# Я - Sosка-2

- Тимофеев Watim

Грустные сказки для взрослых. Продолжение темы, начатой в повести Я-Соска - исповедь 12-летней, только теперь это исповедь 13-летнего

watim


БАННЫЙ ДЕНЬ СУББОТА


исповедь 13-летнего


Watim (Тимофеев В.В) "БАННЫЙ ДЕНЬ СУББОТА" исповедь 13-летнего. Грустные сказки для взрослых. 300 стр. с илл. (Продолжение книги "Я - SOSка"). ЛиБо WATIN, Магнитогорск, 2014

ISBN 978-5-7114-0483-5


Художник Родион ТАНАЕВ

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ


В две тысячи втором году я опубликовал повесть "Я - SOSка" - исповедь 12-летней". Такой мощной реакции никак не ожидал. Десятки тысяч читателей за месяц в Интернете, и это при том, что повесть несколько раз удаляли с сайтов администраторы; сотни комментариев, среди которых были и такие, где предлагалось посадить меня за растление, запретить писать и даже выгнать из страны. Из всех комментариев мне дорог один. 20-летняя студентка из Челябинска написала:

- Боже! Откуда вы знаете про мою жизнь? Я старалась позабыть все. А вы, вы в деталях описали и меня, и то, что было со мной в том возрасте"

Через год вышедшую книгу вырвали из рук.

Редактор газеты сказала мне:

- Вот пишете вы про сегодняшнее время, сексуальная революция, свободные взгляды, падение нравов. А что, в ваше время люди другие были? Секса не было? Разврата?

- Могу сразу сказать, - весело вскинулся я и отчеканил, - секса в СССР не было. Свободные нравы карались. Разврат осуждался.

- Вы ёрничаете, а я серьезно спрашиваю.

- Если серьезно, - погрустнел я, подбирая ответы помягче, - пуританское воспитание в вопросах секса. Даже слова такого благозвучного мы не знали. Было одно: емкое, старорусское, пачкающее - е....аться. Просто на этой теме было негласное табу.

У брата в фазанке парнишку на три года в тюрьму посадили за найденную у него колоду карт с голыми тетками.

Уже учился в институте, аспиранта за перепечатанную на институтской машинке "Кама-Сутру" отчислили из аспирантуры.

Страница из "Плейбоя", и ты гарантированно пойдешь лес валить годиков на пять.

Коммунистическая идеология, "сусловщина" выживших из ума стариков были пострашнее средневековой инквизиции. О чем тут говорить?

- Не ради праздного любопытства или упрека в ваш адрес я спрашиваю.

- А ради чего?

- Я хочу своих родителей понять - вы же с ними в одно время взрослели. Как вы жили, как в вас входило то, что сейчас именуется сексом? Взяли бы и написали об этом с ретроспективой своего времени, своего 12-13-летия?

Как много вопросов поставили передо мной за раз. И задумался я крепко, и попытался вернуть память свою назад, в середину 60-х годов и вспомнить, а как же действительно мы жили?

Несколько попыток написать "Банный день..." закончились провалом. Я не мог попасть в ритм произведения, не мог найти нужной интонации. Первая главка, исполненная в 2003 году, так и осталась единственной.

Год назад я, не знаю, что подтолкнуло, переписал "Исповедь 12-летней", более детально проработал некоторые линии. И, по окончании этой работы, понял, что нашел.

Нашел тему, нашел язык написания, ритм. Нашел ту интонацию, которая одна способна донести до читателя мою задумку. И главки полетели из-под моего пера.

Повесть, которую вы читаете, можно назвать продолжением разговора, начатого в Исповеди.

Место действия - Россия. Урал. Провинциальная глубинка.

Время действия 66-67 годы прошлого века.

В конце некоторых главок, курсивом, лирические отступления. То, что в них больше грустного, вы уж меня за ради Бога, простите. Лет-то сколько прошло...

Все остальное - на страницах книги.


PS. Любые совпадения имен, фамилий, фактов прошу считать случайными, никакого отношения к действительности не имеющими. Произведение художественное и относиться к нему следует соответственно.


С уважением,

Автор


СЫРЬЕ

ПРОМЕЖУТОЧНОЙ

ПРОБЫ


Я родился в сугробе ,

А на улице вырос.

"Негде выставить пробы", -

Так про нас говорилось.


Было общей судьбою, -

И не скажешь ясней:

Загибаться зимой,

Отходить по весне.


- Кто не спился еще,

Пацаны из "запретки"!?.

Робким взмахом руки

Встрянет Коликов Петька.


- Кто путёво живет,

Однокашники - други!?.

Знаю я наперёд -

Вверх не вскинутся руки.


Никого, почитай,

На плаву не осталось.

Ну, о чем тут писать?

Нарываться на жалость?


Просто мы рождены

В век глубокой печали,

Просто выросли мы,

Недомерки, случайно,


Жизнь прожгли, пацаны, -

Души вечно нагие, -

Чтобы с нашей спины

Стартовали другие.


Нас лепили всерьез

Для того, чтобы гробить, -

Мы всего лишь сырье

Промежуточной пробы.


Снежный вихрь седин,

Лет стремительный танец.

Я, наверно, один

В вашем завтра останусь.


## Глава 1


ТАНЦПЛОЩАДКА


Не знаю, как у вас, но у нас банный день всегда в субботу. Это родители такой порядок завели.

По привычке.

Их с детства приучили. Теперь они нас к тому же приучивают. Точнее, достают.

Рабочая неделя шестидневная, в субботу до трех часов пахали, это если с перерывом на обед, а без перерыва, так вообще до двух. Вроде как короткий день заботливое государство от щедрости своей дарило горячо любимому им народу.

Этот день в любую погоду казался светлым и радостным. Как будто старая жизнь, полная всяческих забот и тяжелого труда, жизнь, в которой ни одно из мечтаний детства и юности не сбылись, вдруг заканчивалась, а впереди свободный вечер, впереди принадлежащий тебе день и новая жизнь с надеждами, что вот наконец-то... с понедельника... и навсегда...

Обычно родители в десять вечера уже спать ложатся. А как иначе, если вставать им в пять утра, - скотину прибрать, жратвы на всю ораву наготовить. Вот и выпадает им один раз в неделю возможность припоздниться, банькой побаловаться, с гостями за трехлитровкой пива или бражки без оглядки на время посидеть. Назавтра как-никак законный выходной, завсегда можно лишний часок для сна урвать.

Я не против бани, баню я даже очень. Особенно зимой, когда веником намашешься. От жары уши трубочкой, как березовый лист, сворачиваются. Сердце места себе не находит, готово, разогнавшись до тысячи неуправляемых ударов, лететь без остановки хоть до Луны. И только прыжок в сугроб оставляет его на месте. И примиряет с мыслью пожить еще немного в этом бренном теле, и дальше терпеть нечастые банно-вениковые издевательства.

Я родителей, конечно же, понимаю. Но...

Нет бы выбрали другой день недели.

Ну, хоть среду, или даже воскресенье.

Им надо именно в субботу, когда танцы...

Я что, должен подрыгаться немного, а потом в самый разгар домой бежать и мыться, пока баня не выстыла? А после бани опять на танцы? А вдруг за это время как раз самое интересное и произойдет? Кто-то кому-то мордасы начистит. Или Вовка Длинный с Толькой Колпаком твиста своего фирменного заломают?

Длинный в армии служил у немцев, в Дрездене. Там и надыбал. Немчура на своих танцах-манцах-обжиманцах всяко разно куролесит. Европа! Длинный Колпака научил. Они одни, когда не сильно выпимши, так шпандорить могут. Выйдут в круг, клеши по тридцать три сантиметра, с заклепками и разрезами... радист Колян им поставит эту "твист эгей" не нашу, и они двое по всей площадке кругалями выверчивают. Пиджаки через плечо хрясь неглядя - кто поймает, три верхних пуговицы у рубах расстегнуты, рукава до локтей закатаны. Вся танцплощадка у бордюра столпится, зырит на парней с открытыми ртами.

Представление!

Проездом в нашем городе!

Только кто сунься в их компанию: или сами сметут в азарте, или зрители выдернут, мало в задки затолкают, еще и разок-другой по ребрам перепадет. Не мешай! Не лезь со свиным рылом...

Танцплощадку нашу по призыву комсомолии на субботниках построили. Вроде как вам надо, вы и делайте. За просто так, в свободное от работы время. Скажите "спасибо", что материал завод бесплатно выделил! И техникой помог.

Метрах в двухстах за последней улицей, среди высоченных сосен и подлеска круг метров тридцать в диаметре огородили высоким фигурным забором из металлических прутков. Центр заасфальтировали и высоким бордюром окружили. От него шесть лучей-проходов в карманы - в них среди густоразросшихся кустиков скамейки для отдыха - три как бы на мужской половине, и три - на женской. Есть узкая калитка для входа и при ней окошечко билетной кассы. Двадцать копеек, если танцы под магнитофон или пластинки, и тридцатик, если ансамбль выступает. Тут же при калитке большие ворота - их открывают только один раз, когда танцы закончатся и толпа валом попрет на вечерний променаж по коротким улочкам. А улиц этих не густо - шесть вдоль подножия горы, да семь - поперек. Вот и весь наш поселок.

А еще, напротив выхода, но в другом конце небольшая сцена с полметра над землей и в уголке синяя дверь и большое окно - радиорубка. Здесь вотчина Коляна, хромого от рождения радиста. Не комнатка, конура. Так ее все величают. За размеры. Два на три. Но не метра, а шага. Узкий проход между двумя шаткими столами, полки под самый потолок - на них коробки с радиодеталями, пластинки, бобины для магнитофонов, заляпанные стаканы, открытая банка с солеными огурцами, краюха хлеба с отломанными корочками.

На одном столе старенькая радиола неизвестного происхождения. Надпись с названием была, вон от нее остались две заломаные кнопки со спичечную головку величиной. На вид, так трофейная. Держит ее Колян за то, что она все страны ловит, даже Америку. И, главное, записи получаются без шипа и скрипа. Вот и знаем мы, пацанва, через эту радиолу, что есть Битлы и Червоны Гитары, Рэй Чарльз, Чеслав Немен и сладкоголосый Хэмпердинк с труднопроизносимым именем.

На другом столе, что в окно упирается, пара магнитофонов, точнее скелетов магнитофонов, - один без крышки, другой без крышки и без корпуса. Все внутренности насквозь видны, как на вскрытии, - и лентопротяжный механизм, и раскаленные ниточки радиоламп.

В узком проходе едва умещаются стул Коляна и некрашеная табуретка. Ее держит радист под столом и достает только тогда, когда кто-нибудь с делом приходит, не на пару слов.

Вовка с Толькой один раз за вечер свой коронный исполняют. Все момент ловят, когда красноповязошники поссать выйдут или пива тяпнуть. Это комсомольские дружинники. Они, не менты, за порядком и нравственностью следят. Чтобы никто ни-ни. Не растлевался под западную буги-вугину.

Ну, слиняют они, тут все к Коляну: "давай, парень, скорей!" Несколько человек на стреме встанут, контролершу оттеснят от входа, пробку создадут. Это так, на всякий случай, если комсомолия вернется, задержать ее, шум поднять. Они ж далеко не уходят. А музыку до середины поселка слышно, тут уже не спрячешь, уши каждому ватой не забьешь.

Потом, конечно, пригрозят танцы прикрыть, радисту тоже всыпят... устно... чтобы все их строгости слышали. А он только покашляет да посмеется в кулак. Аппаратура на танцах чья? Кто ее один может в рабочем состоянии поддерживать? Да и записи чьи? У кого еще есть возможность ловить разные западные станции и записывать то, что правильным советским гражданам даже слушать нельзя?

Ну, перегнут с ним палку, разозлят, и что? Назавтра сами же к нему придут с чистыми бобинами, с бегающими глазками и с пузырем плодово-ягодного. И опять мировая, знай, на кого письку дрочишь!

Я шукаю, дружинники специально уходят с танцплощадки, чтобы дать некоторым оторваться. Видел разок - стоят на бугре и смотрят на Вовку и Толяна, как те конями необъезженными носятся. Наверное, и сами бы не прочь так поскакать. Да должность ответственная не позволяет. Карьеристы сраные!

А еще на танцах главное - не прошляпить Лизку. Кто с ней сегодня потанцевать сможет, кому она позволит пригласить на этот "томбе ля неже..." Ну, когда "падает снег" Сальвадоре Адамо исполняет. Эта песня - коронка на танцах. Как десерт. Под завязку. Вроде как наплясались, распалились, - это для ног и пота. А теперь, будьте любезны, для души получите.

Я видел, у некоторых, только первый аккорд прозвучал, дрожь легкая по телу. Это у девок. Сейчас начнут кайф ловить, приплывать, когда их пацаны со всей силы к себе прижмут, а они, курицы, подбородком за плечо зацепятся, глазки позакрывают и будут висеть, висеть...

А Колян, когда в настроении, или кто к нему в радиорубку зайдет и чего-то скажет или нальет, еще дубль сделает. Так ловко подстроил запись, даже специально вслушивайся, не заметишь перехода.

Все знают, - кому Лизка отдаст этот танец, тот ее провожать пойдет.

Лизка наша королева.


У нее у одной шпильки на тринадцать сантиметров. Пацаны на спор замеряли. Нет, такие не у нее одной есть. Но она одна во всем поселке умеет на них ходить. И не просто как королева плывет, не качнувшись, а еще и танцует в них, даже свитч откалывает. Как ноги свои длинные не сломает?

Видели бы, как ходит! Голову приподнимет, как гусыня перед гусем шею вытянет, смотрит в никуда, никого в упор не видит. Идет - как по невидимой линии, пятку в носок, пятку в носок.

Я в деревне на лодке плавал. Там же сидишь спиной к тому месту, куда плыть надо. Вот и вертишься постоянно, а не снесло ли тебя? А не промазал ли метров на пятьсот? Дядя Петя, геолог наш, научил. Вон, говорит, черемуху на берегу видишь? Это твой первый ориентир. Вон правое окно, которое черемуха закрывает. Это второй ориентир. Совмещай их и никуда от маршрута не отклонишься.

Так и Лизка. Она когда идет, сама себе линию на дороге чертит и по ней плывет. А чтобы не сбиться, за все проводы провожатому и двух фраз не скажет. Только свои коронные, когда локоть перед ней выгнут, чтобы под руку взяла: "Иди рядом!" - громким полушепотом, и уже возле дома: "Ну, я пришла!" - выдохнет. И ни поцеловать не даст, ни за... потрогать, или хотя бы за... пощупать. Как барышня кисейная, руку расслабленную протянет, одни пальчики ей ухажеры пожмут и... даже и не мечтай.

Еще никто ее два раза не провожал. Только Вовка Длинный.

Все на танцах затаились, ждут. Если сегодня третий раз ему позволит, тогда все, копец, облом остальным, гуляйте, мальчики, мимо.

Или еще кого надеждой осчастливит?

А Вовка притих немного. Куражится, шутит с нами, но вижу, глаза его бегают, и голос такой приглушенный, подхрипший. Он и хочет к Лизке подойти, вроде как утвердиться, место свое законное застолбить. И побаивается, - что у нее сегодня на уме? Вдруг возьмет и на глазах у всех откажет? Это ж какой облом!

Это девчонки думают - хочу, - пойду танцевать, хочу - не пойду. И все, и как два пальца обоссать. А пацаны, они ж не просто так идут, они наперед сто раз подумают и шансы свои взвесят и, если им откажут, ух как переживают. Это ж на виду у всей площадки. Это ж каждый заметит и каждый на свой манер обсудит, и посмеются - кто втихаря, а кто и в открытую.

Мы даже со многими пацанами договаривались - если какая девка кому из наших на танцах откажет, никогда такую не приглашать. И даже если она на "белый танец" выпендрится и подойдет к кому из наших - тоже ей отказать, да не просто так, отвернуться и все, а и сказать еще громко, чтобы вся танцплощадка слышала, "а пошла ты"... Чтобы поняла, каково это.

Пацаны старшие этим летом меня в свою шоблу приняли. За ровню держат, шестерить не заставляют. И в разговоре назад не отодвигают, вроде как я тоже их кореш.

Сперва даже закурить предлагали. А Вовчик, он у нас не то, чтобы главарь - мы же не шайка какая приблатненная, мы - команда, а он за старшего, руку мою от пачки протянутой отвел:

- Не кури, - говорит, - гадость это. Я, - говорит, - дурак, втянулся, теперь бросить не могу.

Как старший брат сказал, и даже не обидно. И всё, перестали предлагать. И то. Им всем по восемнадцать-двадцать. А мне четырнадцать осенью будет.

Это по куреву. А вино когда цедят, пузырь по кругу пускают, тут ни Вовчик, никто у меня изо рта не рвет. Глоток завсегда мой. Вино это не папиросы. Курят не все, даже среди мужиков такие попадаются. А вот пьют. Таких, кто это дело мимо рта проносит, чего-то не знаю.

Мы с Вовчиком заядлые голубятники - вместе голубей держим, ну, в смысле, у него своя голубятня, у меня своя. Нас на весь поселок всего четверо человек таких, чокнутых. Ладно бы куры, утки или гуси - яйца, мясо там и шерсть, в смысле, польза от них - пух и перья. А с голубей какая польза? Так все говорят, которые ничего в этом деле не понимают. Но мы на них не обижаемся. Мы просто не обращаем внимания на эти бурчания.

У меня книга есть, "Веселое горе - любовь" называется. Ее наш челябинский писатель написал. Гроссман. Марк. Книга толстенная, страниц шестьсот. Там куча рассказов и повестей. И все - про голубей. Он, хоть и писатель знаменитый, а тоже голубей держит. Я Вовчику, наверное, по сто раз уже все эти истории попересказывал, но он всегда готов слушать, и ни разу еще не оборвал, мол, я эту историю уже знаю, давай что-нибудь новенькое.

А его младший брат о шестнадцати годах, дважды второгодник, сидит со мной за одной партой, я его немного подтаскиваю, учиться уговариваю. Правда, ему лень и он чаще просто списывает. Его дома заставляют, и он ко мне каждый день бегает, даже летом, вроде как уроки делать, благо, живем на соседних улицах.

Вот две неглавные причины, почему я, мелкота, хожу с большими пацанами. И буду с ними в кодле еще долго.

Пока Лизка не определится.

Потому что Лизка - моя двоюродная сеструха.

. . .

Как-то так получилось, что у моих сестер и брата дни рождения рядом, 11, 16 и 17 августа. Попало на юбилеи: 20, 20 и 18 лет. Ну и, гулянка, друзей полон дом. Первый раз на моей памяти в нашей большой семье отмечали чей-то день рождения.

Братишка выпил хорошо, нам от щедрот своих со стола бутылку водяры вынес, нате, мол, отметьте с нами.

Богатство какое! Настоящая, "Московская", чистая, как слеза, два рубля шестьдесят две копейки стоит! Не бражка из коопторговских сухофруктов, не самогон сивушный. Я ж водки еще ни разу. Да и вино, если честно, всего дважды - на Новый год родители налили глоток красненького, сладенького. Помню, дядька возмутился, мол, рано приучаете, успеет еще напробоваться, как бы отучать не пришлось.

Это он правильно говорит. Сам, хоть и за сорок ему, всегда меру знает. Если водка - две стопочки, и не опрокидывает их с кряхтеньем, а цедит по глоточку, на весь вечер растягивает удовольствие. Пиво - кружку выпьет, посидит, поговорит. Сам к себе прислушается и, получит разрешение, вторую наполнит. А чаще так на одной и остановится.

Но, как ни странно, мама его поддерживать не стала. Подняла уже отставленную мной рюмку и сунула в руку.

- Ничего, большой уже...

А второй раз в компании, когда перед танцами бутылку по кругу пустили, ну и мне тоже довелось присосаться к ощетинившемуся сургучом горлышку.

А тут водка!

Мы на троих... и опять из горла... под корочку хлеба, старших копируя. Знаем, надо раскрутить водку в пузыре, и резко перевернуть в расшиперившийся рот - чтобы горячая жидкость, минуя язык сразу в отстойник проливалась. Так ни количества, ни горечи не прочувствуешь.

Ночью мне стало плохо.

Утром мать, выдергивая из-под меня загаженное постельное белье, сказала глухо:

- Спасибо, сынок. Дождалась. Отца твоего, пьяницу, обстирывала, брата старшего. Теперь и ты вырос.

Я не знал, куда мне провалиться. Больше меня мама никогда пьяным не видела.


## Глава 2


НАШ ПОСЕЛОК


В округе наш маленький городок зовут Поселком. И катавские, и юрюзанские, и бакальские. Так и говорят: "А, эти, из Поселка"!

Это не от пренебрежения. Или от незнания. Это от сталинско-бериевского, чего-то такого, необъяснимого. Но говорят с некоей тоской и тихой завистью. Потому что большинство народу здесь, в поселке, - их недавние земляки. Которым немного повезло. Специальность их рабочая оказалась востребованной, и анкета строгая, до седьмого колена перепроверенная, не подкачала.

Всем в детстве сказки рассказывали. Родители, или бабушки, иногда дедушки... Если они у кого были, выжили. В сказке хорошо. Там про красивую жизнь. Которая где-то есть, но нам в ней побывать вряд ли удастся. Ладно, хоть помечтаем.

Сказки разные бывают. Веселые и счастливые. Мне, - наверное, я какой-то дефективный, больше всего в душу сказки Андерсена западали. Я даже плакал иногда, их читая. Особенно, где про Девочку и Спички... Все мне казалось, да и сейчас чувство не ушло, что он не про свою датскую страну писал, позапрошловековую. Нет, он в мою, в нашу жизнь заглянул и меня, братьёв моих и сестёр моих, и всё мое окружение точь-в-точь прописал.

Так вот мы жили тогда.

Из нашего сердца, из нашей жизни Гагарины, Титовы, Поповичи, Терешковы взлетали. Это они своими подвигами не дали некоторым из нас спиться, скурвиться, пойти по этапам. Короче, выжить помогли.

Но я ж про сказку говорил. А перед этим про наш городок.

Так вот, все в округе считали, что мы, поселковские, в сказке живем. И колбаса у нас в магазинах всякая-разная не по талонам, и мясо четырех разных сортов, - бери, не хочу. Многие даже и сейчас не знают, что у мяса столько сортов бывает. От девяносто двух копеек за кило... И тушенка говяжья и свиная в густо смазанных солидолом банках, и гречка, черт, аж по 48 копеек за кило. И шмотки на выбор, а улицы сплошь в асфальте и бетоне...

Москва, и та, наверное, не так снабжалась. А тут, на Урале, в глухой рабочей стороне диковинный оазис, как ожившая картинка. На улицах ни соринки, ни окурка, брошенного мимо урны. Клумбы с цветами политы и прополоты, на площади из репродуктора радио на весь поселок вещает, ночью фонари горят, и хоть в три часа один или с любимой девушкой гуляй, никого бояться не надо, никто не пристанет и слова обидного не скажет.

И еще одна особенность. Можете себе представить город, в котором нет бабушек и дедушек, практически нет пенсионеров, нет старости и убогости?..

С чего бы это, да?

А ни с чего.

Городок наш был "запреткой", Златоустом-20. Так по официальным документам числилось. И находился почти в ста двадцати километрах от этого самого главного Златоуста. Был он третьим закрытым городом в нашей Челябинской области и замыкал стратегическую цепочку, задуманную и осуществленную Берией. В Челябинске-70 придумывали и разрабатывали, в Челябинске-40 что-то химичили, а у нас...

Жили мы за шестью трехметровыми рядами колючей проволоки, с двумя предзонниками, со вспаханной контрольно-следовой полосой, с патрулями через каждые сто метров. И грозной надписью, пугающей с каждого столба: "Проход запрещен. Запретная зона". И что стреляют тут без предупреждения и очень метко. А попасть в город или выйти из него можно через КПП, то есть контрольно-пропускной пункт. А на нем солдаты с автоматами - наверное, целый взвод.

