковник, не выдавая, впрочем, ничем своих тайных мыслей. Вслух, он даже посочувствовал Саше.
       Новый, 1984 год Саша с Ирой решили встречать вместе с большой компанией друзей где-то на горном курорте. Загодя достали путевки. Заранее поздравили родителей с наступающим Новым годом. И утром тридцать первого декабря отбыли в сторону туманных, заваленных снегом гор.
       Когда через двое суток Саша вернулся домой, полковник почувствовал какую-то тень в настроении сына. Раньше он бы, вероятно, не обратил внимания, посчитав это интеллигентскими соплями, которые недостойны быть у настоящего вояки. Но теперь он почему-то стал присматриваться и прислушиваться к сыну. Через жену он выяснил, что Саша повздорил с Ирой. Какое-то отчуждение пролегло между ними. Полковнику это давало, как он считал шанс. Конечно, при условии, что сын не помирится с Ирой. Но размолвка была, видимо, достаточно серьезной. Потому что Ира надолго исчезла из поля зрения Сашиных родителей. И только, когда припозднившейся весенней ласточкой прилетела повестка из военкомата, Саша набрал номер ее телефона и, не поздоровавшись, громко сказал:
       - Это я. Пришла повестка из военкомата, - и положил трубку.
       Через час Ира была уже в Сашиной комнате. О чем они там говорили, полковник так никогда и не узнал. Но вышли они из Сашиной комнаты к чаю притихшие и подавленные. Сашина мама усадила всех за стол, налила чаю, пододвинула вазочки со всякими вареньями. Помолчали некоторое время за компанию с молодежью. Потом полковник спросил:
       - Ну, как настроение, служивый?
       - Ничего, папа, - глядя в сторону сказал Саша. И покосился на Иру.
       - Отслужить в армии необходимо каждому мужчине. Школа жизни, - сказал полковник. - Чтобы закалить характер. А вообще-то мужику нелишне понюхать пороху. А слабо, Сашок, попроситься в Афган?
       Тут Сашу заело. Чего и добивался полковник.
       - Попрошусь именно туда, - тихо сказал Саша и твердо посмотрел в глаза отцу.
       Сашина мама тихо ойкнула, взялась за сердце.
       - Отец, ты что говоришь?!
       - А что?! Мужчина должен быть мужчиной, а не подкаблучником. Предназначение мужчины - работать и драться. А женщина должна помогать и ждать, - уверенно отчеканил полковник. Ира коротко, с отвращением, посмотрела на него и опустила голову.
       - Я так и сделаю, - опять тихо сказал Саша.
       - Отец! Саша! Одумайтесь! - простонала мама.
       - Ничего. Он оттуда только крепче вернется, - улыбнулся полковник.
       И тут мать кинулась в атаку:
       - Нет, отец! Так не будет. И я тебя прошу, чтобы ты завтра пошел в военкомат вместе с Сашей и попросил военкома, чтобы Саша не попал туда. Ты ведь говорил, что военком тебя знает.
       Это все сказано было громко, в крик. Полковник опять улыбнулся, но уже жестче.
       - Именно потому, что военком меня знает, я завтра пойду к нему, чтобы он не вздумал по своей инициативе спрятать Сашку за своей спиной. Я считаю, что служба там, в действующей армии, пойдет Саше на пользу. Да он и сам этого хочет. Правда, Саня?!
       - Решено ведь, что попрошусь в Афганистан, - ответил сын. - Нечего обсуждать.
       Отцовские принципы, а более всего, фанаберия сделали свое дело. Саша из военкомата вернулся уже остриженный под ноль. Полковник по-свойски хлопнул его по плечу, а мама только заплакала, не сразу признав сына. Через три дня он ушел с небольшим пластиковым пакетом. Куда его отправляют, мама так и не выяснила. Да и сам Саша этого не знал. Он строго-настрого запретил матери провожать его. Но мама есть мама. Быстро собравшись после Сашиного ухода, она на такси поехала к облвоенкомату, чтобы там, затерявшись в толпе провожающих, высмотреть своего Сашу. До шести часов вечера она пыталась найти его, кружа вокруг старого одноэтажного здания, обнесенного чугунной оградой, куда ее не пускали. Саша, видимо, был уже там, за оградой. Но она его так и не увидела.
       Здесь в повествовании следует пауза на полгода, покуда Саша обучался военному искусству в Ашхабаде, в артиллерийском учебном полку. По истечении же шести месяцев Саша - свежеиспеченный сержант, командир расчета новейшего миномета с нежным названием "василек" - был отправлен согласно собственному пожеланию в Афганистан, где сороковая армия Советов, тяжело ворочаясь гусеницами танков и колесами БТРов, уродовала чужую, незнакомую жизнь. Армия - ее дислокация на карте - была похожа на гигантского спрута, распустившего свои чудовищные щупальца по нищей горной стране. Спрут требовал жертв, душил кольцами щупальцев города и кишлаки. Но и спруту тоже доставалось. Время от времени, он отдергивал одну из своих лап, когда становилось слишком горячо. Но затем стремительно швырял ее назад, сея смерть и разрушение. В один из таких моментов, когда спрут выдернул щупальце, неосторожно сунутое в одно из горных ущелий на юге, Саша со своим расчетом не успел уйти из него.
       От славного, веселого, красивого парня осталось страшное кровавое месиво. И это месиво в уже заранее запаянном цинковом гробу почти тайно было доставлено в распоряжение родителей.
       Сразу после похорон Сашина мама, раздавленная несчастьем, уехала навсегда к своим родителям-пенсионерам в Свердловск. Лунев, однажды придя домой, уже не обнаружил благоверной дома. В распахнутых шкафах сиротливо висели плечики. Кроме одежды жена ничего не взяла и даже портрет сына в деревянной резной рамочке по-прежнему висел на стене. Но в каком-то странном приступе ярости и гнева Виктория сокрушила все зеркала в квартире. И теперь полковник видел собственное отражение, расколотое на десятки отдельных кусков.
      

    * * *

      
       Старый Насыр третьего дня ждал младшего сына. Тот должен был приехать на своем стареньком "уазике" за яблоками и грушами, чтобы отвезти их в областной город на базар. Тамошние перекупщики охотно забирали фрукты, выращенные Насыром в старом большом горном саду, посаженном еще отцом Насыра. Фрукты были на загляденье, крупные, красивые, чистые - один к одному. И вкусом отличались отменным.
       Большой фруктовый сад так и перешел в наследство Насыру. Он здесь прожил жизнь, знал каждое дерево, большую часть их сам и посадил. Насыр никогда надолго отсюда не уезжал. Несколько раз ездил в областной центр. Но город ему не понравился: шумно, суетно и грязно. Когда женился на девушке из ближайшего кишлака, свадьбу по настоянию отца сыграли прямо здесь в саду. Жена подарила ему трех дочерей и сына.
       Насыр жил спокойно, в ладу с собой и окружающим миром. Дочери вырастали. Он выдал их замуж. Женился и сын. Но он вопреки ожиданиям отца не остался с ним, перебравшись в Астрабад. Дом сразу опустел после того, как сын ушел в дом к молодой жене.
       Насыр с женой незаметно состарились. Потом жена умерла. Тоже незаметно, как жила. Из детей его теперь регулярно навещал только младший сын, благо Астрабад был всего в нескольких километрах. Сын помогал, сколько мог по хозяйству, работал в саду, сбывал фрукты, выручая за них неплохие деньги. На первую же выручку он закупал в городе несколько мешков муки, сахар, чай, соль, прочую бакалею. В общем, все, что нужно было отцу в его нехитром хозяйстве. Остальные деньги Насыр распределял между детьми. Поэтому в начале осени все дети со своими семьями приезжали на день-два, погостить у отца. Тогда Насыр резал барана и в большом котле, вмазанном в глиняную печь, сооруженную во дворе под навесом, готовили праздничную еду. Орава внуков - общим числом четырнадцать человек - носилась по саду и его окрестностям дотемна, вызывая почти панику у старого мрачноватого алабая. Собака почти всегда вносилась в сценарии детских игр, и ее тормошили постоянно. В задачу старого пса входили опека над небольшим - в двенадцать- пятнадцать голов - стадом овец и охрана дома и сада. Поэтому все остальное было лишним, тем более не хотелось ему быть объектом внимания детей, пытавшихся разнообразно использовать собаку. Любого незнакомца за подобные шуточки алабай, легко рвавший глотки волкам, быстро укоротил бы, но дети были табу. Поэтому, когда приезжали гости, пес старался убраться куда-нибудь с глаз, что для алабая, обладающего чувством собственного достоинства, было необычно.
       Пока дети унижали достоинство собаки, взрослые степенно сидели на обширном помосте под старой раскидистой урючиной, беседовали, пили горячий зеленый чай. На свет тусклой старой керосиновой лампы собиралась вся окрестная, немногочисленная, впрочем, в горах мошкара.
       Разъезжались гости довольные, отягощенные обильной едой и дарами горного сада, которыми набивались багажники машин под самую крышу. Насыр возвращался к своей обычной жизни, размеренной и неторопливой. Втайне довольный, что гости уехали и больше не надо хлопотать и суетиться, что в сад опять вернулись тишина и покой. Дети не раз предлагали ему перебраться к ним. Впрочем, они знали, что отец не променяет свой сад на праздную, но серую жизнь подле них. А здоровья у Насыра было столько, что мог поделиться с другими. Насыр привык жить один и полагаться только на свои силы. Он не понимал вопросов об одиночестве, как он может жить вот так: без общения, без разговоров. Одиночество было для него естественным, нормальным состоянием.
       И вот теперь Насыр ждал своего младшего и уже начал сердиться. Фрукты, особенно, груши, теряли свежесть, даже будучи переложенными зелеными листьями. Вишня, черешня, абрикос в этом году удались. Виноградник тоже дал хороший урожай. Сын отвозил все в город и у него отрывали все буквально с руками. За очень хорошие деньги. Пару недель назад он уже привез отцу муку про запас. Потом приезжал за очередным сбором яблок и винограда. Но теперь его не было, что было необычно.
       Утром Насыр как всегда занялся хозяйством, покормил кур, выгнал овец из загона на вольное пастбище. Заглянул в пристройку, где стояли корзины и коробки с собранными фруктами. Они уже заметно теряли вид. Снаружи заворчал алабай. Ворчание было злым. На незнакомца. Насыр вышел из пристройки, закрыл дощатую дверцу и проследив за взглядом собаки, увидел военного в камуфляже, неторопливо шагавшего к дому. Насыр прикрикнул на пса и тот послушно замолчал. Человек подошел ближе и поздоровался. Выглядел он не празднично: форма была уже достаточно заношенной, кроссовки тоже были в пыли. Щетина на щеках и подбородке уже переходила в состоянии бороды. На шее висел короткий автомат, на котором лежали руки военного. Впрочем, не угрожающе, просто положил руки на автомат для удобства.
       Насыр пригласил его на айван, застеленный цветастыми одеялами, стал хлопотать, собирая угощение. Но пришелец остановил его. Он боком сел на край айвана и стал рассказывать такое, от чего Насыр поник головой и сгорбился. Он почему-то сразу поверил во все рассказанное.
       - А я сына уже третий день жду. Никогда такого не было, чтобы он пообещал и не сделал... Значит, вот что случилось, - Насыр поднял голову. - Значит, он уже не приедет? Как вы думаете?
       - Не хочу вас огорчать, но думаю, что не приедет.
       Насыр некоторое время сидел молча, повесив голову, потом поднял глаза на военного:
       - Ты ко мне пришел не просто так?
       - Нет, отец. Я и мои люди тоже оказались в беде. У нас нет продуктов, воды, ночлега. Понимаю, что ничего кроме проблем мы вас не принесем, но... так случилось. Плохие события. На нас охотятся.
       - Зови своих людей. Живите сколько надо. Еда есть, спать, где тоже есть. Живите.
       - Спасибо, отец. И извините за все. Мне даже заплатить вам нечем.
       - Какие деньги, - Насыр махнул рукой. - Такие страшные дела творятся. Как ты думаешь, они там все умерли?
       - Мои люди были в Астрабаде... живых там нет.
       Насыр не помнил уже, когда в последний раз плакал, наверно, когда жену хоронил. А тут не выдержал: слезы сами поползли по щекам. Он опустил лицо:
       - Извини, сынок... - потом через некоторое время взял себя в руки, вытер лицо рукавом. - Зови своих.
       Обосновавшись в саду, разведчики заметно ободрились. А когда на айване появились большие блюда с дымящейся едой, вообще повеселели. Поев, большинство тут же расположились поспать. Но Дядя Жора не дал расслабиться.
       - Так, воины! Вы что тут ноги раскинули, как в гинекологии?! Грачев, Аминов, в дозор. Будете контролировать дорогу. Шевченко, Саидов, вы в пикет вон на ту скалу. Кстати, посмотрите сверху, как мы тут не просматриваемся? Остальные слушайте сюда. Соблюдать правила маскировки, помните, нас ищут. Дозорных меняем через восемь часов. Отделение Губайдулина - будете нашими фуражирами. По дороге мы прошли несколько полей, в том числе с картошкой, кукурузой, всякой зеленью. Возьмите у деда мешков побольше и за добычей. А вот теперь можно - ноги врозь.
      

    * * *

      
       Бури огромен и неподвижен, как удав. Тусклый свет желтых глаз только подчеркивает его сходство с рептилией. И кажется, что его широкое тело напрочь лишено сочленений. Толстые пальцы, как бы без суставов плавно перетекают в широкую, как лопата, ладонь, которая, в свою очередь, перетекает в руку. В сущности он похож на большую мягкую куклу, У нее пластиковая голова с нарисованным лицом. Все остальное - выкроено и сшито в форме человеческого тела и набито то ли ватой, то ли губкой. Были такие куклы в эпоху развитого социализма. У сестер Бури были такие. Он любил их рвать пополам, вытряхивая на свет божий их неприглядную начинку. Сестры, будучи старше, могли бы намять ему шею. Но в семье не положено было обижать единственного наследника мужского рода. Да и неподвижный немигающий взгляд Бури уже с детства пугал не только сестер.
       При этом Бури не лишен своеобразной грации. Движения его неторопливы и плавны. Но грация этих движений такова, что наблюдающий их впадает в состояние прострации, его члены сковывает какая-то слабость.
       Мало кому приходило в голову посмеяться над несуразностью внешнего облика Бури. В детстве потому, что с рождения он был на особом положении в семье. А в школе смеяться над Бури было просто опасно. Все знали, что он единственный сын председателя кишлачного совета и самого богатого человека в Ущелье. А, повзрослев, Бури принял свою особость, как что-то само собой разумеющееся.
       При этом неверно было бы считать Бури жестоким, бессердечным человеком. Ведь нельзя же полагать хищного зверя изувером за то, что он задрал пушистую нежную овечку. Ему природой положено рвать горло овцы. Бури не испытывал эмоций, отдавая распоряжение убрать того или иного человека. Этот человек просто мешал реализации природой заложенного плана. Бури от рождения было предначертано быть хищником. А чего можно еще ждать от хищника?!
      

    * * *

    картина вторая

      
       Паша:
       Здравствуйте-здравствуйте! Дорогие друзья, счастлив опять оказаться с вами. Вчера мы, помнится, не без успеха разделались с первой сценой первого акта трагедии Вильяма Шекспира "Гамлет, принц датский". Сегодня продолжим. Но для начала обзор событий в мире.
       У берегов Канады потерпел крушение либерийский танкер "Виктория". Жители прибрежных районов с ужасом ждут, когда гигантское нефтяное пятно накроет побережье. Это же надо столько добра пропадает. И это при цене сентябрьских фьючерсов более тридцати баксов за баррель. А в Японии навернулся "Джамбо Джет" авиакомпании "ДЖАЛ". Погибло более двухсот пассажиров. Ну, ладно, перейдем к более оптимистичным новостям. Финская "Нокия" обещает выпустить модель сотового телефона со встроенной видеокамерой. Обалдеть! Так мы скоро сможем устраивать в эфире видеоконференции, а там глядишь и видеопостановку "Гамлета" сможем осилить. И сильно мною уважаемого кинорежиссера Козинцева потеснить, типа, извини, Жорик, у нас покруче будет. В горах Непала немецкая ученая, член научной экспедиции Моника Шитц, наконец, отловила снежного человека. Тайна йети раскрыта! Впрочем, ей не очень верят, потому что она говорит, что после непродолжительного контакта, отпустила снежного человека из соображений гуманности, а также в целях охраны природы. Ага! Как же! А общалась она с йети исключительно по-немецки: "Шпрехен зи дойч, герр Йети?" А тот ей отвечал: " Я! Я! Майн либер фрау!" Видимо, следующим пунктом для фрау Шитц станет озеро Лох-Несс с целью проинтервьюировать тамошнего монстра для лохов, которые ей поверят. Ну, ее! Эту доцентку. И последняя информация: Житель Аргентины утверждает, что зачал в свое время со своим надувным резиновым муляжом женщины куклу Барби и теперь требует, чтобы ему заплатили отступного, за использование созданного им образа. Этой новостью я завершаю обзор международной информации.
       Что же касается нашего города, хочу сказать, что программа развлечений в клубе "Могилка" значительно обновилась. Теперь здесь вам предложат новые развлечения. Какие? Не уполномочен говорить об этом. Придите и увидите. Впрочем, то, что вам могут предложить в других клубах, таких, как "Сегмент удовольствий" и "Нега", не может не воодушевить вас. Поэтому милости просим. Вас ждет такое море кайфа, что я даже немного вам завидую. Но не завидую я тем автолюбителям, которые нынешним вечером решатся на развлечения с превышением скорости на участке улицы Азимова, что напротив французского посольства, а также на плавном повороте у музея народов Востока. Засады их ждут также на улице Строительной и Низами. И вот еще что. Как меня только что проинформировал наш водитель Мурад-ака, у светофора на Сельмашской повесили новый знак "Поворот запрещен". Там также залегли в окопах бойцы с жезлами и свистками. Успеха вам.
       А теперь мы возвращаемся к нашей радиопостановке. Вчера мы оставили действующих лиц пьесы после контакта с призраком отца Гамлета. У нас на очереди сцена вторая. Королевские покои. Король с королевой, челядь, Гамлет. Пока вы настраиваетесь и набираете номер нашего телефона послушайте Николая Трубача с его хитом "Голубая луна".
       (Звучит фонограмма).
       Паша (вне эфира - Сардору): Сардорчик! Когда пойдут звонки, сразу выводи позвонивших в эфир. Если звонков будет много, Софа поможет тебе отбирать, кого выпускать. Софочка, ты проштудировала дома "Гамлета"?
       Софа: Ой, Паша! Всю ночь читала. Оказывается, так интересно.
       Паша: Молоток. Мурад, нам надо попасть на перекресток Державина и Строительной. Там у меня дело.
       Мурад: Шеф! Бензин на нуле.
       Паша: Ну, тогда сначала на заправку.
       (Фонограмма песни заканчивается)
       Паша: Итак. Королевские покои. Клавдий, купается во власти, отдает распоряжения, напутствует Лаэрта. И утешает Гамлета...
       1 голос в эфире: А ты, мой Гамлет, мой племянник милый.
       2 голос: Ни фига себе - милый.
       1 голос: ты все еще смурной.
       3 голос: Гамлет, детка, не журись.
       2 голос: Все это лажа. Смурь в душе и репа занята другим - скорблю я по папане.
       1 голос: Ты молодец, чувак, что батьку помнишь. Но меланхолия непродуктивна. И в Виттенберг тебе не надо.
       3 голос: О да, малыш. На кой тебе Дойчланд. Там сейчас наводнение.
       2 голос: Йес. Базара нет. Я вам во всем послушен.
       Паша: Все кроме Гамлета линяют.
       2 голос: Чума! О, если б эта гнида накрылась медным тазом. А муттер! скачет по постелям, как блоха. О, если б было чем ширнуться. Все смурь и суета во всем.
       Паша: входят Горацио и офицеры стражи.
       4 голос: Привет, братан.
       2 голос: Земеля, здравствуй. Ты откуда?
       4 голос: Услышал я, что батя твой откинулся. И я скорей сюда.
       2 голос: Спешил на похороны ты. А вот попал на свадьбу. Моя мамаша замуж за козла уж вышла.
       4 голос: Да. Как-то слишком быстро.
       2 голос: Ара, слушай! Не пропадать же холодцу и винегрету с тех поминок?!
       4 голос: Но не о том, базар. Тут ночью мне нарисовалась барабашка. Ну, вылитый пахан твой.
       2 голос: Иди ты!
       4 голос: Век воли не видать! Вот и братки, соврать мне не дадут.
       2 голос: чума!
       Паша: Дух Гамлета в доспехе! дело плохо.
       Здесь что-то кроется. Скорей бы ночь!
       Терпи, душа! Зло встанет все равно,
       Хоть в недрах мира будь погребено.
       (Пауза). Блеск! Отлично. "Таганка" рядом не валялась! Всем спасибо! Желаю вам ночной прохлады. До завтра в то же время. С вами был Паша Ицков.
       Паша (вне эфира, судорожно набирает номер телефона на своей мобиле): Ну, курва! Какая херовая связь у этого Си-Ти-Эс. Козлы бабки рвут, как падлы, и хер куда дозвонишься. Ну же, бля... А здорово, пенек! Где Саня? Как уехал! Куда?!.. А я его здесь у поликлиники жду. Не, ну так нельзя! Я что ему говно на палочке?!.. Передай ему, что я очень сердит и вообще пошел он в жопу... Да-да-да! Так и передай!
      

    * * *

      
       Вершитель по многолетней привычке проснулся рано, на рассвете. Сделал легкую зарядку, принял душ, позавтракал. Потом понежился на скамеечке под нежаркими еще лучами утреннего солнца. Был выходной. И сегодня государственных дел не намечалось. Вот только ближе к полудню его должен был навестить шеф службы национальной безопасности с докладом о ситуации в горах.
       В докладе не было ничего нового и неожиданного. Ситуация была под контролем и события протекали по заранее намеченному плану. Были разрозненные попытки нарушить границы карантинной зоны. Естественно, неудачные. Потерь среди солдат не было. О потерях среди жителей Ущелья по молчаливому уговору не сообщалось. Утром в МИД звонил американский посол с запросом об Ущелье. Он получил соответствующее разъяснение.
       Чекист по приглашению Вершителя остался на обед. Впрочем, Вершитель не отпустил его и после обеда. Они вместе отдохнули, потом поплавали в бассейне, потом нежились в плетеных креслах, завернутые в белоснежные махровые мягчайшие простыни с личным вензелем Вершителя. И только ближе к вечеру шеф самой могущественной из спецслужб покинул резиденцию.
       Вечером Вершитель опять общался с внуком. Им было хорошо вдвоем - старику и ребенку. Вершитель с удовольствием посмотрел роскошный полнометражный диснеевский мультик, объясняя своему пятилетнему визави непонятные места.
       Родители внука вторую неделю жарились на пляже Лидо. Сам Вершитель бывал в Венеции, но она ему не понравилась. Он вообще не одобрял пристрастия сына к Европе и Америке. Тот месяцами не вылезал оттуда, и Вершителю даже пришлось выдумать для своего европеизировавшегося отпрыска пост своего личного представителя с местоположением в Париже. Сын работой себя особенно не утруждал, прожигал деньги и время в непонятных Вершителю развлечениях. Впрочем, и особых хлопот отцу он тоже не доставлял и в своих увлечениях за пределы установленного отцом бюджета выходил не часто.
       С постоянным отсутствием сына Вершитель скрепя сердце смирился. Но основным условием поставил требование, чтобы внук постоянно находился при нем. Сын с невесткой неожиданно легко приняли это условие.
       Поэтому, когда вечером, достаточно неожиданно, раздался звонок от сына, он внутренне сжался. Сын звонил неспроста. И ладно бы дело касалось денег. Сын сообщал, что в Швеции, где почему-то традиционно оседала в эмиграции оппозиция из республики, опять зашевелились оппоненты Вершителя. Сюда просочились слухи о якобы проводящейся тотальной спецоперации против внутренней оппозиции. На проведенной накануне пресс-конференции лидеры эмиграции сообщили, что в республике вспыхнуло вооруженное восстание, которое теперь буквально захлебывается в собственной крови.
       Вершитель лег спать в плохом настроении. Завтра сын должен был организовать в Париже контракцию - собрать собственную пресс-конференцию, на которой следовало обнародовать информацию об истинном положении дел, то есть о проводящейся операции против наркомафии. Словом, отпор будет достойный. Но сука-Европа всегда почему-то больше верит всяким отщепенцам... Мда!.. не очень-то приятно оправдываться в том, чего и близко-то нет. Скрывая при этом истинное положение дел. Можно предположить, что в понедельник с утра в МИД посыплются просьбы мировых СМИ об аккредитации своих журналистов в республике, а также о выезде оных в предполагаемый район событий.
       "Может, рассказать им все, как есть?! Чтобы отстали. Глядишь, кто-нибудь выделит деньги на ликвидацию очага эпидемии... Нет! Нельзя!.. - с сожалением подумал Вершитель. - Слишком много последствий повлечет за собой этот шаг. Ладно. Утро вечера мудренее. Что-нибудь придумаем, - и уснул.
      

    * * *

      
       Утро понедельника началось неожиданно бурно и весело. Около семи часов несколько радиолюбителей в разных странах зафиксировали в эфире ранее неизвестного корреспондента. Он был краток и вышел в эфир только раз. В дальнейшем радиолюбители обнаруживали в этом диапазоне радиочастот только характерные шумы, которые легко идентифицировались любителями постарше, как работа специальной "глушилки". Но первое радиообращение было принято. Вот что оно гласило: "Мы обращаемся ко всем, кто может нас услышать. В Ущелье Карадаг на севере Республики Оркистан началась эпидемия неизвестной смертельной болезни. Власти установили вокруг Ущелья карантин. Любой пожелавший покинуть Ущелье и пересечь линию карантина уничтожается. В то же время нам никто не стремится помочь. Нас обрекли на смерть".
       В МИД посыпались запросы, а также просьбы о предоставлении аккредитации. На все запросы были даны исчерпывающие разъяснения. Аккредитация всем желающим была предоставлена. Но представителей иностранных СМИ в район Ущелья однозначно не пустили, объявив его закрытой зоной.
       - Да. Там проводится широкомасштабная полицейская операция против оборота наркотиков, в ходе которой возможны различные инциденты. А по итогам операции будет проведена пресс-конференция, Однако, МИД пока затрудняется назвать точные сроки окончания спецоперации.
       - Да. О неком радиообращении мы знаем из сообщений иностранных средств массовой информации. Считаем, что имеет место очень неуклюжая провокация со стороны производителей и распространителей наркотиков, против которых сейчас в республике развернулась активная бескомпромиссная борьба.
      

    * * *

       На очередном совещании с силовиками Вершитель высказал пожелание, чтобы район эпидемии был более надежно изолирован, и в случае необходимости были приняты более активные меры по подавлению эпидемии.
       Его слова нашли отклик. К вечеру была обнародована нота МИДа по поводу радиообращения. В ней сообщалось, что неизвестный радиохулиган выявлен, задержан и уже дал признательные показания и более того уже раскаялся в содеяном. Впрочем, не исключено, что радиообращение было инициировано и профинансировано наркомафией, стремящейся в условиях проводящейся операции против нее, создать в Ущелье обстановку хаоса и неразберихи. Эта выходка смыкается с попытками некоторых отщепенцев, находящихся ныне в эмиграции, и пытающихся выставить события, происходящие в Ущелье, как вооруженное восстание населения, недовольного политикой властей республики. Это великолепно характеризует некоторых деятелей оппозиции, как преступных элементов, находящихся на содержании у наркомафии."
      

