# Про лягушонка Квака

- Тимофеев Watim

Повесть-сказка для детей, Магнитогорск, 2005 г, 72 стр. с илл., рисунки Катя Сенькина (15 лет)

Валерий Тимофеев


ПРО


ЛЯГУШОНКА


КВАКА


неправдошные истории


литературно-художественное издание


рисунки


КАТЯ СЕНЬКИНА


МАГНИТОГОРСК


2005


ИСТОРИЯ ПЕРВАЯ


ПАПИНЫ НЕБЫЛИЦЫ


В одном из красивейших уголков Южноуралья, в том самом, который именуют русской Швейцарией, тянулась к облакам гора с жарким именем Солнцепёк. От ее основания до каменистой вершины, мирно поделив покатые склоны и тенистые лога, царственно восседали вековые неохватные сосны. Их спокойная уверенность казалась непоколебимой. И только в ветреный день, когда липовая и березовая поросль сгибалась до земли, сосны старчески вскрипывали, касались друг друга тяжелыми кронами и негромко переговаривались:

- Держись, соседка! Я - рядом.

- Держусь.

- Обопрись смелее, мое плечо - твое плечо.

Так, помогая друг другу, вставали нерушимой стеной и останавливали не в меру разбушевавшуюся непогодь.

От горы брал начало широкий луг в сочной траве - любимое место прогулок молоденьких брыкастых телят и надменно - сердитых гусей.

Отгородившись от луга, телят и гусей заборами из сетки, горбыля, а то и просто из двух-трех прокинутых жердин, возлежали немереные огороды. В огородах - крепкие бани и еще более крепкие дома; за домами - просторная улица с пыльной серой дорогой; за дорогой - каменистый берег и говорливая, петляющая в бесчисленных порогах и омутах речка.

Вот такой уголок древней как мир и прекрасной как жизнь земли нашей выбрали мы для своего повествования.

Луг не всегда был лугом. Когда-то давно, когда мамы этих дивных сосен еще не родились, вместо луга пузырилось сплошное непроходимое болото. Десятилетие за десятилетием камыши и ряска отвоевывали себе место, оттесняли болото к ивовой поросли. И, наконец, в извечной борьбе за свое место под солнцем, осталось на лугу маленькое наполовину заросшее болотце.

В этом самом болотце жила-была лягушачья семейка. Ни большая, ни маленькая. Но дружная да удаленькая. И были в той семейке: Папа - Куак, Мама - Ква да три лягушонка, братцы Квак и Вак, и сестрица Уак. Впрочем, лягушата - это для них еще непривычное, чуть громкое слово. Лягушатами Квак, Вак и Уак стали только вчера, когда отбросили длинные перышки - хвостики и навсегда простились с обидными для любого прозвищем - головастик.

Теперь можно так же, как это делают Мама - Ква и Папа - Куак, выбираться из воды и прыгать меж огромных листьев и стрел травы, охотясь на комаров и мошек. Это куда интереснее плавания в болотной жиже и жевания глупых болотных обитателей. Их и ловить не надо - знай, открывай рот, они сами заплывают.

Маму и Папу лягушата видят очень редко. Можно даже сказать очень - очень редко. Только в нечастый жаркий полдень, если таковой выпадает, родители покидают свои посты, плюхаются в густую воду и, довольно квакая и щедро пуская шустрые пузыри, ложатся на прохладное болотное дно.

Такой полдень и выдался сегодня.

- Ква-ква-квакая сегодня жара, - отдуваясь, сообщила лягушатам последнюю новость Мама-Ква.

- Куак будто солнце на землю скувыркнулось, - придумывал очередную небылицу Папа-Куак.

Лягушата тут как тут, сидят возле Папы и Мамы и заглядывают им поочередно в рот.

- А зачем оно скувыркнулось? - проквакала маленькая Уак.

- Вы разве не знаете, зачем? - совсем серьезно спросил Папа. - Ах, что это я! И вправду, откуда вам знать. Вы ни в школе не учились, ни на солнце еще не бывали, света белого не видали.

Любопытство лягушат разгорелось больше самого большого костра.

- Папа! Ну скажи скорее, зачем солнце скувыркнулось?

- Чтобы поджарить мне пятки и просушить мозги, - выдал Папа-Куак еще одну небылицу.

- У тебя жареные пятки?

- Можете откусить по кусочку!

Папа перевернулся на спину и подставил деткам все четыре поджаренные пятки.

Малышей не надо было уговаривать. Они навалились на Папу, кусали его, щекотали его, а он, уж-жасно довольный, смеялся до слез и подзуживал малышей:

- А кому вот эта! Самая-пресамая прожаренная да сладкая!

Мама-Ква, прищурив глаз, смотрела - смотрела на их возню и незаметно для себя взяла и рассердилась на Папу.

- Что ты детям в рот грязные лапы толкаешь? Знать, точно солнце все твои мозги высушило.

- А я о чем говорю! - легко согласился Папа. - Слушайте все! - Он затряс головой и зачмокал губами. - Слышите? Сухие мозги в пустой голове перекатываются.

Мама-Ква была самой серьезной лягушкой в их болотце. Больше всего на свете она не любила разные придумки, фантазейки, небылицы и сказки. Называла она эти совершенно непохожие одна на другую, но очень замечательные штучки одним обидным словом - враки. А раз это враки, значит - плохо. Так ее в школе однажды и на всю жизнь научили

И хоть лоб расшиби, все равно не переучишь. Вот и ворчала добрая Мама-Ква на веселого Папу-Куака.

- Совсем из ума выжил. Чему детей учишь? Чем им головы засоряешь?

Однако лягушата, к великому маминому сожалению, были иного мнения. Больше своего любимого болотца, больше комаров и мошек любили они папины небылицы. А потому встали на его сторону.

- Засоряй! Засоряй! - разрешили они.

- А я сказала - нет! - пуще прежнего серчала Мама - Ква.

С Мамой спорить бесполезно, да и не надо бы. Но против ее сердитости было у лягушат одно универсальное без промаху действующее средство. Они переглянулись, перемигнулись и... в одно мгновение оставили в покое Папу, а прилепились к Маме. Сочным чмоканьем наполнилось болотце. Попробуй поворчи, когда твои губы и щеки одновременно целуют три милых ротика.

Мама - Ква проквакала удовлетворенно и закрыла на все глаза.

А лягушата приготовились слушать дальше. Но, то ли жара действительно высушила папины мозги, то ли мамины строгости подействовали, придумывалка сломалось.

- Куак в воде хорошо, - только и выдавил из себя Папа - Куак. - Так бы и сидел не вылезая.

- Вак, вак! - удивленно воскликнул лягушонок Вак. - Не вылезай на здоровье. Кто тебя гонит?

- Квак это? - в один голос спросили Мама и Папа, приподнимаясь и выкатывая и без того выпученные глаза.

- Кто же будет по ночам песни петь? - задала сложнейший вопрос Мама-Ква.

- Кто будет жуков-короедов от нашего леса отпугивать? - спросил Папа-Куак.

Этого лягушата не знали.

- Кто будет огороды охранять?

- А людей и зверей от комаров и мошек защищать?

И этого лягушата не знали.

- Молчите?

- Молчим, - подтвердили детки.

Папа обнял малышей своими огромными лапами.

- Когда я был маленьким, я хотел все сразу узнать. И бесконечно у всех про все спрашивал-переспрашивал. От меня старые лягушки в самые секретные щели прятались. А вы, - пошлепал он их по тому месту, откуда недавно росли хвостики-перышки, - а вы молчите. Куда это годится?

- Ох, смотри, отец, - предупредила Мама-Ква, - научишь на свою голову. И тебя прятаться заставят.

- Мама! Папа! - высунул из-под лапы головку маленький Квак. - А мы тоже будем большими, как Папа?

- И красивыми, как Мама? - добавила Уак.

- Обязательно будете. Все маленькие вырастают и становятся большими, - успокоил деток Папа.

- И даже иногда взрослыми, - сказала Мама и так выразительно посмотрела на Папу, словно ее слова адресовались не лягушатам, а ему. - Жаль только, что взрослыми становятся далеко не все, кто вымахал большим. Кое в ком ребенок живет до старости.

- Это плохо? - спросил Квак.

- Это... это иногда не совсем удобно, - ушла от прямого ответа Мама.

Пришлось отвечать Папе.

- Жизнь интересна только тогда, когда рядом со стариками живу их дети, внуки, правнуки. И чем больше внуков, тем спокойнее старость. По этим законам живут и лягушки, и люди, и звери, и птицы. Но кроме этой жизни есть еще и другая жизнь.

- Где она? - лягушата завертели головками. О какой другой жизни говорит Папа? Или опять придумывалка включилась?

- Где? - Папа призадумался, выискивая понятный малышам ответ. - Там, где никогда не грустят, не болеют, не старятся и не умирают.

- Разве можно совсем не умирать?

- В этой жизни - нельзя. А в другой - можно.

- Ой! Я скорее хочу в другую жизнь! - запрыгал Квак. - Папа! Как туда попасть?

- И просто и не просто. Это целый мир, огромная страна. Чтобы отправится в нее, надо уйти из той, в которой вы сейчас живете.

- Она далеко?

- Очень далеко.