Если ты пешком идешь, просто заходишь в небольшой одноэтажный домик. Там солдат твой пропуск проверил, рожу с фоткой сличил и вертушку открыл - проходите, пожалуйста, вы наш сердцу дорогой товарищ. На выходе пропуск заберут, а заместо его жетон с непонятными цифрами дадут, и по нему уже точно знают, когда и в какое время ты из города вышел. А на входе твой жетон на твой пропуск поменяют, и тоже отметина - ага, вот когда и во сколько он назад возвернулся.

А вот если ты на машине едешь - тут целый ритуал.

Для въезда - одни ворота, для выезда - другие. Запустят в предзонник три машины, - больше нельзя, - ворота с двух сторон закроют, и ты в западне. А на тебя уже несколько пар глаз нацелены, и автоматы в твою сторону неровно дышат.

Солдатик машину проверит - нет ли кого в салоне, в багажнике, к днищу никто не прижался? - у него зеркало на палочке - под машины заглядывать. Конечно, документы твои проверит. И тоже - наш товарищ - проезжай.

Мы, помню, сено домой везли, батя машину на работе выписал, накладная - как положено, иначе сразу накажут за левый рейс. Солдатик залез сверху на сено и длинным заостренным шомполом весь стог часто-часто протыкал. Это он проверял - не везем ли мы кого в сене, шпиона там, или лазутчика.

Я бате говорю тихим шепотом.

- Я бы запросто незаметным проехал, он бы меня не нашел.

Батя напряженный такой, в руль обеими руками вцепившийся, посмотрел на меня и только ухмыльнулся. Даже не потрудился слово сказать.

Хочется мне свою умность показать, вот, мол, никто не догадался, а мне - раз плюнуть.

- Я бы там маленький шалашик сделал и переползал с места на место. Увидел бы, где он шомполом уже тыкал, и туда бы перепрятался, - не унимаюсь.

- Дурачок, - выдавил наконец батя. - Ты шалашик сделаешь, шомпол в пустоту войдет, солдат сразу поймет - ага, пусто, а что там? И все сено заставят тут же выгрузить.

- И чего?

- А ничего! - на последней ноте терпения шепчет батя. - Я тебя сейчас вот заставлю одного дома всю машину сена выгрузить и в копешку в огороде сложить, тогда враз поймешь "чего!" Дурь из башки сразу выкинешь...

Про сено это он правильно сказал, мол, одному все перекидать. Ух, как понятно! Лучше любого научного объяснения.

Это я рассказал про въезд в город. А на завод попасть еще сложнее. Там в каждый цех свои пропуска. Братишку как-то вызвали на ликвидацию какой-то небольшой аварии - он сварной хороший. Так он рассказывал, как его с одного цеха в другой вели. На входе один пропуск забирали, другой выдавали. И так трижды, пока в нужном месте не оказался. И трижды переодеваться заставляли. Совсем всю одежду снимал и в шкафчик складывал. Даже трусы.

Городок наш был приложением к приборостроительному заводу. Эта большая нетайна была на каждом городском автобусе красивой табличкой озвучена. Чтобы скрыть самую главную. Про которую потом, через тридцать с лишком лет только узнали. И вслух говорить посмели.

То, что нам повезло, ну что ж, кто-то иногда и в лотерею большой приз выигрывает.

Это у нас на заводе, нашими родителями, соседями по улице собиралась самая разрушительная, самая атомная бомба, по документам скромно проходившая как "Изделие ╧ 1".

Но мы тогда были пацанами. И нам об этом знать было и не положено вовсе. Да и не нужно нам это было.


РДС-4"Татьяна" "


Фото из архива КГБ г.Златоуста-20


Мы просто хотели жить.

И мы жили. Зимой радовались искрящемуся снегу. Весной - теплу и тому, что пережили зиму. Теперь полезет из земли всякая травинка, и уж точно не окочуримся. Лето? Ему радовались просто потому, что это же лето! А осень - генеральная подготовка к долгой и холодной зиме. Такой вот круговорот нас в природе.

Батя наш - мужик деревенский, из самой что ни на есть уральской глубинки - небольшой деревни Пороги. Божественно красивые места, двадцатикилометровый пруд, полный всякой рыбы, дикая тайга со всеми ее прелестями, - грибами и ягодами, лосями и медведями. И с малюсенькой, на пять работяг, фабрикой, которая добывала редкую руду для создания булатной стали на Саткинском и Златоустовском металлургических заводах еще со времен первого Демидова.

Так вот, бате, когда на стройку эту шофером завербовали, квартиру предлагали, он отказался - дом свой построил.

- Куда я всех в квартире запихну? - говорил он.

И правда. Шесть детей - двое своих, и четверо нас, приемных. Куда их девать?

Вот мы и жили вроде и в городе, а как в деревне. Дрова наколоть, воды из колонки натаскать, огород с картошкой и морковкой обиходить. У нас еще один огород был, - в лесу. С футбольное поле. Картошки заготавливали... ведра на день нам мало. Она ж и в супе, и в мундире в чугунке сваренная, и тушеная с морковью и репой. А пожаренная на комбижире - это вообще, деликатес, хорошо, если раз в месяц. А еще со свиными шкварками бывает...

Наверное, нелегко было родителям прокормить такую ораву.

Я в шестом классе учился, когда мать не в лоб, а так, походя, спросила-предложила.

- Может, тебя в Суворовское училище отдать? Там полное государственное обеспечение. И кормят, и одежда с обувкой. Тебе опять, вон, ботинки покупать надо, совсем босый.

- А Женькины, - я притих, к табуретке всем своим худющим задом прижался. Понятное дело, зимой мы в валенках везде ходим. И в школу, и на улицу. Скоро весна, растает все. В валенках не побегаешь. Вот и болит голова у родителей, вот и ищут они выход.

- Тебе до них еще расти да расти, - говорит ровным почти бесцветным голосом.

- Я газетку в носы натолкаю, - я готов на любые жертвы, только чтобы со мной проблем было меньше, только чтобы я никому не мешался.

Но у мамы свои червяки в голове, она и не слушает мой лепет.

- Там хорошо. Город большой, дисциплина. Военным будешь, офицером. Как отец твой.

Это она про того, который родной был. И которого шесть лет как нет, помер от раны военной. У него осколок внутри сидел. А потом оказалось, что не сидел, а двигался. Ну и додвигался до чего-то. Я в первый класс пошел уже сиротой. А младшему, тому и четырех еще не было.

Я привык. Родители сказали - закон. Не важно, в какой форме, просьба ли, пожелание, или намек. Раз сказано, знать, наперед крепко обдумано. Они же взрослые, они же нам мать и от... отчим. Кормят нас, поят, обувают-одевают. Мы ж все без них никуда, мы ж на их шее.

У нас собака, Тузик, породы собачьей, уличной, маленькая, но лает громко. Тузик всегда на привязи, иногда мы его с собой гулять берем. Так он, собака, а и то понимает. Принесешь ему поесть, в миску положишь. Какая собачья еда? А что мы не съели, или что поросю приготовили. Так он тебе и за это каждый пальчик языком своим шершавым оближет, и в нос еще ткнется, а уж визгу, лаю заливистого!

В Суворовское, это не в детдом. Хотя... если бы сказали про детдом, я и тогда противиться никак не стал.

Городок наш полувоенный, к форме отношение если у кого и не восторженное, самое малое - уважительное.

Про набор в свердловское Суворовское училище бате на работе сказали. Ну и... выбор пал на меня. Кого еще? Старший брат уже работает учеником автослесаря. У него пока не зарплата, а ученические, пятьдесят пять рублей в месяц. Скоро на разряд сдаст , а это полноценные девяносто рублей на руки, уже чистыми, без вычетов, и будет пополнять семейный бюджет. Средний ремесленное мучает, а там полное государственное - и кормят, и форма, и ботинки на толстой подошве, с шерстяным носком и зимой не страшно.

А я подвел всех, лишил надежды хоть один голодный рот к чужому столу пристроить. Я комиссию при военкомате не прошел. Очкарик, минусов в моих глазах слишком много к тому времени накопилось.

Первый раз резкий поворот жизни миновал меня.

Остался я навсегда человеком гражданским.

Что интересно, когда поступил в институт, в знаменитый УПИ, то самое суворовское училище оказалось на одной площади с нашим политехническим. И я пять лет мимо него ходил, на суворовцев этих косил. Многие, особенно девчонки, увидят строй мальчиков в черных шинелях с красными погонами - они часто по площади маршировали, строевой шаг отрабатывали, - так бьют подошвами сапог, аж асфальт под ногами гудит, - остановятся и любуются. А я глаза прятал и поскорее уходил.

Частенько вспоминал свое, детское. Вот ведь как вышло - не изнутри, так снаружи с ним, с училищем этим, повенчанным оказался, не прошло оно мимо меня.

. . .


Через два года, - я восьмилетку закончил и собрался дальше учиться, - брат средний прижал к воротам и сказал в лицо мне, чтобы никто не услышал:

- Хватит на шее нашей сидеть. Работать пора! В ремесленное дуй давай, на токаря.

Кулаком по щеке несильно двинул, для пущей понятливости и побрел, полупьяный, к друзьям в пивнушку.

Нас в школе уже два года учили токарному делу. Я умел не только наборные ручки делать, но и резьбу на станке нарезать, и внутреннюю и наружную.

В тот же июньский день я сходил в школу и забрал у секретаря документы. Шел с ними домой, и не было у меня в душе ни горечи, ни сожаления, ни обиды на него за слова такие. Все просто и обыденно. Как будто брат велел мне воды принести из колонки, или у коровы навоз убрать. Еще и по дороге думаю - надо завтра в фотографию сходить, для поступления к заявлению фотки четыре на шесть прилагаются. Придется заначку распечатывать, сорок копеек доставать.

Как она узнала, математичка наша и классная, Валентина Антоновна? Она же уже в отпуске была. Я ж никого в школе не видел, только секретаршу.

Пришла к нам домой. Я как увидел ее, струхнул. Может, натворил чего, и теперь всплыло?

И уходить от дома не решаюсь, и на глаза не лезу. Встал за батиным верстаком, рубанком доски стругаю, и ухи востро держу - вдруг кликнут.

Математичка с матерью моей долго разговаривала, они и чай пили, и плакали чего-то обе.

Короче, вернули меня в школу. Я, оказывается, по словам Валентины Антоновны, самый сильный ученик. Не лучший. До лучшего мне далековато: по рисованию тройка, по пению тройка, по поведению вообще двояк, один на всю школу. Меня даже на осень оставляли. Так и сказали - впервые во всем городе на осень за поведение оставлять приходится. Я виноват что ли, что с шилом в одном месте народился?

Только по химии, физике, алгебре, геометрии, литературе со всех городских олимпиад в ящике у мамы до сих пор грамоты лежат...


## Глава 3


КАК КОЛПАК ВЕЛИК УКРОЩАЛ


В палисаднике около нашего дома всегда молодежь тасуется. То к старшему брату придут, то к среднему. А то к сестрам подружки поиграть-поболтать...

Сначала когда-то полоску земли между забором и дорогой огородили от блудливой скотины, и кусты всякие посадили, - смородину, крыжовник, боярышник, яблони-дички. Все разрослось, раззеленелось. Прямо, скверик небольшой. Братья сноровисто скамейки в землю вкопали, столик соорудили. В домино, в картишки, просто посидеть в тенечке. Потом, когда повзрослели, и выпить. Не в дом же всякий раз с толпой друзей идти.

А у соседа дяди Коли фанерная избушка стояла перед домом, небольшая - наверное, два на полтора метра, но как настоящая. С крышей, с окнами. Внутри по стенам лавки, и столик маленький. Он ее своим детям сделал, вроде как домик для игры. Их у него пятеро, еще мельче нас, последняя пока титьку сосет. А потом, не помню, по какой причине, решил он эту избушку сломать, с топором выскочил. Наверное, опять что-то его разбойники, Витька или Колька, натворили.

Тут мои братья старшие, Женька с Вовкой, рядом оказались.

Поболтали они промеж собой по-соседски, бутылку вина самого наидешевого - магазин недалеко, в этой же будке выпили, притащили пару жердей... и перекочевала недостающая избушка на их руках в наш скучающий палисадник.

Сколько вина в ней будет выпито, сколько народу временный ночлег найдет, сколько поцелуев жарких и объятий крепких...

Толя Колпак жил в общаге. Он после фазанки в нашу зону попал, токарем на завод. Учился с моим братом Женькой в шахтерском городе Бакале. Ну, и корешились они. У Толика шиза была. Он детдомовский, натерпевшийся по жизни. А тут такие деньги! Платили на заводе о-го-го! Только двадцать процентов налогов заберут, - подоходный, за "яйца" и профсоюзу, и на, остальное чистыми на руки

Он получку получит - никому отдавать не надо, ни родителей нет, ни жены.. Вот он с каждой зарплаты себе брюки, рубаху или туфли остроносые. Сам невысокий, крепенький, задиристый. А придет в кино, или на танцы, или просто вечером с друзьями прошвырнуться - обязательный костюмчик-тройка, причесон, одеколон "Шипр" за рупь тридцать пять. В туфли как в зеркало смотреться можно. А друзья его, такого прикинутого, со всех сторон обступят и идут. И так гордятся, что среди них хотя бы один такой есть.

У Толика был синий костюм-тройка из офицерской ткани - диагонали. Аж по восемнадцать рублей за метр. Был коричневый, не темный, а такой - ближе к бежевому. Еще один моднячий клетчатый, с воротником-стойкой, как у "битлов". И даже светло-серый. На его фигуру в магазине не купишь. Он их в ателье заказывал.

А когда жарко, он всегда в белоснежной рубашке, нейлоновой, чешской, в легкую полоску за двадцать пять рэ.

Про эти рубашки нейлоновые дядя Гриша рассказывал. Он умный, техникум закончил, на заводе сборщиком работает. Только что собирает и для чего - никогда не скажет. Так вот он и рассказал, что чехи от нас газ получают, почти бесплатно, за копейки.

- Они же друзья наши, вот мы им и помогаем. Они, как мы, газ этот не сжигают на кухне или в топке, не такие дурные. Они его сначала через установку прогоняют и разделяют на составляющие. Чистый газ на отопление пускают - он у них не дымит и не воняет. А из остального делают пластик и синтетическую нить. Вот и рубашка эта. Она им в копейки обходится, а у нас в магазине четверть получки выкладывать приходится. Так что они из нашего газа еще миллионы прибыли получают.

Дяде Грише верим. Он любую схему запросто читает. Не просто расскажет, где, что и для чего придумано. А и подскажет, что на что можно заменить, чтобы наши мыльные радиоприемники чище работали. У него приборы есть специальные - помогают так настроить схему, можно не только "Маяк" ловить.

Мы, мелочь, на Колпака как смотрели?

А раскрыв рот смотрели.

И мечтали - вырастем, такими же будем. Пойдем на завод, токарями или фрезеровщиками. Или сварными - кто на кого выучится, и будем со всеми вместе рано утром на автобус спешить, в цеха свои подземельные. Вечером возвращаться и остаток дня личной жизни посвящать.

Как все.

Еще у Колпака было особое отношение к хлебу. Какое-то сильно преклонительное. Некоторые так к богу относятся, как бабушка моя. Или к иконе.

На проспекте две рабочие общаги рядом стоят, - одна для пацанов, а другая для девчонок. Пацаны сплошь токаря, фрезеровщики да сварные. У девчонок свои профессии - штукатуры, маляры, повара.

Колпак в своей общаге всех приучил, - никто черствый хлеб не выбрасывает. Все ему несут. А потом и с женской половины тоже привыкли не выбрасывать. Он башковитый! Для большой кастрюли какую-то внутрь хреновину сделал, как этажерка многоэтажная, крышку особенную, с клапаном соорудил. Типа самогонного аппарата. Только ни трубок, ни змеевиков. И внутрь не бражку, простую воду заливает. Стакан один. Или кружку.

Настрогает черствый хлеб тонкими ломтиками, в чудо-агрегат свой уложит рядами, подсолит немного, какими-то приправками присыплет. Включит газ... И нате вам, хлеб свеженький, тепленький.

Всех угощает.

Я тоже ел. Таким хлебом запросто можно одним наесться, и больше ничего не надо. Только воды из родника глотнул, и хоть целый день потом бегай.

А потом он меня еще одним удивил.

Я велосипед у забора оставил, большой и тяжелый. А Колпак взял его за руль одной рукой, другой за багажник. Незаметно дернулся - и велик на его вытянутых руках замер.

- Ух, ты! Как это?

Опустил он велик на землю, р-раз, и опять тот на вытянутых руках замер. И не качнется!

- Спортом заниматься надо! - говорит. - Вы вот по улице целыми днями носитесь, а на стадионе секций полно. Кто хоть в одну ходит?

- Я на баян хожу, - Колька говорит.

- Балбес, - отвешивает ему Петька легкого тумака. - Баян - это искусство, а не спорт. Ты еще про шахматы скажи.

- В шахматы Серега ходит, - не врубается Колька.

Все заливаются смехом. И Колька тоже, хотя смеются-то над ним, над его дурными ответами.

- Ты куда ходишь? - спрашиваю я у Колпака. У меня не выходит из головы, как ловко он, такой... не большой, ладненький, и так легко с тяжелым велосипедом справился.

- Сейчас в штангу, уже почти год, - говорит он, выпячивая нижнюю губу, и глаза его заблестели и раскрылись во всю ширь. - Там Зайцев тренирует. Он Почетный мастер спорта. Чемпион. У нас в цехе фрезеровщиком пашет. У него знаешь, сколько медалей! Вся лента в них. Берет и запросто сто пятьдесят килограммов поднимает, - и Колпак вскидывает руки вверх, а ноги в присест, изображая, как это делают штангисты, - и даже не поморщится!

- А нас возьмут?

- Куда? - отпускает воображаемый груз Толик.

- Ну... в секцию к Зайцеву.

- В штангу?

- Ну.

- Нет, там с шестнадцати берут. Только посмотреть если.

- У-у...

- В борьбу идите. Или в велосипед. Мало, что ли секций всяких?

- Что за спорт, велосипед? Мы и так целыми днями гоняем.

- Эх, вы, мелкота, - рассмеялся он.

С ним хорошо. С ним просто. Он не задирается перед нами, не важничает. Его хоть за что спросить можно, хоть за детдом.

- Вот вы живете с родителями, они вас кормят, учиться заставляют, воспитывают. Они вас родили и теперь навсегда за вас ответственные. Вы вырастете, работать пойдете, ваши родители состарятся, и вы будете им помогать. А нас кормило и учило государство. Оно за нас, через наших воспитателей ответственно было. Значит, мы чьи? Государственные. И должны теперь ему по гроб жизни.

- За что?

- За то, что не померли с голодухи, выросли и выучились.

Или про порядки в детдоме, про справедливость.

- Люди же все разные. Одни ленивые, другие грязнули, третьи стащить чего-нибудь стараются. Если ты при маме с папой, тут один коленкор. Ты в школе отучился, домой пришел. Тебе тут и пожрать готово, и прибрано, и постирано. А если ты вчера, и сегодня, и на много лет еще круглосуточно среди таких же пацанов живешь? И в школе с ними, и после школы, и спишь даже в коллективе, в комнате на десяток душ.

- Как в пионерском лагере, - не к месту вставляет Серега.

- Ну, пусть как в пионерском лагере, - соглашается Колпак. - Почему я должен за тебя твою работу делать? Или грязь твою выносить? И с какого рожна ты у меня моё украл?

Вырастете, в коллектив пойдете. Там любой человек как под рентгеном, насквозь виден. Что вы хотите получить? Чтобы вас приняли за равного? Или вам больше по душе изгоем сделаться?

- Каким изгоем?

- А вот каким.

Толик присел на корточки, чтобы над нами не возвышаться, рукой махнул, вроде как приглашая поближе подсесть, и рассказал.

- Мы, когда в фазанку поступили, в сентябре не за парты сели, как вы в школе. Нас в совхоз повезли, на целый месяц картошку убирать. Не за деньги, мы же на полном государственном. И жратва, и общага, и одеты-обуты. А совхоз за нашу работу фазанке продуктов несколько машин дает, ну, ту же картошку, капусту и все, что на полях выращивает. Нас знаешь сколько!

- Сколько? - попались на его крючок и в разнобой спрашиваем.

- Ха! Сколько! - поднимает вверх палец. - Человек триста! И пацанов, и девчонок. Да воспитатели и преподы с нами, да завхоз! На каждый день каждой группе план установлен. Придем с утра на поле, а там уже трактор прошелся, выковырял картоху из земли и по полю раскидал. Мы встали раком и вперед! И воспитатели наши, и учителя со всеми наравне пашут.

У них в фазанке давно особый, хитрый такой порядок заведен. Первые три дня всей шоблой по полю ползают. А на четвертый день завхоз - он старший на уборке - назначает в каждой группе пару звеньевых из тех, кто лучше других работает, быстрее поворачивается. Ставит их перед всеми остальными и начинается распределение. Каждый звеньевой по очереди выбирает себе в бригаду по одному человеку, пока не заберут всех нормальных пацанов и девчат. Останутся только такие, которых никто к себе брать не хочет.

- И куда их? На кухню?

- Ты думаешь, на кухне легче работать, чем в поле? Нет, из них отдельные бригады делают и этому завхозу подчиняют. Теперь у каждой бригады свой план. Участки нарезаны и колышки вбиты. Сделал план - можешь вести своих в лагерь и занимайся, чем хочешь. Мы после ужина всегда танцы устраивали, под гитары. А ленивая бригада последней приходит, уже все поужинают, а они только бредут вразнобой, невеселые, молчаливые. И не до танцев, только пожрут и свалятся замертво.

- И вам их не жалко?

- А причем здесь "жалко - не жалко"? Мы для себя собираем, всю зиму эту картошку жрать будем. Они же, когда за столом сидят, что-то не шибко лодырничают.

- Воспитываете, - понимающе киваем мы.

- Жизнь воспитывает, - в команду попал, живи по законам команды.

- В чужой дом со своим уставом не ходят, - вспомнил я.

- Точно, - согласился Толик.

Он нас, хоть мы и были младше его лет на пять-семь, считал взрослыми.

Увидит или услышит, что кто-то о девчонках плохо говорит или грубит, обязательно скажет.

- Девчонки - это самое святое. Они для чего? Для того, чтобы мы, пацаны, их добивались, любили их и старались все для них делать. Вот вы, что вы больше всего сейчас любите?

- Я конфеты люблю, - говорит Косой.

- Я - газировку.

- Я книги читать люблю.

- А я рыбачить.

Колпак улыбнулся и говорит.

- А теперь представьте, что у вас есть любимая девушка. Это лучше, чем все конфеты в мире, вся газировка, лучше всех прочитанных и непрочитанных книг, рыбалки и всего остального на земле.

- Да ну!

- Вот вам и "да ну", - потрепал по волосам и ушел с нашими старшими братьями в кино...

Жалко.

А я у него как раз спросить хотел...

С глазу на глаз.

Мы в вышибалы играли, пацаны и девчонки с улицы. А потом надоело. Чем еще заняться? Мальчишки постарше давай малышню кружить. Подхватят подмышки и крутятся с ними. Визг, писк, смех! Отпустят на землю, и те кругами выверчивают, ориентиры потеряли - голова закружилась. Кто упадет, кто на ногах удержится. Но все равно весело. Очухаются и опять лезут:

- А еще!

- А меня!

У нас через три дома на улице девочка живет, симпатюлька такая, но затворница. Ее родители очень редко отпускают играть со всеми детьми на улице. Или работы по дому много ей давали? Или просто нелюдимые сами по себе. Я, почему-то, ее с Золушкой сравнивал, - такая она тихая, простенько одетая, безобидная. Она меня, получается, на два класса младше. Ей где-то одиннадцать тогда было.

Верка...

Вера.

И она просит тихим голоском, без крика и без напористости, совсем не так, как малыши делают.