    * * *

      
       Геройство во славу Отечества имели для Насимова и другие приятные последствия. Вершитель на волне умиления распорядился, чтобы одного из первых национальных героев и символ доблести поощрили двухнедельным отдыхом в экзотической стране. Подчиненные - в первую очередь помощник Вершителя по кадрам - приняли пожелание хозяина с несколько большим энтузиазмом, чем, возможно, было нужно. Насимова пригласили в президентский дворец, обласкали, напоили горячим ароматным чаем, вручили конверт с двумя авиабилетами в Бангкок, еще один конверт - поменьше, но более пухлый - с пятью тысячами долларов.
      -- Нехорошо, что ты еще не женат. Но, наверно, все равно есть с кем поехать? А то можно и спутницу тебе подобрать, - пошутил на прощание помощник. - Подобрать?!
      -- Никак нет, - по-военному отрубил Насимов. - Есть подходящая кандидатура. Соседка, тетя Шура. Я бы, конечно с мамой поехал. Но мама не любит летать самолетом. Так что придется с тетей Шурой, - Насимов был серьезен и доброжелателен.
      -- Сколько лет тете Шуре? - хихикнул помощник.
      -- Я думаю, лет под шестьдесят. Очень хочется ей мир посмотреть.
      -- А шутишь, - немного разочаровался помощник, - ну, ладно. В Бангкоке тебя встретят наши, посольские. А что, капитан, ты все еще с родителями живешь?
      -- Так точно. Как развелся, так вернулся под родительскую крышу.
      -- Ну, ничего, ничего. Приедешь из отпуска, позвони. Что-нибудь придумаем.
       Из президентского дворца Насимов выкатился несколько обалдевший от изобилия, пролившегося на его стриженую голову. Он влез в свою видавшую виды "шестерку" и некоторое время сидел, дурацки улыбаясь в пространство. Доулыбался, пока к нему не подвалил постовой, дежуривший на автостоянке у ограды дворца.
      -- Какие-то проблемы? - спросил он, постучав жезлом в боковое стекло.
      -- Все в порядке, командир, - очнулся Насимов и завел машину.
       От дворца он поехал по центральному проспекту, направляясь домой. Но где-то на полпути передумал и двинулся совсем в другую сторону. Туда, где теперь жила Нелька.
       Нелька тоже побывала замужем. Выдержала она ровно полгода. После чего быстренько развелась. Квартиру ей купили родители. Однажды, руля домой, Насимов встретил ее на родном квартале - Нелька навещала своих родителей. Очень дружелюбно пообщались. Насимов даже довез ее до подъезда. Нелька была почти ласкова с ним, но в гости не позвала. Только пообещала позвонить. Не позвонила. Насимов тоже держал характер и встречи не искал. Впрочем, и прежнего чувства вроде уже не было. Да и новые увлечения перекрывали романтический Нелькин образ.
       Но теперь Насимов ехал именно к Нельке. Все сложилось очень удачно. Она оказалась дома. Когда Насимов нарисовался на пороге, она некоторое время придерживала дверь, недоверчиво разглядывая его, потом сказала:
       - Заходи. Извини, я сейчас, - и убежала в комнату. Пока Насимов входил, она успела выпрыгнуть из домашнего халатика в джинсы и майку.
      -- Как же ты все же решился придти? - она по привычке стала куражиться.
      -- Да, вот, решился, - сказал Насимов. - Как вообще у тебя дела? Замуж опять не выскочила?
      -- Нет. Замужество - это не мое. Теперь точно знаю. Чаю хочешь?
      -- Не хочу. А вроде опыта у тебя маловато будет.
      -- Одного раза вполне достаточно. А ты что жениться ко мне пришел? Если так, не надейся.
      -- Я еще и сказать-то ничего не успел.
      -- Насимов, я польщена. Но, думаю, я тебя недостойна. Ты - герой республики, блестящий вояка...
      -- Ладно тебе. Не собираюсь я тебе предложение делать.
      -- Хорош гусь! Это почему?! Не ровня вам, господин капитан? Чего же вам надо от бедной всеми брошенной женщины?
      -- А чего мы все время друг с другом ерничаем, прикалываемся?
      -- Не могу знать, товарищ командир. Видимо, привычка.
      -- Нель, поедем со мной в Таиланд, а?
      -- Так. Стало быть, все же жениться пришел.
      -- Меня за подвиги премировали поездкой.
      -- А тебе что, ехать больше не с кем? Подожди, ты что все это серьезно?!
      -- Вот билеты.
      -- Погоди. Но мы же... да и работа у меня. Мама приболела.
      -- Поедем, Нель?
      -- Насимов, совсем ты голову девушке заморочил. Как это мы поедем?! И жить будем в одном номере?! Да ты же и приставать начнешь с глупостями. Фу, какая гадость!
      -- Ты от растерянности фигню несешь?
      -- В общем, да... смутил ты меня, Насимов. Мы же с тобой все про себя уже решили.
      -- В общем, так. Есть возможность съездить в экзотическую страну с не самым противным парнем. Мир посмотреть. На солнышке погреться. Насиловать не буду. В королевстве Таиланд с этим, говорят, строго. Решай. До отлета два дня, а еще бумаги всякие оформлять.
      -- В загс, что ли идти?
      -- Ну, это ты торопишь события. Я о другом - визы всякие.
      -- Сволочь ты, Насимов. Мог бы хоть из вежливости предложение сделать. Я бы, конечно, отказала...
      -- Ну, стало быть, нечего и пытаться.
      -- Слушай, а я что в качестве любовницы поеду? Впрочем, я еще не решила поеду или нет.
      -- Родная! Если тебя это смущает, то можно снять два номера.
      -- Вот еще! Это же сумасшедшие деньги. И потом ты же станешь таскать к себе в номер всяких тайских девушек.
      -- Значит, поедем?
      -- Стоять, военный! Я еще не решила. Девушка должна принять решение в результате долгих и серьезных раздумий. Или хотя бы сделать вид, что думает. Слушай, чаю хочешь?
      -- Ты долго думать будешь?
      -- Долго, Насимов, - Нелька посмотрела в окно и сказала, - Ну все. Я подумала. Я согласна.
      -- Какая тугодумка.
      -- Насимов, я сейчас особенно ранима.
      -- А чего я такого сказал?!
      -- Мужчины такие нечуткие. Особенно те, кто огрубел и зачерствел в казарме.
      -- Ладно, Нель. Ты тогда зализывай раны, потом собирайся...
      -- Господин офицер, вы куда?
      -- Поеду. Мне еще столько надо успеть.
      -- Ну, что за пень! Ты даже не пытался меня соблазнить. Так оскорбить женщину.
      -- Нелька, ты стала красивей, чем была. Но домогательства я оставлю до Паттайи. Вот там-то, на белом пляжном песочке, в ресторанах после двух бокалов мартини, а особенно в общем номере...
      -- Говори, Насимов, говори...
      -- А утром я, может быть, сам подам тебе завтрак в постель.
      -- Ненавижу крошки в постели. И еще очередь в ванную.
      -- Крошки смету. В ванную ни ногой. Даже зубы чистить не буду. Ладно, Нель, я побежал. Завтра позвоню.
      -- Насимов, а ты стал такой коварный и внезапный. Я тебя боюсь. Не звони. Зайди.
       Но до отъезда Насимов так и не успел зайти к ней. Заехал на такси, уже по пути в аэропорт. Все второпях. И только, когда самолет взлетел, Насимов сказал:
      -- Ну, все. Теперь без суеты.
      -- Гад ты, Насимов, - враждебно сказала Нелька.
      -- Это почему? - поразился Насимов.
      -- Ты мне на подготовку всего два дня дал. Целлюлит за это время не победишь. Хороша я буду на пляже.
      -- Кокетству нет предела.... Какой у тебя на фиг целлюлит?
      -- Как мужчины ненаблюдательны. Ладно, придется там питаться только фруктами.
      -- Точно! И еще каждый день активное плавание, загар. Через недельку будешь, как фотомодель из "Вог".
      -- Вот как? А пока я что, так плохо выгляжу? Настолько плохо, что ты меня даже собирался отселить в отдельный номер?
      

    * * *

      
       В Бангкоке их встретил атташе посольства по культуре. Самолет прилетел в Таиланд рано утром. Атташе угостил их завтраком в "Английском кафе", после чего на своем "Шевроле" повез в Паттайю. К полудню они подъехали к отелю "Гарден бич". Им вручили ключи от двухместного "люкса". Атташе вслух позавидовал Насимову, сказал не очень тонкий комплимент Нельке и отбыл восвояси.
       В номере, пока занимались гардеробом, раскладыванием туалетных принадлежностей, росли напряженность и неловкость. Но Нелька не позволила неловкости перерасти в нечто большее.
      -- Насимов, - сказала она, сев на диван, - иди сюда и поцелуй меня, наконец.
       Насимов подошел к ней, наклонился и легко прикоснулся губами к щеке.
      -- Дурак. В губы, - тихо сказала она. - И, пожалуйста, будь нежен...
       ...Насимов лежал, обняв Нельку. И думал, что она спит. Но она вдруг сказала:
      -- Не бойся, милый. Это тебя ни к чему не обязывает. У нас есть две недели. Мы не противны друг другу. Так, давай, проведем это время так, чтобы нам было хорошо. И никаких воспоминаний, никаких планов на будущее. Просто сделаем усилие и маленькое насилие над нашими непростыми натурами. И все это время будем нежными, чуткими и заботливыми.
      -- Я этого очень хочу, милая.
      -- Я так хочу сказки...
      -- У нас для этого есть почти все... Ты не голодна?
      -- Я бы съела кусок жареного мяса размером с твою парадную фуражку.
      -- Ну, так пойдем.
       Когда они уже спускались в лифте в ресторан, Насимов сказал:
      -- Кстати, фуражка у меня не такая уж и большая. Ты бы видела, какая фура у моего прапора...
      -- Насимов! Милый! Ты что обиделся? Прости, я все еще по привычке... - Нелька, совершенно не стесняясь посторонних, тоже спускавшихся с ними, повисла на шее Насимова и поцеловала его. В ресторане почти никого не было. И их обслуживали сразу два официанта.
      -- Что ты будешь пить? - спросил Насимов, пытаясь хоть что-то понять в обширной карте вин. - Чего тут только нет.
      -- Даже дайкири есть? Вообще-то я сначала хочу бокал чего-нибудь холодного, достаточно крепкого и вкусного, а потом красного вина. А есть я буду, как и сказала, какое-нибудь острое мясо.
      -- Ты хочешь, чтобы я сделал заказ?
      -- Милый, я боюсь, что тебя они не поймут, - сказала Нелька и о чем-то защебетала с официантами на английском.
       Ели молча, изредка перебрасываясь какими-то пустыми легкими словами. Когда подали счет, Насимов улыбнулся Нельке.
      -- Спроси, пожалуйста, у официанта, принимают ли они доллары. Я не успел поменять деньги.
       Нелька о чем-то поговорила с официантом. Насимов рассеянно смотрел на нее и думал, что вечером обязательно надо погулять по городу.
      -- Нет проблем. Они внесут в счет за номер. А доллары здесь не принимают. Так что скажи им: "Спасибо" - и пошли. У меня что-то глаза слипаются.
       В номере она сказала:
      -- Насимов, прости. Ничего, если я на полчаса отключусь и лишу на это время тебя своей заботы и ласки...
      -- Поспи. На фиг мне сонная баба с претензиями.
      -- Ты такой утонченный, Насимов. Просто сил нет. Ладно, я уже засыпаю. А ты что будешь делать?
      -- Не знаю. Может, пройдусь по окрестностям в целях рекогносцировки.
      -- Не смей, Насимов. Тут местные красотки живо тебя охомутают, во всяком случае, будут воображать себе всякие непристойности с твоим участием. А я так ревную... ну, ладно, иди...
       Через некоторое время, пока Насимов одевался для променада, из спальни последовало сонное предложение:
      -- А лучше иди-ка ты ко мне. Давай поспим.
       Насимов сел на край постели. Нелька, закрыв глаза, что-то еще бормотала, обхватив его руку. Насимова самого вдруг пробила зевота.
       Проснулся он часа через полтора. Нелька спала, неслышно дыша. Насимов, стараясь не двигаться лишний раз, смотрел на нее. Долго смотрел.
      -- Ты во мне дырочку уже проглядел, - сказала вдруг Нелька, по-прежнему не открывая глаз.
      -- Не в тебе, а в майке.
      -- Ты лежал и вожделел меня?
      -- Еще как.
      -- Как это грязно. Тебе разрешается раздеть меня.
      -- Ты очень распущенная, - шепнул Насимов, раздевая ее.
      -- Ну и пусть, - так же шепотом ответила она.
       Насимов взял ее залпом, как глоток воды во время мучительной острой жажды. Он пил ее и ему было свежо и сладостно. Когда он отпал от Нельки, она поползла следом.
      -- Насимов, не оставляй меня сейчас. Дай мне руку, - она вложила свое горящее лицо ему в ладонь и уже оттуда забормотала, - Миленький! Милый. Хороший... Ты чудо, Насимов... Прости меня за все... Я - такая гадина. Это я все испортила...
       Насимов ладонью почувствовал ее слезы.
      -- Все хорошо, малыш. Нелька-неделька. Мы же вместе. Мы так близко друг к другу - ближе уже не бывает. Не плачь. Я на тебя не в обиде.
      -- А я не по тебе плачу. Мне себя - дуру - жалко.
      -- Ну, тогда поплачь. Себя жалеть надо всегда.
      -- Насимов! Ты какой-то такой слишком гибкий стал. Со всем соглашаешься.
      -- Я учусь быть чутким и нежным.
      -- Да-да. Тебе это идет... Хватит слез, - вдруг сказала она. - Глаза раскисли, опухнут теперь. Никуда нельзя будет сходить.
      -- Ну и ладно. Останемся в номере.
      -- А если проголодаемся?
      -- Закажем в номер.
      -- Хорошо. Но ты, Насимов, если хочешь, погуляй, сходи куда-нибудь. Часа два я без тебя смогу выдержать. Да... иди. Я даже хочу остаться одна. Посплю еще. Хорошо?
      -- Хорошо.
      
       Насимов облачился в легкие белые брюки и пеструю "гавайку" и обулся в кожаные - три светло-коричневые полоски кожи на тоненькой пластиковой подошве - сандалии, оглядел себя в большом зеркале в прихожей и неуверенно хмыкнул: картинка получилась симпатичная, но непривычная. Он послушал через открытую дверь сонное Нелькино дыхание, потом, стараясь не шуметь, вышел из номера. Внизу в холле он поменял доллары на местную валюту - баты, уложил деньги в портмоне, которое небрежно засунул в задний карман брюк. Мимолетно улыбнулся миниатюрной симпатичной тайке за конторкой обменного пункта и пошел к выходу.
       Впереди него шли две молодые женщины. Говорили они друг с другом по-русски. Насимов нагнал их, поздоровался, поинтересовался, где в Паттайе можно прогуляться. Дамы, как и положено, при общении с одиноким, молодым, спортивным и привлекательным мужчиной были общительны даже чуточку больше, чем того требовали обстоятельства. Подробно ему все рассказав, попутно изучив нового знакомого с головы до пят, в заключение предложили ему присоединиться к их компании. У входа в отель уже стояло интересное транспортное средство - от капота до боковой стойки кузова это была обычная легковая "тойота", далее она превращалась в длинный открытый кузов, более соответствующий микроавтобусу, над которым на металлических стойках крепилась металлическая крыша. Пассажиры набивались в кузов через вход с заднего торца. Здесь и была в полном составе компания, в которую предложили влиться Насимову.
       Когда это местное такси выехало на главную улицу Паттайи, вьющуюся вдоль берега моря, Насимову показалось, что он оказался на каком-то никогда не кончающемся празднике. Насимов не без труда отбился от веселых хохотушек и дальше пошел пешком. Людей, движущихся в обоих направлениях, по мере приближения к центру становилось все больше. Пестрая космополитичная толпа, одетая как попало, неспешно текла по ярко освещенному тротуару, мимо бесчисленных кафе, баров, магазинов и ресторанов. Звуковой фон составляли музыка, разноязыкий говор, шум моторов, крики зазывал и звук прибоя.
       Насимов облюбовал себе столик в открытом кафе, отделенном от тротуара невысоким каменным бордюром, на котором стояли красивые цветущие растения в горшках и вазонах. Почти сразу к нему подбежал официант. Через пару минут перед ним стоял высокий запотевший стакан с ананасовым соком и широкий пузатый бокал с лужицей бренди на дне. Насимов в блаженном полузабытьи сидел в плетеном кресле, курил, глазел, внимал и ни о чем не думал.
       В отель он вернулся через пару часов. В номере было темно и тихо. Он прокрался в спальню. Нелька дышала ровно и тихо. Стараясь не стукнуть, осторожно поставил в ее изголовье смешную бронзовую фигурку, купленную во время променада в какой-то антикварной лавке. Это было изображение пузатого и веселого буддистского монаха. Потом он быстро разделся и лег со своей стороны поверх одеяла.
      -- Свинство оставлять женщину одну в номере, - неожиданно совершенно не сонным голосом сказала Нелька, потом тихо засмеялась.
      -- Притворялась?
       Она включила ночник со своей стороны и взяла в руки бронзового монаха.
      -- Чего это ты притащил?
      -- Какой-то смешной человечек. Скучала?
      -- Вот еще... телевизор смотрела. Скучно. Нарвалась на эротический канал. Он в номере для новобрачных бесплатно.
      -- В каком номере?!
      -- Для новобрачных, дурында!
      -- Да? Где пульт от телевизора.
      -- Не раскатывай губу. Я пошутила насчет номера для новобрачных.
      -- Ладно, заплатим.
      -- Ну, уж фигушки, товарищ капитан. Нечего деньги транжирить. Вот тебе, - Нелька рывком отбросила одеяло, - эротика бесплатно. Иди ко мне, гуляка.
      -- Бережливая ты моя.
      -- Разговорчики в строю. По-пластунски, пулей ко мне...
       ...Прикосновения, междометия, поцелуи и, если не померещилось, даже стоны под неожиданные колебания водяного матраца...
       Утром они проснулись под звуки вдруг включившегося ровно в восемь тридцать телевизора.
      -- Видимо, предыдущий постоялец запрограммировал, - прокомментировал Насимов. - Чтобы не проспать завтрак, включенный в стоимость номера. Сквалыга, должно быть.
      -- Ну и ладно. Я так хорошо выспалась. Пошли завтракать. Я тоже сквалыга. Насчет очереди в ванную?..
      -- Не смею претендовать. Я лучше подремлю еще... минут десять?
      -- Хм...
      -- Двадцать?!
      -- М-м-м...
      -- - Ладно. Тогда разбудишь.
       После завтрака они спустились в холл, где располагалось несколько магазинчиков, чтобы прикупить купальные принадлежности.
      -- Ну вот! Все наружу, - Нелька выбирала купальник, недовольно бурча что-то себе под нос. - Ой, аж стыдно...
      -- Ну-ка дай гляну.
      -- Я тебе гляну. Сейчас кричать буду... а это что, купальник для монашек? Можно надевать в комплекте с паранджей. А это что? Хорошо, но цвет...
       Продавщица, по мнению Насимова, поразительно похожая на вчерашнюю сотрудницу обменного пункта - он даже сбегал к обменнику, но та сидела за конторкой - переносила к кабинке, где была Нелька полтора десятка разных купальников, пока Нелька не успокоилась. Она вышла из-за ширмы в купальнике. Насимов потрясенно замычал.
      -- Военный! Подберите слюни, - надменно сказала Нелька, - и оплатите покупку.
       Дурачась и прикалываясь, выбрались на пляж в нескольких шагах от отеля, где под сенью пальм рядами стояли шезлонги и пластиковые лежаки. Купались, загорали. Пообедали в шумном симпатичном морском ресторанчике, разбитом здесь же на песке. Нелька была чудо, как хороша. На нее откровенно глазели.
      -- Прикрылась бы полотенцем, - строго сказал Насимов. - Обгоришь.
      -- Мы же в тени, Насимов... Ты же просто ревнуешь, а?
      -- Еще чего... Но вообще-то чего они так пялятся?!
      -- Кто?! Где?!
      -- А вон те двое, и там, и там.
      -- Насимов, на меня даже бабы пялятся, - высокомерно сказала Нелька. - Вон там слева, видишь? Лесбиянки, наверно.
      -- Ну, эти-то меня как раз не беспокоят.
      

    * * *

      
       Ущелье Карадаг на звание рая на земле ни в коем случае не тянул. Летом здесь, может быть и было прохладнее, чем ниже - на равнине, но все равно солнце сжигало кожу крестьян, коих здесь было более всего, почти дочерна. По осени в Ущелье свистали пронзительные ветра. А зимой его заваливало снегом. Впрочем, снег редко лежал подолгу. Беда Ущелья была в том, что здесь было мало пригодной для пахоты земли. Так небольшие клочки вдоль пронизывающей все Ущелье небольшой реки Оксу, ну, и повыше в горах - примитивные террасные поля. Оксу вытекала ныне из-под насыпной плотины, подпирающей расположенное выше большое водохранилище. Мимо плотины в Ущелье устремлялась не только река Оксу, но и неплохая асфальтированная дорога районного значения. Она не повторяла причудливых извивов реки. Все же люди более прямолинейны и нетерпеливы, нежели природа. Вода веками, а может быть, тысячелетиями, протачивала себе наиболее удобный путь, люди же, особенно в период, когда не пристало строителям светлого будущего ждать милостей от природы, с вышеупомянутой природой особо не считались - для прокладки ложа будущей дороги рвали тротилом скалы, вызывая обвалы и тревожа небеса оглушающим грохотом. И теперь дорога во многих местах напоминала пасть гигантского крокодила. Из разорванной взрывчаткой скалы торчали острые грани и ребра. Со временем скала, лишенная монолитности, начинала интенсивно подвергаться эрозии. Стихии быстро разрушали полуразрушенное человеком и дорогу часто перекрывали из-за неожиданных обвалов и осыпей. Нередко там, где дорога подрезала земляной холм, после дождей целые участки склона вдруг приходили в движение и гигантский оползень рыхлым брюхом ложился на тоненькую асфальтовую нить.
       Здесь могло бы жить ограниченное количество людей. Жить нелегким трудом, простой жизнью, то есть жить достойно. Так оно и было когда-то, но потом хрупкое равновесие нарушилось. Количество людей стало превышать возможности Ущелья прокормить.
       Кишлак Астрабад обозначался на картах областного масштаба самой маленькой точкой, под которой самым мелким шрифтом - торопливым курсивом - стояло название. Само Ущелье Трех Кишлаков было достаточно маленьким. Когда, в свое время, принималось решение о строительстве водохранилища, Ущелье не попало в разряд даже гипотетически рассматриваемых. Потому что, если глубина здесь и была достаточной, то площадь не позволяла говорить о миллиардах кубометров. А без этого сама идея строительства водохранилища теряла смысл. Поэтому под затопление попала не менее глубокая, но куда большая по площади долина выше. И плотина замкнула Ущелье Трех Кишлаков сверху. А вода искусственного горного озера скрыла около десятка кишлаков, располагавшихся там, вдоль русла Оксу, живших земледелием. Причем, пахотных земель здесь было достаточно, чтобы прокормить всех. Но кого это тогда интересовало? Население кишлаков переселили из горной долины на равнину, где по замыслу властей, благодаря новому водохранилищу, можно было осваивать новые земли. Таким образом, все эти горцы вынуждены были безнадежно ковыряться на землях, мало приспособленных для орошаемого земледелия. Структура почв здесь была такова, что земля, как губка, впитывала воду, которая вместо того, чтобы питать корни всяческих сельхозкультур, уходила вглубь. Урожаи были таковы, что только вывихи плановой социалистической экономики, позволяли бывшим горцам, более-менее выживать.
       Население Ущелья Трех Кишлаков тоже пострадало от водохранилища. Вообще-то, изначально здесь был всего один кишлак - Астрабад. Два других, в том числе и Октерек, возникли после того, как несколько семей из числа новоявленных целинников, решили вернуться в горы. За ними, было, потянулись и другие. Но маленькое Ущелье не могло бы прокормить всех. Земли здесь было мало. Да и та была уже поделена между старожилами. Поэтому астрабадцы не любили, презирали население двух маленьких кишлаков, возникших здесь после постройки плотины.
       Астрабад в советское время не относился к зажиточным. Люди еле сводили концы с концами. После того, как рухнула социмперия, рухнула и старая система контроля. Что позволило самым предприимчивым заняться другим - криминальным - цветоводством. Во-первых, вдоль русла Оксу всегда пышно зеленела конопля. А потом кто-то додумался культивировать здесь опийный мак. Новая культура хорошо принялась на новых землях. Впрочем, слово "хорошо" слабо передает то, как новое растение укоренилось в Ущелье. Никто не проводил специальных исследований на структуру и содержание почв в Ущелье, на климатические особенности, состав воды, шедшей на полив. Потому что, если у наркобаронов и есть свои лаборатории, то их деятельность не подразумевает научных исследований, сосредоточившись на производстве героина из сырья. А вот тут-то и кроется главная закавыка и причина бурного роста площадей маковых плантаций. Маки здесь вырастали невиданных размеров и урожайности. Маковые коробочки необычайно крупные и сочные давали такой выход опийного молочка, что какой-нибудь производитель из района "золотого треугольника" или перековавшийся афганский моджахед, ежедневно возносили бы хвалу Всевышнему за такую милость. Условия Ущелья позволяли с одинаковых площадей получать урожай зелья втрое больше, чем в других районах планеты, где культивируется опийный мак.
       Впрочем, до поры до времени речь шла о нескольких грядках на огородах, где-нибудь повыше в горах. Понадобилась хватка, размах и ум Бури, чтобы поставить дело на поток.
       Теперь лучшая, самая работоспособная часть населения Астрабада и двух маленьких селений в поте лица трудилась на все расширявшихся плантациях Бури. Ущелье Трех Кишлаков никогда не занимало в сельскохозяйственных планах властей сколько-нибудь значительного места. Что можно было требовать от них, когда они с трудом могли прокормить самих себя. Поэтому люди из Ущелья всегда, как бы ненароком, выпадали из поступательного движения к светлому будущему, всегда были предоставлены сами себе. Разумеется, в Ущелье присутствовали атрибуты власти: местная администрация, своя милиция, а позже, полиция и прочее. Впрочем, и во внешнем облике кишлака наступили заметные перемены. Например, на центральной площади Астрабада, вплотную примыкавшей к дороге, теперь высилась копия столичного монумента Свободы. Копия, конечно же, была уменьшенная и, выполненная местным скульптором из областного центра, была не столь тщательно проработана и изготовлена из более дешевых материалов. Постамент, сохранившийся с советских времен и подпиравший гипсового Ленина, даже в те, советские времена, был из бетона, выкрашенного тусклой темнокрасной масляной краской. На него в соответствии с новыми веяниями был водружен серебряный шар, который в отличие от оригинала, зато в соответствии с истиной был ощутимо сплюснут с полюсов, что, все же, нельзя отнести на счет стремления скульптора к исторической правде. Этот вывод мы можем сделать хотя бы из того, что на сплюснутых боках шара напрочь отсутствовала Новая Зеландия, а Гренландия в полном соответствии с теорией дрейфа континентов переместилась на Северный полюс.
       Словом, разница здесь была такая же, как между незабвенной девушкой с веслом, украшавшей, например, ЦПКиО имени Горького в Москве, и ее гипсовой копией где-нибудь в захолустном Аткарске.
      