- Пока дойдешь, наверное, сто раз состаришься?

- Захотите вы жить в стране, где они дряхлые старики и старухи?

- Нет! - испугались лягушата. - Мы со скуки помрем!

- Правильно, - похвалил Папа. - Чтобы вы не умерли со скуки, в ту страну уходят и совсем маленькие головастики, и головастики постарше, и лягушата, и, уж конечно, взрослые и старые лягушки. Вспомните, сколько вас было, когда вы из икры вылупились?

- Видимо-невидимо! - сказал Вак.

- Сто тысяч миллионов! - сказала Уак.

- Целая куча! - уточнил Квак.

- А осталось только трое. Куда же подевались ваши сто тысяч миллионов и еще целая куча?

- Кто-то умер, - вздохнул Вак.

- Кто-то утонул, - пригорюнилась Уак.

- А кого склевали птицы или выловили мальчишки, - сжал кулачки Квак.

Мама - Ква шмыгнула носом и вытерла слезу, а Папа улыбнулся.

- Это вам так кажется, - огорошил он детей. - На самом деле они переселились в другую жизнь. И будут там жить вечно и дожидаться вас и нас. Только мы с Мамой состаримся, вы повзрослеете, а они навсегда останутся такими, какими ушли от нас.

- Вот здорово! Я хочу к ним, - Квак стал собираться в дорогу.

- Не спеши, торопыга, - остановила сыночка Мама. - Торопиться в ту страну не надо. Туда каждый из нас рано или поздно сам попадет. А вот назад дороги не будет. Старайтесь в этом мире побольше увидеть да получше узнать. Право же, он стоит того.

- А мир большой?

- Должно быть большой, - неуверенно сказала Мама. - Только я дальше речки не заходила.

- А ты, Папа, весь мир видел?

- Весь мир никто не видел.

- Даже самая древняя жаба?

- Даже самая древняя жаба.

- Даже самая быстрая птица?

- Даже тысяча самых быстрых птиц.

- Это плохо, - вздохнул Квак. - Жить, жить и всего не увидеть. Скука. Не у кого расспросить, не с кем посоветоваться. Вот погодите, еще немного подрасту и отправлюсь в путешествие. Всю жизнь буду по земле блуждать, но детям своим и внукам мне будет о чем порассказать! - пообещал Квак.


ИСТОРИЯ ВТОРАЯ


МОЗГИ НА РАСКОРЯКУ


Что-то случилось с головой Квака. Папа говорил о засушенных мозгах, но Квак точно знал - его мозги не засушены. Если бы они были засушены, они бы не шевелились. А у Квака такое ощущение, словно в его голове булькает что-то разбавленное болотной жижей. Лягушонок и не хотел думать о всяких других мирах, странах и вечных жизнях, но мысли о них упорно бултыхаются в разбавленной голове и, как деревяшки в болоте - сколько не топи, они все равно выплывают и на поверхности покачиваются.

Разве могут в какую-нибудь более-менее нормальную голову залезть такие ненормальные мысли?

Зачем такой большой мир придумали, если его весь никто и никогда увидеть не сможет? Или его не для лягушек придумали? Тогда для кого? Или на земле есть кто-то главнее Папы - Куака и Мамы - Ква? Нет, они самые главные. А немного поменьше главные другие болотные лягушки и лягушата. Такими их всех придумали. Это было давным-давно. Жил на Земле один умный Квак. А может не на Земле он жил, а на облаке. Или на вершине вон той горы, которую Папа и Мама зовут Солнцепеклом. Этому Кваку очень не понравилось, что на Земле очень мало лягушек, только он один. Потому Земля такая скучная. Он взял и придумал еще много-много лягушек, и вот это теплое болотце для них. И жуков-короедов. И комаров с мошками. И всяких птиц и зверей. Всего и всех напридумывал.

Вот каким был этот самый первый Квак. Лягушки его всегда вспоминают, хоть он давным-давно ушел из этой жизни в другую, но рядом с ним всем хорошо живется. Поживут, поживут здесь и к нему уходят. Только, говорят, просто так не соберешься и не уйдешь, надо заслужить, не то с дороги собьешься, заблудишься и сто миллионов тысяч лет или больше будешь блуждать.

А чтобы не забывали о нем, в каждой лягушечьей семье обязательно хоть одного малыша да назовут Кваком.

Папа и Мама считают меня маленьким. Ну и пусть. Я не буду спорить с ними, не открою им самой великой тайны. Они хоть и главные, никогда и ни за что не узнают того, что знаю я.

Во мне, таком маленьком, только-только перешедшем из детского садика головастиков в школу лягушат, живет кто-то другой, он очень старый и очень мудрый. Он знает больше Мамы и Папы, больше всех. Я часто думаю не своими, думаю его мыслями. И словно в другой мир переношусь. Я вижу себя взрослым. Я знаю, что я им был. Жил тогда, когда мои сегодняшние Мама и Папа были совсем малюсенькими головастиками, и даже еще раньше, когда они еще не родились на свет.

Когда этот другой просыпается во мне, я подолгу разглядываю свое тело, лапки и перестаю что-либо понимать. Как же так? Трава растет только вперед. Личинки и жуки растут только вперед. Все лягушки и я тоже растем только вперед. А я один еще умею расти и назад. Давным-давно был большим, потом старым-престарым. А потом опять головастик... лягушонок...

Почему меня назвали Кваком? Случайно? Или я тот самый Квак, который все на свете придумал и сотворил?

Если так, тогда почему я так часто бываю беспомощным, как самый маленький малыш?

Вот какие фантазейки живут в моей разбавленной голове. И вовсе это не фантазейки, а самые настоящие враки. Так же Мама говорит? Я - "маленький глупенький лягушонок, которому еще жить да жить и день за днем учиться уму-разуму".

Мысли опять несогласно забултыхались. И Квак нашел самый верный выход. Он высунул голову из воды, подставил ее под лучи скувыркнувшегося солнца, и оно быстро сделало свое солнцепёкольное дело. Разбавленные мозги лягушонка подсохли, мысли перестали бултыхаться и всплывать. А Квак, успокоенный и обрадованный, вернулся в свой любимый болотный дом.

Мама и Папа уже проснулись.

- Вы опять на работу? - спросил Квак.

- А ты, наверное, думаешь, что мы на танцы или на посиделки каждый день ходим? - Папа после сна был необычайно весел.

- Хотел бы я посмотреть, что вы на своей работе проделываете, - проквакал Квак.

- Да уж поверь, не ворон считаем, - отбрыкивался Папа.

- Ха! В это я запросто поверю! - сказал малыш.

- В другое не поверишь, а в это поверишь? - переспросил Папа.

- В это нельзя не поверить. Ты и ворон считать? Ха-ха! Да наш Папа пока пальцы на своих лапах считает, пять раз ошибется и шесть раз со счета собьется!

Малышам очень понравился такой веселый Папа. Они вновь облепили его.

- Мать! - попросил защиты Папа-Куак у своей жены. - Ты посмотри на них! Родного отца на все болото позорят и не зеленеют от стыда. Где еще такое видано? Где еще такое слыхано?

Он выкатывал глаза, страшно чмокал губами и норовил проглотить всех сразу и каждого по отдельности. Но делал это так неуклюже, что деткам не составляло большого труда избегать проглатываний. Всякий раз, когда папины губы в очередной раз ловили то порцию воды, то ловко подсунутую гнилую деревяшку, болото оглашалось захлебывающимся смехом.

- Давай-давай, - увещевала Мама-Ква. - Ты с ними валандаешься, собираешь всякую чепуху, вот у них мозги и встают на раскоряку. Подожди, они тебе еще не то скажут и не то покажут.

- Что они мне покажут? А? Ну-ка сознавайтесь, красавульки-зелепульки, что вы мне скажете и покажете, пока я, как попрыгунистый колобок из старой как мир сказки, не ушел от вас?

- Мы с тобой! Мы с тобой! - заквакали лягушата, присасываясь чмокательными ротиками к широкой папиной спине.

- Хорошо, - сдался Папа после того, как интенсивные покачивания талией не помогли ему избавиться от прилипучек и хохотусек. - А что вы собираетесь делать на моей работе? - Папа страшно выкатил глаза и по-милицейски строго спросил. - Только отвечайте без шуток.

- Без шуток?

- Только так! И без прибауток тоже!

- На твоей работе мы будем... ну это... как там? - силился вспомнить Вак. - Вы же нам говорили... Уак! Ну, подскажи мне!

- Песни петь! - подсказала Уак.

- Во! Точно! Песни петь! - обрадовался Вак.

- Вы и слова этих песен знаете?

- Нет еще, - сознались малыши.

- Мы будем жуков-короедов от нашего леса отпугивать, - совсем по-взрослому сказал Квак.

- Надо еще посмотреть, кто кого быстрее напугается, - рассмеялась Мама.

- Что же, выходит, мы ни на что не годимся? - расстроился Вак.

- Нам нельзя работать? - огорчился Квак.

- Мы зря хлеб едим? - всхлипнула Уак.

- Ах, вы мои глупышки, - ласково сказала Мама, прижимая деток к груди. - Всему свое время. И вы научитесь петь песни. И вы будете лес защищать.