- А меня покружите, - и ко мне подходит.

Я ее, как всех, обхватил и закружил. Но малышня - это одно, а Вера - она побольше будет, и потяжелее. Как так получилось, я не знаю, но она соскользнула немного, и мои руки враз наполнились. Я похолодел! Сейчас как закричит: - Чё ты меня щупаешь! - как даст по морде! Опозорит на всю улицу!

И остановиться не решаюсь, чего там ее покружил-то, с полсекунды, или полминуты всего лишь. И продолжать боюсь. А рукам так приятно, такие плотненькие полушария! И я даже почувствовал - в центре, под средними пальцами, мягкие припухлости, как кисельные: - надавишь, - провалятся, отпустишь, - назад выпрямляются.

Я к Вере прислушиваюсь - дернется? фыркнет? отпустить попросит?

Молчит!

Покружил ее, как всех, поставил на землю и стою - ни жив, ни мертв, глаза в землю уставил, как будто тоже устал и голова закружилась.

Пошла она зигзагами под общий смех, руки в стороны раскинула для равновесия, и сама смеется.

Мелочь опять лезет:

- А меня! А теперь меня!

Ну я и рад, вроде как ничего и не произошло, опять делом занят. Всех готов до потери сознания кружить, только бы Вера не проболталась, какой я... как я ее... я же нечаянно!

Она выбрала паузу, когда я дух переводил, и просит тихим шепотом:

- Меня покружи... - и в глаза мои заглянуть пытается.

А когда я обхватил ее пониже, почти за живот, чтобы, значит, случайно опять не...

Она руки мои взяла и выше подняла.


. . .

Спорт.

Хотел я стать мотогонщиком. Кумир у нас был - Габдрахман Кадыров. Из Уфы. По телевизору постоянно показывали - что ни соревнования - он Чемпион. И на льду, и на гаревой дорожке.

В нашем городе была сильная команда мотогонщиков. И пацанов много там занималось. Мишку Варганова из нашего класса взяли. А меня не взяли. Очкарик.

Была секция бокса. Опять не для меня.

И в борьбу самбо не приняли... Но...

Через пять лет я впервые выступал перед переполненным стадионом на Дне Города. Поднимал штангу. Со смешным весом. В восемнадцать лет во мне самом было неполных 48 кило, на штанге 72.

Мне и тут врачи не разрешали поднимать много. Я обещал, что не буду, что в полсилы, лишь бы подписали медкарту на очередные шесть месяцев.

А потом стал мастером спорта СССР, чемпионом много чего, наустанавливал всяких городских, областных и цээсовских рекордов, объехал всю страну. Правда, за рубеж не пустили, я ж с запретной зоны, невыездной.

Это Колпак, вскинув над головой мой старенький велосипед, накрепко зажег меня спортом...


## Глава 4


ДЕТСКИЕ ЗАРАБОТКИ


Тетка пришла к нам в гости. В платье новом. Ради него и приперлась, похвастать обновкой. Села на стул, полуразвалившись, - нога на ногу, руки на животе скрестила. Праздная такая, никакими заботами не обремененная. Живет в городской квартире, - вода, газ, центральное отопление. Из всей скотины одна кошка, и детей всего трое - Лизка, Сашка и Косой.

Она работает на заводе, в очень вредном цеху, травильщица. Зарплата большая, как у мужчин, да еще талоны на молоко и бесплатные обеды в заводской столовой. У них женщины на пенсию в сорок пять выходят, ей три года осталось.

Посидела, помолчала, да и говорит матери.

- Я на прошлой неделе была, заметила - у тебя в вазе конфеты нетронутыми лежат. - Говорит и морщится, - мать не присела ее послушать, обновку не похвалила, а мельтешит перед глазами. - По-моему, еще с Нового года, да?

- Да, - подтверждает мать, ни на минуту не отвлекаясь от кухонной суеты.

Я никогда не видел ее сидящей "без дела". Шесть детей, мал мала меньше, всех накормить, обшить, обстирать... Свой дом и какое-никакое хозяйство. Куры там, поросенок. Ну и огород, само собой. Если она и присядет когда отдохнуть, то отдых у нее на свой манер настроенный, - вяжет носки или штопает нашу одежку.

- И чего? И никто не таскает? - спрашивает через губу.

- Кто должен таскать?

- Так орава твоя, - так нас, многих, звали. Не дождалась скорого ответа, вздохнула обреченно. - У меня - куда ни спрячь, все найдут и вытаскают. И с другими не поделятся. - Замолчала, свое в голове прогоняя. Мама никак не реагировала на затронутую тему, вроде - ха! Нашла, о чем говорить. Тетка пожевала губами и родила устраивающий ее ответ. - А твои, значит, не таскают?

- Не таскают.

- Хорошо тебе...

У нас было не принято трогать что-то из вкусного самостоятельно. Даже стоит вазочка с конфетами на кухонном столе - пока мать не положит каждому его личную конфетку, ни-ни. А в вазе в серванте вообще святое, там для красоты, показатель семейного достатка. Если кто придет в гости, или учителка заглянет - посмотрят - ничего себе, у них конфеты шоколадные запросто в вазе лежат!

А мы... я... не обращал на них внимания. Ну, лежат себе и лежат. Не я их туда пристроил. Захотелось конфет или чего-то вкусненького, а в чем проблема?

Мало кто лучше нас, пацанов, знал потаенные места, где можно пустые бутылки найти. Ну и... Кинет кто-нибудь клич:

- Пошли бутылки собирать!

Или гуляем, где черти носят, - по лесу или по задворкам, - и попалась пустая бутылка. Все, старт дан. И план примерный завсегда негласно обозначен - по бутылке на нос. Разбредемся, рыщем. Кому повезет, и ни одну найдет. А кто-то пустой. Значит, мыть будет. И в сетке через весь поселок тащить в пункт приема стеклотары.

Найти это еще полбеды. Сдать бутылки - вот задача. У детей пустую посуду не принимают, хоть до блеска ее надрай. Значит надо кого-то подговаривать. Хорошо, коли знакомого. Тогда за просто так помогут. Если чужого мужика попросишь, ну... ему на сигареты отвалить придется.

Некоторые хорошие - не возьмут даже на спички. А некоторые еще и дорогие курят.

Ну, слава богу, натуральный обмен произведен. Поделили деньги поровну, согласно голодных ртов или сверкающих пар глаз, и в магазин.

Пустые бутылки принимали по 12 копеек. Халва стоила 90 копеек, пряники 72... Самое сытое и вкусное - булка еще теплого хлеба и сто грамм халвы на пару с кем-нибудь.

Я завсегда почти так брал.

А Сережка бестолковый, на свои копейки купит две шоколадные конфетки в красивой обертке, слопает их в полсекунды, еще у прилавка - аж давится, бедняга - не приведи господь, кто попросит. И ходит потом вокруг нас, канючит, - просит у всех, - дайте чего-нибудь куснуть, мол, жрать охота. А чего раньше думал? Зачем деньги за красивую обертку отдавал? Все равно фантик смял и выбросил.

Я голубей держал. На бане у меня голубятня была. Сам все построил, сам за ними следил, кормил. Денег ни копейки из дома не брал. Или копил из мелких карманных, которые иногда перепадали. А чаще вот так же, с пустых бутылок. Только дело это, - бутылки собирать, как бы немного и постыдное. Но...

Сосед наш, ну который дядя Коля. Он сторожем на пилораме работал, а у него, ну я говорил уже, пять детей еще меньше нас по возрасту. Совсем маленьких по возрасту, некоторые только ходить начинают, некоторые титьку еще сосут. Он каждый день по два рюкзака бутылок собирал и сдавал. Возвращается утром со своей сторожительной работы уже затоваренный. А колонка как раз стояла между его и нашим забором. Я в школу иду, - он в ледяной воде бутылки моет. А кто-нибудь из его мелочи пузатой тут же вертится, помогает отцу деньги на семейное пропитание зарабатывать.

Иногда один, без пацанов, как будто просто так, похожу по лесу возле ремонтных мастерских. Там всегда после работы мужики сидят. Как накопится у меня бутылок пять, я с дядей Колей схожу в приемный пункт, помогу ему его бутылки нести, ну и свои заодно пристрою.

А про бутылки... он меня успокоил.

- Их, - говорит, - опорожнили и бросили. Каждый берет ему полезное. Одни - то, что внутри. Мне пустое оставили. Пустое для них. И полезное для меня. Некоторые, вон, работать не хотят, у других воруют. Воровать уж точно плохо? - меня в разговор втягивает.

- Плохо, - односложно отвечаю.

- А я зарабатываю, как могу. Или умею. Зарабатывать не стыдно...

Это я на всю оставшуюся жизнь запомнил - зарабатывать не стыдно. И без дворника, и без нянечки, и без золотаря не обойтись, хоть в городе живи, хоть в деревне, а хоть и на самой Луне.

У меня всегда свои деньги были. Пусть рупь всего, да заныкан. А то и больше. Поэтому голубей я дорогим пшеном кормил, по 28 копеек, а не ячменем с базара по рублю за ведро.

Мы с дядей Колей вроде как дружили даже, потому что у нас было одно общее дело. Только то и разницы, что он свою ораву кормил, а я своих голубей.

В конце сентября мы с другом Санькой пошли на стадион, договорились мяч погонять с ребятами. Напротив школы тротуар. По нему не часто кто ходит - он в стороне от главной дороги, тут ни домов жилых, ни сквера с деревьями. Зачем строили? Лучше бы в другом месте асфальт положили, хоть бы по нашей улице. А то, как дождь пройдет - так прыгаешь горным козлом по бесчисленным лужам.

Идем, про это как раз и говорим.

Я, привычка у меня такая, - под ноги смотрю. Не то, чтобы иду и нос мой в землю. Я как стреляю глазами. Батя, когда на мотоцикле едет, глазами то под колеса, то далеко вперед. Я у него возьми и спроси.

- А как ты на такой большой скорости все ямки замечаешь?

- Привычка, - говорит. - Профессиональная.

- А я только под колесо смотрю, чтобы яму не проворонить, или на камень-булыжник не налететь.

- А ты попробуй смотреть метров на... ну вон... лужу видишь?

- Вижу.

- Вот я всегда примерно на такое расстояние вперед смотрю, глаза как по линии навел и не отпускаю.

- А вдруг камень под колесо?

- Если ты камень или ямину прямо под колесом заметишь, успеешь отвернуть?

- На велике, наверное, успею. Там скорость маленькая.

- А на мотоцикле, или на машине ты же летишь. Попал в ямину, или налетел на камень и все, разбил подвеску или задний мост вывернул с корнем.

- И чего тогда делать?

- А ничего, смотреть на дорогу впереди себя! Заметил яму - всегда есть время ее объехать. А глаза, Если потренируешься, в два, в три раза больше замечать будешь. Я потому и стреляю по дороге глазами, что увидел вдалеке препятствие, теперь его сопровождаю, пока не объеду. И даже в такое время не перестаю вперед стрелять, а вдруг там еще таких ям полно.

Я теперь всегда, даже когда пешком хожу, так смотрю - и вперед успеваю зыркнуть, и под ноги. Постоянно что-то нахожу на земле. Даже сейчас. А тут вижу, кошелек лежит. Маленький такой, дерматиновый, с шариками-защелками.

Сначала даже поднимать не хотел, наверное, кто-то шутку решил сыграть - подбросил и нитку привязал. Наклонишься - а он за нитку потянет, и будешь дураком выглядеть. А сам тут же думаю - какую же нитку надо протягивать? - ни кустов вокруг, ни какого другого укрытия.

- Кошелек, - говорю Саньке и притормаживаю.

- Какой кошелек? - не понимает он, вроде, о другом говорим, но тоже притормаживает.

- Потерял кто-то.

- Где? - загорелся Санька и глазами не в землю, а поверх голов наших вертит, как будто кошельки - это птицы и от нечего делать по воздуху стаями летают.

Я подпрыгнул на месте, присел пониже, цап, и в карман быстренько сунул. Всей-то задержке секунда, если кто со стороны и наблюдает, вряд ли заметит в нашем поведении что-то подозрительное - ну, идут, ну, болтают, ну, придуряются.

- Чего там? - пытает, а сам по сторонам зырит - не засек ли кто? - Есть в нем что-нибудь?

Я рукой щупаю, глазами моргаю в помощь, и пальцам становится приятно.

- Вроде, пухлый! - а сердечко уже обороты выше запредельных набрало.

Терпеть до стадиона? Где там, находка ляжку жжет.

- Пошли в школу! - зовет.

Ну... в туалет спрятались, проверили. Три сиреневых четвертака с портретом Ленина, - я в руках ни разу такую крупную купюру не держал! Десятка, пятерка и рубль с мелочью.

- Девяносто один семьдесят пять! - быстренько сосчитал я.

- Да ну! - не верит Санька.

- Я что, считать не умею?

- Умеешь, - соглашается Санька и задает самый глупый вопрос. - Что делать будем?

- Назад отнесем и положим, - говорю и сам себе не верю. - Вдруг хозяйка вернется, вот радости ей будет. Глядишь, нам на мороженку даст.

- Шутишь? - заглядывая мне в глаза, медленно въезжает Санька.

- Ну да.

Мы оба понимаем, в каком городе живем. Нашел - не украл, и все же.

Пропал наш стадион, пропал футбол. Сели мы на травку около школы, так, чтобы тротуар этот для нас счастливый по всей его длине видеть. Долго сидели, до вечера. Как-то так, не сговариваясь, это у нас получилось. Думаем - вдруг пойдут искать? Увидим, подойдем и спросим:

- А что вы ищете?

Если скажет, что кошелек потеряла, - отдадим. А не скажет...

Хотя честно, даже сейчас не знаю - подошли бы мы к той тетке или не подошли. Почему я решил, что это обязательно должна быть тетка? Может, что кошелек маленький, а может, что слово "растеряха" женского рода?

Нам повезло. Никто не появился.

Мы кошелек в голубятне спрятали. Договорились, если услышим, что кто-то потерял деньги, отдадим. Вдруг люди бедные и у них это последние гроши. На что они жить будут до следующей получки?

Честно месяц ждали, а потом деньги поделили. По-справедливости. Саньке две по двадцать пять, мне остальное. Он мне потом на те, лишние, что ему достались, из Таганрога, со своей родины, пару турманов привез, тучерезов, голубя и голубку. Коричневые. Двадцать одно перо в хвосте. Такие в городе только у него были и у меня.

А деньги эти...

Я, пока в школе учился, так ни копейки и не потратил. Наоборот, копил, к ним по десятчику-другому прибавлял. Мне же в институт поступать. А билет до Свердловска стоит целых 7.70, да обратно, да жить там на что-то надо.

Говорят, есть примета такая. Если ты нашел, скажем, рубль, то обязательно потеряешь в два или в три раза больше. Так что, говорят, нашел - не поднимай, себе дороже станет. Я в приметы не очень-то. Или потому, что глазастый, или по внимательности своей... Часто что-нибудь находил. А вот терять. Никогда даже ключа завалящего не потерял. Тьфу-тьфу. Вот воровали у меня... Это бывало. Даже чаще свои, которым доверял больше, чем самому себе...


. . .


Я много стихов про голубей написал. Что-то затерялось в глубинах памяти, что-то до сих пор осталось. А еще хотел книгу написать. Как Марк Гроссман.

Мечтал - вот вырасту и обязательно напишу про дядю Колю, его житье-бытье. И про других людей с нашей улицы и с нашего поселка. Как жили они в то послевоенное время - полунищие, полуголодные.

Но сильно богатые.

Верою.

И радостью, что живут, детей ростят, и страна им досталась такая хорошая.

Такая.

Хорошая.

Все так считали.

Потому что тех, которые так не считали, быстренько убирали.

В лагеря.

На перевоспитание.

Чтобы и они быстрее поверили.

Прям, как сейчас.

Только верить сегодня не во что.

И некому.


## Глава 5


КОСМИЧЕСКАЯ ОДИССЕЯ


12 апреля 1961 года ярко светило солнце. Снег почти весь сошел, только на крыше, с северной стороны, немного осталось. От солнечных лучей эти жалкие остатки помаленьку подтаивали, и крупные прозрачные капли падали, весело рассекая звенящий воздух. От удара о землю каждая капля превращалась в искрящийся и поющий фонтанчик. Эту веселую песенку можно наблюдать и слушать бесконечно.

За долгую зиму снег надоел хуже горькой редьки. Каждый день в огороде разбрасывали кучи, чтобы солнце и черная земля быстрее съедали опостылевшую зиму. Я полез на крышу, - столкнуть последний снег - пусть поскорее растает и не напоминает о холодах.

Мне восемь лет. Лопатой и на земле орудовать непросто, а тут стоя на лестнице, да одной рукой. Но... какое чувство страха в восемь лет, когда не думаешь даже на пару шагов вперед?

Репродуктор висел на столбе возле кинотеатра и кричал на полгорода. Второй изрыгался на главной площади. Когда звуки встречались, ударялись друг в друга, раздавался всхлипывающий скрип, и дразнящее эхо уползало в горы.

Кашляющее радио разнесло радостную весть о покорении космоса, когда я балансировал на открылке с тяжелющей лопатой. От восторга я чуть с крыши не упал.

А по улице уже бежали пацаны и друг дружке изливали свой восторг, и обнимались, и визжали, и шапки вверх бросали. И, хотя новость знали все, все равно слушали сотый раз, что и как сказал Левитан, и что первого космонавта зовут Юрием Гагариным...

А потом мы пошли в лес и набрали полные охапки подснежников.

С тех пор по 70-й год, пока в школе учился, каждый раз 12 апреля я ходил в лес, собирал подснежники. Утром, только чуть светать начнет, я уже в лесу, благо, до него минут пятнадцать пехом. И из леса сразу в школу. Когда полную охапку наберу, когда всего несколько штук отыщу. Но, кажется, всегда в этот день они распускались.

А потом раздавал их.

. . .


Мы все были просто помешаны на космосе. У любого спроси, хоть днем, хоть ночью фамилии космонавтов, кто за кем, когда и сколько летал - знали. И светились как новые медные пятаки от причастности к этим подвигам. А причастность свою чувствовали потому, что жили в стране, которая была впереди всех... в космосе... а мы, пацаны, что знали? Потому и считали - мы и в остальном впереди планеты всей.

Хрущев был мудрым мужиком. Он в сознание всего народа вбил великую национальную идею. И росла страна. А народ? Он от военной нищеты шел к лучшей жизни. Пусть сегодня доказывают, ругают, плюют в годы нашей юности, мы на собственной шкуре чувствовали - с каждым годом жить всем становится лучше и легче. Два раза в год снижали цены. На пустяки, конечно, на ручки, карандаши, тетрадки, детское... По радио несколько раз на дню зачитывали список попавших под снижение вещей, длинный список, наверное, минут на двадцать. Главное, что это попадало на всех, на каждую семью и на каждого ее члена.

Сегодня живем не в пример богаче. Но сегодня у абсолютного большинства народа нет азарта, нет уважения к самой стране и ее властной верхушке, нет гордости и причастности. Только устойчивое чувство, что тебя очередной раз надули. Прямо из Кремля. В самой неудобной позе...

. . .


Вовка Длинный работал в ремонтных мастерских. Они находились в городе, не за колючкой завода. И мы часто к нему в гости заходили. Просто так. Перекинуться парой-другой ничего не значащих слов, или велосипед отремонтировать - приварить лопнувшую втулку, или взять солидола для смазки.

У Вовки был свой верстак, - стол, сваренный из уголка и обшитый железным листом. Вдоль стены еще несколько таких же верстаков - для других слесарей. А в углу бочки с солидолом и автолом, и много всякого другого добра. Только все ценное за решетчатыми воротами, закрытыми на большой амбарный замок.

По всей стене на уровне моих глаз питающий кабель толщиной с руку тянется.

И вот однажды кабель загорелся. Трещит, искры в разные стороны бросает, а металлическая оплетка его нагрелась до красного цвета и горит бенгальским огнем.

В цехе паника. Кто на улицу выбежал, кто молча наблюдает. Мастер слезливо гнусит и кругами носится - он в цехе за все отвечает. Мужик один за огнетушитель схватился, но разве пшикалкой этой затушишь - там же электрический ток!

Все ближе бочки с солидолом и автолом.

Вовка выбил из рук рабочего огнетушитель.

- Убьет, - подсказал.

А потом бегом - ноги-то длинные, - к рубильнику, обесточил кабель. Искрить перестало, но огонь не потух. Вовка его рукавицей... Рукавица сварочная, толстая, из брезента. Но руку все равно прожег, сильно-сильно, даже мясо обуглилось.

Он сам над собой смеялся. "Дважды герой кверху дырой", - говорил, когда ему медаль вручали "За отвагу на пожаре". Почему дважды? А в четырнадцать лет он пацана вытащил на речке. А пацан оказался сынком какого-то начальника на заводе. И Вовку отблагодарили. Медалью за утопающего. Вот он и смеялся - самые смешные медали ему дали.

Нам всем хотелось в космос.

Вовке Длинному, наверное, больше других. И, если мы только мечтали, он пошел дальше, на практике решил проверить, как этот ракетный двигатель работает - благо, времени свободного у него много появилось. Рука левая в бинтах, он не на больничном, а на легком труде после пожара. Вот и чудит потихоньку.

Возле их двухэтажного щитового дома сарайки стояли. И так удобно, что мы среди них чувствовали себя отгороженными от всех любопытных глаз. Тогда в домах не было центрального подвода газа, а стояли у всех в закутке красные газовые баллоны.

Вовка скрутил свой и принес его сюда, за сарайки.

- Будем ракету в космос запускать, - сообщил он нам. - Если старт пройдет удачно, потом соединим четыре штуки вместе, я космический аппарат одноместный на работе сварю, и полечу.

- А чего одноместный?

- Двухместный четыре баллона на орбиту не вытянут, - деловито ответил Вовка, как будто он много дней и ночей проводил расчеты и теперь точно знает - для вывода на околоземную орбиту одноместного, сваренного из тонкого железа в ремонтной мастерской нашего ЖРУ пилотируемого Вовкой космического корабля именно столько газа и надо.

Он, оказывается, действительно готовился к испытаниям! На дно баллона нацепил острый конус, прикрутил его болтом. Конус в цвет баллона красной краской выкрашен и белые неровные буквы по кругу: СССР. С противоположной стороны как фартук надеваются три лопасти: - Для стабилизации полета, чтобы не раскрутило в воздухе, - объясняет нам.

Ладно, хоть догадался нас подальше отогнать, за угол сараек.

Сам-то длинный, успел отпрыгнуть.

Баллон, конечно же, ни в космос, ни к облакам, даже выше сараек не полетел. Он кружился по траве, вертелся вокруг своей оси, подпрыгивал, плясал... В общем, чудеса танцевальные демонстрировал. Сначала сбросил остроконечный конус. Потом и стабилизаторы.

А мы со страха на землю упали, и хотелось нам вжаться в нее, раствориться. Ждали - вот-вот рванет! И полетят красные железные осколки в нас. А я еще подумал тогда, что надо было окоп вырыть поглубже. Тогда было бы не страшно.

Наш "ракетный двигатель" конструкции Вовки Длинного, скатился в траншею, - рядом строили здание химчистки, - мы его уже не видели, только шипение горящего газа волнами плавало в пахучем воздухе. Взрыва в этот раз так и не произошло. Взрыв был потом, когда приехали дядьки в костюмах. И стали вопросы задавать. Тем, кто не убежал домой.

А семья Вовки несколько дней без газа жила. Пока баллон новый не разрешили купить...

Так и не полетели мы в космос. Газа в баллонах на нашу долю не хватило.

. . .

Что такое хрущевская семилетка?

Мы ж как думали? А, каждый новый царек править приходит и сразу давай все под себя переделывать. Обязательно Конституцию менять, якобы, лучшую на совсем хорошую, мол, во всем мире такой нет, и чтобы называлась непременно его историческим именем - сталинскую на хрущевскую, потом на брежневскую... А потом и просто под себя - любимого, единственного и незаменимого. Чтобы сидел на троне безвыборно, творил спьяну или сдуру всякую херню, и чтобы ничего ему и шайке его вороватой за это не было.