    * * *

      
       Когда те же действующие лица собрались на очередное совещание, первым слово взял министр обороны.
       - Все мероприятия по блокаде ущелья закончены. Никто оттуда не сможет прорваться.
       - Ты все таки формулируй попроще. А то говоришь: "блокада", я аж вздрагиваю, - перебил его Вершитель. Совещание немного подобострастно засмеялось.
       - А что были попытки прорвать эту... блокаду?
       - Было несколько попыток вооруженного прорыва. Так мелкие стычки, как у нас говорят, короткие боестолкновения. Но была одна... Там внутри оказалась одна наша рота. По ошибке. Разведчики. Хорошие бойцы. Но все равно остановили. Ни один не прошел. Часть уничтожили. Остальные ушли назад.
       - Это разведрота под командованием нашего героя Насимова? - лениво поинтересовался шеф госбезопасности. - Грамотный офицер, умница. Как же это он так ошибся и залез внутрь периметра?
       Министр обороны про себя досчитал до десяти.
       - Любой может ошибиться. Сам виноват.
       - Это тот, которого наградили за уничтожение бандгруппы на юге?
       - Тот самый.
       - Плохо. Кадры теряем... Хотя, если допустил такую ошибку, то не велика ему цена, - Вершитель поставил на Насимове жирный крест. А судьба полковника Лунева, повисшая было на ниточке, пошла по правильному руслу. - Ты выяснил, что это за болезнь? - вопрос был адресован главсанврачу.
       - Нет еще. Нет общей картины, лабораторных исследований. Работаем по периметру... Зато, можно утверждать, что эпидемия локализована и за границы карантинной зоны не пошла. За пределами ущелья заболевших нет.
       - А никакой эпидемии нет, - сказал вдруг шеф госбезопасности.
       - Как нет?!
       - Люди же мрут, как мухи!
       - Ты что говоришь?!
       Вопросы звучали, чуть ли не гневно. Только Вершитель сидел молча и немного даже рассеянно смотрел на чекиста. Тот заговорил, когда эмоции поулеглись.
       - Мои люди взяли нескольких человек недалеко от ущелья. С грузом опия, когда ущелье еще не заблокировали. Чужаки оказались. Они на машине двигались к госгранице. Ну, вы знаете, она рядом. В общем, сопоставили некоторые факты, немного допросили. Один из них сразу колоться начал. И рассказал такую штуку... В общем, конкуренты оказались. В свое время вышли на Бури, это главный, там, в ущелье. Хотели, чтобы Бури потеснился. Гонцов Бури похоронил где-то в горах. Но перед этим выпытал у них, кто за их спиной стоит. Оказалось, Марат - авторитет из соседней области. Бури - парень серьезный. Самого Марата упустил, но вырезал всю семью. Марат сказал, что отомстит. Вот и отомстил. В общем, нанял людей, которые отравили там все колодцы. Сами затаились неподалеку. Когда там начались отравления и поднялась паника, ворвались к Бури - того самого дома не было - положили кучу народа, забрали весь опий, какой там был и отвалили... Вот и вся эпидемия.
       Собрание молчало. Все ждали, что скажет Вершитель. Но тот тоже молчал, глядя на входную дверь. Его душил смех: "Надо же, как облажались! Вот было бы позору, если бы объявили о карантине. Анекдот!"
       - Надо карантин срочно снимать, - наконец сказал главсанврач.
       - Да. И войска надо назад в казармы вернуть.
       - Как будем объяснять все? Там в ущелье одних трупов штук двести. Наверняка и живые остались. Рота опять же насимовская... - чекист насмешливо оглядел сидящих.
       - В общем, так. Карантина у нас и не было. Идет спецоперация против наркомафии, - Вершитель уже принял решение. - Мы же так объявили. Пусть думают, что операция продолжается... До победного конца. Солдаты знают о карантине. Пусть так и думают. То, что они знают - не обязательно знать другим. После окончания операции взять со всех подписку о неразглашении, ну и провести разъяснительную работу. Демобилизующихся этой осенью под разными предлогами держать в частях до весны. А там можно и отпустить.
       - Главное, чтобы свидетелей изнутри не было, - поддержал чекист.
       - Мои люди вообще о карантине не знают. Стоят во втором кольце, - сказал главный полицейский.
       - Ну и отлично. Сами же все понимаете. В общем, все остается, как было. Совещания по карантину прекращаются. Только в случае необходимости.
       Расходились все почти довольные неожиданным поворотом событий. И только главсанврач вышел из кабинета понурый.
      

    * * *

      
       Фаттох прожил в Ущелье уже двадцать три года. С самого рождения. И сколько себя помнил, никогда не жил так хорошо, как последние три года. Отец его всю жизнь проработал простым чабаном. С весны он уходил с отарой в горы и до глубокой осени его дома видели редко. Детей в семье было мало - всего трое. По местным меркам. На третьем ребенке - Фаттохе - детородная способность матери семейства по каким-то женским причинам пресеклась. Что дало отцу семейства презирать ее еще и за некую ущербность. Две его старшие дочери выросли тихими, молчаливыми и покорными, как их мать. Фаттоха отец любил. Когда мальцу исполнилось пять лет, он в первый раз взял его с собой на горное пастбище. Там Фаттох и прожил с отцом до осени. И так было каждое лето. Воспитывал его отец своеобразно. Он мало внимания обращал на то, как сын учится. Ему нравилось, что Фаттох растет жестким, хулиганистым и дерзким. Он сам в тринадцать лет приучил парня к курению. Благодаря отцу Фаттох, будучи еще подростком, мог зарезать и освежевать барана.
       Когда Фаттоху исполнилось шестнадцать, отец отвел его к Бури - самому весовому человеку во всем Астрабаде. Бури имел большое - на три дома - подворье в самом центре Астрабада, а, кроме того, и большую усадьбу выше, в горах. Семейство Бури было большим и зажиточным всегда. Но когда сам Бури стал самостоятельным взрослым человеком, его влияние в Ущелье стало просто огромным. Он первый в Ущелье мог позволить себе дорогую иномарку - роскошный навороченный "Шевроле-Субурбан", на котором ездил по Ущелью. Для поездок в областной центр и столицу в гараже у него стоял черный сверкающий "Мерседес".
       Все знали, что состояние Бури сделал на опиуме. Там, в горах, вокруг его усадьбы было разбито несколько плантаций опийного мака. Саму усадьбу мало кто видел не только изнутри, но и снаружи. Бури сам построил асфальтовую дорогу в десять километров к своему имению и сразу же в самом ее начале поставил кирпичную будку и шлагбаум, где всегда дежурили по два охранника. Была охрана, разумеется, в самом поместье, как и в астрабадском жилище. Впрочем, по первому времени особой нужды в охране не было. Его и так боялись в Ущелье. А от пришлых недоброжелателей его могла защитить и местная милиция, купленная с потрохами. Но, как говорится, береженого Бог бережет. Да и своим оснащением, численностью и подготовкой его охрана настолько превосходила местную милицию, что за справедливостью и судом жители Ущелья шли к нему. Чем обрекли местные правоохранительные органы практически на безработицу.
       Вот к нему-то и привел отец Фаттоха. Приема пришлось ждать несколько дней. Но дождались. Фаттох, более привычный к сизым порфировым скалам и убогому уюту горной мазанки, как зачарованный, брел за отцом по роскошному ухоженному двору, глазея на строения, отделанные мрамором. А когда оказался в огромном, обставленном дорогой мебелью, зале и вовсе буквально зашатался.
       Бури - дородный холеный помещался в большом кожаном кресле, перед которым стояло угощение, большая часть которого была неизвестна ни Фаттоху, ни его отцу. Впрочем, так и осталась неизвестной. Потому что Бури таким посетителям не подносил и пиалы чая. Когда-то они с отцом Фаттоха учились в одном классе. Но уже тогда Бури ни с кем не дружил, презирая всю эту голытьбу. А теперь, когда он стал всесильным, он еще меньше церемонился с людьми, которые впрочем, воспринимали это, как, само собой разумеющееся.
       - Ака, - робко сказал отец. - Не найдется ли у тебя работы для моего сына.
       - Работы? - брезгливо поднял бровь Бури. - А что он умеет.
       - Любую работу будет делать, ты только скажи. А чего не умеет - научится. Он парень сообразительный.
       - Ты же чабан? Значит, он должен уметь обращаться со скотом?
       - Умеет, умеет. Все будет делать, как ты ему скажешь. Он, как собака, злой и верный.
       - Как собака, говоришь, - лениво засмеялся Бури. Потом он некоторое время помолчал, подумал, отпил чаю. И согласился.
       - Ладно, посмотрим, на что он годится. Собирайся. Через час-полтора поедешь со мной. На дачу. Там кое-какая работа для тебя найдется. Иди во двор, - сказал он Фаттоху, - найди там Собира, скажи, что поедешь со мной. А ты иди, - сказал он отцу, - будет у твоего парня работа.
       Грязную работу Фаттоху пришлось делать недолго. Очень скоро его определили в охрану. Выдали старый, затертый, но исправный "калаш". А через год Бури сделал его начальником охраны горной усадьбы. Постепенно он стал доверенным лицом Бури. Хозяин знал, что любое поручение Фаттох выполнит добросовестно и четко. Особенно восхитило Бури то, как однажды Фаттох уделал одного приезжего наркошу. Тот долго слонялся вокруг усадьбы, клянчил себе на дозу, не обращая внимания на побои, на которые не скупилась охрана.
       Когда нарк в очередной раз попался на глаза Бури, проезжавшего в "Субурбане", он поморщился и сказал сидевшему на переднем сиденье Фаттоху:
       - Я этого парня больше видеть не хочу.
       Фаттох остановил машину и вышел, оставив оружие в машине. Он подошел к наркоману и, не говоря ни слова, развернул его спиной к себе, захватил его голову в сгиб руки и мгновенно, одним рывком, сломал ему шею. Потом он уложил труп в придорожную канаву, вернулся в машину:
       - Извините, таксыр, за задержку.
       Когда машина тронулась, Бури спросил:
       - А с этим, что будешь делать?
       - Сейчас вернусь с людьми, заберем его, отвезем подальше и закопаем. Не хочу, чтобы вы из-за меня ждали на дороге.
       Понравилось Бури поведение Фаттоха и в другом случае, когда пришлось отправить Фаттоха в столицу с грузом героина. Собственно, система у Бури была отлажена, как часы. Но с людьми всякое происходит. Кто-то может заболеть, кто-то умереть. Так получилось, что не хватало напарника Собиру для поездки в столицу. А груз уже ждали в аэропорту. Поэтому Бури вызвал Фаттоха и после короткого инструктажа отправил с Собиром в город. Поехали они на "мерседесе", который знали гаишники по всей трассе и который им было запрещено останавливать под страхом позорного увольнения из органов. Все бы прошло нормально, если бы не Собир. Он был каким-то дальним родственником Бури, и это давало ему право несколько выбиваться из образа.
       Въехав в город, Собир, сидевший за рулем, небрежно сказал Фаттоху:
       - Сейчас заскочим в одно место, есть там у меня одно дело.
       - Какое дело?
       - Да так, пустяки. Толкну знакомому граммов сто лекарства. Он меня ждет. А в аэропорт успеем. Зато потом, оттянемся в каком-нибудь крутом кабаке.
       Фаттох помолчал, потом вежливо предложил Собиру рулить в аэропорт. Собир удивленно покосился на него:
       - Ты что, овцевод, мух не ловишь?! Сиди и молчи. Будет так, как я сказал.
       Фаттох опять помолчал, потом вежливо попросил Собира остановить машину. Тот, все еще развлекаясь, тормознул громадный "мерс" прямо посреди дороги, не посчитав нужным, свернуть к обочине. Водители и пассажиры машин, которым с руганью пришлось объезжать вставшую сверкающую лайбу, были немало удивлены произошедшей далее сценой. Фаттох вышел из машины, обошел ее, открыл водительскую дверь и вынул обалдевшего Собира наружу, прижал его к сверкающему боку и пару раз ударил раскрытой ладонью по лицу. Потом сказал:
       - Едем в аэропорт. Сделаем дело и сразу назад в Астрабад.
       На обратном пути Собир, уже пришедший в себя, попробовал купить Фаттоха. Нарвавшись на отказ, стал отмазываться, что это, мол, была шутка и никакой "геры" у него с собой нет. Тогда Фаттох еще раз попросил его остановиться, опять выволок его из машины, но уже без мордобоя. Обыскав Собира, Фаттох обнаружил в его куртке увесистый пакет с наркотиком. В отчаянии Собир стал его шантажировать и пугать. Но Фаттох сел в машину и сказал:
       - Хуй я положил на твои слова. Поехали, или я сам за руль сяду.
       И всю дальнейшую дорогу он молчал. В конце дороги, когда уже подъезжали к Астрабаду, Собир, которому вовсе не улыбалось, чтобы Бури узнал правду о его делишках, стал плакать и умолять Фаттоха. Но тот молчал. Приехав к Бури, Собир первым кинулся к родственнику стучать на Фаттоха. Фаттох сидел во дворе и спокойно курил, когда его позвали к хозяину. Бури сидел в своем кресле, пристроившийся сбоку от него Собир разливал чай по пиалам. Выглядел он спокойным и почти счастливым.
       - Собир мне тут много чего рассказал интересного. Что ты скажешь?
       Фаттох спокойно в двух словах рассказал, что произошло.
       Собир отреагировал мгновенно и бурно:
       - Врет, амаке, ты посмотри на его рожу. Можно ему верить?!
       Бури задумчиво отпил чаю, потом поднял глаза на Собира:
       - Ты, я вижу, меня совсем за дурака держишь? - спокойно но, так, что у Собира волосы встали дыбом, спросил он родственника. - У этого, как ты говоришь, бараньего погонялы в столице ни одного знакомого нет, кому бы он там пихнул "геру"?!
       - Ты вообще в столице бывал до этого? - спросил Фаттоха Бури.
       - Нет, таксыр. Один раз только был в областном центре.
       - Вот там и договорился, что продаст "дурь", - выпалил Собир.
       - Он там был со мной, и все время провел рядом, - тихо сказал Бури. - И лучше сейчас признайся сколько "геры" ты у меня своровал. Честно. Не зли.
       Но Собир был глупым парнем:
       -Амаке, - сказал он, прижав ладонь к сердцу, - разве я могу украсть у вас?!
       Бури налил себе полную пиалу обжигающего чая и выплеснул его в лицо Собиру, а потом воткнул ему в глаз двузубую позолоченную вилку, после чего бурно дыша, плюхнулся назад в свое кресло.
       - Таксыр, зачем вам пачкаться. Сказали бы, я все бы сделал.
       - Ладно. Убери эту падаль отсюда. Он мне кровью весь ковер испачкал.
       - Совсем убрать?
       - Нет. Не трогай. Отвези его домой. Пусть живет, но мне на глаза, чтобы больше не попадался. Да, и ковер выкинь.
       Фаттох отвез Собира к его родителям. И через пару часов вернулся к Бури с новеньким большим ковром.
       - Ты что его в химчистку сдавал?! - удивился Бури.
       - Нет. Я сказал его отцу, что Собир испортил твой ковер и велел ему найти новый. Он же завмаг. Знает где, что лежит.
       Бури долго смеялся своим особенным беззвучным смехом.
      

    * * *

      
       Однажды на пляже, пока Насимов в упоении гонял на водном мотоцикле, осваивая искусство скольжения по гребням волн, к Нельке подвалили трое парней.
      -- Скучаете, девушка?
      -- Грустно в одиночестве сторожить полотенца.
      -- Особенно, если девушка такая красивая.
      -- Ой, а чегой-то она такая молчаливая.
      -- Наверно, строгая.
      -- Девушка, а вы почему молчите все время?
       Они окружили ее, один даже присел сбоку на корточки и интимно положил руку на изголовье лежака.
      -- Девушка, вы по-русски понимаете?
      -- Понимаю.
      -- И молчите?
      -- Наверно, опасаетесь, что ваш друг заревнует.
      -- Просто слушаю, прикидываю: насколько интересны вы, как собеседники. А насчет моего друга вы правы. Может разозлиться.
       Насимов разглядел, наконец, скульптурную группу возле Нельки и повернул к берегу.
      -- Стас, ты слишком близко подполз к мисс. Сейчас тебе проведут коррекцию лица и фигуры.
      -- Но, Надирчик, вы же не бросите товарища в беде? - спросил, немного разыгрывая панику, Стас - парень не слабый, с хорошо развитой мускулатурой.
      -- Мы же - благородные люди, Стасик. Дуэль - это всегда один на один.
      -- Ну, хватит, ребята поприкалывались. Мой друг - человек воспитанный, но серьезный.
       Насимов выволок скутер на песок и не спеша подошел к Нельке. Взял полотенце, стал вытирать лицо, грудь.
      -- Здравствуйте, - вежливо сказал Стас, по- прежнему не вставая и не убирая руки с изголовья.
      -- Вам чего, граждане? - спросил Насимов.
      -- Да, вот, хотели познакомиться.
      -- Может быть, мы пригласим вас вечером в какое-нибудь приличное место.
      -- Мужики, в это место, я даже готов назвать его, вам придется идти одним. Без нас.
      -- Фу, милый! По-моему ты имел в виду что-то совсем не парадное.
      -- Ага.
      -- Дай, попробую угадать. Ты хотел сказать: "Задница"?
      -- Эх, такая красотка. А разговариваешь, как шалава вокзальная, - Стас встал. Он был выше Насимова и килограммов на десять тяжелее. Но от сокрушительного удара в солнечное сплетение сначала согнулся пополам, потом молча упал на песок, хватая ртом воздух. Двое других молчали. Потом Надир сказал:
      -- Ну, зачем же так?.. очень необдуманно.
       Второй добавил:
      -- Ты даже не знаешь, с кем связался.
      -- Ладно, пацаны. Забирайте своего друга - у него очень грязный язык - и валите.
      -- Ну, не так быстро, - сказал Надир и оглянулся на свою компанию. Оттуда уже шли двое накачанных парней. Пляж замер. Все с интересом ждали развития событий. Насимов спокойно смотрел на парней, вытирая полотенцем плечи. Потом сказал:
      -- По своей профессии, я умею защищаться. И обучен делать это максимально эффективно.
      -- А мы сейчас посмотрим. Стасик - парень большой, но неуклюжий.
      -- Ну, что ж, - вздохнул Насимов и бросил полотенце на свободный лежак. - Я вас предупредил.
       Он не собирался устраивать красивое шоу, с бросками, подсечками, эффектными ударами. Но Надир что-то почувствовал в его тоне и остановил своих. Уходя, он все же счел нужным негромко сказать на прощание:
      -- Мои друзья не прощают обид.
       Вечером в холле отеля Насимова с Нелькой отловила одна из двух хохотушек, с которыми Насимов познакомился в свой первый вечер. Она заметно нервничала.
      -- Виктор, - издали окликнула она Насимова.
      -- Что это за мочалка? - сквозь зубы осведомилась Нелька. - Тебя на минутку нельзя одного оставить.
      -- Виктор, я видела, что случилось на пляже. С этой компанией лучше не связываться.
      -- Ну, мне-то от них ничего и не надо.
      -- Этот Надир... вы же из Оркистана?
      -- Да. А что такое?
      -- Надир - это ведь сынок вашего, главного...
      -- Правда?
      -- Честное слово. Говна в нем выше головы. Могут быть большие неприятности.
      -- Как-нибудь переживем. В любом случае, спасибо.
      -- Ладно. Будьте здоровы. И ради бога, поосторожней с этой компанией. Там все - сынки. Ладно. До свидания.
       Вечер был испорчен. И на следущий день Нелька решительно пресекла попытку Насимова отправиться на пляж. Пришлось прибиться к чужой, незнакомой тургруппе, отплывавшей на большом катере на коралловые острова. Впрочем, ни Насимов, ни Нелька поначалу ни секунды не пожалели, что попали на острова. Пляжи здесь были не в пример красивей, чем у отеля, а такой чистой воды Насимов не видел никогда. Казалось: волна совершенно прозрачного, чуть голубоватого в глубине, жидкого стекла лениво и плавно, в завораживающем ритме накатывала на берег.
       Здесь тоже были скутера напрокат. А помимо этого, еще и акваланги для подводного плавания. Нелька побоялась надевать акваланг и плескалась на мелководье. Насимов же, чуть дальше, где дно было глубже, прилежно исследовал коралловые рифы. Время от времени он всплывал около Нельки с каким-нибудь экзотическим трофеем со дна. Всплывал он всякий раз неожиданно для Нельки. Та негромко визжала и ругалась прямо в маску, хваталась за дыхательную трубку с горячим намерением плюнуть в нее.
       Насимов решил последний раз погрузиться на несколько минут под воду, чтобы потом позагорать рядом с Нелькой, которая уже подремывала в веселом ярком шезлонге на берегу. Он поднял со дна причудливо изогнутую и закрученную раковину и вынырнул метрах в тридцати от берега, нашел глазами Нелькину фигуру и медленно поплыл к ней. Он услышал чей-то крик и повернул голову - на него на бешеной скорости несся катер. Он только успел увидеть узкий обтекаемый нос и два пенных буруна. Он попытался нырнуть, чтобы пропустить катер над собой, но расстояние было слишком малым. Страшный удар отбросил его в сторону. Насимов очнулся на дне. Он увидел далекий серый перламутровый свет сквозь толщу воды. И свет стал медленно меркнуть.
       Насимова вытащили из воды, произвели все положенные действия, перевязали разбитую голову. Позже, уже в госпитале Паттайи обнаружилось, что у него сломана левая рука.
       Насимов достаточно быстро пришел в себя и через несколько дней вернулся к Нельке в отель. Она была мрачной и потухшей. Точно такой, какой он увидел ее там, дома. Даже красивый бронзовый загар куда-то пропал. И она хотела домой.
       Произошедшее с Насимовым местные власти отнесли в графу несчастных случаев. Никто, кстати, толком и не разглядел людей в катере. Насимов и Нельку пытался убедить, что это просто случайность. Впрочем, оба понимали, что это не так. А еще Насимов почувствовал в Нельке какое-то напряжение и отчуждение, которое не мог объяснить. Нелька замкнулась в себе, почти не разговаривала. Когда, по возвращении они прощались у ее дома, она, глядя в сторону, вдруг сказала:
      -- Это была сказка. Но она быстро кончилась. Спасибо тебе... - потом неожиданно добавила, - Не звони мне. Очень прошу. И ни о чем не спрашивай.
      -- Я что-то сделал не так?
      -- Ты сам по себе не такой. Прости... - и ушла.
       Через пару недель - гипс с руки уже сняли - Насимов, проезжая мимо ее дома, увидел Нельку. Она садилась в новенький навороченный "Ягуар". За тонированными стеклами Насимов увидел смутно знакомый силуэт. Это был Надир. Впрочем, Насимов не был в этом уверен. На следущий день Насимов позвонил ей. Трубку долго не снимали. Наконец, Нелька ответила. Он сказал:
      -- Здравствуй. Это я.
      -- Насимов... знаешь, не звони. Устраивай свою жизнь. Без меня. Прощай.
       Через какое-то время Нелька исчезла с родного квартала. Чтобы через пару лет оказаться в роли замужней дамы в Париже. Жена важной особы, наделенной особыми полномочиями и правами. Впрочем, у Нельки тоже был отдельный статус - пресс-секретарь представительства далекой южной республики в Европе.
       Она и вела ту пресс-конференцию, на которой журналистам были даны разъяснения по поводу событий в Ущелье Трех Кишлаков.
      