- И нас будут бояться комары и мошки?

- Еще как будут! - заверил Папа.

- А когда они начнут нас бояться? Завтра? Или когда? - от нетерпения Квак подпрыгивал на месте.

- Торопыги вы мои, торопыги. Они начнут вас бояться тогда, когда вы перестанете бояться их, - ответила Мама, но малыши ничего не поняли.

- Фу! Так никогда не дождешься, - огорчился еще больше Квак.

- А есть какое-нибудь такое-нибудь средство, чтобы съел его и сразу р-раз и вырос? - спросил Вак.

- И без всякого такого-нибудь какого-нибудь средства вы не заметите, как вырастете, пообещала Мама.

- Ур-ра! И тогда нам каждому дадут по своему уголку леса!

- Мы будем следить в нем за порядком!

- В лесу можно прыгать, охотиться и играть в прятки! Ур-ра!

Папе-Куаку что-то не понравилось. Он нахмурил лоб и строго сказал малышам:

- Стоп, стоп!

Лягушата прекратили свои сумасшедшие пляски и заглянули Папе в рот. Что он им проквакает?

- В лесу вы играть не будете, - взял и проквакал Папа-Куак.

- Совсем совсем? - огорчились детки.

- В лесу надо работать.

- Как работать? Вы же сами говорили - мы еще совсем маленькие, нам еще надо подрасти.

- И для маленьких лягушат есть работа. Маленькая, но очень важная, - сказала Мама.

- И маленькие лягушата должны приносить пользу, - добавил Папа.

- Пользу? Кому?

- Всем. И лесу, и огороду, и людям.

- Людям?

- А кто такие эти люди?

- Это те, которые построили по краю нашего болота заборы.

- Они такие большие-большие?

- Да, большие.

- Даже огромные?

- Даже огромные.

- А комары и мошки еще огромнее их?

- Кто тебе такое сказал?

- Никто мне не говорил, это каждому само собой понятно. Раз люди боятся комаров и мошек, значит эти комары и мошки больше людей, - терпеливо объяснял непонятливым родителям Квак.

- Надо же, что выдумал, - удивилась Мама. - Люди боятся комаров. Да люди никого не боятся! Они на этой земле самые сильные.

- Сильнее комаров?

- Сильнее комаров.

- А зачем вы их защищаете?

- Комары злые. Они летают и от злости гудят. З-з-з! Ж-ж-ж! Вот так. У них длинный острый нос. Не нос, а целая вязальная игла! Он впивается в кожу и сосет кровь. А когда насосется и улетит, на том месте, где он сидел, вырастает большущая шишка.

- Бедная Мамочка, - пожалела Уак. - Тебя всю искусали эти уж-жасные комары.

- Ты ошибаешься, доченька.

- Почему же на тебе столько шишек?

- Это совсем другие шишки. Это не от комариных укусов. Они есть и у Папы, и у старой жабы, и у вас.

- Ага! Это от мошек! - догадался Вак.

- И не от мошек, а просто так. Для того, чтобы кожа лягушки не засохла.

- Как у Папы мозги, - подсказал Квак.

- А если кожа засохнет? Что будет? - пытала Маму Уак.

- Лягушка заболеет и умрет.

- Не умрет, а уйдет в другую страну, - поправил Квак.

Мама покосилась на папу.

"Вот видишь, - говорили ее глаза, - насочинял детям всяких небылиц. Они и поверили".

Она еще долго переучивала лягушат, рассказывая им о комарах, шишках и других важных важностях.

Квак сидел рядом с Ваком и Уак, пытался слушать Маму, но в его голове опять забултыхались раскоряченные мысли.

Как же так? Люди такие большие, а боятся комаров. Мои Мама и Папа такие маленькие, а должны защищать огромных людей. Наверное, они уж-жасно смелые. А я? Я какой? Тоже смелый? Или еще немножечко не совсем смелый?

Вдруг я захочу защитить, а комары налетят на меня, выпьют всю кровь и улетят? И останусь без единой капельки крови, весь в шишках и сразу возьму и умру? И перенесусь в другую страну. Как же тогда быть с моими будущими путешествиями? Если я уйду в другую страну, значит меня не будет в этой? Но я еще ничего не видел! Я даже не был в лесу и за речкой! Вдруг там что-нибудь интересное есть, а я и знать о нем не знаю?

Нет! Я не должен так рано уходить. Я совсем еще маленький. Я никогда не смогу победить ни одного комара. Я никогда не стану таким сильным, как Папа и Мама. Из меня не вырастет защитник леса и огорода...

Спустился вечер.

В болоте стало темно.

Кваку показалось - со всех сторон к нему тянутся острые комариные жала. Квак хотел закричать, позвать на помощь Папу или Маму.

Но они ушли на работу.

Никто его не услышит, никто ему не поможет.

А жала совсем рядом. Они уже касаются его кожи, они уже проникают внутрь. Нет! Это не жала! Это к нему прикоснулась жесткая болотная травинка.

Уф, от сердца отлегло.

Малыш успокоился, проквакал сонливую песенку и зарылся в густые водоросли.

До утра.


ИСТОРИЯ ТРЕТЬЯ


ЛУПОШАРЫЕ ПУЧЕГЛАЗИКИ


Круг за кругом ходит над землей неугомонное солнце.

День за днем скатывается к югу быстротечное лето.

Наливаются сладкой спелостью ягоды.

Выглядывают из-под игольчатой россыпи склизкие симпатюльные головки первых маслят.

Стремительно подрастают и отправляются знакомиться с неизведанным миром юные обитатели болот и лугов.

На поверхности воды проклюнулся один, потом еще один, потом еще один треугольные носики. На каждом носике по паре лупошарых пучеглазика.

Носики не шелохнутся, чтобы их, не приведи господь, никто не принял за носики.

А лупошарые пучеглазики ничего не боятся: зырк налево, зырк направо, по кругу вверх и по кругу вниз: - нет ли чего-нибудь интересного для них, или опасного, или уж-жасно страшного для носиков.

- У-у! Какая проглотистая солнцепеколъная гора выросла! - сообщил первый носик. - Смотрите! Она уже половину солнца съела!

- Где?

- Да не туда смотришь! Там корова траву ест. Ты сюда смотри!

- Ага, вижу! - отозвался второй носик.

- У горы сосны как не сосны вовсе, а как зубы. Жуют и жуют.

- От бедненького солнышка совсем маленький кусочек остался.

- Поплыли скорее, - пропищал третий носик, - скоро солнышко кончится, ночь начнется.

Никакой другой опасности пучеглазики не увидели. Они сказали об этом носикам и те смело собрались в кучку. А потом немножко поспорили.

- До ночи совсем далеко, - сказал первый носик.

- Квак же далеко? - возразил ему самый пищальный. - Нисколько не далеко, даже совсем близко.


- Сейчас кто по-твоему? - не отступал первый.


- Не кто, а что, - поправил пищальный носик. - По-моему сейчас день.

- А после дня кто должен прийти, по-твоему?

- Не кто, а что! - повторил самый пищальный. - Ночь должна прийти. Вот!

- И не угадала! Вот! - и первый носик зачем-то показал язык. - После дня всегда приходят сумерки. А за ними по пятам следует вечер. И только за вечером топ-топ ковыляет ночь. Вот! - и опять зачем-то показался язык.

- Ну и ладно, - совсем не обиделся пищальный носик. - Зато мы успеем по сто раз на лугу прыгнуть и со всеми болотными кочками перезнакомиться.

Носики с лупошарыми пучеглазиками поплыли к берегу. Они помогли друг другу выбраться на траву и оказались Кваком, Ваком и Уак.

На лугу стрекотали кузнечики. В кустах на пригорке прощались с уходящим днем дрозды. Пролетела запоздалая бабочка. Вдогонку за ней - стрекоза.

Мимо лягушат проползал большой черный жук. Он ворчал неизвестно на кого, сердито резал травинки на своем пути щелкающими клешнями.

- Что вылупились? - шлепая отвисшими губами, строго спросил он. - Делать вам больше нечего? Да?

- Мы... здесь...

- А-а! - подобрел жук. - Понятно! - кивнул жук. - Ну, тогда смотрите, - разрешил жук. - Мне что ли жалко? - спросил жук. - Мне совсем не жалко, - сказал жук и уполз.

Трава спрятала его.

А лягушата опять остались одни.

- Xа! - обрадовался Квак. - И никто на нас не нападает, и никто не просит о помощи!

- А тут и нет никого! - оказал Вак.

- Я думала - на земле шагу ступить нельзя, все кем-нибудь занято, - Уак посмотрела под своими лапами, под лапами Квака и Вака. - Даже не интересно.

Лягушата не знали, что им делать дальше. В воде просто, в воде захотел, - поплыл, захотел, - на дно лег, или от кого-нибудь спрятался, или за кем-нибудь погнался.

- Я сейчас в-вак прыгну! - придумал Вак. - Сразу вон до той кочки долечу!

- И я прыгну! - подхватил Квак. - И я долечу!

- И я, - сказала Уак. - Только я не знаю, получится у меня или не получится.

Получилось у всех. Лягушата, опережая друг друга, пролетели над водой и приземлились на лохматую болотную кочку.