Так и с планированием. Были пятилетки, а давай сделаем семилетки. А потом Брежнев опять старые пятилетки ввел.

Я, потом уже, когда очередной институт грыз, прочитал, что в начале 60-х рост ВВП не опускался ниже одиннадцати процентов - это удвоение ВВП!

Вот что такое, оказывается, хрущевская семилетка.

Каждые семь лет сделали в два раза больше.

Далеко бы выросла наша экономика, если бы потом идею эту сначала не обосрали, а потом и не похоронили брежне-горбачевы с остальными долбачевыми...


## Глава 6


КАК ОРДЕН ОБМЫВАЛИ


Городок наш совсем молодой. Его Берия за год до своей смерти успел основать. Когда ядерный щит Родины строил. Поговаривали, что самолично приезжал площадку выбирать. В сапогах, по бездорожью, с огромной свитой наркомов и генералов.

Так или нет, не знаю. Но место выбрано красивое. И город красоту эту не испортил. У нас, когда что-то строят, деревца лишнего не срубят. Так и стоят дома в девственном лесу, по соседству с соснами и елями, с березкой и черемухой. И ни кого не удивляют грибы - сыроежки, грузди, рыжики, выросшие на детской площадке или около тротуара. А земляничные кисти в десятке метров от дома алеют.

Зимой, чтобы на лыжах покататься, достаточно из подъезда выйти, и вот она, лыжня. Хочешь - вокруг дома катайся, есть силы - на освещенную десятикилометровую лыжню иди.

Почти у всех в семье кто-то работал на заводе. Правда, мы его, завода этого не видели в глаза. Во-первых, он был за колючей проволокой. Да-да, внутри нашей городской запретной зоны еще одна, еще более запретная. Во-вторых, его и не было вовсе, завода. На земле. А был он спрятан. Некоторые там работали токарями, фрезеровщиками. Тетка моя, Лизкина мать, в цехе гальваники, дядька платы для приборов паял в основном цеху. У Кольки отец раз в месяц возил на военной закрытой машине ЗИЛ-131 продукцию на военный аэродром, у Лешки батя в госприемке, ему сорока нет, а он уже полковник.

А еще был у нас в городе молчаливый бородатый дядька. Он иногда прогуливался со своей женой по тротуарам или по площади. Такой, помню, высокий, прямой, в кожаном плаще почти до пят и огромной черной шляпе. Бородища до пупа. Рядом кукольная дамочка, за его локоть обеими руками держится и в глаза его заглянуть пытается. А на голове у нее черная, мудреная шляпка с золотой брошкой, в кино еще такие иногда показывают. У Любови Орловой подобная была. И не идет она, а плывет рядом с ним лебедушкой. И такие они отрешенные, и словно никого вокруг нет, ни одного человека. А только они, волшебный по красоте вечер и эта площадь, им одним принадлежащая.

Я даже не помню, чтобы они ходили и разговаривали. Но им хорошо было рядом даже без слов.

Я за ними один раз даже немного понаблюдал из кустов. Долго смотреть боялся, вдруг они заметят меня и мне будет стыдно за свое любопытство и подглядывание - как будто я в их личное заглядываю, - в квартиру, или в карман. А я еще тогда думал, а кем этот дядька работать может? Он не был похож ни на кого, - ни на токаря, ни на шофера, ни на других рабочих, которых я знал на нашей и соседней улицах.

Потом думал, а может он художник или артист какой? Только театра в нашем городе не было. И артистов, стало быть, тоже не было. А живого художника я еще не видел. Были мы в мастерской при кинотеатре, там у Наташки батя работал, афиши с картинок на большие щиты перерисовывал. Но он не художник был, он Наташкин отец был, как обычный дядька. Ничего в нем сверх необычного такого, одевается как все, пьет как все. И дома у них никаких его картин не висит по стенам.

Один раз при мне Бородатого с работы привезли на синей заводской волге с летящим серебряным оленем на капоте, и шофер угодливо нес за мужиком в подъезд большую сумку.

К нам часто в школу приходили разные заслуженные люди - участники войны в кителях с погонами, увешанных наградами, герои трудового фронта, в простых пиджаках, но тоже со многими орденами и медалями. Дядька этот Бородатый никуда не приходил.

Я и сейчас не знаю его фамилии.

Знаю только, что у него было семь орденов Ленина и две звезды Героя...

В том году отмечали День рождения города. В апреле. Пятнадцать лет стукнуло. Большая дата. Юбилейная. Мне на год... полтора меньше.

И в школе нашей тоже отмечали. Я даже как конферансье был, на концерте номера объявлял и про своих школьных товарищей-артистов гостям и родителям рассказывал. Мне листочки дали специальные, где про них учителя нужные слова прописали. Гостям было не очень интересно про чужих детей слушать. А родители, те прямо со стульев готовы были свалиться, когда я их детей расписывал.

Дядька один, первостроитель, рассказал, как они в лес наш первый раз приехали, как деревья первые срубили, как начали строить город с бараков на улице Строителей, конторы и магазина, а потом и кинотеатра имени 35-летия Октября. И еще много всего. А про завод, как и где его строили, ничего не говорил. Мы не спрашивали, запретная это тема. Что мы, маленькие, не понимаем, что ли.

А на площади гуляние было. Народу! Все-все вышли, никто дома оставаться не захотел. Продавали всякие вкусности, газировку стаканами по три копейки. И сладкие булочки. Тоже по три копейки. Нам всем мама дала по десятчику, чтобы мы купили себе, кто что хотел. Я все на газировку истратил. Красно-розовая такая, морс называлась. Раз в году можно.

В кинотеатре фильмы целый день крутили. С утра для детей бесплатно. Там в фойе оркестр играл, песни пели.

И тоже буфет работает. А в городе на столбах радио не умолкает. Военных полно, все в парадной форме, с наградами.

Пацаны старшие по случаю праздника взяли два пузыря портвейна и бутылку водки. К нам пошли, домой. В палисаднике за столиком расположились. Женька сбегал, притащил картошки вареной и сала кусочек. Хлеба и пирожков там же, на площади купили, вместе с вином и водкой.

Расселись мы, Вовка разлил по граненым стаканам. Старшим что покрепче, нам вина красного. И говорит Колпаку.

- Ну, чего, давай, показывай.

А Толик поджался, стал еще меньше росточком и по сторонам смотрит - нет ли кого лишнего? Точь-в-точь беспризорник дичок. Я аж загорелся, что он нам сейчас такого секретного покажет? Интересно и гордо, что меня в какую-то тайну посвятят.

- Давай-давай, рука устала стакан держать, - это уже братан мой подталкивает.

Колпак вздохнул, громко втянув воздух через ноздри, и достал из кармана бархатную коробочку. Уложил ее бережно на левую ладонь, правой рукой край приподнял.

А там на белой атласной подушечке орден. Трудового Красного Знамени.

Колпаку.

За трудовые успехи.

В его девятнадцать лет.

Как на фронте.

В разведке.

Потому что заслужил.

Потому что месяц без выходных по две смены... новое "Изделие ╧1" для Родины...

А носить его на груди, показывать...


. . .


Котя стащил у отца шкатулку, набитую орденами и медалями. И нашими, и польскими с крестами. А у Попика, точнее у его отца, был суперский фотоаппарат ФЭД-2. С этим богатством мы поперлись в лес, на развалины бетонитового завода.

Вот балбесы! Уже по тринадцать лет, а не знаем, что ордена вешают на правую сторону груди, а медали на левую. Мы все сделали наоборот. Нацепили на мою вельветовую курточку с моднячими накладными карманами. Она больше других на полувоенную смахивала.

И давай по очереди ее одевать, фоткаться. И честь отдавали, как наши, и руку вскидывали, как немцы. Пленки-то полно, аж 36 кадров!

А потом, чтобы еще придумать? А давай в партизан играть!

- Кто будет партизаном?

- И что делать?

- Кто готов ради родины пытки вынести?

Ну, выпало первому мне.

Меня и связывали, и лицо грязью мазали, и на березе за вывернутые руки подвешивали, и на грудь ботинками. А сами по очереди курточку с наградами надевают и как бы меня допрашивают-пытают. Да рожи пострашнее, да палка в замахе...

Договаривались, вроде, что потом кто-то другой будет в роли партизана. А когда пришло время меняться местами, оказалось, что пленка уже кончилась, да и игра эта уже надоела.

Ордена с медалями с куртки сдернули, в шкатулку упрятали и бегом домой, как бы не хватились у Коти.

А потом пленку проявили, фоток напечатали - каждому по двадцатилистовой пачке досталось.

Через день или два прибегает Котя - я его никогда таким суетным не видел - и просит фотки ему отдать.

- Зачем? - спрашиваю. - У тебя же свои есть.

Начинает выдумывать всякую чушь. И что свои куда-то засунул, найти не может. А обещал тому-то и тому-то показать. И уговаривал, и просил, и взамен всякого интересного обещал. Но я играл с пацанами в попа-гонялу, мне отрываться от дела да бежать домой за фотографиями в лом.

- Давай, потом.

- Когда?

- Завтра... или вечером.

Вечером они уже вдвоем пришли, и уже двое канючат - отдай им фотки, да отдай.

Я смекнул, что-то неспроста они такие подлизливые и добрые. И то взамен обещают, и это. Даже уже и с собой целые карманы принесли, меняться. И даже могут купить их у меня.

Вынес я им свою пачку, - нате, забирайте! Просто так, ни за что.

Бегом убежали, вприпрыжку.

Потом, уже когда уроки начались, раскололись. У Коти батя увидел фотки, покраснел как рак и Коте понятным языком объяснил. За эти фотки его запросто с работы попрут, потому как его сын в фашиста играет, да в батиных заслуженных на войне орденах. Да как он теперь награды эти одевать будет на парад или на праздник? Отец кровью добывал, а сын их запачкал таким вот действом.

Жалко, конечно, Котю.

А только две фотографии у меня остались. Я их в книжке как закладку положил и забыл про них. А потом нашел. И оставил себе.


. . .


Мне было тридцать восемь, я шестнадцать лет не был в городе. Нелегко попасть туда, даже к родителям в гости. Только раз в десять лет пустят.

Или на похороны.

Это уже вне очереди.

Приехал.

Случайно ящичек у трельяжа открыл.

Там штук двадцать орденов и медалей. И наградные книжечки.

Моих отца и матери...


## Глава 7


ВЫРВИ-ГЛАЗ


Практически вся наша сознательная жизнь была на школу завязана. Каждый день, кроме воскресенья, уроки. Потом факультативы, секции, кружки. Репетиции, пионерские, затем комсомольские сборы. Большинство товарищей - конечно одноклассники, а уже потом соседи по улице и двору. Ну и учителя. Которых мы видели даже больше, чем родителей.

Почему мы так бережно к учителям относились? Не ко всем, конечно. Но ко многим. Возможно, это от общего настроя, довлеющего в стране, еще не отошедшей от военной сталинской дисциплины и твердо усвоившей тогдашний лозунг: - "Учитель - самый уважаемый член общества". А более, пожалуй, от того, что дома нами мало интересовались. Родителям от нас одна забота - надо накормить, обуть да одеть. Ну и работой какой пользительной для дома и хозяйства загрузить.

Дома нас, как личности, никто не воспринимал. Не доросли еще.

А в школе - ты человек. Особенно, если башка на месте, и ты что-то из себя представляешь. Или как ученик, или как спортсмен, или активность высокая. Тут уже твоя перспектива насквозь видна, ценность будущая как на ладони. Ее не спрячешь, и за чужие спины не спрячешься.

Я и через сорок с лишком лет после окончания школы многих из учителей вспоминаю с любовью и почтением. Да, это особая каста - Учитель. Они были намного умнее нас, умнее наших родителей, проповедники счастья нашего будущего. Мы просто были убеждены - от их труда зависит, как будем жить мы и через нас вся наша великая страна.

Не все, конечно, так думали... но явное большинство.

С другой стороны, каждый класс для учителя - это будущий срез общества. Каким оно будет? Никто, лучше учителя, представить не может. Аморфным, как добрая половина учеников практически в любом классе любой школы - куда поведут, туда и пойдем. Непробиваемым, как некая, но тоже немалая часть. Или шустрым, думающим не только о себе, на ходу подметки рвущим. Каковых единицы...

Вот и относились они к нам согласно своим представлениям о жизни. Кто какой ее видеть хотел, тот таких и старался из нас приготовить. Мы ж чего, послушное тесто - лепи нас по образцу и подобию. Власть тебе для этого любимым государством дана, полномочия родителями добровольно делегированы, времени отпущено аж десять долгих лет...

В школе нам преподавали иностранные языки. Немецкий и английский. Распределение по группам проходило традиционно, в духе того послевоенного времени. Мальчики, будущие солдаты, учат немецкий, - язык недавнего нашего врага. Девочки поголовно на английский отправляются.

Девчонкам повезло. Их гоняли, с них спрашивали, их учителка любила свой предмет. Они к восьмому классу уже книжки на английском читали. Некоторые.

Ну а нам было проще.

- Немецкий? У-у-у! Фашистский! Да чего я его учить буду! Мой батя и без знания языка разбил их в пух и прах!

Нет, мы не были шовинистами или националистами. Я, скажем, в школе знал о существовании вокруг нас двух наций - русские - это все, кто по-русски говорит, это и украинцы, и белорусы, и все на нас смахивающие. И вторая нация - еще бабушка нас научила - нацмены. Я даже не понимал, что это слово означает национальные меньшинства. Так вот нацменами были татары и башкиры, семья узбеков, живущая на нашей улице, и старый сапожник армянин. Это примитивное деление никак не сказывалось на наши отношения к людям иной национальности. Все были одинаковы.

Это в институте появились евреи и монголы... чистые и нечистые...

Так вот, вернемся к школе.

Точно так же, или почти так же относилась к языку и Роза Салиховна, наш учитель немецкого. Она не любила предмет и преподавала как-то нехотя. Мы, даром что мелочь, но настроение ее тонко чувствовали, и уроки без зазрения совести пропускали. Да и сама учителка часто и подолгу отсутствовала. То сама болела, то дитё у нее...

Короче, из всей школьной программы я вынес три немецкие фразы:

- "У меня нет дас бухи".

- "Зитцен птицен нах береза унд геруф ку-ка-ре-ку".

- "Дер Кобель попи...дел вдоль штрассе".

Один Котя у нас учился на пять. Ему вообще нужны были все пятерки - он медаль хотел получить. Ну и отец у него с воспитанием постарался. Офицер, все ж таки, всю войну прошедший. Он сыну обсказал, что надо хорошо знать язык потенциального врага. И Котя старался. А нам вот никто так не сказал, а то бы и мы...

Мы карбида достали, целое ведро. Куски большие, размером с кулак, в бутылку не лезут. Наколем его обухом топора и с собой в кармане таскаем газетные свертки. Чуть пауза - перемена или куда в лес пошли, - в бутылку набросаем, воды туда, пробку из палки - и лети-взрывайся. Еще и кричим для острастки:

- Получай, фашист, гранатой по башке от советского солдата.

И падаем в траву от свистящих стеклянных осколков.

Технология простая. В бутылку заливаешь воды на треть, потом травы натолкаешь побольше, палкой утрамбуешь, и сверху карбид, тобою же наколотый сыпь. Главное, следи, чтобы время осталось бросить снаряд подальше.

Я технологию нарушил. Пока пробку забивал, карбид каким-то образом с водой соединился. Ну и... бутылка у меня в руках рванула. Морду отворотить успел, а руки... Три пальца так располосовало, - кожа ошметками висит. Ладно, кости хоть и оголило, но не сломало.

Мы ж народ на улице выросший.

Куски кожи на место приставили и черной изолентой замотали.

Пришел я на урок немецкого, с опозданием, конечно. Роза Салиховна меня ругать принялась. Я возле двери стою - мне ж еще не разрешили пройти, - ворчание ее слушаю, а сам в глаза ей немигающе смотрю и медленно мизинец от изоленты освобождаю. Чем дальше я снимаю страшную повязку, тем тише голос училки, и уже взгляд ее не на меня, а на мой палец нацелен.

Закапали первые красные капли на пол. Кто-то из девчонок взвизгнул. Увидела Роза Салиховна кровь, я ей рану глубокую поближе поднес.

Пришлось за медсестрой бежать, нашатырем ее отхаживать.

На целую четверть меня от немецкого на всякий случай "освободили" - поручили очень ответственное дело - вместо урока в теплице землю перекапывать и рассаду на ноги поднимать...

В школе большинство пацанов клички имеют. Друг дружке их придумывают. У кого постоянная, у кого - то одна, то другая. Когда производная от фамилии или имени, когда от характера. А иногда и просто ниоткуда. Сережку Миронова, будущего медалиста и отличника звали Котя, Вовку Пластуна, гитариста и весельчака - Батя, Сашку Новоженина, дважды второгодника и лучшего моего друга-голубятника - Вжик.

Это из-за меня его так прозвали. Мы раньше за одной партой сидели. Но он сам не думал головой, все у меня списывал, так проще. Вот нас и рассадили, чтобы его немного заставить учиться. На контрольных у нас всегда были разные варианты. Ха-ха! Делов-то! Я сначала его задачки решу на промокашке. А потом как-то передать надо? Я всегда на последней парте, меня там держат, чтобы не мешал классу, а Санька на второй сидит. Я уличу момент, когда учитель отвлекся, шепну тихонько свое "вжик", и промокашку скомканную ему по полу катну. Промокашка даже в полной тишине, когда по полу катится, не шуршит.

Так и прилипла к Саньке эта кличка. "Вжик", и все тут.

Мне кличку не пацаны дали.

И не девчонки.

Мне кто-то из учителей дал.

Не знаю, насколько точно, но как-то, через много лет после окончания школы, встретил бывшую одноклассницу. Ни фамилии моей, ни имени она не вспомнила, а вот что я Тимка-вырви-глаз, не забыла.

Я грешу на Василия Андреевича. Арифметику он вел у нас в пятом и шестом классах. Участник войны и инвалид, ходит с палочкой, - нога одна не гнется у него. Спокойный, как танк. Вывести его из равновесия никому не удавалось. Его многие любили, как учителя. Я, наверное, больше других, потому что вел он один из самых любимых моих предметов.

Как-то, в пятом еще классе, я немного приболел, ну и пропустил часть уроков арифметики. А там темы новые были. И я никак не въеду, никак не могу задачки с бассейнами, в которые две трубы вливают, а одна выливает, решать. Ну, не понимаю, и все тут. А признаться боюсь. Мучаюсь, домашнее задание по арифметике списывать приходится! И кому? Мне! А ну, узнает кто? Стыдоба!

Василий Андреевич сам, видать, по моему скучному виду, смекнул.

Оставил меня после урока, подсел рядом за парту, палку свою самоделишную перед носом положил, ну, где на парте ровное место с ямками для ручек и карандашей.

Одну перемену мы с ним всего и посидели, и я понял. Боже! Какие простые задачки! Как здорово эти две трубы вливают, а эта, паршивка, как ни старается, назло им, выливать совершенно чистую и нужную нам воду, все равно в бассейне понемногу прибывает. И скоро можно будет нырять, вот только пусть до заданной отметки уровень дойдет. Не то нырнешь, и голову свою бедовую сломаешь.

Я потом их, задачки эти, кому только не объяснял!

А самое главное - вот что он мне сказал.

- Когда не знаешь или не умеешь, спросить и поучиться не стыдно. Я ведь тоже, хоть и учитель ваш, не все знаю, а еще больше не умею. Для того и живу, чтобы всю жизнь чему-то учиться.

Такой вот он был, Василий Андреевич, для меня не только забытой арифметики Учитель.

Но... было в моей жопе вставлено здоровенное шило.

Натер я мылом доску, чтобы урок его сорвать. Это уже в шестом классе было.

Специально пораньше пришел в школу, вместе с техничкой в дверь прошмыгнул.

Пацаны и девчонки, кто знал, подхихикивали в кулак, ждали начала урока. А когда Таньку, дочку директора, к доске вызвали, - хохотал уже весь класс. Мел в ее руке писать не хочет, улетает в сторону.

Стоит она, растерянная, около доски и чуть не плачет.

Василий Андреевич не стал задавать глупых вопросов, типа: "Кто это сделал" да "Выйти к доске". Он просто повернулся к злосчастной доске, посмотрел на нее, наклонив голову. А потом повернулся к классу и говорит.

- Ну, насмеялись? - все под его строгим взглядом притихли. - Продолжим урок. К доске пойдет...

И вызывает тех, кто ростом самый высокий в классе.

А это у нас Меньшенин, Артемов, Снегирев... Еле-еле троечники. Они, все трое и отдувались на сегодняшнем уроке.

- А как писать? - спрашивают в последней надежде увильнуть.

- С самого верху пишите, - подсказывает Василий Андреевич, - там доска чистая.

Смекнул, арифметик наш ранетый, что росточком я самый маленький в классе, едва до середины доски достаю.

Не получилось у меня урок любимой арифметики сорвать.

А когда звонок на перемену прозвучал, он сказал в класс, ни к кому конкретно не обращаясь.

- Доску вымой, пока директору не наябедничали.

Это он меня от гнева директорского спасал.

И ушел, стукая по крашеным доскам своей черной от горя палкой.

Как люди на вшивость проверяются...

Многие из класса видели, как я доску мазал, и никто слова не сказал - мол, чего ты делаешь? Наоборот, ржали, предвкушая развлекаловку. А тут... Один из дылд говорит:

- Давай, мой скорее, я за тебя больше отдуваться не буду!

Это он про то, что его опять могут к доске вызвать на следующем уроке.

- А если не вымою, - завожусь я, - что сделаешь? Наябедничаешь?

Троечник, это еще ладно, это все понимают и принимают. А вот прослыть ябедой!

- Не буду я на тебя ябедничать, - защищается. - А вот по шее надавать стоило бы.

Зря он так сказал, знает же, я в драку смело лезу, хоть он и выше меня почти на голову. Я - как Колпак, за справедливость. Не для себя старался, для всех - так мне казалось.

- Ах, ты так? - наскакиваю на него. - Ну, пойдем выйдем!

Опять я в центре внимания, перемена, в классе одни пацаны остались, кружок вокруг нас организовали.

Тут Меншеня встрял. Он тихий, безобидный, такой теленочек, хоть и самый высокий в классе. И самый сильный.

- Хватит вам, - развел нас в стороны своими длинными руками. - Все виноваты. Тимка мазал, а мы молчали. - И уже кому-то за нашей спиной. - Давай быстро за ведром, перемена скоро кончится.

. . .


Василий Андреевич у нас и дальше должен был свои уроки вести, алгебру там, и геометрию.

С ним здорово. Он придет на урок, сядет за свой стол и ни разу не поднимется, промеж партами не пойдет. Тяжело ему. И о том, что он подходит к классу, всегда заранее знали. Палка его громко стучит. Тук и тук.

А еще он нам на уроке часто какие-нибудь присказки рассказывал. Развлекал. А на самом деле отдых давал, чтобы мы, посмеявшись, с новой силой за урок его принимались.

Но осенью, первого сентября, его в школе не оказалось. Нам дали другого учителя... учительницу.

А Василий Андреевич...

У него нога, которая ранетая, заможжила - разболелась, рана, видимо, открылась.

Его в областную больницу увезли.

И все...

И не вернулся...


## Глава 8


КАК ТОНЬКА И ВАЛЬКА

ЧТО-ТО ПОКАЗЫВАЛИ


Летом на каникулах главное развлечение - по лесу лазить. Или на речке пропадать. Когда с удочками, когда просто так, купаться и загорать. С утра до вечера. Пить захотел? Вон сколько ручейков с гор сбегает, да ключиков вдоль по берегу. А есть? Ну тут совсем пустяк, - в апреле начинается медуница, потом кислятка, барашки, щавель... Грибы, ягоды, молодые побеги на сосенках. Да мало ли чего растет в огромном лесу? Мы ели все, что не горькое, и все, что еще шевелится. Устрицы? А черт их знает, что это такое. Но на вид, как черные ракушки, живущие в иле. Склизкие, холодные. Но если их немного посолить... или в кипяток на минутку бросить.