    * * *

      
       - Эй, Адам, хочешь, сделаю минет? - девка была страшна, немыта и беспечальна. Как первородный грех. Дядя Жора, кому адресовалось предложение, должен был соответствовать перед двумя бойцами, с интересом наблюдавшими за разворачивавшейся сценой.
       Дядя Жора с Деминым и Вахабовым пробирались в Астрабад. Насимову не хватало информации о том, что же все таки происходит в Ущелье.
       Разведгруппа расположилась на отдых недалеко от кишлака в кустах у реки Оксу. Наверно, разведчики слегка расслабились. Внутри Ущелья им никто, во всяком случае, пока, не угрожал. Существовали, впрочем, в Ущелье и вооруженные люди из числа тайных боевиков наркомафии. Но с ними пока никаких контактов не было. Поэтому бойцы, умывшись ледяной речной водой, от которой ломило кисти рук, беспечно валялись под раскидистой ивой, когда перед ними нарисовалось это странное существо. И первой фразой Дяди Жоры было:
       - Ну, ты, бля, Ева! - а Демин удивленно спросил в пространство, - Откуда это чучело возникло?
       - Теряем бдительность, бойцы, - досада явственно чувствовалась в голосе прапорщика. - Как-то она уж очень незаметно подползла.
       - Не бойтесь, я хорошая. Умида меня зовут. Я из Астрабада иду.
       - А куда идешь и зачем?
       - В Астрабаде, те, кто еще живы, попрятались по своим норам. Боятся. А я не боюсь. Скучно мне. И кушать нечего.
       Дядя Жора решил поплотнее побеседовать с Умидой. Она хоть и была не совсем в себе, что-то знала и могла оказаться полезной.
       Умиду в Астрабаде знали как джаляб Умида, что по-простецки переводится, как прошмандовка Умида. Хотя жизненный путь Умиды начинался в иной ипостаси. Она хорошо отучилась в школе и уехала в столицу, чтобы поступать в институт. В общаге пединститута, наивную и добрую горянку быстро вовлекли в разухабистую студенческую жизнь. Соблазнов для девчонки, ничего еще в жизни не повидавшей, было выше крыши. Отчего крышу очень быстро снесло.
       Умида красавицей в институте не считалась. Но приятное с мелкими, но правильными очертаниями, лицо было от природы ярким безо всякой косметики. Да и фигурка под просторным национальным платьем тоже угадывалась без очевидных изъянов. А когда по совету более искушенных сокурсниц, на первую стипендию были приобретены более современные шмотки, стала очевидной высокая грудь, рвущаяся из-под кофточки и стройные изящные ножки. В обновке Умида застеснялась и раскраснелась, придя на занятия. И еще больше похорошела. В таком состоянии ее и приметил один городской орел с третьего курса. Осмотрев Умиду с ног до головы, чем окончательно вогнал ее в краску, орел побился с двумя другими пернатыми, что птичку он сумеет очень быстро закогтить и с победительным клекотом стал нарезать круги, в центре которых была наивная девочка Умида из Ущелья Трех Кишлаков. Был ли орел убедителен в своем вранье или нет, сказать затрудняемся. Зато другое знаем достоверно: задурить голову Умиде ничего не стоило.
       На исходе первого курса Умида родила ребенка в туалете общежития. Верней, ей показалось, что родила. На самом деле случился выкидыш на шестом месяце. Умида сидела на полу возле унитаза, где в крови и испражнениях плавал ее несбывшийся ребенок. Дальнейшее было, как в тумане: милиция, деканат, позорное исключение из института и не менее скандальное возвращение в родные палестины. Надо ли говорить, что нашкодивший орел испарился, точней, если придерживаться птичьего лексикона, воспарил в заоблачные выси, откуда опасливо следил за развитием событий.
       Отец Умиды - Закир - суровый толстый заведующий продовольственным складом местного сельпо, первую неделю по возвращении Умиды домой лупил ее чем попало, как только девчонка попадала в поле зрения его налитых кровью, по-рачьи выпученных по случаю избыточного кровяного давления, глаз. Видимо, в этот момент и произошло окончательное превращение скромной хорошистки Умиды в позорное пятно славного кишлака Астрабад. Закир, в конце концов, доведенный до кипения соседскими пересудами и неадекватным поведением дочери, отказал последней в доме, и кривая Умидиной судьбы плавно перешла в штопор. Каждый вечер, извозившись в дешевой косметике до состояния первобытного воина в боевой раскраске, Умида прогуливалась по главной улице Астрабада в поисках пропитания и выпивки. Зачастую ее дикий макияж дополняли синяки и кровоподтеки от негалантных кавалеров.
       Умида безропотно несла свой крест сквозь плевки сельчан и побои сожителей и уже не узнать было чистую и наивную девочку, грезившую о любви, семье и детях. Теперь ей изредка снился сон, в котором она сидела на грязном заплеванном полу в институтской уборной подле фаянсовой купели с бачком для смыва, где в нечистотах плавала ее мечта. Тогда она стонала и плакала во сне и в зависимости от чуткости сна того, кто в этот вечер спал с ней, ее либо будили затрещины, либо она просыпалась сама на мокрой от слез подушке.
       - Что с "языком" делать будем? - спросил Демин Дядю Жору по окончании допроса.
       - Дай ей хлеба и пусть катится, - сказал прапорщик. - Да, отрежь ей немного мяса.
       - А водка есть? - хрипло спросила астрабадская куртизанка, наворачивая бутерброд с вареным мясом.
       - Налей ей, - приказал Дядя Жора. - Да не жмись, наливай. Она заработала.
       - А чем в случае чего раны обрабатывать, - спросил тороватый Демин.
       - Тебя послушать - у тебя во фляге не спирт, а зеленка.
       Умида хряпнула полкружки, как пиалу остывшего чая.
       - Эта Ева и стакан "зеленки" засадит - не моргнет, - восхищенно поделился Вахабов.
       - Ладно, Умидка, вали дальше по своим делам. А то ты мне тут бойцов разлагаешь.
       - А что, я согласная, - сказала дева, - только водки еще налейте. А вообще возьмите меня с собой. Я вам готовить буду, там, стирать.
       - Дядь Жора, возьмем ее. Пропадет же девка. У нее же не все дома.
       - Взять бы можно, - почесал в затылке прапорщик. - Командир, конечно, жопу мне порвет...
       - Да ну ее на хер. Грязная, страшная, - Демину не понравилась мысль иметь в собутыльниках немытую шалаву.
       - Базара нет. Была бы покрасивей, я бы своей задницей пожертвовал без вопросов, - покосился на него прапор. - А где же, сержант Демин твой гуманизм и благородство? Ведь и правда, пропадет.
       - И дед Насыр, спасибо не скажет, - упрямо стоял на своем Демин.
       - С Насыром я договорюсь, - решился, наконец, Дядя Жора.
       Так полоумная астрабадская оторва Умида прибилась к бывшему элитному подразделению славной армии республики. Старый Насыр, оказалось, ее знал, и кочевряжиться не стал: пусть живет. Комроты известие о том, что прапорщик притащил с собой "языка", тоже воспринял спокойно. А когда подробно поговорил с ней о делах в Астрабаде и вовсе не стал возражать против ее присутствия.
       Почему-то придурошная девушка оказалась на удивление к месту. Она, как и обещала, обстирывала разведчиков, помогала Насыру с готовкой. А по вечерам, в подпитии, приставала с пьяными разговорами к Дяде Жоре, за которым вообще ходила, как собачка. Чем дала хороший повод разведчикам для зубоскальства. Впрочем, когда она отмылась и приоделась в чистую одежду, оставшуюся после жены деда Насыра, оказалась вполне симпатичной.
      

    * * *

    сцена третья

      
       Паша Ицков (в эфире):
       Салют-салют! Привет всем кто на нашей славной волне. Паша Ицков - ваш покорный слуга - снова в эфире. Идущий на смерть приветствует вас. Прошу прошения за напыщенность и невольную аллюзию. Все это навеяно нашей суперуспешной радиопостановкой. Гамлет завладел моей душой и не отпускает. Поэтому правило предварять пьесу новостями, происходящими в мире, я ныне рассматриваю, как досадную необходимость. Итак. Что же за прошедшие сутки случилось? В лондонском аэропорту Хитроу хитрые британские бандюги вскрыли банковский автомобиль на шесть миллионов баксов. Славно, славно поработали работники ножа и топора - романтики с большой дороги. В Испании, в Памплоне, прославленной пером великого папы Хэма, бык на корриде вздел на рога неудачливого торреро. В Таиланде слон на шоу для туристов растоптал греческого туриста. Что-то распоясались братья наши меньшие. Как будто люди и не венец природы. Элизабет Тейлор в очередной раз вышла замуж за строительного рабочего. А вот еще одна новость. Команда российской высшей футбольной лиги "Факел" из славного города Воронеж только собралась в спортивное турне по туманному Альбиону, по стопам, так сказать, московского "Динамо", надрать задницу всяким "Арсеналам" и "Челси". Но не тут-то было. Англичане потребовали, чтобы воронежцы срочно изменили название команды. Видите ли, на английском название воронежского клуба звучит не слишком пристойно, порождая ненужные аналогии. Ведь только представьте себе приезжают в Лондон одиннадцать "факелов" и начинают драть прославленные британские клубы. Н-да, нехорошо!
       А в нашем городе народ живет насыщенной и интересной жизнью. А помогают ему в этом различные увеселительные заведения. Например, только что открывшаяся шикарная дискотека на улице Камалова. Любителей потусоваться сегодня ждут на парти в клубе "Феникс", а также на большой вечеринке в клубе университета в Вузгородке. Кстати, там вовсю работают радары дорожной полиции. Можно подумать, что эта вечеринка устроена в их честь. В связи с ремонтом - это также информация для автомобилистов - перекрыт участок Звездного проспекта. А на мосту возле Зеленого базара - пробка. Там столкнулись новенький "Ниссан-патруль" и маршрутный "Рафик". По всей дороге битое стекло и работники ГАИ, замеряющие расстояние от колеса до бордюра и от бордюра до ужина. Ха-ха. Это из области гаишного юмора. Завершит подборку городских новостей песенка Танюши Овсиенко "Дальнобойщик" (звучит музыка).
       А теперь вернемся к нашей постановке.
       Итак, третий акт, сцена первая. Комната в замке. Король, королева, Полоний, дщерь его Офелия и прочая придворная кодла. Народ пытается понять, что замыслил принц датский и по этой причине слегка интригует. Действующие лица, прошу в эфир.
       1 голос (за Полония): Сейчас придет он. Будьте с ним построже. Скажите, что он слишком дерзко шутит. Типа, пусть фильтрует базар.
       2 голос (за Гамлета): Маман.
       3 голос (за королеву): Атас. Идет он. Все по норам.
       Паша (за автора): Полоний прячется. Входит Гамлет.
       Гамлет: В чем дело, мать?
       Королева: Твой папа на тебя обижен.
       Гамлет: Мой отец обижен вами.
       Паша: Некоторое время идет препирательство. Оно становится все яростней.
       Королева: Чего ты хочешь? Меня убить?! О, помогите!
       Полоний: Эй, помогите!
       Гамлет: А это что за крыса здесь прячется. Убью, подлюга!
       Полоний: Вай! Меня убили...
       Королева: Ты чего наворотил?!
       Гамлет: Не знаю... а что, там кинг наш был?
       Паша (Негромко): Кинг-Конг... (громче) Гамлет обнаруживает за ковром мертвого Полония.
       Гамлет: Зараза! Это же не тот. А вам не след вот так орать. Я вам хочу, что думаю сказать.
       Королева: А что я сделала такого?!
       Гамлет: Ну, в общем, тут мамаша кругом виновата. Гадина и сволочь, короче.
       Королева: Ты что несешь, парниша?!
       Паша: Стоп! Мы что-то слишком далеко ушли от первоисточника.
       Гамлет: Ты сама-то, коза, пьесу читала? Лажаешься, аж, уши вянут.
       Софа: Паша, может, вырубить их из эфира?
       1 голос (который за мертвого ныне Полония): А пусть базарят. Все равно по пьесе у них должна быть разборка.
       Паша: Никого не отключать.
       Королева: Ты, Гамлет хренов! Я по Шекспиру курсовую на "отлично" написала, а ты, наверно, только киношку и видел и то отрывки.
       Паша (поспешно): За мат буду отключать от эфира.
       Гамлет: Але! Зануда! Отличница недоделанная...
       Королева: Сам ты, козел! Мало тебя родители за двойки пороли...
       Гамлет: А я тебя, Зарипова, узнал! И за курсовую тебе Геронимус совсем даже не пятерку поставил.
       Королева: Фоменко! Это ты?! Ну, ты даешь! А что это ты в знатоки Шекспира полез, Фома? Ты же ни фига не знаешь.
       Гамлет: Ну, у тебя, положим, тоже вроде "хвост" по "иностранке".
       4 голос (неожиданно прорвавшись в эфир): Павел, позвольте уж и мне вклиниться в вашу передачу.
       Паша (торопливо): Да-да! Пожалуйста! Но сначала представьтесь, будьте добры.
       4 голос: Борис Исаевич Геронимус. Преподаватель иностранной литературы нашего университета.
       Паша (удивленно-радостно): Борис Исаич, здрасьте! Вот так встреча на ультракороткой волне!
       Геронимус: Что такое?!
       Паша: Так ведь и я ваш бывший студяра...
       Геронимус: Хм... очень рад. Впрочем, не могу сказать, что в большом восторге от вашей передачи.
       Паша: Вот за что я люблю вас, Борис Исаевич, так это за прямоту и честность оценок. Принципиальный вы наш. А что же тогда подвигло вас позвонить на мою передачу?
       Геронимус: Я хочу выразить свое возмущение этой убогой профанацией великого классика, глумлением над его именем. Ваша низкопробная передача...
       Паша: Прошу прощения, гражданин Геронимус. Я просто делаю свое дело. Вы нам мешаете...
       Геронимус: ...ваш отвратительный вкус...
       Паша: ...и данной мне властью, отключаю вас от эфира...
       Геронимус: ...и невероятная развязность...
       Паша: Всегда мечтал, ругаясь по телефону, успеть первым сказать гадость и первым же бросить трубку. Назло оппоненту, готовому лопнуть от того, что не успел ответить.
       Ну, что ж. Видимо, сегодняшний блин у нас вышел комом.
       1 голос: А мне понравилось. Во всяком случае, эмоций в эфире было выше крыши. Все по Шекспиру. Я только не завидую этой Гертруде и Фоме-Гамлету. Вычислит же их Геронимус.
       Паша: Да уж. Нашим хвостатым героям придется несладко. Но мы все же пожелаем им успешных экзаменов и зачетов.
       Гамлет: Быть или не быть оценке в зачетке?
       Королева: Вообще-то с памятью у него вроде не очень.
       Паша: Итак, наше время в эфире подходит к концу. Всем желаю успеха. Жертвам гонений университетской профессуры особенно. Несмотря на происки ревнителей классики, мы продолжим нашу радиопостановку и доведем ее до конца. Жду вас завтра, в то же время, на той же волне. А в заключение песня школяра в исполнении Александра Иванова. (Звучит музыка).
       Паша (уже вне эфира): Уф! Вот это эфир! Просто буря страстей!
       Мурад (смеясь): Хорошо, что ты Паша уже давно не студент.
       Паша: Не говори, Мурадик. Такой садюга этот Геронимус! Ладно, рулим в "Могилку", потом в "16 тонн".
       Софа: Ой, Павел! А можно я здесь выйду. Мой дом - рядом.
       Паша: Давай, Софочка! Останови, Мурад. Да, Софа. Впредь никогда и ни в коем случае не вылезай в эфир. Так нельзя, лапочка. Это грубое нарушение производственной дисциплины.
       Софа: Ой, извините, я так растерялась! Павел, а какая оценка была у вас по Геронимусу?
       Паша: Так, Софа, я тороплюсь. До свидания.
      

    * * *

      
       Однажды, когда главный чекист был в кабинете - они с Вершителем обсуждали некоторые текущие вопросы, хозяин кабинета мимоходом поинтересовался судьбой капитана Насимова и его роты. По тому, что вопрос был задан вскользь, чекист понял, что это тревожит Вершителя.
       - Я хочу направить внутрь ущелья свой спецназ, чтобы эту проблему закрыть, - осторожно сказал чекист. Вершитель встал из своего кресла, подошел к окну и встал там, глядя на отлично ухоженный дворцовый парк. Чекист глядел на его затылок, прикрытый жиденькой старческой сединой, и думал: правильно ли он влез со своей инициативой?
       - Ты вот что, - повернулся, наконец, к нему Вершитель, - со спецназом особенно не торопись, только в крайнем случае. Потери будут неизбежны. Министр обороны говорил же, что там хорошие бойцы. Нам спецназ еще пригодится.
       - Есть еще одна мысль, - сказал осторожно чекист. - По тюрьмам и зонам у нас много всяких отморозков сидит... Есть и смертники...
       - Вот-вот, собери их, пообещай всякого и отправь в ущелье.
       - Ясно. Все сделаю, как надо.
       - Молодец! Ладно, иди.
       "Опять устно, без бумаг, - тоскливо думал чекист, закрывая резные двери за собой. - Если что, все на меня свалит, сука".
      

    * * *

      
       В момент, когда происходили трагические события в Астрабаде, Фаттох находился в горной резиденции Бури. Сам хозяин пребывал в столице, а на попечении Фаттоха был только пятилетний сын Бури - Назим. Собственно так было с тех, пор, как Бури перебрался на постоянное место жительства в столицу. Каждое лето он отправлял Назимчика в горы, в родовое поместье. Здесь мальчишка рос на чистом воздухе, на натуральных продуктах и в роли наследника, чудесно осмуглялся под горным солнцем и по осени приезжал домой, набравшись витаминов и солнца. Фаттох неотлучно находился при нем.
       В то утро с ним по рации связался старший по охране усадьбы в Астрабаде Камиль. Он был не совсем в себе. Панические настроения подкреплялись собственно Камиля болезненным состоянием. Он путано и в сильной ажитации доложил Фаттоху, что в Астрабаде повальный мор. Много народу уже погибло, все в растерянности и страхе. Выслушав его, Фаттох попытался связаться с Бури. Связаться с боссом не получилось и он решил, что в настоящее время разумнее всего будет затвориться на даче, отрезав все возможные контакты, чтобы зараза не проникла за тяжелые металлические ворота. Потому что главной своей задачей он полагал спасение Назима.
       Через некоторое время на связь опять вышел Камиль, но толком ничего сказать не успел. Он что-то кричал и сквозь его крики Фаттох явственно услышал несколько выстрелов. После этого он еще больше укрепился в мысли забаррикадироваться на даче. Здесь кроме него были еще две женщины, отвечавшие за порядок и приготовление пищи для наследника и пара охранников, которых Фаттох снял с поста у въезда на дорогу, которая вела к даче, для охраны усадьбы изнутри. Остаток дня и ночь прошли нервно, но без особых происшествий. Дача была достаточно автономна. Запаса пищи хватило бы на несколько недель. А что касается воды, то на территории дачи была в свое время пробурена скважина, бесперебойно снабжавшая водой обитателей. На следущий день Фаттох, наказав остающимся не высовываться и быть постоянно настороже, завел громадный черный "шевроле" и поехал в Астрабад. Естественно, верный автомат был при нем, кроме того, в поясной кобуре - пистолет. Дорога была пустынной. Маленькие клочки полей за обочинами тоже выглядели осиротевшими без согбенных фигур дехкан, обычно копошившихся на них. Фаттох ехал медленно и на въезде в Астрабад даже остановился. Кишлак казался вымершим. Странная, пугающая тишина повисла над селением. Фаттох медленно тронулся и покатил по центральной улице. Дворы были безлюдны. Наконец, в одном из них он увидел лежащего мужчину. Он явно был мертв, и судя по количеству мух, облепивших его, мертв уже давно. Фаттох ехал по улице, готовый к нападению. Одной рукой он правил, а в другой держал взведенный пистолет. Но нападать было некому. Он не встретил ни одного живого человека. Так же медленно он добрался до усадьбы Бури. Здесь картина была иной. Если другие дома выглядели брошенными, то усадьба даже снаружи выглядела разоренной. Ворота были распахнуты настежь, кое-где окна были разбиты и во дворе что-то горело. Фаттох поравнялся с воротами, но въезжать не стал. Сквозь открытые ворота он увидел несколько лежащих на земле тел. Он несколько раз посигналил, но в усадьбе никто не откликнулся. Двигатель он так и не заглушил. Он сидел в джипе и о чем-то мрачно размышлял. Машинально достал сигареты, закурил, опустил боковое стекло и вдруг услышал издалека стрекочущий звук. Стрекотание приближалось. Фаттох на всякий случай загасил сигарету и повернулся на звук. Со стороны нижнего выхода из Ущелья летели вертолеты. Они были еще далеко, но ясно было, что летят они к Астрабаду. Фаттох огляделся по сторонам, взял автомат, сунув пистолет назад в кобуру, и легко выскользнул из машины. Он намеренно оставил дверцу открытой. Еще раз огляделся и побежал под защиту деревьев, густо росших поодаль. Отсюда он наблюдал, за вертолетами.
       Боевые машины разделились и стали утюжить воздух над Астрабадом, словно стремясь обнаружить хоть кого-нибудь из живых. Через некоторое время одна из машин вдруг спикировала на центральную площадь кишлака, а затем совершив боевой разворот, пошла на штурмовку. Пилота привлек в качестве тренировочной мишени памятник, возвышавшийся в центре площади - копия монумента Свободы. Первая же ракета угодила в основание шара. Шар не сорвало с основания. Зато взрывная волна ушла вверх и разворотила его - на центральной площади Астрабада неожиданно расцвел странный металлический цветок, обугленный изнутри. Через некоторое время вертолеты ушли назад.
       Фаттох уже собирался вернуться к машине, когда услышал за спиной женский голос. С соседнего двора к нему медленно ползла молодая женщина. У нее не было сил кричать и она что-то негромко причитала. Фаттох молча повернулся и пошел к "шевроле".
       Вернувшись на дачу он опять попытался связаться с Бури. Странно, но связаться удалось с первой попытки. Бури был уже в курсе событий. Он коротко описал ситуацию и наказал Фаттоху пока отсиживаться на даче, оберегая Назима.
       - Я вас вытащу оттуда. Но за сына отвечаешь головой. Главное, никого не подпускай к даче близко. Если кто-то появится, стреляй. Но чтобы никто не смог войти.
       После разговора с Бури Фаттох немного отмяк. Женщины из обслуги были на взводе. Охранники тоже выглядели испуганными. Фаттох коротко рассказал им, что знал и заключил, что сейчас, пожалуй, самым безопасным местом во всем Ущелье является именно дача и лучше не высовываться и переждать беду здесь. Только маленький Назим, совсем не понимая в чем дело, по-прежнему был увлечен своими играми
       Жизнь на даче текла однообразно. По-прежнему ничего не происходило. Фаттох ждал, когда начнет действовать Бури. Весь его предыдущий опыт говорил, что его хозяин всемогущ, что для него нет ничего невозможного. Ни разу Бури не заставил его усомниться в этом, поэтому Фаттох был спокоен.
       Через два дня Бури вышел на связь с ним. У Бури была информация, что внутри карантинной зоны оказалась рота разведчиков. Поэтому он хотел, чтобы Фаттох связался с ними, с тем, чтобы разведчики помогли вывести Назима с Фаттохом из зоны.
       - Обещай любые деньги. Для начала отдай то, что есть в сейфе на даче и скажи, что, выведя вас двоих из Ущелья, они получат в пять раз больше... береги батареи. Рацией теперь пользуйся только в крайнем случае. Когда определишься, где будешь выходить из Ущелья, свяжись со мной. Попробую обеспечить ваш проход. Отбой.
       Последняя фраза Бури зародила в душе Фаттоха малый росток сомнения. Хозяин сказал: "Попробую..." Подобные обороты были чужды Бури и представление последнего о мире должно было сильно изменится за эти несколько дней, чтобы рассуждать подобным образом. Но до поры Фаттох решил изолировать это сомнение в душе - отгородить этот слабенький росток и посмотреть, что будет дальше.
       Фаттох предполагал, что найти разведчиков будет непросто, но он слишком хорошо знал Ущелье, чтобы рота могла остаться незамеченной им. Он просто стал прочесывать самые потайные уголки Ущелья. Сначала он сторожился и выезжал на свои поиски либо еще затемно поутру, либо за пару часов до сумерек и старался держаться под деревьями, опасаясь быть обнаруженным с воздуха. В самой долине ему было нечего бояться. Он знал, что население Ущелья не вымерло поголовно, но его никто не беспокоил. Ни на даче, ни в его выездах на поиски разведчиков. Лишь однажды некто молодой и неразумный - подросток лет пятнадцати - доведенный до ручки непонятной сумятицей вокруг, отчаянно пытаясь выбраться из под обломков своего малого мира, обрушившегося на него, - выскочил на дорогу, отчаянно размахивая руками и истошно вопя о помощи, о милосердии и об Аллахе. Фаттоху не до него было и он аккуратно прострелил безвестному юнцу голову из пистолета. После чего, объехав дергающееся еще тело, покатил по направлению сада старого Насыра.
       Фаттох понимал, что сторожиться, пытаться подобраться к разведчикам незаметно, себе дороже выйдет. Поэтому он, не таясь (да и трудно было бы таиться на огромном "Субурбане") подъехал прямо к дому Насыра. По некоторым признакам он почувствовал чье-то невидимое присутствие вокруг. И не удивился, когда его машину вдруг окружили неведомо откуда появившиеся люди в камуфляже. Фаттох неторопливо открыл дверцу. Но ему строго крикнули:
       - Сиди на месте! Оружие медленно выбрось из машины.
       Фаттох беспрекословно подчинился.
       - Теперь выходи из машины... медленно. Не дергайся.
       Насимов сидел на краешке айвана, пристально глядя на незнакомца.
       - Ты кто? И зачем приехал?
       - Меня зовут Фаттох. Я - человек Бури.
       - Кто такой Бури?
       - Хозяин Ущелья.
       - Так это его маковые плантации в горах?
       - Да.
       - Зачем приехал?
       - Хозяин поручил. Есть одно дело к тебе. Могу я поговорить с тобой наедине?
       - Я ничего от своих людей не скрываю. Говори при всех, или ничего не говори и уходи.
       Фаттох неопределенно пожал плечами.
       - Хорошо. Твое право. Здесь в Ущелье оказался сын Бури. Единственный сын. Он хочет спасти его. Я пришел просить вашей помощи в этом.
       - Спасти кого-то, и тем более ребенка - благородное дело, но... вырваться отсюда почти невозможно.
       - Можно что-нибудь придумать. А вместе, может быть, легче будет сделать это.
       - Мне надо подумать. Это все, что ты хотел сказать?
       - Нет. Не все. Могу я подойти к тебе. Я не заразный.
       - Подойди.
       Фаттох неторопливо приблизился.
       - Пусть кто-нибудь из твоих людей возьмет сумку на переднем сиденье.
       Насимов сделал знак прапорщику. Дядя Жора осторожно открыл дверцу джипа и так же осторожно вынул небольшую сумку и подошел к Насимову.
       - То, что там - ваше. Если благополучно выведем сына Бури из Ущелья, он даст в пять раз больше.
       Дядя Жора расстегнул сумку, заглянул внутрь и присвистнул:
       - У меня аж в глазах позеленело, - с этими словами он вывалил на айван перед Насимовым с десяток банковских пачек. - Доллары, командир.
       Разведчики сгрудились возле айвана. Насимов некоторое время смотрел на небольшую зеленую горку, потом поднял глаза и взглянул на бойцов. По-разному глядели они на деньги.
       - Ну, что ж, теперь у нас есть приз тем, кто сможет выйти отсюда живым, - негромко сказал Насимов. - Что возьмемся за это дело?
       - В любом случае, хотели ведь прорываться. А если прорвемся - деньги не помешают.
       - Это решено.
       - Тогда деньги ваши, - с внутренним облегчением сказал Фаттох. Он до сих пор не знал, как поведут себя военные.
       - Хорошо. Теперь поговорим о том, как можно уйти отсюда, - Насимов оглядел разведчиков, плотно обступивших айван, и сказал, - Прапорщик, раздели деньги на всех. Меня считать не надо.
       Дядя Жора, прихватив деньги, отвалил в сторону, где, составив список, начал выдавать деньги бойцам. Поднялся небольшой шум, и даже настроение у бойцов немного поднялось. Насимов тем временем обсуждал с Фаттохом возможности по прорыву. Фаттох хорошо изучил в пору своего пастушества западный гребень хребта, окаймлявший Ущелье. Здесь горы были особенно дики и неприступны, Именно здесь, по мнению Фаттоха, было больше шансов незаметно пройти.
       - Я должен связаться с хозяином, и сообщить, в каком месте будем пересекать границу зоны. Он снаружи будет обеспечивать нам проход наружу.
       - Богатый у тебя хозяин.
       - Не бедный, - сдержанно сказал Фаттох.
       Они обсудили еще некоторые вопросы, потом Фаттох попрощался и уехал. Насимов, задумавшись, сидел на айване, когда к нему подвалили Дядя Жора и Губайдуллин.
       - Командир, - сказал прапорщик, - за деньги от всех бойцов спасибо. Но мы полагаем это нечестно будет, что вы ничего не поимеете.
       - Жора, это принципиально?
       - Да. Очень.
       - Хорошо. Где моя доля?
       Дядя Жора передал ему деньги.
       - Все путем, - облегченно сказал прапорщик. - Что теперь будем делать?
       - Смотри сюда, - Насимов развернул полевую карту. - Здесь на западной стороне Ущелья, как сказал этот Фаттох, легче всего пройти через периметр. Завтра с утра туда пойдет группа из пяти человек. Подбери ребят покрепче и пожилистей. Им там придется по скалам полазать. Надо досконально изучить этот участок. По дороге им надо будет прихватить с собой Фаттоха. Он пойдет с ними. Группу пусть возглавит Губайдуллин. Как там настроение?
       - Хорошее. Насколько оно может быть хорошим в этом говне. На каждого пришлось около пяти тысяч зеленых. А если пройдем наружу, еще тысяч по двадцать. Неплохо. Нас наняли за неплохие деньги. А, командир? Мне что-то начинает нравиться быть наемником. Если выживу, постараюсь попасть в иностранный легион. Пропади она пропадом, эта родина.
       - А ты здесь родился?
       - Ага. Куча родни в столице. Ну, как мысль, командир?
       - Какая мысль?
       - Ну, насчет, иностранного легиона.
       - Давай, попробуем выжить здесь, Жора, - вздохнул Насимов.
      