В воздух с громким гудением поднялась стая военных вертолетов и закружилась над ними. Вертолетов было так много, кружились они так низко, что небо над лягушатами потемнело.

- Это солнечное затмение или уже ночь? - задала глупый вопрос Уак.

- Куда мы попали? - шепотом спросил Вак у лягушат. - Случайно не на вражеский аэродром?

- Кто же аэродромы на болотных кочках строит? - упрекнул брата Квак. - Это обыкновенная болотно-замаскированная, ударно-вертолетная взлетно-присадочная площадка! И мы ее обнаружили.

Уак ничего не понимала ни в самолетах, ни в вертолетах. Она разглядывала гудящее солнцезакрывательное облако и моргала лупошариками.

- Мне кажется, - несмело вмешалась она в мужской разговор, - мы с вами приземлились на обыкновенный комародром.

Вак и Квак подняли кверху носики.

- Это не вертолеты, - со знанием дела сказал Квак. - У вертолетов другая конструкция хвостового оперения.

- Это и не самолеты, - сделал вывод Вак. - Самолеты крыльями не машут и головами не вертят. И рокочут они громче.

- Если это не вертолеты, и тем более не самолеты, тогда кто это? - задумался Квак.

- Самые обыкновенные комары, - обрадовала их сестра.

И, чтобы у лягушат исчезли последние сомнения, комариное облако приспустилось и громче запело свою злую песню.

- З-з-з! Ж-ж-ж! Кто нас раз-з-збудил! Кто нас потревозж-ж-жил! З-з-заедим! Ж-ж-живьем ж-ж-жалами з-з-заж-ж-жалим!

Комариная песня была не просто злой. Она была страшно злой. От нее кровь стыла в жилах. Лягушата со всей силы прижались к болотной кочке.

- 0-ой, - пропищала Уак. - Сейчас они к-уак налетят на нас, к-уак искусают.

- Почему я не родился мышкой? - сожалел Вак. - Сейчас бы в одну секунду зарылся в землю и никакие жужжалки меня не достали бы.

- Можно хныкать и пищать, можно жалеть и мечтать, да только ничего не изменится, - сказал Квак. - Надо спасаться, и все тут.

- Легко сказать - надо спасаться! Кто бы еще подсказал - как это сделать. У нас есть лапы, а у них есть крылья. На лапах от крыльев не убежать.

- Это мы еще посмотрим, - хорохорился Квак. - У них голова маленькая, комариная, у нас голова большая, лягушачья! Кто умнее? Мы умнее! Будем думать, пока не придумаем.

- Квакчик, думай поскорее, - просила Уак. - Мне страшно.

- А комариное облако на посадку заходит, - неизвестно чему обрадовался Вак.

Когда просят думать быстрей или делать быстрей, все как назло получается медленней. Еще эта Уак. Нет бы помолчать, она всхлипывает под боком, от умных мыслей отвлекает.

- Мама! Зачем я тебя не послушала. Ты бы нас защитила-а-а. Я домой хочу! Я в болото хочу! Там нет этих противных кусачек!

- Придумал! - победно закричал Квак. - Бежим в болото!

И он первым скувыркнулся с кочки.

- Хлюп! - спрятала его вода.

- Хлюп, хлюп, - последовали за ним Вак и Уак.

Лягушата скрылись в водорослях.

Изредка они высовывали из воды носики - откусить по кусочку прозрачного воздуха - и тогда до них отчетливо долетало злое комариное пение.

- Слышите? - стращал Квак. - Это они нас ищут.

- У комаров головки маленькие. Где им догадаться, что мы в воде сидим.

- Самые умные и самые хитрые существа на всем белом свете - это мы, лягушки!

- Ур-ра, ур-ра, ур-ра умным лягушкам!

Весь оставшийся вечер лягушки, живущие в болоте, гадали:

- Что за праздник в семье Куака? По календарю день как день, ничего особенного. Веселятся, а никому ничего не скажут, никого в гости не пригласят. Не хорош-шо, не по-лягушачьи.


ИСТОРИЯ ЧЕТВЕРТАЯ


ПЕРВЫЙ ПОДВИГ КВАКА


Любой праздник рано или поздно заканчивается.

Уставшие от приключений и веселья, а от них можно устать не меньше, чем от самой тяжелой работы, лягушата спали почти до полудня.

К этому времени жара набралась сил и не только выпила росу, но даже просушила до звона воздух.

Жизнь размякла.

Над лугом установилось ленивое полуденное затишье.

Квак проснулся первым.

В болоте все неизменно, в болоте нет ни жары, ни затишья. Ничего не подозревающий лягушонок смело вышел на разведку.

Носик с пучеглазиками проплыл вокруг комародромной кочки, осторожно сунулся в болотные космы. Никаких признаков жизни.

"Странно, - подумал Квак, - может, не возле этой кочки нас вчера атаковали?"

Он отплыл в сторону, огляделся.

Другой косматой кочки рядом не было. Вернее, они были, но очень далеко от берега. До них самой сильной лягушке, пусть она даже чемпион мира по прыжкам на болоте, не допрыгнуть.

- Вак ты расплавался, - зашептал над ухом Вак. - Еле тебя отыскал. Нашел что-нибудь?

- Пусто как на необитаемом острове, - разочарованно произнес Квак.

- Все вымерли от жары?

- Или на другой комародром перебазировались, - предположил Квак.

- Может и нам вымереть или перебазироваться? - спросил Вак. - Пойдём, поиграем в болоте? Там так уютно.

Квак не ответил на призыв брата.

Он кружил по воде, обследовал некосматые кочки, но никого не находил.

- Я не могу, - отозвался он на повторное приглашение Вака. - Ты знаешь, сегодня утром я твердо решил прожить в этом мире так, чтобы каждый день в этой жизни запомнился чем-нибудь необыкновенным. Или пусть обыкновенным, но все равно запомнился. Это называется - прожить с целью. Как ты считаешь, Вак, игра - это что?

- Игра? Ну, я не знаю. Это праздник, это веселье! Вот что такое игра, - придумал Вак.

- Видишь, для тебя главное в жизни - чтобы весело было. А дальше что? Ну, навеселился ты, насмеялся. В голове от этого прибавилось? Не прибавилось. По мне игра - убийство времени.

- Его полным полно! Что с ним еще делать? В карман складывать? Или на зиму сушить? - шутил Вак.

- А я не хочу такой жизни, от которой в голове ничего не прибавляется. Мы с тобой кто?

- Маленькие глупенькие лягушата.

- Мы с тобой из племени лягушек - самых умных и самых хитрых существ на этой земле. Что же нам походить на безмозглых комаров?

- Нет уж, пусть лучше они на нас походят. - Ваку никак не хотелось начинать серьезного разговора. От него всегда настроение портится и во рту горько становится.

- У комаров какая жизнь? Родился, крови напился, умер.

- Или родился, крови не напился, и все равно умер, - пошутил Вак.

- И все. И больше - нуль, - развел лапы Квак.- Вот и скажи: для такой пустышной жизни мы родились?

Вак мучительно скреб лапой затылок, заставляя мысли пробудиться от дремоты.

- Знаешь, Квак, - говорил он, выталкивая из себя непослушные слова, - Я думаю, думаю, и у меня получается какая-то непонятная думалка. Я бы сейчас запросто пошел играть. Наверное, это плохо. Даже не наверное, а точно - это плохо. Ты только что мне о чем-то говорил. А я забыл. Но я - это не ты. Я, пожалуй, родился для другой, для не лягушачьей жизни. Я родился для какой-нибудь простой жизни. Ну, не совсем комариной, но чтобы в ней меньше приходилось думать, меньше учить, меньше узнавать. И уж ничего самому не решать. В моей голове какие мыслишки? Проснулся - хорошо. Мама, Папа, ты и Уак рядом - тоже хорошо. Нашел поесть что-нибудь вкусненькое - опять хорошо! Напрыгался, наигрался, сытый уснул - прекрасная жизнь! Ты не сердись на меня. Ты у нас какой-то не такой. Ты какой-то сразу родился умный. Другие вон учатся, стараются, выбиваются куда-то, в школах за уроками до позеленения сидят-высиживают, чтобы поумнее казаться. А ты только из икринки вылупился, только первый раз рот открыл - уже всем ясно стало - это Квак родился. С этого головастика ба-аль-шой толк выйдет. Я хорошо запомнил эти слова старой жабы. Ещё бы! Я же старше тебя на целых два круга солнца. И еще она сказала: ты с душой родился. Один на все болото.

Квак слушал не перебивая. Такие новости о себе он узнавал впервые.

"С душой родился... Как это? Какая она - душа? "

- Это плохо - с душой родиться? - спросил он.

- Плохо? Я не знаю, что плохо, что хорошо. Тут много думать надо, а я много думать не умею. Когда старая жаба про душу говорила, у нее глаза словно лучились. А почему - я и не знаю. Мне бы поиграть пойти. Вот здесь я хорошо знаю. Нет игры - плохо. Есть игра - хорошо, и думать ни о чем не надо. Или еще: когда я сытый спать лег - хорошо. Голодный - плохо.

- Вак, Вак! - оторвался от своих думалок Квак. - Но ведь нельзя таким быть! Посмотри, какая высокая солнцепекольная гора. Неужели тебе не хочется на самую вершинку забраться и с нее всю землю увидеть? - А вдруг там еще выше гора есть?