Никто нас специально не учил искусству выживания. Но мы выживали, может быть, даже назло всем земным силам...

За мостом слева залив. Каждую весну Юрюзань разливается и овраг этот наполняет свежей водой и рыбой. Он узкий и длинный. Метров пятьдесят. А в ширину от пяти до пятнадцати метров. И глубокий! Кое-где под три метра будет. Не донырнешь без тренировки. Когда сходит большая вода, залив остается отрезанным от основного русла. Вода отстаивается до полной прозрачности, прогревается на солнце до температуры парного молока. Дно разными водяными водорослями обросло, а чего им - расти себе спокойно, течения нет, солнца полно. А рыбы тут как в аквариуме плавают, каждую видно, можно часами просто так за ними смотреть, особенно за щурятами - затаятся и выслеживают добычу...

Лучшего места для купания не найти. Залив с дороги не виден, берега густо окутаны кустарником, бережок травой как ковром покрыт... Даже иногда голышом купались. А чего? Все равно никто не увидит. Потом лежишь, обессиленный, смотришь на гладь воды, на рыбью мелочь, и завсегда о чем-нибудь думаешь.

Вон напротив нас ива - куст старый, разросшийся, ствол у нее загнулся от возраста, над водой свисает. Можно сидеть на нем в самую жару, как на скамейке. Ноги почти касаются воды, ни лучика солнца до тебя листвой не пропустится. А ты как в палатке, или как в сказочном шатре. Мечтай, о чем хочешь, представляй себя хоть путником в Индии, хоть султаном. А еще здесь прятаться можно. Когда кто чужой в залив забредет, скажем так, не один - можно отсюда наблюдать. Не все про эту иву знают, про ее скрытые хитрости.

Сколько мы всякого кино, которое детям до... смотреть не положено, отсюда наблюдали!

На перекате поставили банки, быстренько насобирали полведерка пескарей и малявки, почистили. Каждый что мог из дома прихватил. Колька Любимов, сосед наш, принес с собой три крупных картофелины, Сережка пшена стакан и соли. Я нарвал в огороде луку и укропу, по дороге купили полбулки хлеба на Петькин пятак. Мы привычно костер разожгли и уху нашу сварили. Только вот ни ложки у нас, ни кружки. Чем есть? Не догадались взять. А идти домой, даль такая!

Где-то в полукилометре от залива воинская часть стоит, ну, которая заводской периметр охраняет, - казармы там солдатские. Сережку, как самого младшего, послали, он принес каждому по старой консервной банке, из под тушенки. Там их полно валяется, целая ямина. Чем хороши? Они снаружи промаслены, а внутри жир от тушенки. Если их в костре обжечь немного, вроде как они продезинфицируются, к употреблению в качестве посуды годятся. Мы почерневшие банки помыли в заливчике, с песком и с травой. Каждый сам для себя. Кто до блеска тер, кто чуть-чуть шоркнул, и к ведерку с ухой.

Банки солдаты открывали ножом. Которые до половины крышки, которые на две трети. Край отогнут, тушенку вывалят, банку выбросят. Нам удобно, за отогнутую крышку держать, из ведра черпать. Только взбултыхнуть надо, поднять со дна крупу и картошку. Не один же рыбный бульон глотать.

Мы поели уже, отваливаться от ведерка с ухой начали - можно и вздремнуть с часок. А Сережка и скажи.

- Тонька с Валькой опять к солдатам пошли.

Все пацаны наши знали, зачем.

Тонька в ремесленном учится, на маляра. После восьмого класса пошла. У нее со школой плохо. Совсем никак. Даже на тройку не тянет. Мать у них дворничиха, живут они в комнатке в полуподвале, дом их около милиции. Я всегда, когда мимо прохожу, смотрю под ноги - а у их окошка над асфальтом только узкая полоска видна. Остальное в яме. И всегда плотно шторы занавешены. Даже днем. Даже в жару. Чтобы с улицы никто в их домашнюю печальную жизнь не заглядывал. У них там еще три девки, маленьких. Ну, то есть, младше Тоньки. А отца у них нет. Где он? А никто не знает. То ли сидит, то ли бегает.

А Валька в школе учится. Не в нашей, в четырехэтажной. В девятом классе была, в десятый теперь перешла. Но тоже почти как Тонька, с одной мамашей живет.

Они часто к солдатам ходят. Подойдут к их зеленым железным воротам с алыми пятиконечными звездами, дежурному в щелку покажутся и уйдут к кустикам. Сядут там на камушек, и сидят, ждут, а сами негромко промеж собой болтают.

Обе худенькие, Тонька совсем маленькая, как я, метр пятьдесят не будет, белобрысая, волосы до плеч, немного кудрявятся. А Валька повыше на чуть-чуть. Она немного рыжая, лицо густо-густо в веснушках, и лоб, и нос, и особенно скуластые щеки. Обе в легких простеньких платьицах, такие девочки-припевочки из шестого или седьмого класса.

Они так иногда долго сидят. Бывает, ничего не высидят и уйдут тихонько. Могут, если жарко, к нам в залив прийти, покупаться. Там, где кусты над водой нависают, они там купаются. Нам близко подходить нельзя, у них из купальников одни трусы не купальные, простые. Потому они нас гоняют. Но мы все равно, когда надо, запросто можем с их стороны подползти и подсмотреть. Они нас не заметят. Уж мы-то на нашем заливе каждую травинку знаем.

А иногда они и дождутся.

Когда Серега сказал, что девчонки пошли, мы сразу засобирались. Опять самого младшего, конечно, Серегу, кого еще? оставили у костра, пусть ведро и удочки наши сторожит.

По тропинке через малинник бежим, пригнувшись, и переговариваемся негромко.

- Хоть бы их за колючку не повели.

- Хоть бы кто-то вышел, а они еще недалеко ушли.

Это мы хотим, чтобы так было. Должно же хоть иногда повезти.

Два цветастых пятна первым Колька заметил.

- Тихо, - затормозил и руку с растопыренной пятерней в нашу сторону выставил, - договариваются!

Мы в траву упали, наблюдаем.

Два молоденьких солдатика стоят перед девчонками, вытаскивают из-за пазух консервы, упакованные в бумагу брикеты. В таких гречку или горох продают, или еще кисель, и сигаретные пачки. У Тоньки сетка есть, темно-зеленого цвета, тонкая такая, но очень крепкая. Когда она пустая, в кулаке ее спрятать можно. А начнешь складывать - растягивается хоть до пола. В нее складывают продукты и сигареты.

А потом девчата им что-то говорят, парни переглядываются, меняются местами. Тот, который напротив Тоньки стоял, ближе к Вальке перешел. А Тонька первая встала и пошла в нашу сторону, к малиннику. Там полянка малюсенькая, со всех сторон малина, а на одном клочке ничего не растет, только трава высокая вперемежку с полевыми цветами.

Мы ужами с ее дороги поползли, прятаться, хорошо, кустарник густой вокруг растет и можно даже в метре пройти и не заметить человека.

Тонька шла и все время оглядывалась - идет солдатик следом или отстал. Уже почти пришла на место, видит, ухажер ее отвлекся, в сторону своей части смотрит, как будто он невидимой веревкой к ней привязан, и теперь веревка натянулась и не пускает его рубикон перейти. Она сетку с продуктами в крапиву скинула, заныкала от него.

А когда вышла на полянку, присела на траву. Коленки голые худенькие выставила на обозрение и ждет терпеливо.

Солдат подошел, точно как барашек на привязи, воровато обсмотрелся. Место ему , видать, понравилось, он перестал нервничать, сел рядом. Сидит сиднем - руки на коленях. И не делает ничего. Зачем приперся? Молчит как немой и даже в сторону Тоньки не смотрит.

Мне уже надоело лежать в траве и ждать, я уже уходить, то есть уползать, собрался, дурак какой-то попался. А еще в армии служит! И чему их там, в части учат? Защитник отечества, ко всему готовый. Готовый он, как же! Тушенку жрать да на посту стоять, может и готовый. А в остальном, вот тут, к примеру, ни рыба, ни мясо.

Тонька тоже устала его ждать.

- Ну, ты чего, - спрашивает негромко. - Я тебе назад ничего не отдам, у меня уже ничего нет, видишь, - это она ему за продукты объясняет, и руки свои показывает. - Ты давай уже, или я пойду.

Тонька не уйдет, ей хитрожопить ни к чему. Если хоть раз кого обманет, или обломает... ей же потом сюда не прийти. Веры не будет, значит, и жратвы халявной не будет.

Она подползла к робкому солдатику, щекой о его щеку потерлась, - кошечка приласкалась. Платье свое через голову сняла и аккуратно на травку положила. Парень уставился на ее маленькие грудки с бесцветными сосками и окончательно замер. Тонька помогла ему снять гимнастерку, ремень расстегнула, а он все как замороженный, или заторможенный. Потом она совсем осмелела, трусики скинула и руку его себе... туда... положила.

Только теперь парень ожил, понемногу зашевелился.

Всего-то дел у них было минуты на две, на три.

Мы даже рассмотреть ничего не успели. Только приспущенные штаны солдатика несколько раз колыхнулись, потом опали. Да Тонькины голые ноги с грязными пятками рогатиной поднятые к небу.

Он вскочил быстро, - в глазах то ли удивление, то ли испуг, - подхватил гимнастерку и почти бегом по тропинке к себе в часть побежал. Пытается на ходу гимнастерку одеть, а она радостно на ветру рукавами машет, заместо хозяина всему миру свой восторг выказывает.

Остановился на мгновение, попал в рукава и еще быстрее по тропинке припустил - под спасительное прикрытие железного забора с большими красными звездами по обе стороны.

А Тонька еще долго лежала голая в траве, смотрела в ясное голубое небо и одной рукой рисовала в воздухе плавные круги и замысловатые линии. Теперь только ее маленькая парящая рука - больше нам ничего не видно.

Мы были разочарованы. Кино кончилось, а мы даже в зрительный зал не успели попасть.

Отползли немного, потом встали и в залив свой вернулись.

Петька последним пришел, - мы уже в воде баландались. Когда в воду ныряли, я заметил, что у Кольки шишка еще выпирает, и подумал тогда: - "А почему у меня быстро прошло?"

Мы накупались до одурения, лежали на траве и загорали. Я рассказывал пацанам про американского индейца по имени Соколиный Глаз. Я любил Фенимора Купера читать. А они, все трое, вообще книг не любили. Я не понимал их. Как так? Слушают, рты разинув. Замолчу я, они торопят: "Давай дальше! И чего он сделал?" А самим прочитать - лень. Да я, если бы дали, только книги бы и читал, и ничего больше не делал бы.

Смотрим, в залив девчонки пришли. Сели наискосок от нас, невесёлые такие, чуть не плачут.

- Ухи хотите? Идите, у нас есть, - позвал сердобольный Петька. Он всегда такой. Даже когда к нему домой просто так придешь, на минутку, он всегда спрашивает. - Жрать хочешь?

Мать у него такая же сердобольная. Она в Ленинграде всю блокаду прожила. Еле выпуталась. Мы как-то кино смотрели, не помню, как называется, там еще из плена сбежал наш, и по заснеженным горам домой пробирается. А с ним женщина не русская. И просит она у него: - Брот! - Ну, хлеба, значит, по-нашему. А Петькина мама громко заплакала и говорит: - Да миленькая ты моя, все бы тебе отдала. - А ей кто-то говорит: - Она же немка! - А она: - У голода национальности нет...

Тонька кивнула, мол, хочу. И Валька за ней следом подошла.

Покормили мы их из наших смешных тарелок-банок. Уха уже остыла, стала даже вкуснее. Или когда мы ее горячую ели и обжигались, нам не до вкуса было?

- Купаться будете?

Валька буркнула:

- Угу, - рот ее был занят.

А Тонька вдруг сказала обиженно.

- У нас сетку с тушенкой свиснули. Жалко, - и так сморщила свой маленький носик - вот-вот расплачется. - Мы бы вас тоже чем-нибудь угостили.

Я сильно удивился. Здесь редко люди бывают, кто бы мог так нехорошо сделать? Вряд ли солдатики вернулись за своими подарками.

Мне даже стало немного неудобно. Ведь я видел, куда она сетку в крапиву под кусты бросила. Вдруг она узнает, что мы подглядывали, и на нас подумает?

Петька спрашивает.

- А чего там было?

Девчонки обсказали подробно.

- Две банки тушенки, два гречневых брикета...

- Три, - вяло поправила Валька.

- Ну да, три, - согласилась Тонька. - Сигареты тронзон. Пять пачек.

- А где прятали? - не унимается Петька.

- В крапиве у малинника.

- Хорошо искали?

- Все на пузе облазили.

- А че будет, если найдем и вернем вам?

- А че тебе надо? Сигареты или тушенку?

- Или гречку?

- Не-а, - говорит Петька.

- А чё тогда?

- Вы на фиг к солдатам ходите?

- А жрать чего? - совсем по-взрослому спросила Тонька. - От картошки уже отрыжка. Мне шестнадцать скоро, а я ни разу на танцах не была, не в чем идти.

- У тебя это платье красивое, мне нравится, - говорит Колька и смотрит на нее по влюбленному.

- Ничего ты не понимаешь. Мал еще, - беззлобно сказала Тонька, - я в нем с пятого класса хожу. Вон, уже швы ползут.

- Ну и что, - краснеет Колька. - Все равно ты красивая.

- Я? - хотела уже рассмеяться Тонька, но передумала. Только благодарно Кольке улыбнулась.

Она сидела напротив меня, ноги в коленках разведены, а пятка в пятку упирается. Я лежу на животе и все вижу. Вижу ее серые трусы, застиранные до желтых пятен. Нитки на швах порвались во многих местах и торчат как седые щетинки. Трусы натянулись, рельефно выпячивая бугорок и глубокую полоску по нему. А еще я вижу настоящие курчавые волосики, которые через тонкую ткань пробились.

А Петька опять за свое.

- Ну что, поискать вам вашу сетку?

Валька первая смекнула, что Петька не просто так их пытает. Что-то от них ему надо. Она прямо в лоб спросила.

- Чё ты взамен попросишь? А?

Он хитро один глаз прищурил и на голые коленки кивает.

- Покажете, а?

- Мал еще, - смеется Тонька, и видно, что у нее тоже интересность появилась к Петькиной настойчивости.


- Всего на год тебя младше, - выпячивает губу Петька. - Да я вас сто раз уже видел, если хотите.

- Когда? - в голос спросили девчата.

- Когда вы отжимались в кустах.

- Подглядывал, да?

- А чё такого, если и подглядывал! - усмехается Петька. - У вас там убыло? Или расти стало наперекосяк?

Все немного посмеялись.

- Я ж не за просто так, - на полном серьезе говорит Петька.

- А они? - это она про Серегу и Кольку спрашивает.

- Они издалека посмотрят, - находится Петька, - вон с того берега.

- А вы?

- А мы сближины.

- Только без этого, - показывает Валька руками соответствующее действо. Но в словах ее даже мне слышится равнодушие, и я почти уверен, сказал бы Петька сейчас что-то типа:

- Ну, уж дудки! - и она бы запросто согласилась. Но Петька своё в голове держит, он не лезет на рожон.

- Угу, - легко принял выдвинутые ими условия.

Девчонки отошли от воды в тень ивы, приспустили трусы, стесняясь больше не самого оголения, а старости своих трусов, и немного подняли подолы.

У них у обеих были красивые стройные ножки, прямо дух захватывало! Сколько раз видел их, купающихся и загорающих, и ни разу не замечал такой красоты.

- Ну, это только за сигареты. Выше поднимайте, выше!

Петька подошел совсем близко и объяснял, как надо им подол задирать, до какой вышины. А сам рассматривал девчонок, наклоняясь то к одной, то к другой. А потом говорит мне.

- Иди, смотри.

Но я не мог поднять головы. Я, как только они подолы первый раз подняли и мелькнул треугольник волос, сразу же отвернулся, в землю смотрел. Мне не хотелось, чтобы вот так это было, по принуждению, через обман. Мне было немного жалко их. Мы тут купаемся, загораем, ничего не делаем целыми днями. А они... Тонька вон, сестренок своих маленьких сейчас пришла бы, и накормила гречневой кашей с тушенкой. А у нее сетку стащили.

Петька набрался смелости, или наглости. И рукой там у девчат потрогал.

- Классно! - сказал, закатывая глаза к небу. Счастливая рожа его стала в полтора раза шире. - Настоящая п...а, волосатая! - и уже одной Вальке нетерпеливо-дрожащим голосом. - Пошли, я знаю, где ваша сетка лежит.

Девчонки шустро оделись. Тонька опять рядом со мной на траву присела, оглянулась - никто на нее не смотрит, - и рукой меня по волосам погладила. Не знаю, за что.

А Валька пошла за Петькой.

- Только я один в крапиву не полезу... за просто так, - продолжал торговаться он.

Гад такой.

Я понял, почему он позже нас вернулся. Он сетку с Тонькиным и Валькиным заработком перепрятывал.


. . .


Младшенькая сестра Тоньки закончила пединститут в Магнитке, сейчас в родном городе преподает русский и литературу. Средняя в областном центре журналистом работает. Еще одна просто вышла замуж и уехала далеко, на юг, с мужем офицером.

А Тонька...

Она сестер своих на ноги поставила, выучила. Рожать сама не смогла, несколько абортов сказались.

Работает на месте матери.

Сестры с ней не общаются, писем не пишут...


## Глава 9


"СВАДЬБА" ПОЕХАЛА


В нашем городе, ну, как бы это правильнее сказать?..

Город надежно отгорожен от внешнего мира рядами колючей проволоки. Периметр ограждения несколько десятков километров. Скажем, на дальний пляж недалеко от екатерининского КПП семь километров езды. В пределах зоны и пруд, и речки с десяток километров, и леса полно. Грибы, ягоды мы здесь собираем. И по лесу можно целый день болтаться, и даже заблудиться немного. Много не получится. Иди, скажем, на солнце, не сворачивай, обязательно в колючку уткнешься, а по ней уже и до города доберешься. Ну, с час, ну, два поплутаешь, никак не больше.

Короче, места много.

Но...

С детских лет и по сей день в крови у меня засело накрепко - за мной всегда кто-то наблюдает.

Помню, в третьем классе одна девочка, фамилии я ее не назову, хотя помню ее и через пятьдесят лет после тех событий, - принесла в класс таблетки своей мамы... или бабушки. Таблетки безобидные, от давления... у взрослых. А нам, десятилетним, зачем это? Но... девочка принесла и сказала, что это - вкусные витаминки.

Учитель пришла на урок, видит - дети квёлые сидят. Поднимает первого - встает и медленно оседает, будто у него скелет изнутри вытащили, одно сырое мясо осталось. И остальные так же.

Короче, попали мы, человек с десяток, в больницу. Прямо с урока. Промыли нам желудки - по целому чайнику с кипяченой водой влили, - и к вечеру домой отпустили. А за это время уже опросили, кого надо и как надо, виноватых выявили и, наверное, как-то наказали.

Я испугался - как они про все узнали?

В тот же год, летом, мы болтались с братьями по лесу. А там стройка на пути, и провода тянутся, а на них лампочки. Пацаны, что возьмешь? Видим - никого нет рядом, давай меткость проверять. Разбили одну лампочку. Всего одну. И цена у нее была 12 копеек. Вечером отец с работы пришел, взял ремень и старшему всыпал.

Еще помню, посреди урока затрещал динамик на стене. Потом строго официальный голос произнес:

- Внимание! Говорит местный радиоузел!

Мы сразу всем классом зашевелились, радостные. Всегда, когда наши в космос кого запустят, урок ли, перемена - не важно, радио включается, и сообщают новую новость. Или когда Хрущева сняли, так же урок прерывали. Вот чего мы ожидали от радио.

В этот раз новость была местного значения. Передали, что в город проник неизвестный. Таял снег, бежали жирные ручьи, вода и подмыла колючку. В образовавшуюся дыру он, гад шпионский, и пролез. Нас всех призывали к бдительности. В случае чего сообщить...

Мы загалдели. Собрались после уроков всем классом ходить по городу и искать этого врага. И обязательно найти его и заарестовать. Кто он - диверсант, лазутчик или настоящий шпион? Какая разница! В кино всегда пограничникам пионеры помогают.

Наши мечты не сбылись.

Урок не успел закончиться, а радио объявило отбой. Задержали шпиона.

Я мог бы еще не один пример привести, но дело в другом.

Маразм ситуации в том, что я, даже заходя в школьный туалет, прежде чем снять штаны, смотрел - а откуда за мной сейчас наблюдают? И старался поскорее сделать свое дело и уйти. И даже когда в институте приходил в новое место, ТОЖЕ первым делом смотрел - а откуда за мной наблюдают? Или в аудитории закрывались: в карты поиграть, поцеловаться ли - внимательно оглядывал стены, искал потайной глаз, за всеми наблюдающий.

Когда по телевизору показывали шоу "За стеклом" и миллионы людей наблюдали за беднягами, я кулаки сжимал и переключал телевизор на другой канал. Меня изуродовали, приучили, что вся моя жизнь за стеклом.

Эк, меня...

Так вот, хоть и много внутри зоны места, все равно, иногда хочется куда-нибудь уйти подальше, где за собой взгляда чужого не ощущаешь. За колючку, на волю.

Нам, пацанам, выход через КПП запрещен. Только с родителями, по их паспорту и пропуску.

Иногда, летом, удавалось уговорить вывести нас погулять, на Большой пруд сходить. Или по чернику за центральную городскую свалку. Там Поповы горы и ягод - видимо-невидимо!

Я, Котя и Попик пошли в лес, на гору Завьялиху. Места у нас горные, дорога то крюка дает, то вкривь уходит. И мы то по асфальту идем, сосновые шишки вместо мяча гоняем, то лесом напрямки.

Только первые сады миновали и на дорогу по тропке выходить намылились, нам в грудь солдат упер настоящий автомат.

- А ну, кыш отседа! - напуская строгости, велит нам.

Мы, естественно, деру. Отдышались, на шаг перешли. Можно бы и дальше по зарослям топать, но впереди глубокий овраг, а там ручей разлился.

Пришлось опять к асфальту пробираться. Через пару сотен метров другой тропинкой на дорогу выходим. Опять солдат с автоматом. И нигде близко к дороге не подступиться, возле каждой малой тропки часовой.

- Война, что ли? - шепчу я. - Или учения?

А Котя, он самый из нас во всех секретах сведущий, говорит таким же шепотом:

- "Свадьба" поехала.

У Коти отец настоящий военный майор, в форме ходит, у него полно орденов и медалей, и с войны, и по мирному времени. Он на заводе нашем какой-то большой начальник. Потом, когда мы в старших классах учились и побольше понимали, отец Коти уже главным профсоюзным лидером в городе работал. А форму военную он снял. В отставку вышел. Я сначала думал, что в отставку выйти - это плохо, тебя от всех дел отставили. А Котя сказал, что у военных так пенсия называется. И ничего в этом ни плохого, ни обидного нет. Даже лучше еще. Военная пенсия немаленькая. Плюс еще и зарплата. Да и дома чаще бывает.

Не полезли мы под автоматы на дорогу, залегли в канаве подальше от часового и подсматриваем.

Дорога за садами на крутой подъем идет, натужный рокот моторов издалека слышно. Видим, три темно-зеленых ЗИЛ-131 поднимаются. Это почти ЗИЛ-130, только кузов у него удлиненный, специально для военных перевозок.

Мы разошлись - в шпионов играем. Друг друга ветками и мхом замаскировали. Я как будто бы фотоаппаратом щелкаю, Котя номера машин на земле палочкой пишет, а Попик солдат считает.