    * * *

       Бури изменил привычному распорядку. Такого с ним прежде не случалось. Но это было объяснимо. События вокруг него выбились из привычного ритма и перестали подчиняться его воле. Единственный сын, единственный наследник, единственный человечек, по отношению к которому он способен был на проявление каких-то чувств, единственный, кто мог вызвать на малоподвижном лице Бури подобие улыбки, беззащитный и слабый, вдруг оказался отрезанным от его опеки и заботы и более того, обречен на гибель.
       Невидимые нити взаимных обязательств связывали Бури с очень многими, очень влиятельными людьми. И он, как паук в паутине, сейчас пытался нащупать ту нить, которая, которая могла помочь ему. Проверяя нити, он забирался все выше в чиновничьей иерархии столицы. Но все его усилия были тщетны. Он обращался даже к тем, к кому еще никогда не обращался за помощью, а только держал их в уме на крайний случай. Но и здесь он словно наталкивался на глухую непреодолимую стену. Изо дня в день он созванивался с кем-то, с кем-то встречался, просил, убеждал. Умолял. Бури стремительно терял лицо. Никогда его уста не осквернялись унизительными просьбами. Но все было напрасно. Бури стал терять надежду. Когда ее слабый лучик вдруг пробился сквозь глухую стену.
       Военный министр, несмотря на свою относительную молодость и импульсивность, обладал хорошей интуицией. По каким-то неуловимым признакам он начал понимать, что положение его не столь прочно, как ему казалось до сих пор. Он вдруг стал понимать, что злосчастный карантин в далеком Ущелье Трех Кишлаков вполне может стать бесславным завершением его стремительной карьеры. Слишком неоднозначной была эта операция в горах. По трезвому рассуждению именно он был первым кандидатом, той фигурой на шахматной доске, которой можно было бы пожертвовать в первую очередь.
       Делая свою карьеру, военный министр был достаточно осмотрителен и сам себе поклялся, когда только занял пост министра, что имя его не будет замешано ни в каких коррупционных скандалах. Военное министерство, не относясь к ведомствам, где крутятся огромные деньги, тем не менее, давало немало возможностей почти безнаказанно отщипывать хорошие кусочки в свою пользу. Но министр сознательно обходил их, имея в виду будущие более значимые посты.
       Такая подчеркнутая аскетичность, практически святость на фоне остальных высших чиновников Оркистана, не могла не остаться незамеченной и не вызвать злобных усмешек. Более того, дала повод главному чекисту в присущей грубоватой форме отшутиться на приватный вопрос премьер-министра:
       - Неужели совсем не ворует?! Он что девушка нецелованная? Ты же должен это знать.
       - Целка - не мой профиль. Этим пусть министр здравоохранения занимается, - сказал чекист.
       Но кроме злословия был и другой результат такого самоограничения. Военный министр вдруг словно проснулся и рассудил, что если ему суждено в скором времени уйти на покой, старость у него будет весьма и весьма малообеспеченной. Поэтому проблема Бури вызвала в нем живейший, хотя и сильно законспирированный отклик. В приватной беседе в стопроцентно надежном месте, а именно - на квартире своей юной и наивной любовницы, он намекнул Бури, что готов помочь в его беде. Когда они договорились о деталях и о сумме, Бури в одночасье стал обладателем статуса эксперта по Ущелью Трех Кишлаков, командируемым в распоряжение полковника Лунева для оказания помощи в более надежном блокировании Ущелья.
       К слову сказать, военный министр был уверен, что квартира любовницы абсолютно надежна, по той простой причине, что юная особа, удостоенная его внимания, стала любовницей всего пару дней назад. И, надо сказать, его вывод был бы верен, если бы юная особа не была бы работником чекистского ведомства и не старалась бы целенаправленно лечь именно под него. По заданию руководства, конечно.
       Поэтому, когда Бури, снабженный соответствующими бумагами и рекомендациями, только собирался отбыть в ставку Лунева, на стол чекиста легла расшифровка приватной беседы военного министра с лицом, давно находящимся в разработке.
      
      

    * * *

      
       "У меня часто по жизни выпадали периоды, когда было полно времени, чтобы подумать. В первый раз на нары я попал по дурости. Вдвоем с друганом Рашидом по пьяни трахнули в кружок малолетку. А когда прикоцал ее пахан, я его немного порезал. Поэтому срок мне в два раза больший намотали. Рашид - падла - в это время в отрубе валялся. Хотя ему потом хуже пришлось. Я пошел по статье за покушение на убийство, таким на зоне почет и уважение. Рашид сел за малолетку. А за это сами знаете, что бывает. Думаю, его в первый же день на зоне и опустили. Я же попал в колонию строгого режима аж на семь лет.
       Говорите: армия - школа жизни для мужчины? Для честного фраера зона - школа жизни. Там ты по-другому начинаешь на жизнь смотреть. Особенно, если у тебя такие наставники, какие были у меня. Из семи лет я отсидел пять. Вышел по амнистии.
       Когда вышел с последней отсидки, по наводке из зоны осел в одном городе. Прокрутил там пару дел. Обзавелся парой точек на рынке, других торгашей доил понемногу, крышевал им. Здесь меня нашел младший братишка Фуркат. Взял его в дело. Но братишка у меня вырос гниловатый. Пару раз пытался скрысить на бабках. Пришлось прижать немного. На самом деле немного, а говно как потекло! Но жесткий контроль ему нужен был. Дела мои шли неплохо. Потом началось. Наехал на меня местный гебэшник. Каких-то его родственников я прищемил. Он себя здесь хозяином чувствовал, а тут я. Да еще и обижаю кого-то. Но я парень разводной. Ты мне объясни, что к чему, я, может быть, и отползу. Нет же! Он сходу решил меня раздавить. Ну и ладно. Даже хорошо, что так. Честный фраер с ментом дела не имеет. Пришлось повоевать. Но сила-то за ним. Я уже собирался делать ноги отсюда, когда меня нашел авторитет местный - Марат - и предложил одно дело. Будь все нормально, я бы не согласился. Но меня прижали к стенке, выбора особого не было. А деньги Марат предложил такие, какие я в этом городишке и за десять лет бы не срубил.
       Вот поэтому через два дня я с Фуркатом и еще одним пацаном двинулся в своем "жигуленке" в сторону Ущелья. Все сделал по уму. Но когда уже отвалил, на выезде из Ущелья меня попутал милицейский патруль. А Фурик, оказывается, втихую от меня пакет с наркотой где-то зацепил.
       Надо было валить ментов и делать ноги, но, как назло, по дороге шла какая-то военная колонна. В общем, повязали нас. С наркотой, с валютой, найденной у меня дома. Был бы один - как-нибудь отмазался. Но Фурик - гнилушка - стал колоться на первом же допросе. В общем, влип по-черному. А когда нашли емкость из-под отравы, нас вообще в чека передали.
       Допрашивал меня сам начальник чека области. Пришлось колоться. Мне, так или иначе, вышак ломился. Как ни крути. На какое-то время меня оставили в покое. Видимо, не знали, что дальше делать. Но потом, как водится, связались с начальством. Через пару недель, после того, как меня взяли, меня вынули из камеры и поволокли на допрос. Тот, кто меня допрашивал, даже не представился, но я сразу понял - важняк. Большая шишка. Он сразу взял быка за рога.
       - Ты - парень битый. За твои геройства тебе полагается вышка. Без вариантов, сам знаешь.
       Я это знал. Но было в голосе и в поведении важняка что-то такое, что давало надежду.
       - Но всю эту историю вряд ли стоит обнародовать. Слишком дико. Проще всего было бы пристрелить тебя. При попытке к бегству.
       Он опять замолчал. Хотел, чтобы я ему помог. Ну, что ж, я парень понятливый.
       - Что нужно, начальник?
       - Есть одно предложение...
       - Начальник, я же знаю, что выхода у меня нет. Давай, излагай.
       - Ущелье оцеплено. Благодаря тебе, мы решили, было, что началась какая-то эпидемия, поэтому срочно установили карантин. Народ начал волноваться, ломиться на волю.
       - Много положили?
       - Да, уж наворотили... О том, что там произошло, никто не должен знать. Там еще остались живые.
       - Ну, у вас же есть авиация. Раздолбайте там все.
       - Нет гарантий. Военных тоже по некоторым причинам пускать нельзя. В общем, предложение такое: ты и еще до сотни таких же идете в зону и... наводите там порядок.
       - И оружие дадите?! - восхитился я.
       - Все дадим. Сделаешь, отпущу на все четыре стороны и с деньгами, которые тебе дал Марат. И, вот еще что. Там случайно заблудилась одна рота. Военные - раздолбаи - ошиблись. Они вооружены...
       - И, наверно, очень злые?!
       - Ну, как, договорились?
       - Нет, начальник. Давай сразу - при попытке к бегству.
       - Почему?
       - Нет гарантий.
       - Но и выхода у тебя другого нет. Или веришь мне, или нет.
       В общем, мы договорились".
      

    * * *

      
       Пожалуй, впервые за долгое время самоощущение полковника Лунева было вполне удовлетворительным. Он жил в походном лагере и был почти полновластным хозяином в расположении полка, без этих условных напластований, неизбежно возникавших в большом городе. И эта жизнь во временных, по сути, декорациях подходила ему больше всего. Здесь все было построено по правилам военного времени. Он получал приказы, в соответствии с которыми планировал мероприятия. Он командовал своим полком так, как это и должно было быть в условиях, приближенных к боевым. От него зависела жизнь сотен и тысяч людей, он был почти, что богом в расположении своей части и в пределах своей компетенции. Всевышний полкового масштаба. Каждым безоблачным утром, как всегда обещавшим зной и духоту, смягченные, впрочем, горным климатом, он просыпался и бодро начинал свой очередной день, готовый функционировать: отдавать приказы, решать возникшие проблемы и дышать, дышать бодрящим духом боевого распорядка, ранжира и уклада. Здесь положительно все нравилось Луневу - от умывания в горном ручье и пахнущего дымком завтрака из походной кухни, до лицезрения собственных солдат в боевых порядках - окопах и траншеях по периметру карантинной зоны. Собственно, само слово "периметр" настолько соответствовало его характеру, что даже произнесение его вслух дарило почти физическое удовольствие. По большому счету, ему было наплевать на то, что там, внутри этой зоны, очаг опасной эпидемии. Ему было хорошо в этой новой жизни и только мысль о том, что это рано или поздно должно закончиться, слегка портила настроение.
       Если в условиях столичной гарнизонной службы, он сильно напоминал хорошо отлаженную бюрократическую машину, то здесь, в горах, полковник преобразился неузнаваемо. Он ожил. Он стал настоящим командиром, отец - солдатам, гроза - врагу. Жаль было только, что враг пока в лице беззащитных жителей Ущелья не представлял собой грозной силы, которая заставляла бы предельно концентрироваться и находиться в соответствующем моменту боевом тонусе. Впрочем, полковник теперь постоянно держал в уме Насимова. Лунев понимал, что уж в его-то лице он приобрел смертельного врага. Причем, врага, не скованного ныне боевым уставом, военной иерархией и моральными табу. Понимал он также, что для Насимова он - полковник Лунев - это главный враг, может быть, единственный объект для применения боевых навыков капитана, которые Лунев, при всей своей нелюбви к последнему, оценивал очень высоко.
       Его подчиненные тоже изменились. Не было прежнего всеобщего разгильдяйства и глупости, удручавших полковника в гарнизонном стоянии. Опасность, исходившая из котловины Ущелья, подтянула всех.
       Хлопот в оцеплении хватало. С самого первого часа, как полк занял свои позиции, Лунев знал, что должен делать. Поэтому, когда перед его позициями появилось население кишлака Октерек, сомнений он не испытывал и позже муки совести не терзали его. Он знал, что должен поступить именно так. И то, что его внутреннее ощущение правоты, подтверждалось категоричными директивами вышестоящего командования, гарантировало полковнику Луневу спокойный, хотя и чуткий, сон короткими жаркими ночами. Такую же, если не большую убежденность в правоте, Лунев испытал, когда ему доложили, что по дороге от Октерека в сторону блокпоста движется группа вооруженных людей в военной форме. Еще не выйдя из штабной палатки, он уже знал, что это разведчики из роты Насимова. Понимал он также, что самого Насимова среди них нет. Он ошибся только в одном: он думал, что сдаваться ему на милость придет больше разведчиков.
       Нельзя сказать, чтобы все военные, державшие периметр зоны, были столь же бестрепетно убеждены в том, что их действия правильны, верней, оправданы сложившейся обстановкой. В соседнем полку один из старших штабных офицеров однажды ночью застрелился из своего табельного оружия. Среди солдат были попытки дезертирства. Впрочем, это большого беспокойства не вызывало, поскольку все дезертиры были моментально отловлены. Это было несложно, особенно, если учитывать, что кольцо было трехслойным и последним кольцом, этаким заградотрядом, стояли части внутренних войск. А после того, как дезертиры по законам военного времени были мгновенно осуждены на большие сроки заключения, попытки дезертирства сошли на нет.
       Постепенно среди высшего командования стало крепнуть понимание, что именно полковник Лунев лучше всех справляется со своими обязанностями. А, поскольку, там, наверху, было инстинктивное понимание, что от этой тайной операции в горах лучше держаться подальше, ибо не было уверенности, что тут пахнет лаврами, то и получилось, что, когда генерал, возглавлявший эту операцию, получил возможность слечь по болезни, он это и не преминул сделать. Поэтому не было ничего странного в том, что однажды Лунева срочно вызвали в столицу, где в обстановке, начисто лишенной всякой торжественности, обыденно и чуть ли не между делом, назначили командующим всей армейской составляющей этой операции. Само собой, ему повысили, и существенно повысили, должностной оклад и в конце, после почти гипнотического сеанса заклинаний о необходимости строжайшей дисциплины, высокой бдительности, Луневу туманно пообещали в недалеком будущем, в случае успешного завершения операции, генеральскую звезду и дубовые листья в петлицы. Полковник изобразил соответствующие случаю эмоции. Впрочем, сделал это весьма корректно и сдержанно, как и подобает суровому воину, а не паркетному шаркуну. После чего, выкатился из Генштаба.
       Едучи из столицы в "уазике" назад в Ущелье, он немного удивил своего водителя. Лунев почти всю дорогу прикладывался к заветной фляжке, практически не закусывал, а, кроме того, периодически фыркал и посмеивался. И, чем больше надирался, тем смех его был громче и продолжительней. Заключительный взрыв смеха был завершен и подчеркнут несколько пренебрежительной фразой: "Ну, вот, облагодетельствовали. Это твой Тулон, полковник". После чего, полковник почти сразу вырубился и проспал остаток пути. Прибыв в расположение своего полка - а произошло это уже поздней ночью - полковник на автопилоте прошел в свою палатку и завалился спать.
       Лунев в рамках своих расширившихся полномочий завел обыкновение постоянно инспектировать остальные подчиненные ему полки. Его родной полк по-прежнему был на его попечении. Более того, ставка (ведь позволительно местоположение старшего офицера, наделенного генеральскими полномочиями, называть ставкой?) по-прежнему была в расположении его полка.
       В этот день Лунев полетел на вертолете в расположение полка, занимавшего позиции напротив, то есть вокруг насыпной плотины, подпиравшей водохранилище, нависавшее над Ущельем. Это направление его, как военного, беспокоило более всего. Водохранилище таило в себе стихию, которая была не подвластна воинским артикулам. Ведь, как ни странно, в мире грубой силы не было места другой силе - слепой и неистовой. Водохранилище было опасно прорывом - всесокрушающей лавиной воды, грязи и камней, которой нельзя приказать остановиться, или по-свойски, почти интимно, отправить на "губу". Оставалось только, как можно строже ее охранять.
       С точки зрения вышестоящего начальства действия полковника Лунева были вполне логичны и последовательны, что добавляло очков полковнику и, возможно, сокращало время до замены звездочек на звезду генерала. "И лампасы будут шире и красней", -непременно добавил бы полковник Лунев в этом месте, знай он ход нашего повествования. Но то, что сделали однажды ночью саперы в тайне от всех, в том числе от командира полка, в чью зону ответственности входила плотина, породило бы вопросы у того же командования.
       В самые уязвимые точки плотины были заложены заряды взрывчатки и тщательно замаскированы. Вопрос был в том, зачем это было нужно Луневу. И на этот вопрос он сам вряд ли смог бы дать вразумительный ответ. Тем более, что это никак не соответствовало внутренней логике всей операции.
      

    * * *

      
       Дядя Жора проснулся на рассвете. Как-то очень быстро вышел из сна. Быстро и легко. Выбрался из дома. На воздухе было по-утреннему свежо. Возле айвана стояло ведро с водой. Он подошел к нему, зачерпнул пригоршню воды, бросил ее себе в лицо и растер ладонью. Постоял у плетня, бездумно глядя на светлеющее небо на востоке. Потом, будто что-то решив для себя, двинулся к лощинке над садом. Из кустов его окликнул Губайдуллин:
       - Далеко собрался, Дядя Жора?
       - Пройдусь немного... Все спокойно?
       - Тихо, как в могиле.
       - Ладно. Бди и не бзди.
       Когда дядя Жора дошел до лощины, стало уже заметно светлей. Прапорщик продрался сквозь кустарник и вышел на маленькую полянку. Подошел к гладкому моренному камню и сел на него. Посидел молча. Пару раз глянул зачем-то вверх. Что-то его мучило. Распирало.
       - Ебена вошь!.. Не умею молиться. А ты вообще-то есть? Если есть - слушай. Мне сейчас - тридцать три. Как и тебе. Прожил - не на что жаловаться. Пил, гулял, блядовал. Старушек из огня не выносил. Хотя и подлостей никому не делал. И о том, есть ты или нет, особенно не задумывался. Это честно. А вот сейчас... Не думай, не от страха. Ну, страшно, конечно. Но клянусь, поговорить с тобой решил не от страха. Что-то во мне не так. Вдруг задумался: а для чего я Жора Кобоясов родился на свет? Ради чего мама моя рожала в муках? Чтобы пил, гулял и блядовал? Для чего я живу, Господи?!
       Немного помолчал.
       - Я думаю, что тебя нет. Будда, Иисус, Аллах. Кто вас разберет. Каждый человечек выбирает себе Бога по своему разумению, по своему укладу. По душе. Поэтому, если ты даже и был, то тебя уже давно растащили на миллиарды кусочков, и каждый приладил свой кусочек к своей душе. Навроде, как заплатку. Там, где в душе дырка, там и приладил. Так что кому-то ты заменяешь совесть, кому-то ум. Но ведь кому-то и злость, и ненависть. И я так смотрю: злобы и ненависти-то в мире поболее будет. Каким же ты был?! Сейчас здесь, в горах плохое дело творится. Ты посмотри, посмотри! Сколько безвинного народа погибло и гибнет. А ведь почти каждый здесь, в этой долине, верит в тебя. В каждом умирает кусочек тебя!
       Я давеча спросил муллу: "Куда, мол, Аллах-то смотрит?" Знаешь, что он ответил? "Так угодно Богу". Но если тебе угодно такое, то на кой хер ты нужен?! Что проку в тебе. Или ты бессилен? Говоришь, там, на том свете, будет лучше?! А на кой же ты этот свет создавал? Муки, говоришь, во искупление. Херня это все. Ну, ладно, я грешен. Во многом грешен. Ну, а детишки в кишлаках? Они-то перед тобой, чем провинились?! Они жизни и не нюхали. Да и жизнь у них была ведь не сахар. Они же тут в нищете и темноте живут. Та еще гольтепа. Их-то за что наказываешь? Или ты, как Советская власть, всех под одну гребенку? Ну и кто ты есть, Господи?!
       Прапорщик еще посидел на камне. Потом поднялся и сказал:
       - Вот и поговорили... - и пошел в сторону сада.
      

    * * *

      
       Насимов хотел осмотреть окрестности Ущелья возле плотины, запиравшей его сверху. Фаттох приезжал еще раз. Но, приехав, попросил Насимова пока повременить с попыткой выйти из зоны. Бури вел в столице, какую-то тайную, но очень целеустремленную деятельность. Он искал возможность вытащить сына из Ущелья. Видимо, у него были какие-то свои соображения и планы, потому что он приказал Фаттоху безвылазно сидеть на даче, пока он не обеспечит им проход из зоны. Насимов томился от вынужденного безделья. Надо было предусмотреть возможность и какого-то иного решения. Возможно, оно крылось здесь, в плотине.
       Разведчики последнее время потеряли бдительность. Все складывалось так, что пока они не делали попыток выйти из зоны и вообще никак себя не проявляли, их не трогали. Уже с неделю в Ущелье не появлялись вертолеты. Поэтому Дядя Жора предложил добраться до верхнего конца Ущелья с комфортом - в брошенном около Октерека "уазике". Бак был почти полон, машина на ходу.
       - Неохота ноги об камни обдирать. По дороге до плотины будет километров тридцать. Пешком туда-обратно до вечера не обернешься. А на "уазике" милое дело. За полчаса в один конец.
       - Ты-то чего суетишься, - спросил его Насимов. - Ты остаешься в лагере за старшего. Со мной пойдут Демин, Губайдуллин и Хисамов - за руль.
       - Надоело, командир, сидеть на одном месте. Хочу размяться немного.
       - Нет, оставайся. Я пойду.
       Выехали через час после рассвета, по прохладе. Когда миновали окраину Астрабада, из-за скал вынырнули два вертолета, которые без паузы, сразу зашли на штурмовку.
       - Стой, Хисамов! Все из машины! - закричал Насимов. Разведчики кубарем покатились в разные стороны. Место, где их застигли вертолеты, как назло, было открытое. Несколько валунов по обочинам, длинный, пологий голый склон, ведущий к реке. С другой стороны - рваная скала, в которой когда-то взрывами пробивали трассу строители. Разведчики попрятались за крупные камни по обочинам. Из вертолетов немедленно открыли огонь из пулеметов. Потом один из них стал подниматься выше, одновременно разворачиваясь в лоб разведчикам. "Накроет ракетами" - подумал Насимов и крикнул:
       - Губа! Стреляй по первой вертушке. Я - по второй. Демин, Хисамов! Бегом под деревья. Оттуда будете прикрывать нас.
       В это время на лонжеронах первого вертолета вспыхнуло и две ракеты, оставляя дымный трассирующий след, пошли в сторону разведчиков. Первая попала в "уазик", превратив его в кучу исковерканного горящего хлама. Вторая, к счастью попала в кювет с противоположной стороны дороги. Насимов переключил автомат на одиночную стрельбу и стал сажать пулю за пулей, стараясь попасть в пулеметчика. Второй вертолет тоже стал подниматься вверх, одновременно отклоняясь в сторону. Демин с Хисамовым открыто рванули прямо по дороге в сторону Астрабада. Там, метрах в двухстах, вдоль дороги густо росли деревья. Губайдуллин короткими очередями стрелял в другой вертолет, из которого открыли огонь по бегущим. Насимов глянул в их сторону. В это время в скалу за его спиной попала очередная ракета. Насимов почувствовал, как какая-то сила приподняла его в воздух и с чудовищной силой швырнула о дорогу. Он потерял сознание.
       ...гул в ушах. Над головой многотонная толща воды. Грудь распирает от нехватки воздуха. Какие-то тени и блики. Сумрачный далекий свет. Немота... неподвижность... холод. Потом свет, и без того слабый и далекий, стал меркнуть. Липкая, вязкая темнота. Потом короткие сполохи белого света. Никаких теней и цвета. Белых вспышек все больше, все чаще и ярче. Дрожь, пульсация, нарастающий рев и грохот. Ощущение, что весь окружающий мир, рассыпавшись на миллионы белых и черных осколков, превратился в ревущую гигантскую воронку, стенки которой вращаются все быстрей и все пронзительней свистит воздух в острых изломанных, бритвенно острых гранях всех этих осколков. Усиливающийся свист, вой, нарастающий громоподобный грохот. Потом стенки чудовищного водоворота, грозившего сомкнуться, смять, уничтожить, вдруг стали истончаться и отдаляться, одновременно замедляясь. Затем финальный грохот. Окружающее синхронно закачалось, приобретая характер движения предметов в огромной картонной коробке, выпавшей из несущегося автомобиля. Вот коробка ударилась о землю и по инерции продолжает катиться и кувыркаться, постепенно замедляя свое бешеное хаотичное движение. Качение и кувыркание все медленней, инерция сходит на нет. И коробка, совершив последний кувырок, встает на одно из ребер и медленно наклоняется вперед, но инерции уже не хватает и, достигнув шаткого, мгновенного равновесия, коробка начинает клониться назад. Сначала очень медленно, потом быстрей, падает на грань и, успокаиваясь в своих колебаниях, наконец, намертво ложится на бок.
       Окружающий мир с громом и стоном оседает вокруг и, приобретя свое обычное равновесие и покой, замирает в неподвижности.
       Бело вокруг. Бело вверху и внизу. Ни тени, ни блика - ровный яркий белый свет, в котором осознаешь себя сгустком тьмы. А кругом - безграничность без очертаний и объемов. Ничто. Только ровный белый свет. И в этом белом свете появляется, наконец, размытый серый контур. Как облако. И голос, который привык звучать один в абсолютной тишине. Без обертонов, интонаций и изъянов. Как страница текста на белой бумаге, когда значение букв и знаков совершенно непонятно. Голос звучал холодно и медленно. Как вода из неплотно прикрученного крана размеренно и механически ударяется в раковину...
       Пока Насимов слушал далекий голос, один из вертолетов полетел в направлении деревьев, где укрылись Демин и Хисамов. Второй - завис над дорогой. Из него было видно, что один из засевших за камнями, лежит на спине в луже крови, в то время, как на месте другого присутствуют только забрызганные красным камни и ошметки плоти, разбросанные вокруг - в Губайдуллина почти в упор попала одна из ракет.
       Только к вечеру Демин с Хисамовым принесли находившегося без сознания Насимова на базу. Насимов потерял много крови и был сильно контужен. Фаттох немедленно узнал об этом. Впрочем, эта новость его почти обрадовала. Накануне с ним опять связался Бури. У него был готов вчерне план, по которому по некоторым соображениям выход группы Насимова был невозможен. Собственно, такое условие Бури предварительно выставил один из высокопоставленных военных, отвечавших за операцию в горах от армии. Теперь, когда Бури удалось договориться с военными, достаточно было одного Фаттоха. И, конечно, разведчики об этом не должны были знать. Ранение и контузия Насимова значительно облегчала задачу. Во всяком случае, пока Насимов был прикован к постели, можно было умерить активность.
      