- Ну и что? Подумаешь, гора какая-то!

- Ладно, гора тебе не нравится. Но болото!

- А что - болото!

- Вдруг за горой есть другое болото? Больше и красивее нашего?

Вак смотрел на брата и не узнавал его.

- Красивее? А кто сказал, что оно красивее нашего? Кто знает, что для меня красивее? Может он сказать это также точно, как точно то, что вот эта лапа моя, а вот эта - твоя? Я не видел никакого другого болота. Но я точно знаю - наше болото оч-чень и оч-чень красивое, самое теплое, и я ни за какие горы не променяю его на другое.

- И я не собираюсь менять на другое, каким бы прекрасным оно ни было. Но, Вак! Неужели тебе не интересно знать что-то такое, чего ты еще не знаешь? Голова не просто голова, она еще и думалка.

- А я и думаю. Только я думаю вот сколько. - Вак набрал воды в ладошки и тоненькой струйкой слил ее в болото. - Мне этого хватает, чтобы всегда чувствовать себя счастливым. Ты думаешь вот с это болото или еще больше. И все равно тебе этого мало. Даже если ты будешь думать в сто миллионов тысяч таких болот, и это для тебя не спасение. Тогда ты еще больше будешь мучаться, что думаешь мало. Тут ничего не поделаешь, таким ты родился, таким тебе в другую жизнь уходить. Квак, не равняй всех под себя. Все на земле разные.

И Вак уплыл домой.

Только в прозрачной болотной воде сверкнули его пятки.

Квак остался один.

Мысли роились.

Он прислушался.

"Ну, так и есть! - проквакал про себя он. - Опять бултыхаются".

Квак не стал ждать, пока мысли подсохнут на солнце. Он разогнался быстро-быстро, как лодка с бензиновым мотором, и на полном ходу врезался в болотную кочку.

Тот, другой, ушел и забрал с собой свои старые мудрые мысли.

Квак снова стал лягушонком и несказанно обрадовался этому.

Он поднял носик вверх, намереваясь сказать о своей радости или солнцу, или облаку, любому, кто первым попадется на глаза - и замер.

Прямо над ним, зацепившись тонкими ножками за лист, вниз головой висел комар. От его жала до носика Квака было не больше вытянутой лапки.

От страха лягушонок закрыл глаза.

- Сейчас он меня квак заметит, квак вцепится в нос, - быстро подумал Квак. Он совсем замер. Даже дышать перестал.

Время бежало ужасно медленно.

Или комар специально не торопится - оттягивает нападение, мучает его, наслаждается торжеством силы над страхом?

Долго не дышать можно. Но совсем долго не дышать даже опытные лягушки не умеют.

Квак открыл один глаз, затем другой.

- Будешь ты нападать на меня или не будешь? - уже начинал злиться лягушонок. - Или мне надоест, и я смоюсь?

Но комар не захотел вступать в разговоры с Кваком. Ему вообще не было дела до какого-то сопливого лягушонка. Он был полностью поглощен наиважнейшим занятием - дремал после удачной ночной охоты.

Можно было бы воспользоваться этим и благополучно сбежать. Любопытство победило. Так близко комара он еще не видел.

- Ого! Какой у него нос! Не нос - а целый носяра! Да он меня запросто насквозь проткнет и еще немного места на Вака останется! Интересно, а как он там на листке держится? У него на ногах крючки или присоски? Вот бы спросить!

Квак совсем забыл, что еще минуту назад он едва не умер от страха. В нем, как и в любом ребенке, будь это ребенок птицы, человека или зверя, - самым сильным чувством было любознайство.

- Нет, спрашивать бесполезно, он со мной разговаривать не станет, сразу тяпнет своим носярой.

Размышляя подобным образом, Квак заглядывал слева, заглядывал справа. Но тайну комариных ножек так и не отгадал.

Отчаявшись, он совсем было собрался навострить лапы в сторону дома. Но тут легкий ветерок (или тяжелый вздох Квака послужил тому причиной?), все таки остановимся на легком ветерке, а то получится, что мы сами себе подыгрываем! Итак, что же сделал легкий ветерок? Да ничего особенного! Он чуть-чуть качнул листочек, на котором так мирно дремал комар, напившийся чьей-то крови. Комар недовольно взмахнул крыльями.

Глаза лягушонка зафиксировали это движение, рассказали о нем голове, и та, не спрашивая у Квака ни письменного, ни даже устного разрешения, дала команду язычку.

Откуда Кваку было знать, что программа эта заложена в каждом лягушонке и отрабатывалась она веками? Но что произошло, то произошло.

В одну секунду комар был проглочен.

Лягушонок от изумления даже рот не закрыл. Он усиленно моргал пучеглазиками и не мог понять, как такое случилось.

- Вкусный! - наконец признал он, причмокивая от удовольствия. И только теперь сообразил - он, Квак, взял и съел комара! И не подавился! И не умер! И совсем это не страшно! И совсем это очень даже вкусно!

Он принес лягушатам самую свежую новость.

- Ветер листик р-раз! Комар крылышками р-раз! И тут я его р-раз, - хвастал Квак.

- И вам было не страшно? - из уважения к поступку старшего брата, спросила на "вы" Уак.

- Ха! Страшно! Скажешь тоже! Да я сейчас квак пойду, да квак съем целую тысячу комаров! И вырасту, квак Папа!

- И я съем! - пообещал Вак. Ему сразу захотелось повторить подвиг Квака.

- А я не знаю, смогу ли я, - чистосердечно призналась Уак, - но я тоже пойду с вами.

Охота прошла на славу.

- Сегодня людей меньше будут кусать, - сказал Квак, когда они вернулись в родное болото. - Вон сколько мы их слопали, целую комариную эскадрилью.

- Завтра еще больше слопаем, - пообещал Вак.

- Пораньше проснемся и сразу на охоту выйдем, - больше всех радовалась Уак. Еще бы! Она ни в чем не уступила братьям.

- Мы теперь совсем взрослые, как Мама и Папа. От нас польза есть. Не успеем оглянуться, и нам доверят уголок леса. Ох, и наведем мы там порядочек!

- Еще как наведем!

Квак, гордый тем, что он первый съел комара, опустился на дно, раскинул худенькие лапки, подражая Папе - Куаку, и прошептал:

- Ква-ква-квакая сегодня жара...


ИСТОРИЯ ПЯТАЯ


БОЛЬНОЙ ЗУБ


Весь следующий день лягушата поочередно охотились на комаров, плавали наперегонки в болоте, сушили на солнышке промокшие мозги и опять охотились на комаров.

А вечером отправились в опасную для жизни разведку.

Они решили проследить, куда же это уходит ночевать ленивая корова?

- У нее есть свое болото за тем деревянным забором, - утверждал Вак, - корова, как мы, прячется в иле и засыпает.

- А почему тогда у нее хвост и бока засохшей грязью покрыты? - демонстрировал нюх разведчика Квак.

- Ну... - оправдывал неумытую корову Вак. - Наверное, это ил к ней прилип и никак не отлепляется.

- Коровы как птицы вьют гнездо и живут в нем, - выдвигает версию Уак. - Только гнездо у коров не на дереве, как у скворцов или ворон, а на земле, как у куликов, чтобы невысоко было залазить.

Квак ничего не говорит, он думает.

Корова не лягушка, она не может жить в болоте. У нее лапы не плавательные, а какие-то столбово-копытные.

Она не может жить в гнезде, у нее из всех махательных крыльев только один длинный хвост с кисточкой для рисования на конце.

Если корова живет у людей, то и дом у нее как у людей.

Чтобы разрешить этот спор и расширить свой кругозор, и отправились лягушата шпионить за коровой.

Корова сделает один ленивый шаг, лягушата по три быстрых прыжка, еще шаг, еще три прыжка.

Корова доковыляла до человеческого дома, постучала рогами в ворота, замычала громко, как трубач в военном лагере, объявляющий тревогу.

Её запустили во двор.

Лягушата не умеют так стучать рогами, да у них и рогов нет. Лягушата не знают мычательного пароля. Их не пустили во двор.

Но им не запретили подглядывать в узкую щель. А когда не запрещают, это почти то же, что и разрешают. Поэтому три острых носика и шесть любопытных лупошариков стали вести наружную разведку внутреннего двора.

Возле будки черно-рыжий пес положил огромный нюхательный агрегат на мягкие лапы и сторожит всех от всех: глаза по кругу налево, глаза по кругу направо. Близко подлетела жирная муха - цап ее, и опять: глаза по кругу налево, глаза по кругу направо.

На травке за будкой разлеглись белые и серые гуси. Они тихо гогочут, рассказывая друг другу гусиные сказки. Рядом с гогочущими гусями лежат тихие утки. Глаза у них закрыты, но утки не спят - притворяются. Они подслушивают гусиные сказки, чтобы потом, переделав их совсем немного, выдавать за утиные. Дел-то! Вместо "умного Гуся" вставить "умную Утку", вместо "стройного Гуся" вставить "стройную Утку", вместо "бесстрашного Гуся" вставить... ну, что-нибудь похожее.