Откуда я такие тонкости знаю про марки машин? Так батя в гараже заводском работает, а я там сто раз бывал.

Машины эти пригнали специально для нужд завода, для них даже отдельный теплый бокс построили. У Кольки отец на одном таком зилке работает. Только "работает", это громко сказано. Он весь месяц машину языком вылизывает в этом закрытом боксе, чтобы она была в любое время дня и ночи на ходу. И только один раз в месяц за пределы гаража выезжает. Вон он, последним в колонне идет.

Сделает рейс, вернется в гараж и будет специальным раствором все промывать. Даже внутри кузова, даже колеса! И ботинки свои для работы выданные. А комбинезон снимет, в специальный мешок упакует и сдаст в стирку. А потом сутки отдыхать и снова месяц технику готовить.

Дождались мы, когда машины перевалили гору и моторы затихли, и лесом ушли, на каком-то прибранном покосе костерок соорудили. И я узнал, что такое "Свадьба" эта военная.

Раз в месяц продукцию завода вывозят в Дальний, это спутник нашего городка. Там военно-сборочная бригада из особо засекреченных офицеров получает серийную ядерную бомбу с красивым именем "Татьяна" - это для отвода глаз ее так назвали, ставит ее на боевой взвод или что-то там настраивает окончательно, и отправляет в Армию. По всему пути следования автоколонны перекрывается движение. Во избежание утечки информации к дороге близко никого не подпускают.

Я думал - а что можно увидеть? Машины тентованные, внутрь не заглянешь.

Я ж не знал тогда, что счетчик Гейгера через сто таких тентов угадает...

Котя рассказывал нам так, будто он все это видел своими глазами, его лично к важной государственной тайне допустили и какую-то ответственную деталь даже прикрутить позволили. Но мы все равно слушали, раскрыв рты. Никто же нам этого не расскажет. Я много раз, читая книги про приключения, мечтал - вот бы и мне к чему-то причастным оказаться, какую-то тайну узнать и хранить ее, даже под пытками. Пусть хоть иголки под ногти, хоть пятки раскаленным железом, даже электрическим током - все выдержу. И вот узнал самую настоящую военную тайну.

Здорово!

Хорошо, что мы в лесу и здесь никого нет, не подглядывают и не подслушивают. Вот Котя и проболтался. В городе даже шепотом про бомбу нельзя... даже думать про это опасно.

- Только вы - никому, - просит Котя, - а то...

Мы с Попиком клятвенно пообещали Коте, что не только никому ничего не расскажем, но и постараемся тут же забыть про "свадьбу". И даже по горсти земли у него на глазах съели. Правда, земли там было немного, а больше травы какой-то невкусной и чуть-чуть грязных корней. Но он все равно нам поверил и каждому руку пожал...

В доме, где была квартира у нашей тетки, прапорщик жил, по-тогдашнему сверхсрочник. У него была смешная фамилия, и мы прыскали в кулак, когда он докладывал своему командиру: - Дежурный Пилипенко! Или Шелепенко, не помню точно. Он был один в один похож на знаменитого Швейка, такой же невоенный в измятой военной форме. Он у нас в гараже свой мотоцикл марки "Козёл" постоянно ремонтировал. Мы ему помогать пытались. Он нас не гонял, наоборот, все объяснял: что такое цилиндр, бобина, поршень и свечи. А потом катал иногда.

Один раз он выпил и уснул на улице. В кармане была бумажка, накладная. Там перечислялось, что он для своих солдат, или для своего взвода со склада получил. И бумажку эту он случайно выбросил, потерял, или стырил кто.

Его судили военным судом и со службы выгнали. Оставили слесарем в домоуправлении, потому что детей у него маленьких, грудных и детсадиковых, целых трое было, а в накладной той ничего секретного не было: продукты, ткань для портянок и подворотничков и еще какая-то ерунда. Просто у солдат в нашем городе всегда был особый режим. Военный или полувоенный.

. . .


Четыре сорта мяса... колбаса без талонов... ордена и медали за каждое изделие номер один... город, в котором не увидеть бумажки, брошенной мимо урны, а дверь квартиры и сегодня можно не запирать на ключ.

Да, в таком городе я жил с первого по десятый класс. Образцовый коммунистический город. Когда-то мы мечтали, что вся страна так жить станет - свершатся заветы Никиты Сергеевича Хрущева. И мы будем неизбежно счастливы этим.

Город, в котором не было старости и одиночества.

А есть в нем три огромных кладбища, и новые холмики растут слишком быстро.

Всех, умерших, хоронит город. Своими силами и за свой счет. Видимо чувствует свою безмерную вину. Хоронит красиво и уважительно. С катафалком, строго одетыми мальчиками и девочками, с обязательным отпеванием. Безо всякого вытягивания денег у убитых горем родных.

Родственникам ничего делать не приходится, только из приготовленной чаши кинуть по горсти сухой земли да поплакать...

К 55-летию города начали захоронение на новом участке...


## Глава 10


"НИНА ПЕТРОВНА - ЖОПА НЕРОВНА" или

24 ЧАСА НА СБОРЫ


В двери класса она протискивалась боком.

Когда проходила между рядами парт, мы напряженно всматривались - а не заденет ли бедрами?

Ее за глаза так и звали "Нина Петровна - жопа неровна". И не было в словах этих насмешки или намека обидного. Было восхищение и зависть.

Узкие плечики, еще уже - талия, перехваченная тонкой обтягивающей кофточкой, или блузкой с пуговками, растягивающими петельки, точно и тонко подчеркивающей талию. А потом уже округлая широкая жопка. Она проходила по коридору школы, или по тротуару на улице, и десятки глаз к себе притягивала. И ей это нравилось. А нам... мы просто млели. Не так много вокруг красивого. А Нина Петровна, наша училка русского и литературы, была самой красивой женщиной, которую мы тогда видели.

Мужики завидовали ее мужу, обладающему такой... да хоть каждый день.

Мы сотни раз ее раздевали... мысленно, в своих уже не совсем детских фантазиях.

Санька учился плохо, а рисовал очень даже хорошо. Нас бы с ним в одно целое объединить! У него рисование и пение на пять, в остальном еле-еле троечка. А у меня наоборот, что с пением проблемы, что с рисованием. Один раз на дом задали природу нарисовать. Я принес сосновую ветку. Училка машинально взяла листок и пятерку поставила, а потом увидела на нем мою фамилию... На уроке подает мне и спрашивает в лоб:

- Кто рисовал?

- Мама, - сознаюсь я.

- На, передай - это ей пятерка. А ты сейчас на уроке, на моих глазах, будешь домашнее задание выполнять.

Мы с Санькой перемигнулись, думаем, ага, сейчас! Санька мне быстренько намалюет и получай!

Не тут-то было. Посадила меня за отдельную парту. Делай, мол, что хочешь, я знать буду, что это ты сам рисовал.

Я, недолго думая, достал учебник. Там портрет Ленина был. Санька мне как-то показывал, как он для стенгазеты перерисовывает. Я Ленина за решетку посадил, в смысле, что клеточек по портрету нарисовал и по клеточкам этим воспроизвел. Весь урок потратил.

- Ну что? - спрашивает, - изобразил что-нибудь?

Я портрет вождя ей протягиваю, только успел клетки подчистить.

- За Ленина тройку поставите?

Стушевалась училка, попыхтела-попыхтела, и поставила мне четверку. Наверное, первую и единственную хорошую отметку по ее предмету...

Санька Нину Петровну на уроке русского нарисовал. Предмет ему неинтересный, вот он и отвлекается постоянно на что-нибудь постороннее.

Тычет меня в бок, тетрадку на последней странице открывает.

- Смотри, - шепчет. - Похожа?

Я глянул и обомлел.

Санька ее как есть нарисовал: голова с пышными волосами, собранными в тугие косы, узкие плечики, полушария грудей, животик, красивые бедра - ну все обрисовал, все, на что мы втихаря любовались. Только у Саньки рисунок особенный получился. Нина Петровна на нем голая. И соски он ей нарисовал, и курчавый лобок с особым старанием вывел.

- Классно! - я глаз оторвать не мог.


Санька тетрадь захлопнул, но видение осталось передо мной.

Я потом уговорил друга, или выменял на что. Только долго рисунок этот хранил. Так и полюбил на всю жизнь такую форму грудей, такой острый, направленный вниз лобок...

А потом рисунок этот пропал.

Прямо в классе.

Многие пацаны его у меня видели. И где лежит, знали. Жалко, конечно. Я уже с ним навсегда простился, как вдруг Нина Петровна пришла на урок, журнал раскрыла, а там... он лежит.

Вот влетели!

Мы, наверное, с Санькой одни не знали про такую подлянку.

Весь класс замер, и в нашу сторону косит.

Она точно знала себе цену.

Взяла в руку листок, внимательно рассмотрела.

- Похожа, - сказала негромко. - Прямо как с натуры меня рисовали. Жаль, автор автографа не оставил, - подняла глаза на класс и рисунок на общее обозрение выставила. - Представляете, - еще и улыбается! - лет через тридцать станет он знаменитым художником! Сколько этот рисунок стоить будет? Много! Бесценным он будет.

Меня распирало крикнуть ей: - "Это Санька, мой друг вас нарисовал"! Но я удержался. Если захочет, пусть сам скажет ей, или тихонько на перемене подойдет и распишется на портрете.

- Можно, я себе это чудо оставлю? - спросила у класса. Полная тишина была ей ответом.

Я был на седьмом небе - я теперь точно знал, как Нина Петровна без одежды выглядит. Я же столько часов смотрел на нее, каждый штрих, каждый изгиб ее тела запомнил. Я столько раз трогал ее в своих фантазиях и снах.

Девчонки наши ей сильно завидовали, им так же хотелось ловить на себе восторженные взгляды, слышать за спиной похотливые причмокивания, видеть, как у мужиков и парней слюнки открыто текут.

Сколько ей тогда было лет? Нам, семиклассникам, казалось - много. Хотя единственная дочка ее училась в нашей же школе, во втором классе.

Муж у нашей училки был каким-то начальником, вроде, председателем завкома. Что за должность такая важная, я не знал. Но только на всех парадах и демонстрациях он рядом с директором стоял, в самом первом ряду. Как расшифровывается завком, тоже не знал, потому что не знал, что он вообще должен расшифровываться. Время от времени доводилось слышать от родителей или в школе.

- Пойду в завком, заявление на путевку напишу.

Или:

- В завкоме помощь на детей выписали, надо сходить получить.

А чаще:

- К первому сентября завком всем нам подарок приготовил. Отремонтировал школу и купил спортинвентарь, маты, мячи и новые лыжи! А дети из малообеспеченных семей будут получать горячие обеды весь учебный год бесплатно...

Ну и, соответственно положению мужа, его, наверняка, хорошей зарплате, своей внешности, одевалась она очень хорошо. Говорили, что у нее даже своя портниха есть. Что еще больше делало ее неподражаемой, возвышенной. Эти слова "своя портниха" для меня в картинку ассоциировались. Видел я, как она приходит к себе домой, а в одной из многочисленных комнат у нее сидит со склоненной головой служанка-портниха, и шьет на свою принцессу разные кофточки, блузки и юбки с платьями. Поэтому-то их у нее так много, всяких и разных.

Мы были влюблены в литературу.

Ну, в наше время это было не в диковину. Телевизоры только-только стали массово приходить в дома. Еще не в каждой квартире было это информационное чудо. Все знания о жизни мы черпали из книг. А тут еще Нина Петровна. Да мне стыдно было услышать из уст такой... что я плохо подготовился к уроку. Она не кричала, не ругала. Она как-то по особенному смотрела, чуть-чуть склонив голову к одному плечу, и лицо ее теряло выразительность и всегдашнюю веселость. Становилось пустым... равнодушным... к тебе. И всей кожей ощущалось это ее равнодушие. Она как бы говорила этим своим лицом, не интересен ты стал для меня, ученик такой-то.

Равнодушия к себе я боялся и боюсь больше всего. Я приемлю вражду, ненависть, зависть, любовь или уважение. Даже восхищение приемлю. Но равнодушие... Это очень сильное разрушительное оружие.

При ней, при Нине Петровне, я написал свое первое стихотворение. Потом еще и еще... Она не знала, что я пишу стихи. И никто не знал. Кроме мамы. Я как-то, в порыве восторга, испачкал тетрадный листок неровными строчками, не помню уже и о чем. Но в рифму. Мать пропалывала в огороде грядку с морковью. Ужасно возбужденный и гордый за себя, что вот так вот взял и сотворил, прибежал к ней и прочитал свое гениальное творение... ее склоненной в работе спине.

- Все? - спросила она, не разгибаясь, когда я примолк в ожидании оценки своего творения.

- Все, - растерялся я.

- Иди, воды в бочку натаскай. Пусть нагреется. Вечером огурцы польешь.

Следующий раз я показал свои опусы в десятом классе, когда школьное сочинение в стихах исполнил.

И получил какую-то грамоту от гороно.

Эта помешанность на книгах, интерес к печатному слову однажды ввергли меня в захватывающее приключение.

Училась в нашем классе одна девочка. Пухленькая, даже можно сказать, толстенькая. Училась не очень хорошо, тройки, иногда четверки. Вниманием мальчиков не избалована, девчонки с ней не особо общались. Ни на танцы, ни на школьные вечера не ходок. Да еще и от физры освобождена. Это уже вообще, в последнем ряду иерархической лестницы. Даже как-то на свой день рождения весь класс пригласила, почти никто из пацанов не пошел, не позарился на халявную жрачку. Только Женька.

Наш класс считался сильным, ну и в него толкали многих детей начальства. Вот и девочка эта, назовем ее, скажем, Римма, была из блатных, из очень блатных. Ну и фиг с ней, мне какое дело до ее родителей?

Ан нет, есть, оказывается, дело.

Книги.

У них были полные собрания сочинений Жюля Верна, Фенимора Купера, Майна Рида, Бальзака и Золя, аж 8 томов Конан Дойля и еще всякого добра - всех перечислять, много места займет. Два огромных книжных шкафа с выстроившимися как на параде такими желанными переплетами. Я бы с превеликим удовольствием поселился в одном из этих шкафов!

Римма была доброй, в смысле книг.

- Можешь хоть какие читать. Только у нас дома, а выносить за двери нельзя, родители не разрешают.

Она знала про мою страсть и однажды поманила книгой. "451 градус по Фаренгейту". В очередь записывались в читальном зале. Мне еще полгода ждать. А тут!

- Когда?

- Да хоть сегодня приходи, - говорит равнодушно, - можем сразу после уроков ко мне пойти. Читай хоть до темноты. Родители после восьми приходят. А и придут, ничего не скажут.

Нетерпением распирает меня, но я не попадаюсь на уловку Риммы. Еще заставит рядом идти и портфель ее нести. Пацаны засмеют потом.

- Не, мне домой заскочить надо, - отверчиваюсь. Хотя, по правде и не особо вру. После уроков надо воды в бак натаскать, в конюшне почистить. Это моя каждодневная обязанность.

- Ну ладно, потом приходи, как освободишься, - бросает она, поджимая губу.

В четыре я уже у нее.

Первый раз оказался в такой квартире. На этот гостиный гарнитур мы ходили смотреть с пацанами в наш мебельный магазин. Чешский, натуральное дерево. И стоил он... даже сказать страшно, неужели есть такие, которые это покупают? Машина Волга с серебряным оленем на капоте стоила 5602 рубля. А набор этой мебели 25.000 рублей. Почти как пять Волг. А потом он исчез из магазина. И вот где я его увидел!

Я жадно вцепился в книгу.

Передо мной на столике поставили чай в тоненькой фарфоровой чашке, на блюдце бутерброды с копченой колбасой, а на тарелочке пирожное и воткнутая в него золоченая вилочка с двумя зубцами. Я и не видел таких вилок. Она размером с чайную ложечку. И по форме походит на ложечку, только посредине у нее разрезано. Я почувствовал себя не в своей тарелке и даже не притронулся к такой красоте. Вдруг сломаю что, или погну.

Римма оставила меня одного в комнате, ушла куда-то. Тут заблудиться можно, комнат у них много, три или четыре. А их всего народу трое. А еще у них два телефона. Но одним никому нельзя пользоваться. Только отцу. Нехило живут!

Потом слышу, дверь открылась. Мне чего? Мне дела нет, все мысли на страницах романа. Читаю быстро, хочу за сегодня одолеть. Потом буду хвастать. А я читал уже! И рассказывать о том, как запрещают и сжигают книги. И как собираются люди под страхом смерти тайком. И вспоминают то, что когда-то читали, и по новой записывают, чтобы, значит, слово в слово восстановить и потомкам это богатство передать.

А 451 градус - это не просто цифры с потолка. Это температура воспламенения бумаги.

И тут слышу голос Риммы.

- Ну как? Мне идет?

Я мельком поднял глаза на этот голос и опять в книгу. Но букв больше не вижу. А вижу большой белый круг на странице. Опять поднимаю глаза, но уже сжавшийся в комочек и почти парализованный.

Передо мной стоит невысокая толстенькая девочка в полупрозрачной короткой комбинации. Толстая с двумя подбородками шея, бледно-розовая кожа сливается с бледно-розовой комбинашкой. Под ней вытарчивают небольшие острые грудки с длинными сосками. Дальше два или три обруча складок и белые атласные трусы. Ноги как столбы, коленками вовнутрь. И довольная улыбка во всю ширь.

- Правда, красивая? - она захватывает ткань на бедрах, оттягивает и отпускает.

Раздается шуршащий шлепок.

- Я про комбинацию, - говорит с напором и улыбка на ее лице начинает гаснуть. - Германская, - пробует еще чем-то заинтересовать.

На кону книга, которую я только начал читать. Страниц сорок всего и осилил.

- Красивая, - выдавил, а сам жду, - что будет дальше? Позволят мне дочитать, или?

Римма покрутилась перед зеркалом, повиляла, отчего складки ее пришли в колыхательное движение, и прямиком ко мне. Ногу поставила на край дивана, пальчиками аккурат в мою ширинку метит. Коленку медленно в сторону отвела, белоснежный шелк натянулся шарообразно на ее большой выпуклости.

- Женька говорит, ты целоваться совсем не умеешь. Только слюни пускаешь. А я ему не верю. Он врет, да?

- Врет.

- А докажи! - и вдавливает в меня свои толстые губы.

Мне не хочется ее целовать, но книга! Она лежит на моих коленях и я цепко сжимаю ее руками.

- Врет, засранец, - довольно отстраняется от меня Римма. - Я так и знала. Он всегда про всех врет.

Я прячу глаза в книгу, но букв опять не различаю. Как же читать? Хоть еще несколько страниц пробежать... хоть бы до середины.

- А еще он говорит, - она прищуривает глаза и поджимает губы. В ее голосе этакая мстительность. Резко повернулась ко мне спиной и нагнулась, пытаясь достать кончиками пальцев до ворса ковра, ее большая жопа вот-вот разорвет трусы пополам, - он говорит, что у тебя еще не стоит. Ты маленький, не созрел для взрослой жизни.

- Неправда! - обида душит меня. Разноцветные переплеты в шкафах начинают расплываться. Я уже понимаю, что с книгой придется расстаться. Не готов я платить такую цену. Хотя совершенно не понимаю, какую цену с меня могут попросить.

- Потрогай мою грудь, - как-то вдруг сменив интонацию с приказной на сильно просительную, шепчет она. - Меня все презирают. Ну пожалуйста, ну немного, - а сама уже спустила тоненькие бретельки. - Я тебе книгу на дом дам. И другие тоже давать буду. Только ты меня потрогай!

Она уже канючила, и была, как говорится, слезки на колесках.

На следующий день в школе я уличил момент и сунул прочитанную книгу ей в парту.

Больше книг из ее библиотеки я не читал...

. . .


Нина Петровна один раз на урок не пришла. Вместо нее зашла маленькая неприметная мышка, Лия Васильевна. Мы, естественно, после Нины Петровны, новенькую никак не приняли. И, кажется, она чувствовала это.

У нее была своя методика преподавания. Насаждать свой предмет, заставлять читать, заставлять любить книгу и литературу вообще. Мы удивлялись, - как в таком маленьком тельце умещается столько громкого крика?

Хорошо, что я успел полюбить чтение добровольно, не из-под палки. И меня отвратить от книг не смог бы никто. А многие в классе очень сильно сдали по этим предметам, русскому и литературе.

Финальную сцену пребывания Нины Петровны в школе и в городе передавали из уст в уста тихим шепотом.

Муж ее был в чем-то нехорошем уличен. По работе, по завкому своему непонятному. В двадцать четыре часа их уволили и рассчитали, выписали из квартиры. Вещи отделение солдат покидало в подогнанный грузовик. Вывезли за КПП и в нескольких сотнях метров выгрузили на обочине, а вернее, выбросили из кузова на траву. Почерневшая за одну ночь наша училка стояла возле кучи своего добра, прижимая к груди всхлипывающую дочку. А муж, оплеванный и подраненный, поплелся по дороге в сторону Василовки, близлежащей деревни, чтобы найти там машину и грузчиков.

Никто не высказал ни слова сожаления, ни слова осуждения. Боялись как-либо комментировать. Над каждым висел такой меч, каждый в любой момент мог оказаться за КПП на грубо сброшенной куче всего своего добра. И с поломанной навсегда судьбой.


. . .


Пройдет еще несколько лет, и такая же беда придет в нашу семью. Брата моего, Женьку, так же в 24 часа выгонят из города. За пьянство.

И он совсем немного переживет свой позор...

Сосед зайдет в магазин одежды. Примерит новые брюки, а поверх старые свои наденет. Не успеет отойти от магазина сотни метров, его задержат. И навсегда за колючку...

Более сильного наказания в городе не было


## Глава 11


ПОСЛЕ ТАНЦЕВ


Они сцепились еще на танцах.

Колпак пошел Таньку приглашать на медленный танец. И, хоть девчонок в кучке стояло много, все знали, кого он позовет, на кого он глаз положил, и сотни глаз провожали его - в его самом нарядном, светло-сером костюме-тройке. Только что пошил, специально для Таньки, чтобы ее на танец пригласить.

Первый раз в нем в свет вышел.

А Витька Батон со своей кодлой ближе к девчонкам стоял. Ну и опередил. И перед носом у Толика Таньку увел. Она уже согласилась, уже дала Витьке свою руку и как телочка, побрела за ним, приопустив голову. И только тут увидела, что Колпак к ней шел, и уже почти рядом. Глаза их встретились, у Таньки из орбит полезли. Споткнулась она, руку потянула несмело, чтобы вырваться. А Витька ее раза в два здоровее, поддернул немного - она к нему и полетела. А он уже одной ногой на площадке, уже лицом к ней стоит, и получилось, что, вроде, как кинулась она к нему на шею, а он принял ее, рукой за талию по-хозяйски подхватил и развернул. Задом к Колпаку. У нее и туфли даже в воздухе повисли.

Так они протанцевали весь танец - Витька ее в себя вжал, а она вытянулась, как лом проглотила. Ну и, конечно, все только на них, троих и смотрели. Колпак развернулся на каблуках, никого приглашать не стал, к нам подковылял. А когда музыка закончилась, Танька сразу же ушла с танцев. И никто ее сегодня провожать не пошел.

Витька к своей кодле подошел, и ну они там ржать. Над чем? А черт его знает. Может, анекдот какой рассказали, а может... Но Колпака сильно задело.

Конечно, после такой выходки Батона, Лизка отошла на второй план. Длинный уже не о последнем танце с ней думал. И не о том, даст она ему проводить себя или не даст. Тут честь мужская задета. Вот где главная интрига!

После танцев мы вышли первыми, чтобы контролировать ситуацию. Встали у беседки на пригорке, ждем.