    * * *

      
       Когда по указанию командования к карантинной зоне доставили большую группу уголовников, Лунев в самых общих чертах знал о целях этого отряда. Он только получил инструкцию: пропустить отряд через расположение полка, а после взаимодействовать с ним, оказывать помощь провиантом, боеприпасами и авиаподдержкой по требованию Азиза. И ни в коем случае не выпускать никого из бандитов из зоны до особого распоряжения.
       Впрочем, задачи, поставленные перед отрядом, а также логика действий тех, кто его сколотил из самых отпетых урок, собранных по всем тюрьмам и зонам, большой тайны для Лунева не составляли. Он их сразу про себя определил, как карателей. Впрочем, их наличие внутри карантинной зоны не противоречили пониманию Луневым целей операции. Да и особых проблем не создавали, а более того, избавляли его самого от карательных функций.
       Луневу даже доставляло удовольствие помогать Азизу планировать и руководить маленькой войной в Ущелье. Потому что, если честно стояние в оцеплении было, по большей части, достаточно нудным и скучным. Он руками Азиза воевал с опытным и сильным, неординарным противником в лице Насимова. Жизнь Лунева стала более насыщенной и острой, наполнилась внутренним содержанием. Насимов был нужен ему, ибо война - это противостояние двух сторон. В этом живая суть войны, которая мертва, если есть только одна сторона. Война заканчивается победой одной из сторон. Другая гибнет. Но полковник пока не задумывался, что произойдет с ним, когда Насимов будет побежден. А может быть, где-то там, в подсознании он готовился к этому. А зачем иначе была заминирована плотина?
      

    * * *

      
       -Командир, там какая-то банда вошла в Астрабад. Все в камуфляже, с оружием. Человек сорок. Была стрельба, но недолго.
       - Кто такие? Солдаты?
       - По-моему нет. Хоть и в форме.
       Вечером из того же секрета пришла очередная смена. И доложила, что банда мародерствует в Астрабаде. Не солдаты. Потому что не выставили дозоров. В Астрабад вошли без предварительной разведки. Ближе к вечеру появились два вертолета, сели на центральной площади кишлака, быстро разгрузили что-то и тут же ушли назад. Получалось, что эту группу опекали с большой земли. Значит, они должны были знать, что в зоне действует насимовская рота. Однако, никаких предосторожностей, действуют нагло. Непонятно.
       Ночью остатки насимовской роты скрытно проникли в Астрабад. Дядя Жора с семью бойцами остался в дозоре, оседлав единственную дорогу в кишлак. Остальные под командой Насимова в темноте шли к нескольким домам в центре кишлака, где расположилась непонятная группа.
       А был это передовой отряд, отправленный Азизом в Астрабад в качестве приманки для Насимова. Они вошли в Астрабад парадно, нагло. В этом был определенный расчет. Пока разведчики терялись в догадках, основной отряд Азиза в количестве около пятидесяти стволов тихо проник в кишлак и без особого шума занял позиции вокруг большой богатой усадьбы, где шумно бражничал авангард Азиза.
       Когда Насимов со своими людьми подобрался к усадьбе, со всех сторон вдруг началась шквальная стрельба из автоматов. Разведчики кубарем откатились назад и, открыв ответный огонь, прорвались к соседнему дому, сходу одолели невысокий дувал. Здесь, за глинобитной стеной, таилось с десяток азизовских головорезов. Их быстро перестреляли. Насимовцы отделались на редкость легко. Двое были убиты на площади. Двое погибли в короткой суматошной и беспорядочной схватке во дворе дома, где закрепились остатки роты. Выручило то, что бандиты были совсем не обучены и, нарвавшись на встречный огонь, попрятались за дувалами. Впрочем, несколько гранат, брошенных разведчиками во дворы, где хоронились уголовники, покрошили там немало народу. И Азиз потерял в этом бою втрое больше людей, чем Насимов.
       Насимов понимал, что бандиты сейчас попытаются окружить дом. Поэтому он быстро развел людей по позициям, а Шилова, коротко проинструктировав, отправил к Дяде Жоре.
       Бандиты Азиза трудно, в муках, постигали искусство войны. Азиз приказал группе гранатометчиков рассеяться по периметру вокруг осажденного дома и без приказа открывать огонь из гранатометов. Эта акция поначалу принесла больше вреда, чем пользы. Кто-то в пылу боя, забыв об инструкциях, полученных впопыхах, пытался вставить снаряд в трубу с тыльной части, кто-то, запомнивший инструкции лучше, успешно запулил гранату в направлении дома, совершенно впрочем, не озаботившись тем, не стоит ли кто-то из соратников сзади. В общем, было немало казусов и неприятностей. Маскировались бандиты неумело и разведчики, спокойно и хладнокровно, как в тире, расстреливали их из-за дувала. Разведчики хорошо взаимодействовали друг с другом, и в их рядах было гораздо меньше неразберихи и суеты. После нескольких минут суматошной беспорядочной стрельбы бой стал затихать.
       Азиз по рации связался с Луневым и получил подробные инструкции. Его люди стали спешно сооружать из подручных средств большие стрелы, указывающие направление атаки. С рассветом должны были появиться вертолеты.
       Именно это и предполагал Насимов. К нему на корточках подобрался его заместитель:
       -Командир, надо прорываться отсюда. Через час рассвет, если до этого не уберемся - хана.
       - Знаю, - Насимов посмотрел на часы. - Через семь минут Жора со своей группой должен ударить со стороны дороги. Тогда и пойдем. Предупреди всех.
       Но бой на дороге начался на пару минут раньше. Группа Дяди Жоры в темноте не заметила нескольких уголовников, засевших в огороде, метрах в двухстах от осажденного дома. Бандиты открыли шквальный огонь, в первые же секунды уничтожив половину группы. Дядя Жора с простреленными ногами рухнул в неглубокий сухой арык. Оставшиеся в живых разведчики расползлись в поисках укрытия, открыв ответный огонь. Дядя Жора, матерясь сквозь зубы, выполз на локтях к краю арыка и стал стрелять из подствольника по автоматным вспышкам. Внезапно кто-то обрушился ему на спину. Прапорщик почувствовал острую пронизывающую боль. Уголовник, прыгнувший на него с другой стороны арыка, успел нанести три удара ножом в его широкую спину, пока, наконец, Дядя Жора через голову не перехватил его. Он рывком стащил бандита со спины и подмял его под себя. Бандит продолжал наносить беспорядочные удары ножом. Дяде Жоре было неудобно бороться - он не чувствовал своих ног и действовал только руками. Неожиданно пальцы его левой руки попали в широко раскрытый рот уголовника. Дядя Жора покрепче ухватил его за нижнюю челюсть и резко рванул вниз. Бандит под ним несколько раз дернулся и затих. Прапорщик оторвал ему челюсть и теперь никак не мог разжать пальцы.
       Насимов со своими людьми пошел на прорыв, когда началась стрельба на дороге, уже понимая, что Дядя Жора не смог внезапно атаковать бандитов с тыла. Разведчики неслись по узенькой улочке, а из-за дувалов их почти в упор расстреливали автоматчики Азиза. Из пяти бойцов, вырвавшихся с Насимовым из огненной мясорубки, все были ранены. Их никто не преследовал. Пятеро ушли на свою горную базу. Зализывать раны.
      

    * * *

      
       Дядю Жору обнаружили не сразу. А, обнаружив, поволокли к Азизу. Комната, где расположился Азиз, была освещена двумя чадящими керосиновыми лампами. Прапорщика на скорую руку перевязали, потом посадили на пол, привалив спиной к выбеленной стене.
       - Говорить можешь? - Азиз немного брезгливо рассматривал его.
       Дядя Жора закрыл глаза и прислонился головой к стене.
       - Хочешь жить? Тогда говори, где ваша база.
       - Отсоси, мудила, - прапорщик старался говорить внятно. Получалось это у него не очень. Но Азиз понял.
       Дядю Жору убивали медленно и мучительно. Сначала молотком размозжили пальцы рук. Затем отрубили топором кисти. И только, когда Азиз понял, что ничего от него не добьется, он выстрелил прапорщику в сердце. Разведчик дернулся и уронил голову на грудь. Потом вдруг поднял лицо с широко раскрытыми глазами, улыбнулся, отчетливо сказал: "Ну, здравствуй, Господи..." - и умер.
      

    * * *

      
       Разведчики добрались до горного сада только к полудню. Старый Насыр ахнул, увидев их. И тут же засуетился, обихаживая раненых. Промывал раны, перевязывал. Прямо на раны клал лоскуты белой ткани, пропитанные каким-то коричневым составом.
       - Это мумие. Раны быстрей заживут, нарывать не будут.
       Шилову, у которого из плеча Насимов выковыривал шомполом и ножом застрявший осколок, старик налил стакан водки. Потом обнес водкой и остальных. Турсунов и Демин выглядели совсем плохо. В Турсунова попали три пули. Одна из них попала ему в бок и пробила живот. Он потерял много крови и был в бреду. Демину перебило руку в локте так, что из раны была видна сломанная кость и порванное сухожилие.
       - Пиздец мне, командир, - хрипло сказал он Насимову.
       - Выпей водки, - Насимов подал ему стакан. Демин здоровой рукой отвел стакан в сторону.
       - Дед, найди мне немного опия. И ему дайте, - Демин кивнул в сторону Турсунова.
       - Откуда у деда опий. У меня все есть. Сейчас вам уколы сделаю, - сказал вдруг Атаев.
       - Что случилось. Где остальные - Жора и другие... - Насыр сидел напротив Насимова, оттирая руки от крови старым пожелтевшим полотенцем.
       - Нарвались на засаду, - Насимов потрогал повязку на голени левой ноги. - Все, кто выжил - здесь.
       - У тебя рукав в крови...
       - Это не моя. Турсунова нес... Уходить нам надо. Они нас будут искать. И тебе, Насыр, лучше уйти в горы. Эти шакалы никого не жалеют. У них приказ: убивать всех. Нам надо где-нибудь отсидеться.
       - Куда вы сейчас пойдете? Этих двоих - на руках. Далеко не уйдете.
       - Как-нибудь. Здесь оставаться нельзя.
       - Ладно. Я знаю, где вы можете отсидеться. Там выше в горах есть одна пещера. О ней кроме меня и моего сына никто не знает. Место укромное и вход в нее найти очень трудно. Ты только скажи, когда надо идти.
       - Сейчас. У тебя ведь есть два осла. Погрузим на них раненых.
       Уже через полчаса маленький караван, покинув сад, стал карабкаться вверх, где громоздились дикие скалы.
       Пещера оказалась, что надо. Снаружи вход в нее казался просто каменной складкой. Для того, чтобы увидеть вход, надо было подобраться вплотную. И даже вблизи это не выглядело, как вход в пещеру. Надо было практически вползти в узкую щель, проползти пару метров свернуть в сторону и только тогда становилось понятно, что это пещера. Внутри же она была просторной и глубокой.
       Разведчики остались в пещере, а Насыр отправился назад, чтобы второй ходкой привезти на ослах провизию. Вернулся он часа через четыре. Пока более менее здоровые разведчики разгружали ишаков, Насимов подошел к старику.
       - Насыр, оставайся с нами. Если они придут, тебя не пощадят. Будут из тебя выбивать, куда мы ушли.
       - Ты боишься, что я им расскажу?
       - Там зверье, отец. Уголовники, которые сидели в тюрьмах, в том числе за убийства. А ты уверен, что стерпишь любую боль?
       - Старый я от смерти бегать. Я думаю, до меня они нескоро доберутся. Ущелье большое. Да и я вам нужнее там, в саду.
       Насыр ушел, ведя в поводу своих осликов.
       Ночью умер Турсунов. Умер тихо и незаметно. Наркотик избавил его от боли. Поэтому лицо его было спокойно. Демин продолжал мучиться еще двое суток.
      

    * * *

    сцена четвертая

      
       Здравствуйте, мои дорогие радиослушатели. Вот и снова пришло время вашей любимой - во всяком случае, очень на это надеюсь - передачи. У нас сегодня очень приятная новость. Но для начала обязательная сводка новостей со всего мира.
       Италия в трауре. Нет-нет! Никто не умер. Кроме легенды. Просто рухнула знаменитая Пизанская башня. Сколько веков она падала. И, наконец, упала. Жители Пизы в оцепенении. Только, казалось бы, были проведены грандиозные работы по укреплению фундамента, и появилась уверенность, что башня будет стоять вечно. Но сегодня на рассвете город был разбужен грохотом, как от мощного взрыва. Башня пала. Туристам больше незачем ехать в Пизу. Наши соболезнования.
       Самый богатый человек планеты - Билл Гейтс арестован по требованию антимонопольного комитета США. Многолетняя война между правительством Штатов и корпорацией "Майкрософт" закончилась победой первого. Гейтсу грозит тюремное заключение минимум на десять лет. Акции "Майкрософта" катастрофически падают, что в свою очередь вызвало крах рынка акций высоких технологий.
       В России бум индийских фильмов. Кинотеатры ломятся от толп обезумевших зрителей. Голливуд в панике. Западные аналитики предсказывают, что уже через несколько лет и сама Америка будет отдавать предпочтение потомкам Раджа Капура в пику всяческим "Титаникам" и "Терминаторам". Меня лично эта перспектива не очень радует. Но все же в эфире сейчас прозвучит хит из последнего творения индийских кинематографистов.
       (В эфире звучит индийская песня).
       В нашем городе башни не падают, биржевых крахов не предвидится, а индийские фильмы здесь испокон века проходят на ура. Кстати, можно сходить в кино. Там сейчас хорошо. Темная прохладная комната, огромная белая простыня и полтора часа удовольствия. В новых кинотеатрах "Мир кино" и "Голливуд" все обстоит именно так. Хорошо развлечься можно также в клубах "Пуазон" и "Рикша". А вот в "Экзотик-баре" мне сегодня не понравилось. Как-то уныло и скучно там. Сидят какие-то люди с круговыми вмятинами в прическах. Так бывает, когда фуражку постоянно носишь. Кстати, о фуражках и форменных кепи. Что-то много их было, когда мы сегодня проезжали по Парковой. И на Чкаловской из кустов торчит что-то, напоминающее радар. Так, что будьте осторожней за рулем.
       А теперь о печальном. У нас есть информация о том, что в ходе широкомасштабной операции против оборота наркотиков в горах погиб герой республики, один из лучших офицеров нашей армии капитан Виктор Насимов.
       Память героя будет увековечена памятником на одной из площадей столицы. И сама эта площадь будет носить имя героя. Наша передача тоже хотела бы приобщиться к этому, чтобы имя капитана Насимова осталось в нашей памяти. Я объявляю конкурс, посвященный его памяти, на лучший рассказ или стихотворение, которые прозвучат в нашем эфире в авторском исполнении.
       Кстати, известный европейский гуманитарный фонд наградил нашу передачу за недавнюю радиопостановку по мотивам шекспировского "Гамлета". Поэтому по итогам конкурса мы имеем возможность наградить лучших авторов ценными призами. А их произведения будут опубликованы в периодической печати. Объем литературных произведений, а также размеры премий мы определим в самое ближайшее время. Итак, дерзайте. А пока, до свидания. Жду вас завтра на той же волне. На прощание в память о погибшем капитане Насимове послушайте "Реквием" Моцарта. (В эфире звучит музыка.)
      
       Паша (вне эфира): Гадство какое! Дирекция хочет зажать бабки от фонда. Хер им! Я уже в эфире объявил. (Раздается звонок на Пашином мобильнике). Алло! Да... хорошо, Бури-ака... обязательно. Буду, как штык. Спасибо за приглашение. Ну, что вы, ака. Вы же знаете, как я ценю наше знакомство... да-да! Обязательно буду. (Отключив телефон) Мурад, пулей к Бури. Помнишь, тот дом на Бахористанской?
       Мурад: А, это тот дворец? Помню.
       Паша: Софочка, срочное дело. Где тебя лучше высадить? Давай здесь. Хорошо?! Ничего, поезжай на такси.
      

    * * *

      
       В этот день Вершитель после завтрака не поехал в свою официальную резиденцию. До одиннадцати он проработал с бумагами на своей даче, в рабочем кабинете. Сделал пару звонков. Без пятнадцати одиннадцать он начал одеваться. Строгий официальный костюм, скромный галстук к белоснежной рубашке от Армани. Таким он чаще всего представал перед своим народом. Когда дело касалось прямых трансляций из парламента или других присутственных мест, всем было понятно, что в таком одеянии Вершитель чувствует себя вполне комфортно. Но, когда по телевизору показывали, как он в разгар немилосердного азиатского лета ведет беседу с каким-нибудь дехканином на опаленном солнцем поле, все задавались вопросом, как удается ему сохранять пристойное выражение лица, сухость подмышек и заинтересованность в урожайности данного сорта? Конечно, в вопросах этих, если их задавали вслух, было больше риторики, чем искренней заинтересованности.
       Вершитель оглядел себя в зеркале и остался доволен собой. Он знал, что зеркало это не вполне корректно - оно чуть удлиняло отражение по вертикали, несколько, так сказать, стройнило. Что ж, любое отражение - это ведь иллюзия. Можно позволить ей - иллюзии - быть слегка приукрашенной. Это не вредно, если знаешь об этом. Даже наоборот, это полезно. Для самочувствия и настроения. Вот и сегодня отражение ему понравилось - из зеркала глядел на него пожилой, но еще крепкий человек с властным лицом, облагороженным сединой. Хорошее, сильное лицо, с четкими, чисто промытыми морщинами - печатью высоких забот. Решительная линия подбородка, конечно, слегка оплыла под напором возраста, но давала представление о том, какой она была раньше. Жесткий взгляд. Что ж, можно отправляться на важную встречу.
       Он вышел из личных покоев. В большом холле его уже ждал помощник. Молодец, минут пятнадцать уже ждет, а по всему видно - даже не присел. Почтительно поздоровался, почтительно пристроился в кильватере. Не слишком далеко, но и не вплотную. Толковый парень.
       На выходе Вершитель увидел внука. Он стоял с нянькой в прихожей, чтобы попрощаться с дедом. Вершитель, наклонившись, с удовольствием потрепал пацану тугую щечку, ласково попрощался и вышел из дверей резиденции, чтобы через десяток шагов войти в другую - дверь просторного салона черного лимузина с непроницаемыми для взгляда и пули бронированными стеклами. Лимузинов было три. Совершенно одинаковых, как снаружи, так и внутри. Снаружи, чтобы смутить возможных снайперов или гранатометчиков. Изнутри, чтобы не вызвать ненужных эмоций у Вершителя.
       Эскорт из семи машин выкатился из ворот резиденции. Ожидавшие за ними полицейские автомобили пришли в движение. Два из них стремительно унеслись вперед, еще несколько пристроились к кортежу. Вся кавалькада, быстро набирая ход, понеслась по опустевшей дороге в сторону столичного аэропорта. Поездки по городу всегда казались Вершителю скучноватыми. Совершенно пустые дороги. По всему маршруту следования шпалеры полицейских, стоящих спиной к дороге. Все для безопасности самой важной персоны государства. И так около получаса - время до аэропорта, где кортеж, подъехав к самолету, остановился точно напротив ковровой дорожки, вдоль которой навытяжку стоят провожающие. Первым - премьер. Апатичное лицо, на котором доминируют густые черные брови. Ему можно чуть-чуть улыбнуться. Пусть думает, что у него все в порядке... не поверил. Умная сволочь. Следующий - главный мент. Пухлая теплая рука. Смотрит преданно. Цепной пес, пока я у власти. Заместитель премьера, он же главный финансист. Совсем юнец. Все думают, что я намеренно продвигаю его вверх. Будущий преемник. Он сам в это верит. Но тоже не дурак. Не подобострастничает, как мент. Рукопожатие крепкое, надежное, будто что-то обещает. Наверно, трудно ему в окружении старых опытных шакалов. Ничего. Вырастет, будет тот еще волчара.
       Теперь по трапу в самолет. Хорошая, надежная машина, сделанная в Сиэтле. По возвращении надо будет распорядится, чтобы премировали экипаж и обязательно бригаду иностранных авиатехников, обслуживающих борт N1. Немцы. Пунктуальные, точные, ответственные. Хорошо руководить немцами. Какие работники... стюардесса. Как ее зовут? Марина, кажется. Красавица. Спортсменка. Здравствуй-здравствуй, красавица. Рука нежная, прохладная. Ухоженная кожа. Хе! Какая кошечка. Рукопожатие у нее, как интимное прикосновение. Эх, милая. Был бы я помоложе. Теперь только рукопожатия и остались. Впрочем, старайся, старайся! Голосочком поработай... вот так. Какие модуляции! Будто сразу отдается. Умничка. Молодец. Тут же опустила глазки, скромненько так потупилась, дескать, мы знаем дистанцию.
       Ладно. Теперь летим. Государственный визит. Встреча с лидером соседнего государства, где живет дружественный братский народ, говорящий на близкородственном языке. Впрочем, переговоры будут нелегкими. Накопилось некоторое напряжение. Есть и спорные моменты. Его коллега, будет помоложе Вершителя и у него свои амбиции. Претендует на лидерство в регионе. Хотя понимает, что есть еще и Вершитель, с которым невозможно не считаться. Но коллега в самом начале своего президентства допустил несколько очевидных ошибок. Вершитель в свое время попенял ему на это, пользуясь правом старшинства. Тот намеки понял, но не принял. Сказано же, свои амбиции. Впрочем, у соседей своя специфика, свои проблемы. Но все равно можно было бы обойтись без этих игр в демократию. Зачем, распускать людей, порождать беспочвенные надежды? Это дает потом повод всяким отщепенцам для истерик и выкриков о попрании принципов и забвении вековых традиций, невыполнении предвыборных обещаний. Поэтому у соседа на севере страны - сепаратисты, на западе, в промышленном регионе, - забастовки, на юге - бандитский беспредел. И это при том, что доходы у населения, намного выше, чем у нас. Вот же незадача! Население там живет лучше, а недовольство сильней.
       Ладно... что там, в иллюминаторе? На всем видимом пространстве ни облачка. Пик лета. Только легкая голубая дымка. Под крылом - уже чужая территория. До чего же не ухожена здесь земля. Что поделаешь - кочевники. Да, Мариночка, минеральную, без газа. Как дела, милая? Нет проблем? Ну, это видно. Цветешь. Надо бы тебя замуж выдать. Или ты уже замужем? Нет еще? А пора. Может, подберем тебе хорошего мужа, а? Подумаешь? Ну, думай-думай. Только не тяни.
       Куколка. Красивые ножки, грудь. Но попка лучше всего. Вай, как ходит. Интересно, командир экипажа ее имеет, или кто-нибудь повыше... Кто-то обязательно ее поебывает. Иначе не пролезла бы в элитный отряд... хорошо, тепло. Даже на сон пробивает. Можно и подремать...
       Ровно через сорок минут стюардесса негромко его разбудила и даже ладонь слегка возложила на плечо. Подлетаем. Вершитель глянул в иллюминатор. Самолет накренился, забирая вправо, и в иллюминаторе появился город - четкие линии дорог и улиц. Хорошо распланированный, компактный такой городишко. Поменьше, конечно, и пожиже нашей столицы. Но ничего. Красивый. Самолет уже пошел на посадку.
       У трапа его ждал коллега. Немного близоруко щурясь, глядит, как Вершитель спускается по ступенькам. Здравствуйте. Да, я тоже очень рад увидеться еще раз. Спасибо за встречу. Очень торжественно и пышно. Право, можно было бы и поскромней. Вы ведь знаете, что я люблю ездить скромно. Да, понимаю. Этикет. Да-да, с удовольствием с вами пообедаю. Хорошо. Хотя врачи меня теперь во всем ограничивают. Возраст, знаете ли...
       Во время официального обеда - национальные блюда, хранящие еще, казалось, запах кочевого костра, на английском фарфоре, с английским же столовым серебром - коллега ел мало и вяло. В основном, попивал "Эвиан", строго зыркал глазами по обслуге. И в глазах его Вершитель чувствовал какой-то затаенный вопрос, который так и рвался наружу. Так оно и оказалось. Едва обед закончился, коллега подхватил Вершителя под локоть и ушел с ним вперед по аллеям резиденции, оторвавшись от обеих свит.
       - Что происходит у нас на севере? А что такое? Что вызывает такое беспокойство у высокочтимого коллеги?
       - Есть некие, наводящие на размышления, но очень отрывочные сведения, данные космической разведки - это большой северный сосед поделился - да и визуальные наблюдения - не забывайте, наша граница совсем недалеко от интересующего нас района - позволяют сделать вывод, что происходящее в Ущелье Трех Кишлаков, мало напоминает операцию против наркодельцов. Так, что же все таки происходит, дорогой коллега?
       - Я тебе все расскажу. Но прежде ты ответь на вопрос: на что это похоже? Что говорят твои аналитики?
       - Это все было бы похоже на большие войсковые учения, если бы не некоторые детали, выпадающие из контекста. Иногда ведется интенсивный огонь в местах проживания гражданского населения. Такое ощущение, что войска блокируют в горах крупную вооруженную банду оппозиции.
       - Э-э, дорогой. Оппозиции уже давно не существует. Ей не на что существовать, тем более воевать. А войсковых учений на этот год мы не планировали. Просто, есть опасения, что в Ущелье очаг очень неприятной болезни. Но ты можешь не бояться. Эпидемии не будет. Но на всякий случай следует пойти на усиление участка вашей границы, может быть, даже ввести в приграничных районах особый режим. Официально закрой границу - для этого мы инсценируем обострение отношений.
       - Хорошо, уважаемый. А свой долг вам по углю мы сегодня же закроем. Перевод на те же счета, что и раньше?
       - Да, дорогой. И повлияй, пожалуйста, на своего английского друга - текстильщика. Пусть примет и наше волокно по той же цене, что берет у вас.
       - И этот вопрос решим.
       - А, скажи, северный сосед не будет слишком активничать по поводу ситуации в Ущелье?
       - Таксыр, может быть, вам следует неофициально известить его в режиме строжайшей конфиденциальности, чтобы снять вопросы.
       - А у них опять все в прессу уйдет?
       - Нет-нет. Это же можно обговорить. Если хотите, пока вы здесь, я созвонюсь с северным соседом. Подготовлю почву. А то его космическая разведка может действительно активизироваться.
       - А у тебя пресса тоже что-то отвязалась.
       - Ну, это издержки. Без этого и некоторых других вещей мне же никто не захочет оказывать финансовую помощь. У нас ведь нет нефти и золота, как у вас.
       - Ну, ладно, давай так. В три у нас начало переговоров, до шести пусть люди пообщаются, потом подпишем документы, протоколы. А часиков в семь вечера позвоним северянину. Он в это время уже ведь должен быть в хорошем настроении?
       - Он сейчас все чаще уже с утра в хорошем настроении. Эх, не контролирует он свои эмоции. Надо же беречь свое здоровье. Сильно он на вас давит?
       - Ничего. Всегда же можно найти консенсус, как говорил его предшественник. Ну, что, пойдем. Люди заждались.
       Вечером Вершитель поговорил по спецсвязи с северным соседом. Все решилось благополучно. Северянин, впрочем, позволил себе пожурить Вершителя за скрытность. Но все это, не выходя за рамки протокола. А в конце разговора запросто пригласил Вершителя на бархатный сезон на свой морской курорт - пообщаться, вспомнить прошлое.
       Остаток вечера Вершитель провел в общении с коллегой. Это была неформальная беседа. Без протокола, так сказать. Его опять удивило сочетание в коллеге хорошего практицизма, понимания первопричин, с безудержным прожектерством в некоторых вопросах, что дало западной прессе повод назвать его степным романтиком. Его прожекты во внешней политике, как правило, оканчивались ничем, но, что удивительно, это только добавляло очков его имиджу. Несколько его внутренних проектов выгрызли в бюджете огромные дыры, грозя разорением. Но всякий раз спасали западные инвесторы, чему опять же способствовал ореол романтика степей.
       Впрочем, Вершитель этим общением остался доволен. Коллега был на удивление уступчив и толерантен.
       Они обговорили свое дальнейшее взаимодействие по проблеме Ущелья. Потом коллега пожелал Вершителю спокойной ночи.
       Вершитель не очень любил отлучаться из своей столицы. Во-первых, его всегда беспокоило, что там, дома, могут отколоть его верные, на первый взгляд, царедворцы. Никто ведь не знает, что у этих сволочей на уме. А, во-вторых, он очень не любил спать не в своей постели. Сон вдали от собственной опочивальни всегда был беспокоен и мучителен. Вот и в этот раз Вершитель забылся коротким тревожным сном только далеко за полночь. А, проснувшись на рассвете, почувствовал себя разбитым и усталым.
       С утра состоялось еще несколько сугубо протокольных мероприятий. Которыми, собственно говоря, программа визита и исчерпывалась. Самолет уже ждал Вершителя в аэропорту. Коллега, как и было условленно, провожать Вершителя не поехал, что должно было намекнуть на некое охлаждение в отношениях. Кое-кто в делегации Вершителя пребывал из-за этого в недоумении. Люди поопытней соображали что-то про себя.
       Сегодня стюардесса Марина была не столь обжигающе свежа. Чуть припухли глаза, чуть-чуть набрякли натруженные губы, взор слегка туманился. Хотя она по-прежнему была улыбчива и предупредительна и демонстрировала безграничную готовность угодить. Вершитель, несмотря на раздражение от недосыпа и общую разбитость, подумал: может, перевести ее в личную обслугу в резиденции. По крайней мере, ей не придется отрабатывать свое положение, быть обязанной какому-нибудь шакалу из его окружения. По крайней мере, не какому-то ничтожеству. Да, так и сделаем. Надо будет сказать управделами. Пусть все устроит.
       По возвращении из поездки Вершитель, не заезжая во дворец, отбыл в свою загородную резиденцию и остаток дня отдыхал. А стюардессочка Марина на одной из правительственных дач стояла на коленях перед сидящим дородным управделами и, проклиная про себя свою судьбу, утруждала губы внеплановой работой. Так было всякий раз, когда в ее карьере происходил такой вот качественный скачок.
       Еще одним результатом этого визита Вершителя стало то, что в демократической прессе степной республики началась бурная компания против авторитарного режима южного соседа. Намеки на резко возросшие объемы нелегальных поставок наркотиков, идущих с его территории, что, конечно же, приведет к вовлечению в страшный порочный круг все большего числа молодежи, к падению нравов, истощению генофонда, эпидемии СПИДа, подрыву устоев и прочая. Эта компания нашла некоторый отклик и в прессе северного соседа. Хотя буквально через день на стол главного чекиста лег большой пакет с результатами космического сканирования местности в районе Ущелья, доставленный специальным курьером фельдъегерской службы. Большой практической пользы от этого не было. Но важен был факт сотрудничества, после некоторого периода охлаждения.
       Стюардессочка Марина вечер и этого дня провела на той же даче. Правда, в кардинально другой позе, что сути не меняло - ее досконально проверяли на предмет физического и морального соответствия новому ответственному назначению. Впрочем, Марина знала, как себя вести, чтобы выдержать экзамен. А управделами Вершителя всех представительниц слабой половины человечества, поступающих в услужение власти, проверял именно так. Не все успешно проходили проверку. Зато те, кто выдерживал экзамен, составили золотой фонд, элиту женщин республики. Что, Марина. Ее потолок - горничная в резиденции номер один. Среди проэкзаменованных управделами были девушки и молодые женщины ныне очень высокого полета. Например, посол в Испании. А одна из заместителей премьера?! А жена личного представителя главы республики в Европе и по совместительству пресс-секретарь того же представительства?! Кадры решают все.
       - Ну, ладно, Мариночка. А напоследок еще один сеанс феллацио. Это у тебя получается лучше всего. Потом можешь быть свободна. Завтра тебя доставят в резиденцию. Работа не пыльная. Нуждаться ни в чем не будешь. А губы у тебя хороши. Рабочие губки...
      