Хозяйка провожает ленивую корову в стойло, плача, рассказывает ей, как больно у нее болит больной зуб, а её никто не пожалеет. Уж она голосила, уж она металась из угла в угол, а зубу так и не помогло.

По двору гуляли стайками и поодиночке пестрые курицы. Они клевали все подряд. Лягушатам даже показалось, что курицы не живые, а заведенные - игрушка с клевательным моторчиком.

Одна подошла к воротам, увидела лупошарик и клюнула его. Так, из любопытства. Клюв застрял в узкой щели. Но Ваку все равно досталось. Он дважды перекувыркнулся через голову, вскочил на лапы и почесал свой нос.

На носу быстро вызрела большая шишка.

- Наверное, нас разоблачили, - сказала осторожная Уак.

Братья поддержали ее.

- Похоже, курицы не любят шпионов, - догадался Квак.

- Бежим, пока не арестовали! - прошептал раненый Вак.

Вернулись с работы Папа и Мама.

- И чем сегодня занимались наши детки? - весело спросил Папа.

- В разведку ходили, - сразу призналась Уак.

- Удачно? - полюбопытствовал Папа.

- Двое живых, один раненый, - доложил Квак.

- Раненого в починку! - приказал Папа.

- К-куда? - заволновался сам раненый. - Резать будут?

- Это у людей "в починку" значит резать. А у нас "в починку" значит к Маме обниматься.

- Помогает?

- Ещё как! - признался Папа.

Квак вспомнил про больные зубы хозяйки и спросил у Папы-Куака.

- А больные зубы мамина обнималка тоже лечит? - шепотом спросил он.

Папа огляделся по сторонам - нет ли поблизости Мамы-Ква, подозвал к себе любимых малышей и начал рассказывать всякие небылицы:

- У одного знакомого Квака разболелся зуб, да так сильно, что от его воплей все болото бурлило, словно кипяток в кастрюле. Надо было его вырвать.

- Кого вырвать? Знакомого Квака?

- Чтобы болото в кастрюле не кипятил?

- Нет, вырвать зуб у знакомого Квака. А он не давался.

- Кто не давался? Зуб?

- Нет, знакомый Квак. За ним два дня и две ночи все лягушки болота бегали с молотком и кусачками.

- А молоток для чего? Молотить?

- К-вак дашь по больному зубу, чтобы не болел.

- А кусачки для чего? Кусать?

- К-вак схватишь больной зуб, да как его выдернешь!

- А не больно?

- А не страшно?

- Когда зуб болит, уже ничего нет больнее и страшнее.

- Его поймали?

- Ждите да радуйтесь! У него убегательный двигатель к-вак на третью взлетательную скорость включится!

- А что такое третья взлетательная скорость?

- Это когда за тобой бегут молоток, кусачки и все лягушачье добровольно-помогательное подразделение. А во рту зуб на болительных нервах самую быструю убегательную музыку играет.

- Ого, сколько помощников!

- Знакомый Квак всех загонял. А потом бежать стало некуда. Они и не заметили, как весь земной шар своими следами затоптали - лапу поставить - места свободного не найдешь. Понял знакомый Квак, что ему подступает квак, почесал разгоряченное ухо еще более разгоряченной пяткой и придумал. Чтобы не сдаваться преследователям, съел сам себя.

- Как это съесть самого себя?

- У лягушек видел какой рот большой? На, смотри! - папа Квак показал, какой у него большой рот, не рот, а целая пещера, нет, вход в пещеру. - Ну что?

- Ба-а-льшой. Я там запросто потеряюсь.

- Вот я и говорю. Открыл он пошире свой большой рот и прыгнул в него.

- Как прыгнул?

- Конечно с разбегу. За ним же гнались, приходилось торопиться.

- А больной зуб?

- Больной зуб?

- Да, больной зуб. Что с ним стало?

- А! Он его хотел разжевать и тоже проглотить, но зуб не жевался, и Квак его выплюнул.

Лягушата покивали головками, переваривая папину враку, а он не дал им насладиться вкуснятиной, уже придумывал новую.

- У другого знакомого Квака когда заболел зуб, все лягушки давай засыпать его советами.

- Что такое советы? Они вкусные?

- Нет, советы - это то, что отдавать не жалко, потому как никому не нужно. И в рот их ну никак не положишь.

- Жаль.

- Почему?

- Ну раз их отдавать никому не жалко, это сколько же мы их насобирать могли!

- Ага! Мешками! Все болото бы заполнили, и еще бы осталось.

- Вот. А теперь выходит, что такое добро зазря пропадет.

- Почему?

- Ну раз есть его нельзя, придется выбрасывать.

- Советы не кушают. Их слушают. Слушал и другой знакомый Квак. Рядом с нашим болотом поле видели?

- Ага, видели.

- Дело весной было. По полю трактор плуг таскал - землю готовил под новый урожай.

- Это чтобы что-то выросло, а мы охраняли от вредителей?

- Верно, малыш. Наши умные лягушки к зубу Квака привязали крепкую нитку.

- А зачем?

- Не спеши, сейчас узнаешь. Отцепили плуг, нитку зацепили вместо плуга за трактор, который поле пахал.

- Ой-ёй-ёй!

- Думали, зуб сразу испугается и вырвется. А он оказался вредным, то есть крепким.

- И что? Никак не вырывался?

- Никак не вырывался. Бедный Квак работал плугом три дня и три ночи, пока в тракторе пахательный бельзин не кончился. Все поле знакомый Квак своим носом лучше плуга перепахал.

- А больной зуб так и не вырвался?

- Но зато в тяжелой работе этот зуб так окреп, что потом, когда знакомый Квак уже давно умер, зуб еще сто лет жил.

Лягушата восторженно кивали головками, делились впечатлениями. И не замечали, что Мама-Ква давно уже стоит рядом и слушает.

Папа-Куак набрал полную грудь воздуха и приготовился рассказывать следующую небылицу. Но в разговор вмешалась Мама.

- Не бултыхай детям мозги, - сказала она. - А вы, детки, не слушайте его придумошные враки.

- Ну почему враки?

- Это совсем не враки!

- У меня больной зуб болит!

- И у меня!

- И у меня!

- Не наговаривайте на себя, детки. Никакие зубы у вас не болят. Это я точно знаю.

- Ты про свои зубы можешь точно знать - болят они у тебя или не болят, а не за наши.

- И за ваши могу.

- Почему?

- Потому что у лягушек вообще нет зубов. Вот!

Так Папа-Куак был очередной раз уличен в фантазейках.


ИСТОРИЯ ШЕСТАЯ


БУЛТЫХАЛЬНЫЕ МЫСЛИ


Вечер этот мало чем отличался от вечеров предыдущих. Обычные июльские сумерки обычно заполнили прогретое болотце, и оно окрасилось фантастическими цветами, подвластные неведомым течениям колышутся полосы красно-фиолетово-огненно-рыжих неземных растений.

Отблески последних солнечных лучей по болотной глади ежесекундно меняют цвета причудливой картины. Всё болото заполнено чем-то похожим на Северное Сияние, только не отдалённое, неизвестно ещё существующее ли на самом деле, а совсем близкое - если возникло желание, протяни лапку и потрогай.

Лягушата, хоть ещё и маленькие, но уже наизусть знают, что будет дальше: цвета станут быстро насыщаться, густеть, сливаться в один сине-фиолетовый. И падёт на них спокойная ночь.

А потом выплывет медлительная дама - Луна и затопит каждый утолок немеркнущим золотом.

Вечер, который начинался как обычный, стал необычным.

Лягушата лежали на тёплой болотной тине и пугали друг друга самыми невероятными и непременно страшными историями. И когда напряжение достигло своего предела, Уак громко вскрикнула от испуга. Её страх передался братьям - ещё бы! Сверху на них падали две огромные тени.

Малыши кинулись врассыпную.

Их догнал и повернул назад заливистый папин смех.

- Соревнования по разбеганию в рассыпную на сегодня отменяются! - сообщил он голосом гавного судьи этих соревнований. - Всем вернуться на исходные позиции и приготовиться к новому старту!

Лягушата с визгом и криками припрыгали к родителям, особенно к Папе.

- У вас с Мамой выходной? - спросила довольная Уак. Она, как и её братья, очень любила, когда Мама и Папа были дома.

- У лягушек, доченька, не бывает выходных, - объяснила Мама - Ква.

- Ага! Я знаю! - вызвался со своим предположением Вак. - У вас не бывает выходных, зато у вас бывают отгулы! Да? Я угадал? - и Вак вылупил свои пучеглазики.

- Нет, не угадал, - огорчил его Папа - Куак. - Отгулы даются за работу в выходные дни или в праздники. Если у кого-то нет ни выходных, ни праздников, ни даже самых законных отпусков, откуда, я спрашиваю тебя?! Тебя, тебя! - Папа повысил голос и напустил строгости. - Отвечай, маленький всезнайка! Откуда они могут взяться - эти замечательные отгулы?

- С Луны свалиться, - подсказала Уак. И как не подсказать, когда лунный свет сам на глаза попадается.

- Разве что с Луны, - согласился Папа. А иначе я и сам не знаю, откуда они могут у нас появиться.