Батон со своими долго не решался с места тронуться. Уже свет погасили, сейчас ворота на замок закрывать будут, - только тогда вышел. Дружки его, - кто почуял запах жареного, или считал, что Батон лишка хватил, - откололись. Четверо с ним остались. Побрели они в парк. Мы за ними. Батон, видать, понял, - нас больше, зачастил. Короче, труханул, слиняли они в квартал, что за "Детским миром". Там они всегда тусовались.

Вовка Длинный, когда кто-то из наших попытался в догонялки сыграть, остановил.

- Никуда не денутся. Все равно спать в такую рань не пойдут. Найдем еще.

И мы пошли степенно в обход поселка. Нам его весь обойти, ну полчаса. Только нам весь и не нужен. Нам конкретные квартала нужны. И время убить. Пусть лишний народ по домам разойдется, спать ляжет. У всех теплые уютные квартиры, телевизоры, диваны.

Длинный мне шепнул на ушко, я от ребят отстал. Они прошли через "Радугу" - дом на главной и единственной площади, а у книжного я опять к ним присоединился, Вовке кивнул.

- Там они.

Батон, завидя нас, вскочил, к забору садика жмется.

- А чего это ты паникуешь? - смеется Длинный.

- Чего надо, - хрипит Батон, зыркая то на нас, то на своих пацанов, то за спину себе, пути отступления выглядывает. - Вас по трое на одного! Так нечестно!

- Какой ты у нас честный! Особенно иногда, - намекают ему.

Любой драке предшествует разговор, делается предъява, идет объяснение, разгоняется кураж. От разговора тоже многое зависит. Сумеешь в противника страх вселить, себе облегчение сделаешь. Он в тебя мандраж поселит, ему плюсы.

Колпаку причины искать не надо, и обсуждать ее он не собирается, это его личное дело, его личная обида. И, хотя в кодле личная обида любого становится обидой кодлы, Толика не переделаешь. Детдомовский, отчаянный. Как волчонок, привык за свое выживание драться.

Он выходит вперед и говорит.

- Один на один айда, - хотя сам почти на голову ниже Батона, и весовые категории у них не близкие.

- Не пи...дишь? - на Толика уставился, не знает - верить - не верить такой удаче.

Вовка посмотрел на Колпака. Тот кивнул, мол, сам я свои вопросы решу. Длинный нам сигнал дал, мы расступились, место для спорщиков освобождая.

Колпак широко прошел по кругу, я смотрел на него и думал - сейчас музыка вдарит, и пойдет он в свой твист загибать, а Длинный за ним вдогон.

Но музыки сегодня не будет.

И танец другой танцевать приходится.

Батон в красно-синей клетчатой рубахе, на ногах кеды. Колпак в новом костюме-тройке, даже пиджака не снял, в остроносых туфельках. И кружат они, и руки в стороны расставлены. На одном балконе мужик стоит, курит. У подъезда на лавочке девчата сидели - теперь повскакивали и в нашу сторону зырят, перешептываются.

Колпак захватил Батона за рукав, а тот ему подсечку. Лежит наш кореш на земле. Вскакивает и опять в бой. Батон его прихватил и через себя кинул. Пыль столбом, костюмчик пятнами пошел. Толик пиджак скинул и вперед, - мы не успели ничего понять, опять друг наш в воздухе крутанулся и на землю прилег.

- Ты чего, приемы знаешь? - спрашивает с восхищением Колпак.

- Ну, - потупив голову, отвечает Батон. Ему стыдно, как будто он в честном бою нечестно действует - палку или кастет достал против безоружного противника. И все это видят и осуждают. - Я в самбо хожу, - признается.

- А покажи, как это ты меня сейчас кинул? - уже совершенно другим тоном спрашивает Колпак.

Батон показал.

Толик в пыли лежит.

- А давай еще, я не запомнил.

- Да ну тебя, весь костюм итак перепачкали. - Азарт драки испарился. - Если хочешь, лучше завтра приходи на стадион, я тебе в спортзале покажу, на матах, по-нормальному.

- Приду. А во сколько?

Они стояли и разговаривали - между ними искра доверчивости прошла. Весь раздрай одним махом сгорел, даже дыма не осталось. Батон поднял с земли пиджак недавнего соперника, стряхнул с него пыль и подал Колпаку. И все рассказывал про секцию, про соревнования, про... Даже мы придвинулись и стали прислушиваться. А вдруг и нам что полезное услышать доведется.

Драки не получилось.

И тут между домами машина въехала. Милицейская.

Мы, больше по привычке, кинулись врассыпную, чтобы потом, обежав каждый свою половину поселка, вновь собраться вместе или у нас в палисаднике, или у голубятни Длинного.

Я, пока до дома бежал, все про мужика этого на балконе думал. И про милицию.

Он это... точнее, не он сам, жена у него... директриса нашей школы.


. . .


Зря Колпак в это самбо пошел.

А, может, судьба его бедовая была заранее, еще в детдоме, огромными буквами прописана.

Года через два поехал он кого-то из друзей провожать на станцию Вязовую. Оттуда все пассажирские поезда уходили, связывая наш город с остальной частью страны. Ну, естественно, в своем прикиде классном, в костюме-тройке, в туфельках.

Выпили они там, попрощались. И пошли прогуляться, до отправления автобуса, по Вязовой. А народец там тот еще, рабочий, станционный. Наши же важные: куда там, они ж с поселка, да самбо знают. Чего бояться?

Досталось им крепко. Разогнали кого куда. А Колпака раздели почти до гола и в чей-то огород перебросили, в картошку цветущую.

Там его и нашли потом, убитого.


## Глава 12


КАК СИМКА МИЛЛИОН ПАЦАНОВ УБИЛ ИЛИ ЧЕРНЫЕ ПЯТНА


У нашей школы был небольшой огород, - обнесенный высокой сеткой участок земли в соток десять, за автопарком, в лесу. Его называли солидным именем "Опытный участок". Грядки со всякой всячиной. Картошка и свекла, морковь и репа, капуста, горох, бобы... Все, что росло в наших местах, было здесь на грядки распихано. Таблички с названием сорта, датой посадки, ответственным за полив и прополку.

Огород этот не столько ради будущего прокорма возделывался, хотя все шло в школьную столовую, сколько для ради обучения детей огородничеству. И все ученики должны были пройти через этот приземленный труд, и еще контрольные замеры делать, взвешивать, сортировать, пробовать на вкус и, наконец, сдать отчет на оценку.

Участок был наклонный, и спадал к ручью. А в верхней части навес. Под ним маленькая сторожка, складик инвентаря - лопаты всякие, грабли, носилки. Под навесом же скамья и стол. Здесь нам лекции читают, таблицы заполняем. Можно от жары или дождя спрятаться, можно перекусить, или, как мы сейчас, в карты поиграть. А чего делать? Наша смена еще почти два часа будет тянуться, а мы все задание биологички выполнили. И пропололи, и подкормили, и полили свою грядку.

Нас трое. Я, Щегол, и Симка из восьмого класса. Ну, перешел он в восьмой. На год нас постарше. В карты он играет плохо, все время проигрывает. А в тысячу или в покер совсем не умеет. Ему с нами неинтересно. Он опять закурил. Один. Нам предлагал, но мы со Щеглом отказались.

- Не курите?

- Нет.

- А шкурку гоняете? - ни с того вдруг спрашивает.

Я знаю, что это такое, брат как-то при нас... показывал, что такое секма. Но сам еще не дорос, наверное, потребности не было.

А Щегол испугался вопроса, сморщился. Он живет с одной мамой, в городской квартире. Такой весь тихий до разных мальчишеских забав. Ни на речку с нами, ни вечером по огородам полазить, ни в лес на весь световой день. Его мама не отпускает, боится - как бы чего не нахватался.

Он один раз поддался на уговоры и пошел с пацанами. В баню. Не мыться, - у них ванна есть. Баню ремонтировали, штукатурили, ну и леса строительные вокруг стояли. Залезли пацаны, в окна женского отделения подглядывают. А окна запотевшие, грязные, почти ничего и не увидишь, разве что поднятые к лейке душа кисти рук. Но хоть что-то, хоть чуть-чуть. А потом хвастать, мол, были там, насмотрелись и прочее. И "эту видели"!

Застукали их. Пацаны бывалые, кинулись в рассыпную, а Щегол встал как исусик и голову свою виновато повесил. Как же он побежит, когда взрослый дядя крикнул ему "Стой"?

Из милиции его мама забрала. Привела домой и спрашивает (наивный Щегол нам потом все пересказывал).

- Тебе, сынок, хочется посмотреть у тётей писи?

Щеглу стыдно, он в пол смотрит, помидорной краской заливается.

- Ты скажи, если хочется, - умоляет мама, - я тебе покажу. Только не лазь, пожалуйста, никуда, не подсматривай. Нехорошо это. Ты же не себя, ты меня перед людьми позоришь.

Ну, мы, конечно, в один голос:

- Ты попросил? Она тебе показала?

- Нет, - пищит он.

- Ну и дурак!

- Если она у тебя такая добрая, может она нам покажет?

- Ты спроси у нее.

- Мы ей тоже пообещаем, что подсматривать не будем.

А Симка, он шпанистый, он на улице воспитывается. Как все мы. Ну и старше нас, тоже факт немаловажный. Докурил, расстегнул брюки и достал свое хозяйство.

- Ну, чего ссыте?! Давайте!

- Это нехорошо, - говорит ему Щегол.

- Дурак ты "Нехорошо!" - передразнивает. - Это очень хорошо! Попробуй, сам узнаешь.

И давай рассказывать, что все взрослые только этим и занимаются, для этого и женятся, чтобы всегда под боком дармовое было, и тэдэ, и тэпэ.

- И учителки наши, все, каждый день е...тся, и твоя мама, - тычет Щеглу.

- Нет! Моя мама не такая! - кричит Щегол и на Симку с кулачками кидается.

- Ну да, не такая! - Симке даже не надо от Щегла обороняться. Он руку вперед выставил, за волосы схватил и держит на безопасном расстоянии.

- Моя мама не такая, не такая, - вопит Щегол и кулаками по воздуху молотит.

- Не такая, не такая, - успокаивает его Симка, а когда Щегол, усталый и взлохмаченный, упал на скамейку, с усмешкой спросил. - Интересно вот нам знать, а ты откуда взялся? Из п...ды вылез или в капусте нашелся?

Тут Щегол точно растерялся. Он, наверное, впервые на эту тему задумался. Не в капусте, это наверняка. И не аист его принес. Да и мама тогда, после истории с баней, говорила, что, мол, родила его, выкормила, а он ее позорит.

Выходит, Симка прав.

Уговорил он нас, или своим авторитетом надавил. У него фотка была в кармане. Он нам ее показал. Карта, девятка или восьмерка бубен. Только вместо ромбиков красной масти тетка голая.

- Нате, любуйтесь.

Наверное, со стороны на нас смотреть было забавно.

Три пацана дергают свои письки. Один кулаком, остальные двумя пальчиками, потому как и размер у них соответственный.

Симка задышал тяжело:

- Хы... хы... хы!..


Молочная струйка вылетела из него, развернулась в воздухе и упала на грязные доски пола. Симка вытянулся на скамейке, руки в стороны аж до хруста развел:

- Ух, опять миллион пацанов загубил.

- Как это?

- Там, - показал он на мокрое пятно в грязи, - миллион сперматозоидов задыхается. А для того, чтобы ребенок получился, одного достаточно. Поняли?

- А зачем тогда так много?

- Ты на березе сережки видел?

- Видел.

- А на клене сколько вертолетов вырастает?

- Полно.

- А в шишках сколько семян?

- Ага.

- Вот так и у человека. Природа заботится о нас, - просвещал он.

Я с Симкой больше никогда не заговаривал. Было ощущение, что он мне в душе все грязью испачкал. Не так это должно происходить. Моё это, личное. И никому рядом быть не положено.

. . .


Зимой школьный спортзал почти все время сиротливо пустовал. Зимой на физре было два вида спорта: лыжи и иногда коньки. Если по плану коньки - гурьбой на городской стадион, там получали "дутыши" и вперед на зеркальный лед. А лыжи в каждой школе свои были, притом всегда в достаточном количестве, каждому ученику - выбирай, переодевайся и не отставай от класса.

В конце января, после крещенских морозов, немного потеплело. Градусов двадцать с небольшим. Небо затянули низкие тучи, просевшие под тяжестью переполнившего их снега аж до самой верхушки горы Завьялихи. Этот свежий снег и сбил температуру. А тучи защитили нас от пронзительного космического холода.

Школы готовились к завершению зимней спартакиады. Учитель физры Владимир Михайлович выгнал нас, пацанов, торить соревновательную лыжню. Физра у нас всегда зимой сдвоенным уроком. Еще не рассвело как следует, а мы уже катили снежной целиной по Красной Горке. Учитель впереди, мы за ним.

Лес!

Нет, в сказке совсем не то. Сказка не передаст чистоты снега, густого опьяняющего воздуха, щекочущего нос тончайшего запаха ели. А снежные шапки на сосновых лапах! Качнется ветка - и пласт снега медленно опадает на толстый пушистый ковер, вдавливаясь в него своей тяжелостью.

Покатили с четверть часа за учителем, потом начали меняться местами. Каждый потоптал снег первым. Хорошо, если по пять минут выдерживал. Владимир Михайлович только покрикивает:

- Следующий!

И холодина в лесу, а с нас пот катит, спина до трусов мокрая.

Далеко ушли, до развалин бетонитового завода. Это примерно половина пути. Там спуск крутой и разворот в сторону школы. На спуске первым выпало идти мне. И надо же! Как я его не углядел? Пень на моем пути, весь под снегом скрытый. Я с разгона в него, перевернулся, в сугроб как медведь зарылся.

Сначала все просмеялись. Потом помогли, отковыряли из сугроба. Я что? Я ничего, снег вытряхнул из-за пазухи, очки шарфом протер и дальше готов катиться. Да не могу. Обе лыжины сломаны. Ладно бы лыжня накатанная, обледенелая, а тут даже последнему идти - снег рыхлый, и целые лыжи носом зарываются.

Не знаю, в чем я был виноват перед учителем, только погнал он весь класс вперед, а меня оставил на этом косогоре.

- Лыжню не порти, - сказал строго.

Это чтобы я не вздумал ботинками по проторенной лыжне идти.

Часа три понадобилось мне, чтобы добираться до первых домов, до наезженной машинами дороги. К этому времени сообразил наш физрук, что что-то не то он натворил. Повел старший класс не лыжню торить, а меня искать.

Разминулись наши дороги. Я же лес этот вдоль и поперек излазил, правда, больше летом. Напрямки пошел.

Всю дорогу замерзшие руки снегом растирал, а вот ноги не рискнул оголить. Поэтому им больше досталось.

У меня потом кожа с пальцев рук и ног пластами сходила. Обошлось малым, - хоть и обморозился, но не насовсем, до ампутации не дошло. Лыжи я с тех пор немного разлюбил. Да и физрук меня сильно за нормативы не гонял.

Он все боялся, что я кому-нибудь расскажу, как он меня в зимнем лесу на погибель бросил, прямо как в сказке про Морозко, и его накажут. Еще три года глаза от меня прятал. Стыдно, видать, было ему за поступок свой. Никак не смог он забыть мне эту историю со сломанными лыжами.

А я и не думал никуда жаловаться. Сам виноват. Сам лыжи сломал.


. . .


На втором курсе в зимние каникулы приехал к родителям. А там как раз спартакиада закрытых городов всего Союза. Я кандидат в мастера. Ну, меня попросили выступить за них, только не в полную силу - я же подставной. Раскусят, всю команду могут снять.

Довольствовался серебром.

А физрук наш тоже штангой баловался.

Он один из всей секции не подошел, не поздравил меня...


## Глава 13


ЛЯЛЯ


Братишка выпил и домой кандыбает.

Он когда пьяный, тихий. Да и когда трезвый, тоже тихий.

На улице.

На людях. А дома...

Чуть не по его сделаешь, - сразу по зубам, или под дых. Это он так меня воспитывает. Или злость срывает. Я учусь хорошо, а он, второгодник, кое-как восьмилетку досидел, ну и родители в фазанку его отдали. А куда еще с такими знаниями? Теперь вот работает. И пьет. Любовь свою первую забыть не может. Даже имя ее на левой руке выколол.

Мы, пацаны, возле гаражей в футбол играли, и счет был почти равный. Азарт всех охватил, проигравшие победителей на своих спинах катают! Во какой стимул. А Женька в игру влез и все напортил. Сначала ворота сбил, камни к гаражам закинул, потом мяч в руки схватил и убегает. Короче, сломал игру.

Все скисли, один Витька развыступался. Они проигрывали, и ему не очень хотелось вьючной лошадью быть. Он выше брата и толще. Подошел к Женьке и, ни слова не говоря, с размаху ему в ухо двинул. А когда брат упал, - пьяный же, - Витька его и лежачего бьет. За дело, конечно, брату досталось. Он меня иногда и просто так бил, потому что я младше на пять лет, сдачи дать не могу, и под руку не вовремя попался. Но все равно, жалко мне его стало - брат же.

Я, шкет, разбежался и Витьке головой в толстый бок прилетел. Как в кино "Республика Шкид" беспризорник Мамочка делал. Пусть от брата отстанет. А не подумал о последствиях. Короче, в ухо он мне так заехал, что я, кажется, сознание на минуту потерял. Потому что когда встал, пацаны уже вокруг стояли и на Витьку ругались.

Мне обидно, что он и брату и мне всыпал. Я в ремне ходил, в солдатском, с большой медной пряжкой. Ремень этот чем хорош? А надеть и снять его в полсекунды можно. А еще, если знаешь как, только махнул вокруг кисти, тут же оружием становится - за кисть мертво цепляется и пряжка тяжелая, как палица, на сантиметров двадцать руку удлиняет.

Долго я за ним по улице бегал. Один раз всего достал по заднице, после этого прыти у Витьки прибавилось. А у меня убавилось. Я устал и пошел к пацанам.

Дети есть дети. Не прошло и получаса, а мы, снова разделившись на две команды, гоняли мяч. Только теперь Витка был со мной в одной команде. Он отдавал пас мне, а я хлопал его по плечу, поздравляя с забитым голом.

Я потом от брата еще много раз "благодарности" получал.

Когда штангой заниматься начал, уже не позволял себя трогать. Он один раз исподтишка меня головой о косяк до потери сознания ударил. Другой раз ножом в глаз, всего полсантиметра промазал, в кость височную попал. До сих пор шрам как напоминание бровь на две неровные части делит. Но я все равно продолжал драться за него.

Не он это дурит - водка в нем...

У нас есть финские домики. Целая нечетная сторона улицы. Штук восемь их. Щитовые одноэтажные, на четыре однокомнатные квартирки с печным отоплением и приусадебным участком. Там и огородик, и стайки для скотины, у некоторых даже бани свои пристроены.

Они были своеобразной разделительной полосой города. Выше, в гору, частный сектор, там "деревенские", "куркули" обитают. Те, кто привык жить своим домом, своим хозяйством, без этих "лентяйских" удобств, но обязательно при огороде, скотине и собственной бане. Дороги здесь щебенкой отсыпаны. А ниже их - сам "культурный" город, с его двух-трех-четырехэтажными домами, где и воду из колонки таскать не надо, и печку за тебя на центральной котельной истопят, и даже мусор на свалку вывезут - только вынеси его в бачки. Тут уж сплошняком асфальт, даже во дворах и на тротуарах.

Если многоэтажки строили и строили, частный сектор дальше не рос. Все, кранты, четыре улицы и два проулка. Не нужен он закрытому городу, потому как свободной земли мало. А еще потому, что здесь строится жизнь образцовая, и нет в этой новой коммунистической жизни старому патриархальному укладу с его частнособственническими замашками, со свино-коровьими запахами и следами недавно прошедшего табуна на чисто вымытом асфальте.

Я постоянно слышал от родителей, что скоро наши дома сносить будут, а на их месте построят современный микрорайон с небывало высокими девятиэтажными домами. Это, в конце концов, претворили в жизнь, правда немного позже, лет через двадцать после того, как я окончил школу.

Ну да не о том я...

Финские домики - это особенные домики. Переселенческие. В них жили те, кто недавно в зону приехал и еще квартиру с центральной водой и паровым отоплением не получил - ждали, когда очередной дом построят и сдадут жильцам. А строили у нас много. Сколько надо было заводу рабочих рук, столько и строили. А подолгу здесь жили только неквалифицированные рабочие. Которые не особо производству нужны были. Попасть на работу в поселок было сложно. Анкеты до седьмого колена просвечивают. Любая судимость или пятнышко в биографии, и до свидания.

Мой дядька паспортный сварной, газопровод "Бухара-Урал" тянул. Когда его в зону ввезли - тридцать шесть месяцев анкета ходила, он через год новую квартиру получил. И талон на мотоцикл "Урал". И ордена один за другим. А потом и машину. "Запорожец". Мог взять любую, на выбор, хоть "Москвич", хоть "Волгу". На какую денег в тот момент набрать мог, такую и выбирал.

В одной такой финской квартирке и жил Ляля со своими родителями и сестрой одиннадцати лет.

С ним никто не дружил.

И никто не играл.

Он дебил.

Выскочит с диким воплем на улицу, схватит какую игрушку и сразу ломать ее, топтать. И плюется во всех, и мычит, как теленок. Пятнадцать лет, а здоровый как мужик, силы у него полным полно.

Хорошо, что его на улицу не выпускают, взаперти держат. Он только в своем дворике играет. Разве что не уследят иногда.

Дворик огорожен штакетником, выкрашенным в темный зеленый цвет. И дом тоже темно-зеленый. И крыльцо. И только наличники и двери темно-синие. Как будто у строителей для этих домиков другой - веселой - краски не было.

Дети старались близко к их забору не подходить. Ляля хоть и дурачок, а тоже свое в голове имеет. Забудется кто и напротив их дома игры устроит, или просто проходит ребенок, Ляля наберет полные карманы камней, залезет на скамейку и давай кидаться. Он дурак, даже если глаз выбьет - ему ничего за это не будет.

Мы потом его немного узнали, и сразу перестали бояться.

Если он на улицу вдруг вырвется, дождемся - подпустим поближе и врассыпную разбегаемся. Ляля побежит за одним, остановится - ему кажется, что другой-то ближе, или медленнее бегает - за ним надо гнаться! Сделает несколько шагов и опять остановится, опять кумекает - за кем бежать. А у нас как черта красная, как веревка с флажками для волка - дорога, по которой машины иногда проезжают. Если через дорогу забежал - спасен. Лялю никакими посулами не заставишь дорогу перебежать. "Би-би" - кричит и головой мотает. Это его дома машиной напугали, чтобы он никуда не уходил.

И камни его только для мелочи опасны, или для тех, кто Лялю не знает. Мы, только он начнет кидаться, тоже камни в руки хватаем и в него. Только он в нас метится, чтобы попасть, а мы просто в его сторону бросаем, наоборот, стараемся не попасть. Он тут же голову руками закрывает и на землю падает, и мычит жалобно. Не любит, когда ему отпор дают.

А потом Ляля умер.

Спать лег, лицом в подушку, и задохнулся. Дурачок же.

Сразу на нашей улице просторнее стало. Места вон сколь добавилось. Теперь и возле их дома можно кучковаться и не оглядываться - летит камень или не летит.

Мама у Ляли хорошая тетка, никого никогда не гоняла, не ругала, даже если мы ее сына дразнили. И красивая немного. Такая маленькая, худенькая, как девочка-подросток. А коса с руку толщиной, золотисто-ржаного цвета.

Когда ее сын сам во сне задохнулся, она потом сразу побелела вся, седая стала. А муж ее куда-то неожиданно уехал.

А на самом деле он не уехал.

Ему три года тюрьмы дали.