    * * *

      
       Насимов стал молчаливым и суровым. Он будто отключил все эмоции. И даже свою главную цель - уничтожить банду и, в первую очередь, Азиза - он определил не эмоционально. То есть, не для того, чтобы выжить. Не потому, что хотел отомстить. Тем более, не из отвлеченного желания уничтожить Зло. От этого он был особенно далек. И если бы его спросили, зачем ему это, он вряд ли смог бы, да и, наверно, не захотел бы отвечать. В нем было какое-то механическое стремление выполнить задачу. Он стал наконечником стрелы в полете. Он нес с собой смерть.
       В первую свою вылазку из пещеры, Насимов обнаружил в саду Насыра, повешенного на старой урючине. Он висел неподвижно, облепленный мухами. Почти под его ногами лежала застреленная собака. Насимов отметил для себя, что Насыр умер давно, несколько дней. Тогда же, может быть, или чуть позже бандиты убили и Умиду. Предварительно скопом изнасиловав и поглумившись над дурочкой. Еще разведчик подумал, что Насыр не выдал его. А Умида толком и не знала о тайной пещере.
       Насимов не стал хоронить их. Это была бы потеря сил и, кроме того, могло бы выдать его. Он только настороженно огляделся и бесшумно и споро пошел вглубь сада, чтобы выйти по короткой тропе к дороге. Он не думал, правильно ли он движется. Он действовал скорее на подсознании. Сейчас он, даже окажись в незнакомой местности, вряд ли осознавал бы, что ориентировался и двигался бы там, как дикий зверь, бессознательно принимая во внимание, положение солнца, запахи и звуки.
       И если бы Насимов стал сознательно планировать свои действия, пытаясь логически понять действия противника, вряд ли смог бы быть точней и правильней. Он просто чуял, где враг и что-то звериное вело его именно туда, где действительно был враг. Все его чувства были обострены. И еще до того, как он почуял их запах, он услышал их голоса и шаги, а еще за некоторое время до этого, по полету беркута, безостановочно барражировавшего впереди на небольшой высоте, он уже знал, где они.
       Беркут, неслышно и плавно паривший в небе, казалось бы, был занят своим повседневным делом: выискивал своими сверхзоркими глазами змей, лягушек, мышей и прочую животную мелочь. И по его эволюциям в полете даже очень хороший охотник не смог бы сказать, что тот увидел троих вооруженных людей, движущихся в сторону Астрабада. Но Насимов это знал. И именно в этой последовательности его органы чувств среагировали на бандитскую троицу - сначала он их увидел глазами птицы, потом услышал далекие голоса, затем ощутил в воздухе запах давно немытых тел. Последним включилось осязание: через рукоять ножа, стремительно черкнувшего по горлу невысокого здоровячка, плетущегося последним, затем нож с хрустом пробил грудину повернувшегося на неясный звук за спиной среднего в группе - жилистого, длинного уголовника. Осязание отметило и струю крови, ударившую из разрезанного горла и попавшую на лицо. Человек, шедший первым, в своем гражданском прошлом был неплохим боксером, став потом телохранителем у крупного уголовного авторитета. Он умел двигаться и не паниковать. Но он не привык к автомату. Он слишком долго и неуклюже пытался привести его в нужное положение. Насимов успел ухватить его за руку, потом рывком слегка развернул боксера боком, в прыжке намертво захватил его голову ногами и, падая, резко повернул свое тело вокруг оси и легко сломал бандиту шею. Потом встал, снял с мертвого автомат и собрал запасные рожки. У первого он вынул из-за пояса пистолет, убедившись, что обойма полная. Затем он рывком вытащил свой нож из еще дышавшего второго, вытер клинок об его же гимнастерку и, не оборачиваясь, пошел дальше по дороге. В общей сложности Насимов уничтожил за эти сутки одиннадцать бандитов: две разведгруппы и три поста на ближних подступах к Астрабаду. Одного из них, захваченного на посту, он только оглушил и связал руки. После этого, забив ему в рот кляп и приведя в чувство, отвел от окраины кишлака подальше, на кукурузное поле, где подробно и не церемонясь, допросил. Бандит оказался толковым, старался спасти свою жизнь и рассказал все, что знал.
       По дороге назад, к своему логову в пещере, Насимов заставил его еще и поработать. И к пещере Наиль - так звали "языка" пришел навьюченный картошкой и овощами, которые ему пришлось набить в штаны и гимнастерку, превращенные в большие авоськи. Насимов отвел его повыше в горы и задушил. Потом вернулся в пещеру и, молча поев, лег спать.
       Через двое суток Насимов опять пошел к Астрабаду уже вдвоем с оклемавшимся Атаевым. Голдин еще не мог ходить. Впрочем, от него было бы мало толку в той войне, которую затеял Насимов. Немногословный, всегда мрачный Атаев был матерым разведчиком. Сухой, жилистый, невысокий - он словно излучал опасность. Собственно говоря, Насимов в свое время спас его от военной тюрьмы, куда тот непременно загремел бы за то, что до полусмерти избил трех пьяных "дедов" в танковой части, пытавшихся опустить его. Он бы и убил их, если бы не прибежавшие на шум сослуживцы.
       Насимов не звал его с собой, полагая, что Атаев еще не вполне здоров. Но тот, увидев его приготовления, сам сказал:
       - Я с тобой, командир.
       Надел рюкзак, подхватил стоявший у стены автомат и пошел к выходу.
       - Пошли, если не будешь обузой, - сказал Насимов.
       - Не буду, - коротко ответил Атаев.
       - Что в рюкзаке?
       - Гранаты, взрывчатка, прибор ночного видения, глушитель к автомату.
       - На пистолет глушителя нет?
       - Мне по штату не полагалось.
       - Ладно, идем. Но ты... правда, в порядке?
       - Да, командир. Не беспокойся.
       В ту же ночь в Астрабаде мощным взрывом разнесло дом Бури, где располагалась основная часть бандитов. Численность азизовской банды сразу сократилась на тринадцать человек. По пути разведчики уничтожили два поста. Еще нескольких расстреляли после взрыва, когда те повыскакивали из охваченного пламенем помещения. Бандиты, метавшиеся на фоне пламени, представляли собой хорошие мишени.
       Сам Азиз спасся тем, что спал во флигеле, который занял единолично. Осколками стекла, вылетевшего от взрыва, ему только немного посекло лицо.
       Когда все закончилось, Азиз по рации связался с Луневым и потребовал всю возможную помощь. Он полагал, что разведчиков все еще достаточно много. Он и предположить не мог, что их осталось только трое. Лунев внимательно фиксировал количество потерь среди разведчиков по донесениям Азиза и знал, что их не могло остаться более пяти-шести человек. Его только немного беспокоило, что среди убитых разведчиков люди Азиза не обнаружили тела Насимова.
       Через несколько дней погиб Атаев. У него не было насимовского чутья и он попал в засаду, когда огородами пробирался к центру Астрабада, чтобы подорвать остатки усадьбы Бури. Его подстрелили из-за дувала, открыв ураганный огонь из четырех автоматов. Раненный трижды, Атаев завалился за какую-то полуразрушенную стену. Но долго не прожил. Удачно брошенная граната, подкатилась почти к его голове. Бандиты обнаружили только обезглавленное тело. Не было и солдатской пластинки с обозначением имени и всех данных об убитом. Насимов давно снял свою и забрал такую же у Атаева и Голдина и закопал их у стены в пещере.
       - имена и фамилии нам больше не нужны, - просто сказал Насимов бойцам. Те не возражали.
       Насимов, пробиравшийся к бандитскому логову с другой стороны, атаевской ошибки допустить не мог. Он обнаружил засаду на своем пути и лежал за большим деревом, когда послышалась стрельба. Бандиты, засевшие на его пути, всполошились:
       - Это там, слева!..
       - Ни хера себе, долбежка!..
       - А что Азиз сказал? Нам туда бежать?!
       - Лежи, мудила! Целее будешь.
       - Азиз же поймет, что мы тут отлеживались...
       - Козел! Я тут командую. Азиз сказал, чтобы свою засаду держали. Может, там просто стрельбой внимание отвлекают. А другие тем временем тут пройдут.
       - Да, ладно, не хрипи. И что ты тут козлами разбрасываешься.
       - Щегол! Ты что-то против имеешь?!
       - Да, нет, братка. Все ровно. Только "козел" - это слишком.
       - Все, хорош базарить. Прислушивайся лучше.
       Слушать было бесполезно. Насимов был уже за их спинами. Он стоял за деревом и четко видел в нескольких шагах трех бандитов, лежавших за большим старым бревном. Насимов обрушился на их спины неожиданно и стремительно. На лежащего посередине он прыгнул коленями, дробя ему ребра. Одновременно с этим правая рука ножом пробила горло лежащему справа. И только тот, что лежал слева заорал от неожиданности, переворачиваясь на спину. Но через мгновение крик перерос в еле слышный хрип и сипение, и булькание крови из располосованного горла.
       Через несколько минут Насимов был в условленном месте. Он там некоторое время ждал Атаева. Но тот не появился и Насимов понял, что Атаев погиб.
       Возвращение к пещере тоже ему бодрости не добавило. Уже подходя к насыровскому саду, Насимов почувствовал: что-то не так. Было уже светло. И он издали увидел у насыровского дома пыльный "уазик". Людей поблизости видно не было. Насимов осмотрел машину. Капот был холодным. Значит, "гости" были здесь уже давно. Насимов на всякий случай перерезал тормозные шланги. Он уже собирался двинуться в сторону пещеры, когда как раз оттуда послышались приближающиеся голоса. Четыре человека пинками гнали к машине Голдина. Лицо его было в крови. Он шел молча, сильно припадая на раненую ногу. Насимов стремительно метнулся от машины за сарай. Бандиты были настороже и оружие держали наготове и бросаться на них в открытую было глупо. Они швырнули Голдина в машину, забрались в нее сами, завели "уазик" и, развернувшись, стали спускаться с пригорка от сада к дороге. Машина, лишенная тормозов, сначала медленно, потом все быстрей покатилась вниз. С пригорка на машине надо было, очень медленно спускаясь, круто выворачивать вправо на дорогу. Этот крутой поворот ограничивал небольшой бордюр, насыпанный в свое время Насыром из не очень крупных камней и земли. За этим бордюром был пяти-шестиметровый обрыв в ручей.
       Насимов видел, как тяжелый "уазик", практически неуправляемый, врезавшись в бордюр и разметав его, вместе с тучей пыли и щебня рухнул вниз. Насимов с автоматом наизготовку сбежал к краю обрыва и заглянул вниз: машина лежала на крыше, странно плоская из-за того, что собственным весом расплющила стойки, на которых крепилась брезентовый верх. Слышались чьи-то стоны. Хватаясь за траву и кустарник, Насимов быстро спустился к "уазику" и заглянул в нее. Главное, что он увидел: Голдин был мертв. Об этом говорило положение его головы, неестественно вывернутой в сторону. У него была сломана шея. Бандиты были живы. Кто-то был без сознания. Насимов не стал в этом разбираться. Он аккуратно прострелил каждому голову из пистолета. Собрал запасные обоймы, гранаты и ушел.
       Со смертью Атаева Насимов лишился взрывчатки и гранат. К тому же, и остальные полезные вещи вроде глушителя и прибора ночного видения, тоже пропали. Насимову нужна была взрывчатка. Поэтому он направился к ближайшему участку периметра. Здесь ночью он без больших затруднений отрыл несколько противопехотных мин.
       В течение следущих суток на одной из них подорвался "жигуленок", реквизированный бандитами у местных жителей, которые ничего на это не могли возразить, потому что были мертвы. Взрывом машину перевернуло. Все, находившиеся в ней бандиты, погибли.
      

    * * *

      
       Азиз все больше мрачнел. С каждым днем в нем нарастал страх. Враг был неуловим. Его же - Азиза - потери росли. Он истерически требовал от Лунева пополнения, на что неизменно получал ответ, что против него действует одиночка, усталый, возможно раненный. Однажды Азиз окончательно сорвался и стал орать, что с него хватит, он с остатками своего отряда завтра выходит из зоны. Ответ был лаконичным:
       - Появитесь перед позициями - будете уничтожены.
       - Мы же здесь почти всех вырезали. Полковник, ты же сам говорил, что остался только один. Что ты его боишься?
       - Я все сказал. Из зоны выйдешь только с его головой в руках. Это будет твой пропуск. Конец связи.
       В ту же ночь последние несколько человек из Азизовского отряда тайно от Азиза покинули Астрабад. Они пошли вверх по Ущелью, в сторону плотины, надеясь скрытно просочиться сквозь кордон.
       Утром Азиза разбудил его верная "шестерка" - насильник несовершеннолетних и лагерная проститутка Адыль. Он был в панике оттого, что все сбежали. Азиз выскочил из дома на звуки отдаленной стрельбы. Через некоторое время на связь с ним вышел Лунев. Все беглецы полегли возле плотины, попав под плотный многослойный огонь.
       - Их сколько - двенадцать должно было быть? - поинтересовался Лунев.
       - Четырнадцать, - ответил Азиз.
       - Там пока только двенадцать насчитали. За периметр ни один не прорвался. Так что ты даже не пытайся. Постарайся выжить. Для этого тебе надо убить Насимова. Больше на связь с тобой выходить не буду. Желаю успеха.
       Азиз некоторое время отчаянно матерился. Но ему больше никто не ответил. Азиз в бешенстве поднял тяжелую армейскую рацию и швырнул ее об стену. Адыль, забившись в угол, безумными от страха глазами следил за своим боссом. Азиз еще некоторое время бушевал. Потом как-то сразу успокоился. Некоторое время сидел молча, размышлял. Потом сказал Адылю:
       - Иди собери жратву. Я займусь оружием. Надо отсюда сваливать. Мы тут, как мишени в тире.
       Автомобилем Азиз не решился воспользоваться, памятуя о взорванном "жигуленке". До наступления темноты они прятались в усадьбе. А когда на землю упала кромешная ночь, тайком выбрались огородами из Астрабада и по полям, без дороги ушли вниз по Ущелью.
       Если Азиз только слышал, как расстреливают его подельников у плотины, то Насимов выдел это воочию. В ту ночь он лежал на крыше дома позади усадьбы Бури, наблюдая за тем, что там происходит. Когда беглецы, таясь, выбрались из усадьбы. Он двинулся за ними. Очень скоро он понял, что это беглецы. Он дошел за ними до плотины, где и стал свидетелем побоища. Несколько выживших - практически все они были ранены - вразнобой пытались выползти из-под огня. Здесь с ними бесшумно и быстро расправлялся Насимов. Живым никто не ушел.
       Азиз тешил себя надеждой, что сумеет скрыться от Насимова. Но очень скоро почувствовал, что тот идет за ним. Все же Азиз был подобен зверю и обладал звериным же чутьем.
       Сам Насимов в бою у плотины тоже получил ранение. Шальной пулей со стороны военных ему пробило предплечье. Рана была нестрашная, но очень неприятная. Пуля не задела кости, но прошла вдоль всего предплечья навылет. Насимов, как мог, перевязал себя, но потерял много крови. Поэтому преследовать Азиза с Адылем немедленно не мог. Он дополз до флигеля, где раньше жил Азиз и отключился на его постели. Азиз к своему несчастью не знал об этом. Он не мог и предположить, что Насимов займет его место.
       Но Азиз тоже превратился в зверя. Чуткого, осторожного и опасного. Он даже не обратил внимания на то, что однажды ночью Адыль слинял от него. Опасность обострила все чувства Азиза. С ним, в какой-то мере, произошло то же, что и с Насимовым после памятного ночного боя, когда тот потерял там остатки своей роты. Азиз всегда был зверем. Кувыркаясь в темных коридорах своей жизни, куда более страшных и беспощадных, чем обычные, он давно привык доверяться своей интуиции. И может быть, благодаря именно ей, ему удалось до сих пор выжить.
       Два смертельно опасных существа затаились в обезлюдевшем Ущелье Трех Кишлаков, превратившемся в огромную гладиаторскую арену. И они чувствовали присутствие друг друга и понимали неизбежность последней схватки. Они не могли не встретиться.
       Когда Насимов пришел в себя от большой кровопотери, он еще раз навестил другой уже участок периметра и снял еще несколько мин. Он их спрятал на машинной станции на окраине Астрабада, за трактором "Беларусь" под бороной, валявшейся у стены ангара.
      

    * * *

      
       А в это время в Париже, в помещении представительства республики Оркистан шла заключительная пресс-конференция по поводу успешного завершения широкомасштабной операции против оборота наркотиков в районе Ущелья Карадаг. Его вела молодая обворожительная супруга личного представителя Вершителя в Европе. За несколько минут до начала пресс-конференции, она просматривала бумаги, пришедшие из Заргара, на основе которых она должна была изложить собравшимся журналистам официальную версию. Которая должна была отражать желание и видение власти. А поскольку власть решила, что герою республики, капитану Насимову лучше считаться погибшим, то в бумагах содержались сведения о героической гибели последнего в перестрелке с бандитами.
       Некоторые представители масс-медиа отметили про себя, что всегда подтянутая, собранная красавица пресс-секретарь выглядела и вела себя не совсем обычно. Впрочем, никто этому особого значения не придал. Журналисты отбыли свой номер, получили причитающийся каждому пресс-релиз и покинули представительство, с неохотой и опаской выползая на улицу, которую заливал короткий стремительный ливень, после которого так хорошо и свободно дышится. Даже в загазованном, пыльном и душном Париже. Не все были с зонтами. А парковка была в некотором отдалении от входа в представительство, что дало повод для сожаления о подпорченном пиджаке или туфлях. А поскольку жертвы эти были принесены ради незначительного события, недостойного даже пары строчек самым мелким шрифтом, сожаление даже имело тенденцию перерасти в недовольство.
       Тем временем красавица пресс-секретарь сидела на полу в ванной комнате представительства и, зажав рот рукой, беззвучно рыдала за запертой дверью. Может, и не надо бы отмечать этого, но Нелька держалась молодцом до конца. Она с улыбкой завершила пресс-конференцию, неторопливо собрала бумаги и, проводив репортера "Юманите", уходившего последним, нормальным шагом проследовала в ванную комнату, аккуратно заперла дверь и только после этого медленно сползла по сверкающей кафельной стенке на пол, размывая и размазывая тщательный макияж.
      

    * * *

      
       Насимов вдруг почувствовал, как он устал. Физически, но и морально. Полковник Лунев вряд ли сейчас сразу узнал бы в грязном, заросшем оборванце своего лихого, непокорного командира разведроты. Впрочем, Насимов и сам не осознавал, какие перемены произошли в его облике. Сейчас ему казалось, что так он существует очень давно. Целую жизнь. Ту, прошлую свою жизнь, сцены из которой в редкие минуты отдыха вдруг всплывали в его памяти. Они не казались реальными. Это была другая жизнь. А истинная реальность была здесь: в тупой непрекращающейся боли в разорванном пулей и гниющем заживо плече, в хромоте плохо зажившей ноги, в сбитых пальцах и сорванных ногтях, стертых в кровь ногах. В постоянном запахе пороховой гари и сырой крови, стоящей в ноздрях. В беспокойных полуснах-полубодрствованиях, когда боишься пропустить подозрительный шорох или треск сломанной веточки - в постоянном ощущении опасности.
       Впрочем, в его нынешнем состоянии Насимов ощущал боль своего израненного тела, не как боль, а как некое неудобство, мешающее в достижении цели. Как беркут находится в постоянной готовности к атаке на свою жертву, что положено ему делать по своей природе, так Насимов ощущал в себе неистребимую потребность в преследовании и уничтожении Азиза. Но, если беркут охотился, чтобы утолить голод, то Насимов преследовал свою жертву по другим причинам. Он словно стал духом Ущелья, неким олицетворенным стремлением установить извечное равновесие, без которого нет и не будет здесь жизни. Азиз своим присутствием нарушал это равновесие. Ибо был чужд Ущелью. Он был здесь лишней единицей. Но с недавних пор Насимов стал ощущать, не понимать, а только ощущать, что и сам он тоже лишний в балансе сил и энергий внутри этого адова котла. Это было странное ощущение. Но оно его не покидало. Наоборот, росло и крепло.
       Насимов лежал в своем логове и чувствовал, что силы уходят из него. Он понимал, что, чем дольше он проваляется здесь, в относительной безопасности, тем меньше у него шансов исполнить свой долг. Поэтому он встал и пошел туда, где, как он чувствовал, находится Азиз.
       Азиз сам двигался навстречу Насимову. И они оба чувствовали это сближение. Одним двигал долг, другим - желание, во что бы ни стало выжить. Азиз первым увидел Насимова. Тот был у него, как на ладони - стоял у каменной осыпи и настороженно оглядывался вокруг. Азиз прицелился, стараясь унять дрожь в руках, потом нажал на курок. Он почувствовал, что попал. Но Насимов не упал, более того, стремительно рванулся к ближайшему кустарнику. Вторая очередь Азиза запоздала и только выбила фонтанчики щебня. Насимов прыгнул в кусты и, не разбирая дороги, побежал вглубь. Одна пуля попала в него вскользь, содрав кожу на спине. Еще одна пуля попала в автомат. Это Насимов ощутил по тому, как "калаш" чуть не вырвало ударом из рук. Уйдя подальше в кусты, Насимов завалился за большой валун. Здесь он осмотрел автомат. Пуля пробила металлический кожух, покорежив механизм. Теперь это был бесполезный груз. Насимов отбросил автомат и вынул из-за пояса пистолет - в обойме был всего один патрон и больше никакого оружия. Даже нож остался в груди одного из бандитов. Впрочем, Насимов уже знал, что поведет Азиза в сторону тракторной станции, где у стены, под бороной он оставил схрон с взрывчаткой. Насимов, тогда сильно ослабевший от раны и потери крови, решил не тащить на себе рюкзак с толом и четырьмя "противопехотками". Он все спрятал и взвел верхнюю мину. Любая попытка вскрыть схрон привела бы к взрыву.
       Насимов слышал, как Азиз осторожно крадется по кустарнику. Поэтому, стараясь не шуметь, двинулся в сторону станции. Азиз было, потерял его след в кустах. Но через некоторое время обнаружил за валуном брошенный автомат и следы крови.
      -- Значит, все таки попал в него, - подумал он.
       Насимов далеко обогнал его. Он чувствовал, как намокло хэбэ на спине. Это было кстати. Он намеренно старался наследить - оставить капли крови по дороге, чтобы Азиз не потерял его. Тот попался на уловку. Но шел он осторожно и поэтому-то поотстал.
       На станции Насимов забрался в ангар с техникой и по металлической конструкции забрался на крышу. Здесь силы оставили его. Через некоторое время Азиз по кровавой дорожке дошел до ангара.
      -- Эй! Как тебя? Насимов, - хоронясь за металлической дверью, крикнул Азиз. - Может, поговорим?
      -- О чем нам говорить?!
      -- Ну, мало ли. Например, зачем мы охотимся друг на друга? Может, разойдемся, как в море корабли?
      -- Это вряд ли.
      -- А чего ты на меня такой злой?.. что молчишь?.. эй, ты вообще жив?
      -- Жив... не люблю беседовать, не видя глаз.
      -- Ну, давай. Глаза в глаза. Я стрелять не буду. Слово урки.
      -- А не боишься, что я выстрелю?
      -- Опасаюсь. Хотя, думаю, стрелять тебе не из чего.
      -- А что же ты тогда прячешься?
      -- Говорю же, опасаюсь. Кто тебя знает.
      -- Но поговорить все таки хочешь...
      -- Ага, - Азиз вышел из-за двери и встал на виду.
      -- Видишь, автомат оставил у стены. Может, теперь покажешься? Сам же хотел - глаза в глаза.
      -- Залезай сюда на чердак. Я спуститься уже не могу. Сил нет и кровью истек.
       Азиз почему-то послушно полез на чердак. И в дальнем конце увидел Насимова. Тот полулежал, прислонившись спиной к балке. Дыр в шиферной крыше было достаточно и через них проникал солнечный свет. Они хорошо друг друга видели.
      -- Ты плохо выглядишь, - сказал Азиз, разглядывая собеседника.
      -- Давно не умывался.
      -- Слушай, военный. Мне твое лицо кажется знакомо. Хотя... может, просто кажется.
      -- Не кажется.
      -- Значит, знакомы. Но все равно не могу вспомнить.
      -- Я братишку твоего Фурика пару раз отлупил на квартале.
      -- Да! А я потом тебя в детском саду замесил.
      -- Было дело.
      -- Надо же... ну, и что теперь будем делать?
      -- Ты уже все, что можно сделать, сделал.
      -- Ну, я тоже не по своей воле здесь очутился.
      -- Я тебя уже не отпущу.
      -- Мне кажется, ты не в том положении, чтобы так разговаривать, - мягко проговорил Азиз. Но Насимов уловил в его глазах волчий блеск. Насимов поднял пистолет и прицелился в Азиза.
      -- Ну, это не по понятиям, парень, - Азиз был спокоен, но весь внутренне подобрался, собираясь прыгнуть: то ли на Насимова, то ли в люк, ведущий вниз. Насимов не стал дожидаться и аккуратно прострелил ему колено. Азиз вскрикнул и упал.
      -- Ах, ты ж сука! - морщась от боли, сказал он. - Если решил замочить, давай стреляй.
      -- Один патрон был всего, - вздохнул Насимов. Азиз вдруг стремительно бросился в слуховое окошко, ведущее на крышу. Насимов полулежал, прислушиваясь, как хрустит шифер под ногами Азиза. Он знал, что тот не рискнет с простреленным коленом спрыгнуть вниз с большой высоты. Поэтому не торопился. Через некоторое время он тоже вылез в слуховое окно.
      