- Что-то никак не пойму, - не мог успокоиться Вак, - у вас не выходной, не праздник, не отгулы. Вы, значит, у нас в прогульщики записались? Вы, значит, у нас плохие работники и вас надо немедленно увольнять? Или сейчас же сознавайтесь, что случилось, или я начинаю писать грозный приказ, а вас на время разбора плохого поведения поставлю в темный угол коленками на горох!

- Ой, как ты нас напугал! - притворно задрожал Папа и упал спиной на траву, отчего все четыре его лапы взялись рьяно исполнять замысловатый испугательный танец.

Пока Вак и Уак выясняли с родителями причины столь необычного появления родителей, Квак задумчиво бултыхал мыслями. Он знал - где-то обязательно должен плавать правильный ответ.

- Я скажу, почему Мама и Папа сегодня дома, - уверенно заявил он, когда у остальных кончился запас предположений и они, уже готовые сдаться, захандрили.

Вся семья враз повеселела и дружно обернулась к самому умному Кваку. Ну-ка, что он такое придумал?

А лягушонок и хотел оказать и боялся - вдруг не угадает? Получится конфуз. Но и молчать невозможно - нетерпеливые слова готовы сами выпрыгивать изо рта, только бы их поскорее кто-нибудь услышал и сказал - какие они молодцы! Всё правильно говорят.

Или другое - какие они болтуны! Говорят, сами не знают что. Но словам всё равно приятно - их слушали и их услышали! Они приковали чьё-то внимание!

- Погода нелётная! Вот почему! - выпрыгнули из Квака нетерпеливые слова.

Вак и Уак покатились со смеху.

- Они что, по-твоему, лётчики? - захлёбывался Вак.

- Они что, по-твоему, вертолётные лягушки? - спрашивала Уак. - У них что, по-твоему, трусы с пропеллером, как у Карлсончика?

Квак начал помаленьку грустнеть. Надо же - промазал.

- Зря смеётесь, - заступился за сына Папа. - Квак правильно угадал.

- Про лётчиков?

- Нет, не про лётчиков.

- А-а! Про пропеллерные трусы!

- Нет, и не про пропеллерные трусы.

- А тогда про что же?

- Про погоду угадал.

- Про погоду? - не поняла Уак. - А чего про нее угадывать?

- Она сегодня действительно нелетная, - терпеливо объяснял Папа. - Ветер такой сильный! Деревья до земли гнет. Шишки по воздуху как пушинки носит. Тучи отяжелели, почти по земле ползают. Вот-вот страшным ливнем разозлятся.

- А-а! Понятно! Вы испугались и сбежали со своего поста, - нахмурился Вак. Что на него нашло? Уж так ему хочется сегодня кого-то пожурить.

"Страх - это такая штука, - думает он, - которая есть только у маленьких. Как хвостик у головастиков. Когда вырастают, сначала теряется хвостик, потом так же незаметно отлетает и страх. Большие лягушки не имеют хвоста. Большие лягушки не имеют и страха. Иначе они или не большие, или... потеряют в глазах Вака всякое уважение... и вообще, вся жизнь перевернется с ног на голову или еще как-нибудь".

Задачку сынок поставил нелегкую. Папа квакал от натуги - так нелегко ему давался ответ.

- Мы не испугались, - пытался выкрутиться он. - Мы сделали то, что делают в таких случаях все живые существа.

- Ты воду не мути, Папа, - бурчал Вак. - Не ходи вокруг да около. "Делают!" "Все такие!" Скажи прямо - сбегают!

- Прячутся в норы, - поправил Папа. - Но не от испуга, нет! И не для того, чтобы обежать со своего поста.

- Ах, как я мог усомниться в вас! Вы смылись конечно же не от испуга! Вы смылись от излишней смелости! Ох, родители! Да вы, как я погляжу, лучшие в мире мастера по выдумыванию всяких разных причин. Вы - причиноискатели, вы - лягушато-охмурятели! Вот вы кто! Я сказал то, что я думал, - победно закончил обличительную речь Вак.

- Думай, как тебе хочется, - позволил Папа. - А причину все-таки знать тебе нужно. Имя у нее - инстинкт самосохранения.

- Я же говорил - страх! - обрадовался Вак.

- Страх, про который ты нам талдычишь, - даже уши заболели, - это боязнь за свою шкуру. Инстинкт самосохранения - это боязнь за тебя, за Уак, за Квака, и даже за Маму. За весь наш род. За выживаемость. Не страшно погибнуть на поле брани мне или Маме. Такая гибель почетна среди лягушек. Многие о ней мечтают.

- И вы?

- Если придется умирать, лучшей смерти я бы не пожелал, - совершенно спокойно сказал Папа. - Но... детки мои. Мы с Мамой не хотели бы уходить в мир иной раньше, чем вы станете на ноги и сможете сами о себе позаботиться, сможете прожить и выжить без нас. Понимаете ли, о чем говорит ваш Папа?

- Я понимаю, - сказал Квак.- Никто не должен торопиться покинуть эту землю раньше, чем пробьет его час. Так, Папа?

- Так, сынок.

- И никто не должен подталкивать к этому другого, - продолжал Квак. - Так, Папа?

- Так, сынок.

- Я сегодня съел много комаров.

- Молодец, сынок, - похвалил Папа. Но Квак не нуждался в похвалах. Бултыхательные мысли вывели его в какую-то запутанную сторону.

- Я их съел. Я помог им уйти в иную жизнь. Но я не должен подталкивать к этому другого? Выходит, я сделал плохое дело. А ты, Папа, зачем-то хвалишь меня? Но... подожди, я еще что-то хотел сказать тебе... Ага, вспомнил! Я не должен есть никого. Тогда я умру от голода и помогу себе уйти в мир иной. А это опять плохое дело? А если есть не комаров, мошек и жуков-короедов, а только болотную тину, траву, семена? Но они тоже живые, они же растут... Папа! Я сам так запутался или это ты меня так запутал?

- Скорее это ты и меня и себя запутал, - в Папиной голове что-то подозрительно бултыхнулось.

- Но кто-то же должен нас выпутать? Иначе мы сломаемся - все предохранители сгорят.

- Кто кроме Мамы поможет вам, - пришла на выручку Мама-Ква. - Когда самый первый Квак создавал эту и другую жизнь, он каждому назначил свое место и свою роль в жизни. Трава растет для коровы. Корова ест ее и растет, и дает молоко для человека и для других хищников. Человеки и другие хищники, умирая, дают пищу траве. Комар пьет кровь из всех, у кого она есть и кого он может подкараулить. Лягушка ест комаров, а ее едят цапли, рыбы, совы и французы. Все идет по кругу. Если вы не хотите свернуть себе головы, не думайте о том, о чем вам думать совсем не надо.

- Как же я узнаю, о чем надо думать, а о чем не надо думать? - задался справедливым вопросом Квак.

- Это проще пареной репы. Когда ты думаешь, а у тебя мозга за мозгу заходит, а назад выйти не может, значит ты думаешь не о том, - растолковала Мама.

- Понятно, - сказал Квак. Он покопался в голове и извлек оттуда. - Сразу разгоняйся и... головой в болотную кочку.

- Зачем? - спросила Мама. Откуда ей знать про Кваковы бултыхания?

- А, так, - просто объяснил Квак. - Чтобы мысли не бултыхались.

Никто его не понял, но Квака это нисколько не огорчило, - главное - понял он!


ИСТОРИЯ СЕДЬМАЯ


ВТОРОЙ ПОДВИГ КВАКА


К ночи нелетная погода нашла себе другое пристанище. Туча проплакалась проливным дождем, стала худенькой и легкой, поднялась до Солнцепека, где поистрепала бока о зубастые сосны. Лоскутки ее пометались - пометались, да и разлетелись в разные стороны.

Высоко в небе сияла как невеста промытая Луна. Ей необычайно шло сегодня расшитое золотыми звездочками небо: фата, корона, венчальное платье...

Квак не мог оторвать глаз от такой красоты.

На берегу болота под разлапистой ивой собрались все мамы, папы, старые жабы и совеем молодые лягушата. Взрослые совещались и перераспределяли работы, малыши провожали на опасное задание родителей.

- Так... Смородинный куст! - выкрикивал распорядитель работ Жаб Жабырь. - Кто у нас охраняет смородинный куст?

- Это участок Мамы-Квакши, - подсказала Мама-Ква.

- Это был участок Мамы-Квакши, - с грустинкой в голосе поправили ее.

- Что случилось? Что с Квакшей? - посыпалось с разных сторон. - Мы только сегодня утром прыгали по этим кочкам! Неужели она подвернула ножку?

- Нет больше нашей верной подруги, - проскрипела старая жаба. - Я была рядом и все видела. Только я одна все видела! Только я одна услышала ее последние слова, 0-хо-хо! Бедные детки... Они остались сиротками... 0-хо-хо! Да и нет больше их мамочки!

-Прекрати квакдычить, - прикрикнул на старую жабу Жаб Жабырь. - Расскажи с толком - как и что случилось. Пусть все услышат и запомнят этот горький урок.

- Всему виной голавлиный клев, чтоб ему неладно было. Вот и охотятся на нашу сестру эти вездесущие мальчишки.

- Опять мальчишки?

- Они, окаянные! - вздохнула жаба. - Набежали невесть откедова, слова не дали проквакать, схватили и потащили. Квакша затихла, мертвой прикинулась, думала, бедняжка - отпустят. Да где там! Нацепили на острый крючок и бросили в реку. На приманку голавлю. Или щуке. Она, матушка моя, все о детках сокрушалась, вое о маленьких убивалась. 0-хо-хо, - причитала жаба.

- Бедная Квакша, - вздыхали сердобольные мамы. - Бедные сиротинушки!

- Вздыхай не вздыхай, - проквакал Жаб Жабырь, - а работать надо. Смородинный куст один оставаться не должен. Ну-ка, папы-кваки! Кто из вас первым подготовил достойного помощника? У кого из вас самый смелый сын?

У Квака в голове что-то сильно бултыхнулось, даже в глазах позеленело.

Пока папы задумчиво почесывали затылки, Квак вышел в круг и, выставив грудь колесом, постучал по ней лапкой.

- Я - Квак! Сын смелого Папы-Куака и отважной Мамы-Ква. Я тоже смелый и отважный! Пошлите меня и завтра вы все узнаете - верны ли мои слова.

Гул одобрения пронесся по лягушачьему кругу. Такого смельчака давно уже не приходилось им видеть. Папы даже подумывали порой - исчезают настоящие лягушки, на их место приходит ни то, ни сё... И вот Квак! Что-то шевельнулось в груди каждого воина. Каждый вспомнил себя молодым и прикидывал - а он в те годы таким был? К стыду своему некоторые папы (не будем здесь их поименно называть) вынуждены были вместо утвердительных ответов, потупить взор.

- Братья и сестры лягушачьего роду-племени! К вам обращаюсь я - выбранный вами и поставленный над вами! Отвечайте мне по велению сердца вашего, - без кривды и зависти: доверим Кваку, сыну смелого Папы-Куака и отважной Мамы-Ква, судьбу смородинного куста?

- Доверим! - разом квакнули все лягушки.

- Доверим, - проскрипела старая жаба.

- Братья и Сестры лягушачьего роду-племени! - Да будет воля ваша и ныне и впредь! А теперь, - голос Жаб Жабыря притих. Совсем не по-командирски, а скорее по-отцовски он сказал: - Работа ждет вас. Идите, и да сопутствует вам удача. И чтобы завтра я снова увидел всех вас здесь целыми и здоровыми.

Так нежданно-негаданно лягушонок Квак обрел свое место в трудолюбивом лягушачьем сообществе.

Вызваться быть взрослым просто - вышел в круг, постучал себя кулачком в грудь и на, получай. А что дальше? Куда пойти, кем назваться? Что это вообще такое - работа? Ее что, едят? Или носом по траве катают? Или как ворон считают? Охранять надо. Это как? От слова "охрана" или от слов "ох - ронять"? Кого ронять? И с какой высоты? А если упадут да ушибутся? Или совсем разобьются? Его же и обвинят. Интересно, а оружие дадут? А патроны настоящие или холостые? Он же еще ни разу не стрелял. Хоть бы потренироваться сначала дали!

Папа вызвался сопроводить Квака. Дорогой он проводил инструктаж по технике безопасности.

- Берегись, сынок, мальчишек, это наши самые главные враги.

- Они как люди?

- Да, Квак. Мальчишки - это лягушата людей. Уж-жасно любопытные, проказливые и жестокие. Они сами не знают, зачем вылавливают из болота нашу икру и разбрасывают ее по траве. Икра высыхает, а малыши, которые в ней сидят, умирают. Они кидают в нас палками и камнями, топчут ногами и давят велосипедами. А мы разве им враги? Мы же защищаем их от комаров!

- А давай один день не выйдем на работу, - предложил Квак.

- Если мы хоть один день не выйдем на работу, - сказал Папа-Куак, - комаров народится видимо-невидимо! Они всех закусают до смерти.

- Вот и хорошо! - обрадовался Квак.

- Думаешь ли ты, о чем говоришь?

- Обязательно думаю, - обиделся сын. - Комаров расплодится больше тучи. Они быстренько съедят всех мальчишек. Нам больше некого будет бояться, и мы разом навалимся и съедим всех лишних комаров. Оставим только на развод чуть-чуть. Ну что? Здорово я придумал?

Папа думал, думал, но не смог понять - здорово или не очень придумал его сынок. Что поделаешь - у Папы в голове не было бултыхателъных мыслей. У него в голове были только такие мысли, которые туда поместили во время папиной учебы.

- Нельзя из-за мелких обид бросать большое дело, - заученно повторил он. - Настоящая лягушка должна быть выше всяких обид.

Оставив сына возле забора, Папа-Куак упрыгал на свой лесной пост.

Квак пролез в дыру и очутился в огороде.

- Квакие здесь огромные деревья! - удивлялся он, прыгая по картофельным грядкам. - Карты мне не выдали, наверное, она засекречена. Указателей не поставили. На что они надеялись? Квак я должен отыскивать этот куст? Я же не барбос, который чует за версту.

- Ква-а! Ква-а! - услышал он рядом. Лягушонок вжался в землю и затаил дыхание.

- Кто здесь? - тихо спросил он. - Мальчишки?

- Где? Что? Какие мальчишки? Где ты видишь мальчишек? - спросила обеспокоено старая жаба. - Нет никаких мальчишек. Я это. Я! Жаба! А ты! Почему до сих пор не на работе? А? Где твое место? Давай, проходи да поживее! Ишь ты, гулена. Все бы по грядкам прыгать. Все бы не работать. Ох, ну и молодежь! - ворчала жаба.

- Я не знаю, где смородинный куст, - сознался Квак.

- Тебе не рассказали?

- Не рассказали.

- И провожатого не дали?

- И провожатого не дали, - вздохнул Квак.

А старая жаба напустилась на родителей. И такие они, и сякие, и пятки у них в другую сторону, и бородавка у них не на том месте. Излив запас ворчаний, старая жаба проквакалась и вывела лягушонка на правильную дорогу.

- Прыгай по этой борозде. Аккурат в куст свой и упрёшься.

Счастье не захотело быть на стороне Квака.

Едва он добрался до куста, его схватили, зажали в кулаке и понесли.

- Вот тебе и попался, - сказал он. - Сейчас меня на крючок насадят и в чью-то пасть бросят. Такого молодого, такого умного. А я ещё никакой пользы ни лесу, ни людям принести не успел. Обидно погибать в самом начале жизненного пути.

В этот грустный момент Квака потянуло на торжественные речи. Он уже знал - это проснулся тот, другой, который жил в его голове. Придётся терпеливо выслушивать его - головой в кочку не врежешься - поймали, разве они отпустят, на солнце мозги не просушишь, до утра ему не дожить. Надо смириться.

- Что скажут Мама и Папа? А другие лягушки? Скажут - хвастун! Это плохо. А если скажут - погиб на посту? Или по дороге на пост? Это хорошо. А кто им расскажет, как я погиб? Эй, вы! Отпустите меня! Я только пойду расскажу, как я погибну, и назад вернусь! Не слышат. Ну и ладно. Самый первый Квак высоко сидит, он всё видит.

Квак ещё многое успел бы порассказать, но его бросили в воду.

- Где острый крючок - ощупывал он бока. - Нет никакого крючка.

Чем они думают? Я же запросто могу сбежать! Потом будут охать и ахать!

Квак поплыл. Плыл долго и быстро. У него закружилась голова.

- Что за шутки? Куда я попал? Ни речка, ни болото. Вроде вода, но со странным запахом. Пахнет лугом и теми рогатыми зверями, что жуют траву и живут у людей.

Кринку с Кваком подняли и понесли в чулан.

- Теперь молоко не скиснется, - донеслось до Квака. - Утром будет и холодненьким, и свежим.

Квак остался один в закрытой кринке.

- И сколько я здесь сидеть должен? - возмущался он. - Что у них холодильников нет? Безобразие! Честных лягушек от работы отвлекают!

Он всплыл, попробовал дотянуться лапкой до крышки. Лапка была коротка.

- Сейчас бы как дал тебе! - пригрозил крышке Квак. И в тот же миг крышка, словно испугалась, или в ней проснулась совесть, отлетела и запрыгала по полу.

- Мяу! - показалась масляная кошачья мордашка. - Све-женькое молочко. А сверху сли-вочки! Мяу!

Кошка облизывалась и поглаживала холодный глиняный бок кринки.

- Квак ты смеешь! - возмущению Квака не было предела. - Не для тебя приготовили!

Кошку словно ошпарили кипятком. Она крикнула своё любимое "Мяу!", отскочила в сторону - кринка опрокинулась - а сама проказница сбежала на чердак.

Квак вылился на пол. Он выбрался из молочной лужи, отряхнул лапки.

- Ква-ква-кая хитрая! - ругался он. - Молочка ей захотелось! Нечего! Мышей ловить надо, а не по кринкам лазить. Смотри у меня! - погрозил он кошке. - Ещё раз попадёшься, я тебе покажу!

Что он покажет, кошка так и не услыхала.

Не закончив речи, Квак упрыгал в огород, где его давно дожидался смородинный куст.

А еще ждала самая настоящая взрослая лягушачья жизнь.


6