    * * *

      
       Тем временем в ставке Лунева происходили другие события. Еще до рассвета, затемно, сюда доставили Бури. В руках Бури была черная дорожная матерчатая сумка, заметно кренившая его незыблемую, казалось, фигуру на сторону. Бури провели в палатку Лунева. Оставшись с глазу на глаз с полковником, Бури расстегнул молнию на сумке и поставил ее на раскладной столик в изголовье постели. Лунев не спеша поднялся и, разведя руками края сумки, заглянул внутрь. Она была набита аккуратно обандероленными пачками денег.
       - Можешь не считать, командир. Как договорились - полмиллиона.
       Лунев глянул на часы.
       - Минут через двадцать летим на вертолете в сторону плотины, там заберем вашего человека и вашего сына. Деньги для вертолетчика?
       - Там же в сумке, - сказал Бури. - Командир, никаких сюрпризов не будет?
       Лунев спокойно выдержал немигающий взгляд тусклых желтых глаз, не спеша раскурил сигарету и негромко с уверенной усмешкой в свою очередь спросил:
       - Деньги настоящие?
       - Оружие оставить, или можно взять с собой?
       - Возьми, - пожал плечами Лунев, - если карман не оттягивает. Хочешь минеральной?
       Через некоторое время Лунев поднялся со стула и, оправляя на себе гимнастерку, сказал:
       -Пора.
       Он взял сумку и, не оборачиваясь пошел к выходу из палатки. В предрассветных сумерках они взобрались в вертолет, уже вяло раскручивающий гигантский винт. Когда машина взлетела, первый луч восходящего солнца внезапно прошиб фонарь вертолета насквозь. Лунев от неожиданности дернул головой и прикрыл рукой глаза и даже вертолетчик несмотря на надвинутое на глаза тонированное забрало летного шлема на секунду зажмурился и только желтые немигающие глаза Бури в спокойной угрюмости продолжали озирать окрестности.
       Полет был непродолжительным. Когда вертолет завис над небольшой закрытой со всех сторон от любопытных глаз площадкой, пилот вопросительно посмотрел на Лунева, сидевшего рядом. Тот осматривал окрестности. Все было спокойно и Лунев, не поворачивая головы к пилоту, утвердительно кивнул. Вертолет мягко коснулся земли и прочно встал на колеса. Но винт с прежней интенсивностью размалывал рассветный воздух. Внезапно из-за деревьев показались две фигуры - большая и маленькая. Они быстро шли к вертолету. Лунев, уже находившийся вне вертолета, поднял ствол автомата. Он настороженно всматривался в идущих. Бури тоже достал пистолет. Впрочем, он уже узнал Фаттоха и Назимчика и, когда настороженный Лунев обернулся к нему, он успокоительно кивнул ему и крикнул, сквозь рокот работающей машины:
       - Свои! Все в порядке!
       Лунев откатил дверцу пассажирского отсека. Фаттох взял на руки Назима и передал его Бури. Мальчишка клещом вцепился в необъятную шею Бури. Лицо Бури оставалось непроницаемым, как и всегда и взгляд оставался таким же сумрачным и зловеще спокойным. Лунев закрыл дверцу и сам торопливо влез на свое место и прокричал пилоту:
       - Давай наверх!
       В том момент, когда Лунев с Бури только садились в вертолет, адъютант Лунева связался с неким неизвестным адресатом и коротко отрапортовал, что командир с неизвестным гражданским лицом отбыл на вертолете в неизвестном направлении. Через несколько минут с полевого аэродрома близ областного центра стартовала пара "Су-24" и легла на курс по направлению к Ущелью.
       Вертолет тем временем направился к плотине. Здесь он завис на некотором расстоянии от верхнего края. Лунев достал из небольшого металлического футляра какое-то устройство, напоминающее электронную игровую приставку. Полковник поколдовал над устройством, нажимая в некой последовательности кнопки на верхней панели. Это было пусковое устройство, включившее таймер заряда, заложенного в плотину.
       Лунев подарил еще час Ущелью. После чего стремительный вал из воды, грязи и камней должен был обрушиться на Ущелье Трех Кишлаков, сметая все на своем пути.
       Лунев спрятал устройство назад в футляр и прокричал пилоту:
       - Теперь летим домой.
       Вертолет, набирая скорость, полетел в сторону выхода из Ущелья. В это время пара самолетов, уже обнаружив радарами одинокую цель, выходила на дистанцию атаки. У летчиков был приказ: найти и уничтожить одиночный вертолет внутри Ущелья. В вертолете никто не предполагал такого финала и, когда ракета класса "воздух-воздух", пробив обшивку, взорвалась внутри, это стало полнейшей неожиданностью. Взрыв уничтожил вертолет и всех людей на борту. Кроме того, было уничтожено и пусковое устройство и взрыв плотины стал неизбежен, потому что теперь его невозможно было остановить.
       Наш старый знакомый беркут, барражировавший этим утром в районе плотины, наблюдал с безопасного расстояния своими сверхзоркими глазами, как вслед обломкам вертолета, кускам разорванных тел, вниз, порхая, полетела стая диковинных зеленоватых бабочек.
      

    * * *

    сцена пятая

      
       Паша: Ну, вот! Мы опять вместе. Примите мои уверения в вечной приязни и горячей любви к вам, уважаемые радиослушатели. Время течет, и я сегодня с удивлением обнаружил, что наша передача уже в трехсотый раз выходит в эфир. Я думаю: это будет первая новость в нашей традиционной колонке новостей со всего мира. Ха-ха! Вообще-то лично я очень скромен и непритязателен.
       Знаменитейший Карлос Сантана - маг акустической гитары и бог сальсы и вообще музыки стиля "латинос" - вынырнул из забытья и записал новый альбом "Супернейчурал", песни из которых сразу забили первые строчки всех мыслимых хит-парадов. Диск бьет рекорды по числу копий, проданных по всему миру.
       Очередная гонка серии Формула Уан в итальянской Монце ознаменовалась грандиознейшей аварией на первом же вираже. Столкнулось сразу восемь болидов. Говорят, что у машин словно выросли крылья. "Феррари", "ягуары" и "макларены" парили над трассой, как ундины, в облаках пыли и обломков. Самое любопытное: никто из пилотов серьезно не пострадал. Жители Неаполя в состоянии, близком к панике - Везувий опять проснулся. Он пока только прокашливается, прочищает горло. Так образно описал ситуацию один известный вулканолог. Но в некоторых районах Неаполя пепел и сажа уже ухудшает видимость. А потоки лавы стекают к подножию вулкана. Это особенно хорошо видно по ночам, что в сочетании со страшным грохотом дарит жителям города все условия для кошмарных снов.
       Этим сообщением я и завершу обзор новостей. А для хорошего настроения предлагаю вам послушать один из хитов Карлоса Сантаны. (В эфире звучит музыка).
       Сегодня нам позвонили из "Экзотик-бара". Там прислушались к нашей критике, кардинально обновили свою развлекательную программу, снизили цены на входные билеты и вообще обещают состояние нирваны или, как выразился наш оператор и компьютерный бог Сардор - мозги (имеются в виду компьютерные) будут, как после апгрейда, когда башню сносит. Развлечься и забыться вам также помогут на дискотеке "Джамп-стрит" и клубе "Могилка". Приходите, ныряйте в омут кайфа, но не теряйте головы. А то кое-кто, наслушавшись музыки на верхнем пределе громкости, поневоле превышает скорость за рулем и их потом отлавливают гаишники и отнимают у бедолаг права. Именно такую печальную сцену наблюдали мы сегодня близ пересечения улиц на массиве Октябрь. А вот возле ресторана "Копакабана", в кустах затаилась бригада ГАИ из числа неудачников. Затаиться-то они затаились, но машину свою с мигалкой и прочими быстро узнаваемыми атрибутами оставили на виду на дороге. Ее видно за версту. Хочется сказать, непрофессионально это, дорогие работники жезла и свистка.
       А теперь мы приступаем к нашему литературному конкурсу. Вчера нас осчастливила десятиклассница 115-й школы Манзура Иралиева своим лирическим стихотворением, которое всем очень понравилось. Кто сегодня?
       А вот и первый звонок. Здравствуйте. Представьтесь, пожалуйста.
       Голос в эфире: Меня зовут Феликс Макаров. Я программист. Мне двадцать пять лет. Я хочу прочитать небольшой рассказ-эссе. Он называется "Моя коррида".
       Паша: Прошу вас, Феликс, смелей.
       Феликс: Я хочу предварить рассказ посвящением: "Памяти моего соседа и старшего товарища Виктора Насимова посвящается."
       Паша: Как?! Вы были соседями?! Это здорово! Я хочу сказать, это хорошо, что вы в нашем эфире. Очень-очень рад. Вам слово.
       Феликс:

    МОЯ КОРРИДА

      
       Коррида - это красное и желтое. Желтый диск солнца и алое мельтешение мулеты. Или кровь на песке. Но коррида - это также вороненая чернота лоснящегося бычьего бока. А это уже несколько центнеров мускулистой, тупой, необузданной тьмы.
       Он - бык - танк. Сбросивший жалкие ухищрения камуфляжа, представший во всем своем страшном великолепии. Могучие рога его круто выгнуты в моем направлении. Если их линии продолжить, то они пересекутся на моей груди. И я почти чувствую, как сердце мое учащенно бьется в незримом перекрестье смерти.
       Бык пока неподвижен. Он еще спокоен и чуть ли не спит. Но в глазах уже тлеет злобный огонек и зрачки ловят красную мулету, которой я его дразню.
       Красное и черное. Это цвета антагонизма. Кто-то сегодня умрет. То ли это будет бык. И алая кровь озарит место его упокоения. То ли я. И черное солнце навек вспыхнет в моей отлетающей памяти.
       Я лишен права уйти без боя. Трибуны знают это и напряженно молчат. Кто-то ставит на красное, кто-то - на черное. Идет торг на смерти. Самый доходный и бессмысленный.
       Бык медленно идет ко мне. Сонное выражение покинуло его глаза. Теперь он насторожен и собран. Сейчас он кинется на меня! А все мое оружие - тонкая полоска толедской стали. Правда, она остро отточена. Но все равно - безделушка. Главное мое оружие - мулета. Она, как флаг!
       Сотни килограммов тренированных мышц летят на меня!.. и пронзают пустоту. Я успел увернуться.
       Бык слегка обескуражен, точней, смущен. И это его злит. Поэтому, быстро развернувшись, он опять мчится ко мне, дробя стеклянные черепки тишины галопирующим громом.
       Вот она - арена! Места много. Но бежать нельзя. Нельзя терять присутствия духа. Иначе приближающийся топот и храп в спину, и солнце, мелькнувшее в глаза и тяжелое падение на песок. А еще через мгновение он пригвоздит тебя рогами к земле.
       ...надо увернуться! В последнее мгновение бросить свое ослабевшее, ватное от ужаса тело мимо этого сгустка тьмы.
       Пронесло!
       Бык тормозит в нескольких шагах и, разворачиваясь, снова кидается на меня. Но непогашенная до конца инерция проносит его явно в стороне. Нет нужды уворачиваться.
       Я атакую! И бандерилья глубоко вонзается в мощную холку зверя. Комариный укус для него. Но я чувствую себя после этого уверенней и сильней.
       Как он несется! В этот раз не спастись! Я не знаю, куда мне кидаться. Влево? Или вправо?
       Чет или нечет? Красное или черное? Когда на кону жизнь и нельзя ошибиться?
       Это, как лобовая атака! Разум не успевает подсказать, но подсознание в последний крошечный миг сбрасывает меня с траектории рогов.
       ...я лежу на песке. Песок в глазах. А сбоку опять нарастающий топот. Как в тумане вижу черную блестящую молнию, пронзающую пространство.
       Рывок!.. бросок!.. и рог касается только ноги.
       Жалкое, слабое тело просит пощады и жизни.
       - Выноси!
       Несколько минут я беспорядочно мечусь в кругу арены, одержимый страхом. Но постепенно возвращается зрение. Хотя пот заливает глаза. Возвращается рассудок. Хотя бык с прежней яростью кидается на меня.
       Делать нечего. Если не я - его, то он убьет меня. Предельно простая формула. И к чертям собачьим философию. Туда же эстетику. Я не умею убивать. Следовательно, не умею этого делать красиво, как профессиональный торреро. Я убью его так, как смогу.
       Он тоже устал. Но ярость его не ослабла. Как и желание прикончить меня. Как и уверенность, что он это сделает.
       Он опять летит в меня! Но я уворачиваюсь и успеваю сделать выпад.
       - Получай!
       Уже несколько бандерилий раскачивается в его мощном загривке. И кровь сбегает с холки и орошает песок. Но это только добавляет ему злобы.
       Наконец, кто-то сует мне в руки шпагу. Мой последний шанс. И я его использую. Кровь хлещет из ноги, правая рука, пробитая в предплечье, висит плетью. Плевать! Я - левша.
       Он уже не несется с неотвратимостью слепого паровоза. Он, тяжко ступая, идет ко мне. Он ослаб от потери крови и усталости. Но он знает это и обо мне. И что ему жалкая шпажонка?!
      -- Ну, иди же! Иди-и-и!
       Он останавливается передо мной, собирая силы для последнего удара. И я вижу, как в глазах его копится смерть. Вот он со-гнул-зад-ни-е-но-ги-при-ме-ри-ва-ясь-к-прыж-ку-Вот-он-на-вел-ро-га-но-на-ка-ко-е-то-мгно-ве-ни-е-уп-ре-див-е-го-я
       Д
       Е
       Л
       А
       Ю
       ВЫПАД!...
      
       Паша (после некоторого молчания, растроганно): Блеск! Это потрясающе! Я уверен, что наше жюри по достоинству оценит ваше произведение. Я думаю, вы первый кандидат в победители нашего конкурса.
       Феликс: Знаете, Паша, от награды я, пожалуй, откажусь. Не надо мне ничего. Прощайте.
       Паша: Подождите!... Ну, как же это?! Ну, что ж, очень жаль. Я думаю, Феликс вполне заслужил бы первую премию. Но меня радует, что он поднял планку в нашем конкурсе.
       Наше время в эфире, к сожалению, истекает. На прощание я хочу, чтобы вы послушали хит от российского певца Витаса. (В эфире звучит музыка.)
      

    * * *

      
       Четверо участников предстоящего совещания сидели в приемной Вершителя в некотором недоумении. Впрочем, недоумевали только трое. Четвертый - главный чекист - сидел молча, с непроницаемым лицом. Он знал, в чем дело. Но делиться своим знанием ни с кем не собирался. Более того, свое знание, понимание причин возникшей заминки он привычным усилием воли загнал на задворки сознания, понимая, насколько это знание опасно, насколько непредсказуемы его последствия.
       Недоумение большинства было вызвано непонятной задержкой совещания. Вот уже полчаса они томились в приемной. Что, при почти маниакальном пристрастии Вершителя к дисциплине и пунктуальности, было более чем необычным.
       А знал главный чекист следующее: сегодня личный врач Вершителя, а вкупе с ним и главный онколог, должны были сообщить хозяину результаты последних, повторных, анализов. Здесь важно было то, что это были именно повторные анализы.
       Чекист вообще полагал, что сегодня совещание, посвященное итогам событий в Ущелье, не состоится. Потому что повторные анализы подтвердили опасения медиков, возникшие еще месяц назад. Еще тогда на стол чекиста легли данные первых анализов. Сам бы чекист ни за что в жизни не смог бы разобраться в этом наборе цифр, непонятных медицинских терминов, если бы не комментарий специалиста, эти бумаги доставившего. В крови Вершителя обнаружился некий дисбаланс, явно показывавший, что начался убийственный необратимый процесс.
       - Насколько точен этот диагноз? - осторожно спросил чекист.
       - Мы обязаны провести повторные анализы.
       - Он знает? - на всякий случай спросил чекист, хотя точно знал, что без его ведома, Вершителю ничего докладывать не станут.
       - Нет-нет! - воскликнул специалист. - Ни в коем случае. Кроме того, до проведения дополнительных анализов, мы просто не имеем права информировать об этом пациента.
       До чекиста сразу дошло и понравилось это определение "пациент". Впрочем, специалист ничего не заметил. Голова его была занята несколько иным: возможными последствиями болезни "пациента". Впрочем, размышления его протекали в целом в медицинском русле. Иное дело, чекист. О, в его голове сразу стали выстраиваться всякие сложные комбинации. Но в общей картине не хватало нескольких штрихов. Поэтому он спросил специалиста:
       - Когда будут известны результаты повторного обследования? И, в случае, если они подтвердят первые анализы, сколько времени отпущено "пациенту"?
       Некоторая бестактность чекиста, точней, некоторая этическая некорректность, выбила мысли специалиста из медицинской колеи.
       - Болезнь может иметь разное течение, - осторожно сказал специалист. - И потом, по первым результатам ничего прогнозировать нельзя.
       Чекист понял свою оплошность и педалировать не стал. Специалист ушел. А чекист откинулся на спинку своего - такого ненадежного - кресла и задумался. Будущее и прежде не казалось ему безмятежным. Ныне оно таило новые опасности...
       Вопреки ожиданиям чекиста, совещание все же состоялось. Вершитель не казался подавленным. Впрочем, особого оптимизма тоже не излучал. Поведение его было обычным. И только чекист пристрастным оком вылавливал чуть заметные признаки нового расклада в сложной шахматной партии.
       Между тем, министр обороны докладывал, что мероприятия в Ущелье близки к успешному завершению. Хотя все прекрасно осознавали реальное содержание событий, все же существовал своеобразный этикет, заставлявший всех прибегать к некоторым иносказаниям. Поэтому министр обороны, желая сообщить о том, что, вероятно, в живых в Ущелье уже никого нет, облек это в такие слова:
       - Наша задача выполнена. Данные визуальной и авиаразведки позволяют сделать вывод, что вся подконтрольная территория очищена от нежелательного присутствия.
       Именно здесь обостренный слух чекиста отметил в поведении Вершителя, чуть заметную девиацию, когда тот спросил:
       - Это точно? Никого не осталось в живых?
       Вопрос был слишком в лоб. Вершитель, обращаясь к чекисту, сказал
       - Пора пускать твоих волкодавов. Надо тщательно прочесать всю зону. Ошибки здесь недопустимы.
       Вершитель был несколько нетерпелив. Но надо отдать ему должное, его не выбила из колеи роковая новость. Сейчас его больше занимала другая мысль: знает ли кто-нибудь еще? Потому что, если знает, каждый постарается использовать это по-своему. Впрочем, Вершитель, возможно, еще не осознал до конца, не усвоил эту новость эмоционально. Как грамотный, многоопытный тактик он в первую очередь стал просчитывать возможную реакцию будущих наследников. А, может быть, это была первая подсознательная защитная реакция.
       Только поздно вечером, после непродолжительного общения с внуком, после вечернего чая, сервированного бывшей стюардессой в комнате отдыха, примыкавшей к спальне, после обязательных гигиенических процедур перед сном, Вершитель вдруг осознал, что дни его сочтены. Это было неожиданно и неприятно. И страшно, потому что он не осознавал себя больным, ущербным. Никаких болей или недомогания. Может, врут медики? Может, это ошибка? Ведь бывает же?.. Нет. Не ошибаются. Что, им жить надоело? Нет. Значит, все, конец. Как это бывает? Он стал вспоминать моменты из своей долгой жизни, когда смерть опасно близко проходила мимо.
       Да, было. В очень далеком прошлом. В полтора года, как рассказывала ему мать, у него была страшная простуда с очень высокой температурой. Бессознательное состояние. Их семья тогда жила в кишлаке. О "скорой помощи" тогда на селе и не мечтали. Районная больница была далеко. Врачей в кишлаке не было и в помине. Семья уже была внутренне готова к потере. Впрочем, уже не первой.
       Сам Вершитель всего этого не помнил. В его памяти задержалось только одно: краткий миг облегчения, а, может, это был момент умиротворения перед смертью. Ночь. Темнота. Огромная непроглядная тьма, в которой малый золотой шар короткого уютного света от керосиновой лампы и сквозь это золотое свечение глаза собаки, глядящие на него. Он не мог с полным основанием соотнести это воспоминание с тем рассказом матери. Но ему почему-то казалось, что это воспоминание именно оттуда.
       Второй раз Вершитель чуть не погиб, будучи подростком. Приятели зазвали его на купание в арыке, протекавшем за их кишлаком. Плавать он тогда еще не умел, но полагал, что в арыке совсем неглубоко, поэтому под одобрительное подзуживание друзей смело кинулся в воду. Стремительное течение сразу сбило его с ног и поволокло вниз. Пару раз ему удалось, оттолкнувшись от ровного глинистого дна, вынырнуть на поверхность, для того, чтобы глотнуть воздуха и опять погрузиться вниз. И крики приятелей уже становились все глуше и яркий, казалось бы, солнечный свет с трудом пробивался сквозь толщу воды каким-то перламутровым сумеречным сиянием. Сознание постепенно гасло.
       Его спас взрослый сосед, случайно оказавшийся у арыка. Но теперь в его снах иногда присутствовало это воспоминание: серо-перламутровый гаснущий свет и глохнущий, как сквозь подушку, звук.
       Спал в эту ночь Вершитель беспокойно. А когда проснулся на рассвете, ему показалось, что он на дне того арыка: серый, чуть брезжащий свет и полное безмолвие. Он лежал в глубине своей постели, не в силах пошевелиться, и почти физически ощущал, как поселившийся в его венах и артериях безжалостный враг ведет свою разрушительную безостановочную работу. Вершитель впервые не знал, что нужно предпринять, чтобы выжить. Пожалуй, он даже понимал, что предпринять уже ничего нельзя.
      

    * * *

      
       Азиз стоял у края крыши. Жало узкого длинного ножа поблескивало в его руке. Насимов медленно шел к нему и старый хрупкий шифер крыши ломался и крошился под его ботинками. И по мере его приближения клинок в руке Азиза поднимался вверх. Насимов вплотную подошел к Азизу, и острие уперлось ему в живот. Насимов остановился.
       - Я не отведу нож, - сказал Азиз, угрюмо глядя вниз.
       - Я знаю... Посмотри мне в глаза.
       Азиз поднял глаза. В них не было никакого выражения.
       Насимов шагнул к нему вплотную и ощутил, как сталь легко и почти безболезненно вошла в него. Он крепко обхватил руками Азиза и сделал второй шаг. Азиз не сопротивлялся. Они тяжело сорвались с крыши и полетели вниз. И в полете Насимов смотрел в глаза Азиза. Азиз упал на спину, и зубья бороны легко пропороли его тело. Один из штырей вошел ему в затылок и, пройдя насквозь, пробил лоб Насимова. Почти в то же мгновение сработало взрывное устройство под бороной, разнеся в клочья все вокруг.
       В момент взрыва Насимов увидел ярчайшую огненную вспышку, а сквозь нее:
      
       короткий золотой свет от керосинки и глаза собаки, глядящие на него полуторагодовалого, выздоравливающего после жестокой простуды
      
       золотые искорки в глубине карих Нелькиных глаз, как в полированной грани чудесного камня под названием авантюрин
      
       первое ощущение нежного и такого страшного для подростка женского лона
      
       он тонул в стремительном холодном потоке и жемчужный свет угасающего солнца уже едва пробивался сквозь толщу воды
      
       он держал в руках ребенка и чувствовал чудесную младенческую кожу своего сына и был умиротворен
      
       смертная тоска от предательства Любимой
      
       высший восторг трудной невероятной победы
      
       наслаждение от звуков "Органной мессы"
      
       и звуки "Органной мессы"
       вырастающие в музыку высших сфер
      
       он проносился сквозь блистающие и странные миры
      
       он проваливался в черные бездны
      
       он возносился и стремился
      
       ненависть
      
       страх
      
       боль
      
       наслаждение
      
       И это были его - Насимова - прошлые ощущения и воспоминания.
       И это были ощущения и воспоминания не только его а и других известных ему и неизвестных, любимых и ненавидимых, мужчин и женщин, детей и стариков. Все это одновременно и мгновенно проносилось в его памяти, свивалось в сверкающую и туманную спираль и окутывалось сначала жемчужно серым, потом розовым, потом голубым. И звуки становились все глуше и дальше. И разрасталась ослепительная почти болезненная чистейшая белизна и абсолютная тишина.
      
       И он уже не был Насимов
       он не был воин
       он не был сын брат и отец
       он был никто
       он был все.
      
      

  • Комментарии: 21, последний от 30/12/2016.
  • © Copyright Тен Владимир Константинович (galvol@rambler.ru)
  • Обновлено: 17/02/2009. 359k. Статистика.
  • Роман: Проза
  • Оценка: 7.46*28  Ваша оценка:

    Связаться с программистом сайта.