Ляля, когда еще живой был, ел за всех их, себе забирал лучшие куски. Потому и был в семье самый здоровый. Он один раз бабушку-соседку, ей уже за пятьдесят лет, наверное, в бане подкараулил ну и... изнасиловал. Тогда милиция приезжала, выспрашивала, записывала, но ничего с Лялей сделать не смогла. Дурачок он, - и весь спрос. Он потом, понравилось, наверное, много раз мать свою... Попробуй, посопротивляйся ему! Она долго терпела, сын же, хоть и дурачок, а свой. А потом Ляля сестренку, которой одиннадцать лет... и она в больницу надолго попала, ей операцию делали, сшивали все.

Он после этого сразу в подушке задохнулся. А отец, выгораживая жену, все на себя взял.


. . .


Через три года отца Ляли назад в город не пустили - он же теперь судимый. И они уехали насовсем из моей жизни. Но еще долго жили в моей памяти. Я не раз вопросом задавался - откуда берутся такие Ляли? Ясно, откуда, оттуда же, как и остальные дети. Но я не про то думал. Я думал - или это бог наказывает за что-то родителей такими вот детьми. Или сами они что-то не так натворили.

Наверное, все-таки бог...

И, значит, он есть?..


## Глава 14


КАК Я ПЕСНЮ ИСПОРТИЛ


Весь мир для нас был сосредоточен в городе за колючей проволокой. Иногда выезжали на родину, в заводской городок Куса. Там, в большой деревне, жили, конечно же, не в пример нам. Попроще жили. Ну, в смысле, культуры и образования. В магазинах вообще пустота. Полное натуральное с собственного огорода самообеспечение народа. Покупные только спички, соль, сахар да иногда водка. Пили мало? Да нет, пили как раз много. Но своё. Бражку и самогон. Этого добра в большом достатке.

И мы думали, сравнивая две стороны одной жизни, две системы, что вот пройдет немного времени, и они подтянутся до нас, и у них будет асфальт на улицах и разговоры без матерщины. А магазины - не полуразвалившиеся халупы, провонявшие насквозь махоркой и протухшей девятнадцатикопеечной камбалой, а как у нас - почти дворцы культурного обслуживания, светлые, красивые и всяким-всяким товаром богатые.

Самое грустное в этой истории то, что когда мы рассказывали им о нашем городе, что там бумажки на газоне не встретишь, окурка мимо урны брошенного, и про ассортимент магазинов, нам не шибко и верили. Не могла в сознании людей уместиться такая несправедливость...

Нам же всем твердо обещали, что "нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме"... И даже дату наступления этого коммунизма обозначили. Начиная с 1980 года! Всего-то и осталось, две семилетки обождать.

Фантастикой все увлекались. По книгам выходило, что к двухтысячному году на Земле наступит всеобщий рай, на Луне будут построены огромные города, а "на Марсе будут яблони цвести"...

Но и ныне, через пятьдесят лет, в малых рабочих городках России и в брошенных на самовыживание деревушках та же нищета и беспросветность. Только и разницы, что полки магазинов не пустые (пока), да купить это народу не на что. То, что есть, обиходить по-людски не можем, но нам надо еще и у соседа от его огорода кусок жирный отхватить, чтобы и он, допрежь ухоженный, пустырем стал, или черной дырою...


А еще у нас был один маленький, тайный мир. Песни Владимира Высоцкого. В те годы практически запрещенные. "Лукоморья больше нет"... "У вина достоинства"... "Сегодня Нинка соглашается"... Мы их пели тайком, мы их переписывали в свои тетради, передавали друг другу, менялись текстами. И, как Высоцкий, учились играть на гитаре. Самый народный инструмент. Дешевый, простой в обучении. Три аккорда и хоть какую мелодию сыграешь. А если еще баррэ умеешь ставить, да рэ-мажор на четыре лада вытягиваешь маленькими пальчиками! Тут уже король, уже у тебя спрашивают, а покажи, а...

Когда вышел фильм "Вертикаль", уже открыто и легально зазвучали его враз ставшие народными "Если друг оказался вдруг", "Здесь вам не равнина", мы как с цепи сорвались. Уже не боялись петь его песни даже в школьном дворе.

Во дворец пионеров зазывали в разные кружки.

Приходили на классный час тренеры и педагоги, и записывали добровольно-принудительно кого в спортивные секции, кого в модельные кружки, кого в шахматы. Все кружки и секции были бесплатные, а партия и правительство требовали поголовного охвата подрастающего поколения. Конечно, на большой земле это было невозможно из-за полного отсутствия материальной базы. Но у нас иное дело. У нас базы хватало даже на взрослых.

Я тоже пошел учиться, - на баяне играть. Хотелось мне гармонь освоить. Но... кружка такого, где на гармонистов учат, в городе не было, а педагог сказал - на баяне научишься, хоть на чем играть сможешь. Даже на пианино, не то что на простенькой гармошке-двухрядке.

Я проходил до нового года, почти четыре месяца. Уже кое-какие мелодии играл, уже ноты немного выучил. Приходил в Дом пионеров пораньше, чтобы повторить урок. Или задерживался до вечера и пиликал негромко, пока учебный класс не закрывали. Дома даже подставку для ног выпилил - маленький я, ноги, висят, а это для баяниста плохо, ему опора нужна, твердость.

А потом педагог посоветовал мне.

- Скажи родителям, пусть инструмент купят. Не дело это музыке без инструмента учиться. Надо каждый день дома хотя бы часа два работать, вот тогда толк будет. А так, только во время урока заниматься, далеко мы с тобой не уедем.

По дороге домой я зашел в универмаг. У нас в магазине на главной площади целый отдел музыкальных инструментов. Там и трубы, начищенные до солнечного блеска, и пионерские горны вперемешку с перламутровыми барабанами. Скрипок разных размеров по стене с десяток висит. И пианино, и гитары, и баяны - от маленьких, с гармонь размером, до огромных, пятирегистровых.

Посмотрел я сколько стоит баян. Самый дешевый.

Ничего не сказал матери, просто перестал ходить в кружок...

Братишка то ли подкалымил где, то ли работу аккордную выполнял на заводе, когда деньги в кассе платили сразу после выполнения задания по особому тарифу, - короче, купили в кредит магнитофон. Магнитолу. Новенькую. С радиоприемником. Производства какого-то бердского завода. Вещь, как оказалось, шибко дерьмовая, пленку начинает крутить, только если минут двадцать в режиме перемотки поработает, двигатель разогреет. Мы ее несколько раз в гарантийный ремонт носили, - там подержат месяц, нам вернут. Патефон этот как не работал, так и не работает без палки. А потом и гарантия кончилась. И черт с ней.

Немного фурычит - нам и это в дикую радость. Что мы только на него не записывали, как только не извращались. И кошку мяукать заставляли, хвост ей кусачками... И Тузика нашего. Ну и песни всякие. С пластинок, или с радио.

Как-то увидели в окно, дядь Витя идет к нам, он слесарь ЖЭКа, ну и записали быстро, типа: "Говорит радиоузел города. Слесарю Виктору ... срочно явиться на работу. Живому или трезвому...."

Он сел с братьями в карты играть. Только они по первой выпили, я магнитофон включаю.

Дядь Витя головку лука схватил, в рот закинул:

- Ох, ты, господи... никак стряслось чё! Ну никак без меня не могут. - И бежать на работу. А нам... хохотали разве что не до поноса.

А один раз ребята из класса нашего пришли.

Батяня на гитаре хорошо играл, у него даже потом ансамбль свой был. Три брата двоюродных, и Женька на баяне. Он один из пацанов нотную грамоту хорошо знал, в самой настоящей музыкалке учился, полных пять лет. Не то, что я, недоучка.

Песня такая была, "Черная роза - эмблема печали".

Они ее решили записать на магнитофон. Мне микрофон дали держать, встали к нему полукругом и запели втроем. Я микрофоном в них поочередно тыкал, и сам негромко подпевал.

А потом, когда послушали, что получилось...

Они поют, а сбоку мой противный голос на одной ноте влезает, хоть и негромкий, а всю песню портит. Я прошу их еще раз спеть, я вообще молчать буду! Но у ребят интерес пропал.

С тех пор я ни на каких вечеринках, как бы пьян не был, песен не пел.

У нас инструментальный ансамбль был, не вокальный. И мы играли в клубе на танцах. В соседней деревне. Не потому, что у них своих не было, умеющих играть с десяток песен в стиле Ventures или Shadows. У них электрогитар не было, и усилителя. У нас были. Правда, самодельные, но вполне работоспособные, танцепригодные.

Один раз подвыпивший местный, возомнив себя шибко крутым, тогда это по-другому называлось, "коренной", заявился на репетицию и пообещал всех порезать, если мы не смоемся отсюда, предварительно подарив ему нашу аппаратуру и наши электрогитары.

В очередную субботу на час задержали начало танцев. Сначала спорили - рисковать или нет, вдруг и правда порежет. А потом додумались взять разгоряченную толпу измором. На сцену не выходим, народ беснуется, - свистят, по полу топают.

К нам делегатов прислали разбираться - что и почему?

Когда старшие пацаны услышали про угрозы в адрес музыкантов, быстренько нашли трепача и привели его к нам в комнатенку. А перед этим нечаянно уронили пару раз. Морда у "коренного" в крови, одежда пыльно-грязная, глаза испуганные.

Он долго перед нами извинялся. Бес, мол, его попутал, забыл, что те, кто для них музыку играет, по неписанным законам любого пацанства, неприкосновенны. Только отморозки против своих идут.

Он обещал литр водяры в знак примирения поставить.

А потом его увели, и он долго в больнице лежал.

Парамошка услыхал от Лехи, нашего ритм-гитариста, эту историю и рванул в деревенский клуб на танцы. Повыпендриваться. А, надо сказать, местные поселковых не особо жаловали. Ну, время такое было. Улица на улицу с колами ходили, чего уж говорить о зажравшемся по их представлениям поселке и нищей деревне. Тут уж кто кого первым поймал, и кого больше в нужном месте оказалось.

Ленин не зря главным своим союзником озлобленную бедноту считал.

Парамошка Ленина не читал. Он вообще книг не читал. Мало что в чужой огород залез, еще и самую красивую девчонку на медленный танец пригласил. И ну прижимать к себе.

Он слесарем работал с моим братаном, уже 90 рублей получал. Деньги немалые. Костюмчик светленький в крупную клетку сшил, брюки клеш на максимальную ширину. Ну, кто такому откажет, какая девчонка устоит?

Мы знай себе играем мелодия за мелодией. Две быстрых, одна медленная. И опять - две быстрых, одна медленная.

А Парамошка с девахой вышел и что-то долго его не видно. Склеилось? Срослось? Но... не мы его сюда звали. Сам пришел, сам и ушел. Хозяин барин.

Домой собрались - вот он, на лавочке сидит, мычит себе под нос.

Развезло, наверное, от выпитого.

- Вставай, - говорим.

Еле-еле поднимается, рукой за бок держится.

Когда в свет фонаря вышел - глядь, а у него одна пола пиджака красная от крови.

Ножом его ткнули.

Хорошо, бить дальше не стали, и резать до смерти не стали.

Он... вот молоток, догадался, платок в жгут свернул и в рану его вкрутил - крови не дал вовнутрь уйти.

Это ж какое терпение иметь надо, чтобы такие операции с собой делать! Врач его потом хвалил, героем называл.

Мы Парамошку под руки, до КПП довели, а это больше часа пиздюхать по деревне да по лесу. Там дежурный скорую вызвал и милицию.

Парамон ментам, как не пытали, ничего толкового не сказал. Твердит одно: "Темно было, задом стоял, ничего не видел"...

Потом, когда рана зарубцевалась, они с ребятами цепей велосипедных взяли и вечерком сходили в Василовку - должок вернуть.

Больше мы в том клубе не играли.


. . .


Всех первокурсников в колхоз гоняют, на уборку овощей. Жили мы в сколоченных из теса бараках. Три спальных поставили буквой "П". Замыкала квадрат столовая.

Каждый вечер, как не ухомаздались на работе, непременно танцы. Немного под магнитофон, немного под гитары. До одиннадцати. А там комиссары отбой прокричат и свет вырубят.

Всем спать, а гитариста обязательно утащат от бараков, - и играешь часов до двух-трех ночи. Пока последняя, самая терпеливая всех не пересидит и приз свой не получит...

В восемнадцать, после первого курса института передо мной встал выбор - какой дорогой идти? Я писал стихи. Уже играл в факультетском ансамбле на соло-гитаре. Гарантирована летом поездка в стройотряд. А это деньги. И на учебу, и на одеться-обуться.

А еще я штангу таскал. Весовая категория у меня самая маленькая, до 52 килограмм, дефицитная.

Перед новым годом на первенстве области выступил хорошо. И меня включили в состав сборной команды облсовета. Тренер пообещал - скоро станешь кандидатом, потом мастером. Талоны на питание, работу такую, где только числиться будешь и зарплату получать, а стипендию на книжку складывать, к свадьбе копить. Ты, мол, глупость про стройотряд из головы выбрось. В спорте большего добьешься...

Для меня это был самый главный вопрос: трудно учиться на одну стипендию, а холодными вечерами да ночами разгружать вагоны со щебнем, или с картошкой...

Я сделал выбор.

Я подарил свою гитару.


## Глава 15


БУТЫЛКА ПОРТВЕЙНА


Вечер явно не удался.

Вовка так и не пригласил Лизку. Мы остались в неведении - пошла бы она с ним в третий раз танцевать со всеми вытекающими последствиями, или обломала. Наиважнейший вопрос.

Мы, по правде говоря, жалели Длинного. Вот ему ситуэйшен достался! Пойти - не пойти. Даст - не даст. Кому хочется на глазах всей танцплощадки от ворот поворот получать? Колпак вон и не отворот получил, а припоздал чуток, и то каково! А для Вовки вообще трагедия будет. Его ж тут каждая собака знает, у него авторитет непреклонный. Пойдешь, а откедова знать, что у девки в этот момент на уме, какая муха на нее села и в нежную щечку укусила?

И она тоже, небось, башку ломает. И гадает на кофейной гуще - дать не дать третий танец. Это ж какая ответственность! За любой базар отвечать приходится. Никто тебя за язык не тянул... то есть силком в его объятия не толкал. Получится - позволишь одному, потеряешь всех остальных. Другой уже к ней не подойдет, если знать будет - она - деваха Вовки Длинного. А ей ой как хочется принца самого наилучшего для себя одной найти!

Мать ее, ну, которая тетка моя, все бурчит на Лизку. Повод какой? Хо, вагон и маленькая тележка! И за каблуки эти супермоднячие, и за юбку ее до неприличия короткую, и за прическу "с начесом".

- Провыбираешься, - стращает девчонку, - будет с тобой как с Наной этой! Меня хоть бы пожалела.

Что за Нана такая, я еще не знал, тогда Золя достать почитать было почти невозможно, а спросить у тетки не решался. Вдруг за ней прячется что-то плохое или запретное, в смысле, что для меня, пацана, запретное. А потом уже удивлялся - откуда тетка-то про нее знала? Она и книг не читала. Наверное, рассказал кто.

Вот такая каша с Лизкой заварилась.

У меня теперь вроде как секретное задание появилось - прознать по-родственному, чего она насчет Вовки Длинного думает. Есть у него шанс или нет? А он пока в ее сторону перестанет дышать неровно.

Драки тоже не получилось. Колпак на почве этого самбо совсем свихнулся. Чуть ли не побратался с Батоном. Это чего, нам его теперь в свою кодлу зачислять? Или Колпака с ними отпускать? Вот уж хрен ему!

В завершении менты прикатили. Ну, к этому делу мы привычны.

Я покрутился по поселку, заметая, как лиса, следы, пришел к нашей точке. Мы собирались у голубятни. Тут между деревьями стол и скамейки мужики сделали. Навес от дождя и солнца. В домино они вечерами стучат. А после них мы кучкуемся. Вон в уголке уже Санька сидит. Он первый добрался. Потом и Длинный неспешно прикостылял. Вовка взрослый, ему бегать не с руки.

- Чего делать будем? - спросил он. Вроде как вожак в команде, ему и решать.

Мы совершенно не знали, чем заняться. Будь все на мази, и вопроса такого не стояло бы. Хоть бы обсуждали события, да ржали. А тут... у всех на душе кошки скребутся, слова на язык не лезут.

- Бухнуть бы, - сам себе пробурчал Длинный.

- Хорошо бы. А где взять?

Магазины давно закрыты, про запас никто из мужиков не держит. Как это пузырь дома невыпитым стоять будет? А вдруг прокиснет? Или мышка пробежит, хвостиком заденет и бабах?!

- Сань, у тебя в голубятне ничего нет?

Вообще-то Санька запасливый пацан, практичный. Голубей кормить надо, приходится покупать им зерно или пшено. У меня всего-то три пары взрослых и пискуны, а он штук двадцать держит. А чего ему? Каждое лето к бабке в Таганрог ездит, на родину, на каникулы. В августе вернется, привезет чемодан турманов, и чайных, и дутышей. Там они почти задарма, по полтиннику пара, а у нас меньше трояка даже не подходи. Да за одного. А голубка вообще четыре рубля весной. Вот он и покупает иногда вино дешевое и в голубятне прячет. Вдруг кто ведро зерна припрет? Натуральный, стало быть, обмен предложит.

- Не-а, - лениво ответил Санька. - Был "Агдам", надни отдал, за ячмень.

Раз так говорит, значит, точно нет, жопиться он не будет.

Опять тихо. У каждого свой бедлам в голове. Домой, что ли, пойти? Книжку в библиотеке взял на пару дней. Фенимора Купера. Четвертый том его собрания сочинений. В нем страниц семьсот, я еще до половины не дочитал, а завтра отдавать.

- Может, к Флюрке сходим? - так же лениво придумал Длинный. - У нее всегда портвешок есть. Только придется ее разок-другой...

Не договаривает, только руками показывает. Мы не маленькие, понимаем, чем и как Вовка за портвейн с ней рассчитываться будет.

- А чего, пошли! - ожили мы. Не нам же ее потом...

Флюра - старшая из трех сестер. Две с мамашей живут в том же доме, где и Вовка. Только этажи разные. Все сопливое детство их тут прошло, на наших глазах. Вовка даже по молодости ухлестывал за Флюрой, ходили по кварталу рука за руку. Но, когда он в армию ушел, она залетела от кого-то, потом быстренько замуж вышла. Может и за того, кто ей ребенка состряпал, может какого другого дурачка нашла. Только пацан, Радик, записан на мужа. Как родила, или даже пораньше немного, дали ей комнату с подселением в трехкомнатной квартире. Прямо у скверика, ниже сто восьмой школы. Первый этаж и окнами на фонтан. Всего-то в паре минут ходьбы от ее родного дома.

А пожили они вместе совсем немного, может год, может и меньше. Пил он у нее по-черному. Ну и... придет домой еле живой, ей синяков наставит и уснет. А девка симпотная, и фигурка нормальная. Плотная такая, сбитая. Как спортсменка, типа ядро ей метать или в гандбол играть. И представляешь, все время с фингалами ходит! Никакая косметика не замажет. Все знали - темные очки надела? - знать, опять фуфло под глаз прилетело.

Научили ее, или сама доперла. Только устроила она ему "ледовое побоище".

Пришел как-то ее благоверный домой, вернее, приполз на карачках. Она ему стаканчик-другой вдогон поднесла. А когда отрубился, скалку достала. И за все его издевательства, за всю его "любовь, ласку и внимание", отходила и вдоль, и поперек. Ему что? Пьяный, только с бока на бок перекатывается - подставляет места, по которым еще скалкой не гладили. И ведь хватило у бабы ума - ни капли крови из него не выстучала.

Утром проснулся муженек, стеная, из-под кровати выполз, кое-как руками-ногами шевелит. Не тело у него, а сплошной синяк и кусающая изнутри боль.

А Флюра перед ним на цыпочках и распинается.

- Опохмелиться не желаешь ли?

- Кто это меня так? - спрашивает, потому как в памяти сил для соображения никаких нет. Да и памяти не шибко много с такого бодуна осталось.

- Так ты приполз вчера такой, - не моргнув глазом, отвечает. - Я уже спать легла, сквозь сон слышу - кто-то скребется в дверь. Открываю, а ты...

- Ну?

- Я хотела милицию вызвать.

- А я чего?

- А ты сказал, что не надо.

- Я сказал?

- Ты, кто ж еще.

- Не помню.

- Я тебе тогда и говорю: "Не хочешь милицию, давай хоть скорую вызову, вдруг тебе сломали что".

- А я чего? - повторяет как попугай, глаза свои пальцами трет.

- Чего, чего! - надула Флюра губу. - Отматерил меня, вот чего. И в морду.

- Я?

- А я, что ли себя так? - она демонстративно выставила мужу старый синяк.

- Ничего не помню, - трясет головой. - Хоть убей, не помню, - и руками волосы лохматит.

- На работу пойдешь? - спрашивает участливо.

Ему нужно немалое время, чтобы понять вопрос. Для этого надо потрясти головой, разбултыхать пропитые мозги. И еще немного в обратную сторону, чтобы найти ответ.

- Куда деваться, пойду.

- Поешь?

Опять соображает, на этот раз совета у желудка спрашивает.

- Нет, ничего в глотку не лезет.

- Даже похмеляться не будешь? - поняла, что сказала лишнее, губу прикусила, но слово не воробей.

Посмотрел на жену долгим взглядом, через силу удерживая на весу тяжелый чугунок.

- Ты чего такая добрая?

- Так жалко тебя, вон как ухомаздали! - юлой выверчивается. - А если бы убили? Или того хуже, инвалидом сделали? На кой ты мне, калека безрукий, в доме нужен будешь?

- Типун тебе на язык!

- Ты бы не пил так, - просит робко.

- Да пошла ты!

Она ждала удара, успела увернуться.

Собрался и на работу побрел. И Флюра на работу пошла, она на стройке пашет, маляром и штукатуром.

Вечером пришла домой, а муженек, видать, в обед приходил, - вещи свои собрал в чемоданчик дерматиновый и слинял.

Совсем.

Даже из поселка нашего уехал.

Какой не был пьяный, а, знать, что-то из "ледового побоища" вспомнил. И на ус намотал.

Все это прошло мимо Вовки. Он вернулся из армии, когда Флюра уже опять одна была, только теперь с ребенком. Жениться ни-ни, и не собирался, знал - не один он у нее врачевателем одиночества служит. Не один он в ее лохматку ходок. А в гости иногда, по старой дружбе, заглядывал. Когда переночует, когда среди ночи домой уйдет.

Вот к ней мы и завалились.

Я тоже не первый раз в их квартире. Только не по тому делу, что Длинный. Флюра иногда просила кого-нибудь во дворе - пацана ее из садика забрать. Раза два или три мне перепадало. Я с ним на улице погуляю, а потом, когда он жрать захочет, домой отведу. У них, как и у всех в поселке, входная дверь на ключ только на ночь закрывается, или когда дома никого нет.

Один раз я привел Радика, а она переодевалась. Я даже видел ее... не совсем одетую. Но только со спины и одну маленькую секундочку...

Как и обещал Длинный, бутылку портвейна Флюра на стол выставила. Мы ее на четверых оприходовали, - по одной рюмашке, по второй. Потом она пошла сына проведать, на место его определить. Он у нее обычно на диване с мамкой спит, а когда гости приходят, она его в детскую кроватку перекладывает. Там в комнате ниша есть, кладовка бывшая, только двери убрали и свет провели. Вроде как вторая малюсенькая комнатка, детская. А закрывается тяжелой бархатной шторой.

Пока Флюра пацана в туалет сводила, пока по новой уложила...

Вовка нам говорит.

- Хотите посмотреть, чего она вытворяет в постели?

- А как? - в голос мы.

- В нише спрячу вас, - обещает. - Только тихо там! Не дай бог, учует, все, кранты. И мне, и вам.


Ну, мы, конечно же, пообещали, что Вовка просил.

- Да за такое бесплатное "кино" вообще дышать перестанем!

Когда Флюра пришла, уже в халатике коротеньком, уже разморенная от выпитого, мы еще по стопке вмазали и с Санькой стали собираться.

Она вроде как удерживает нас.

- Куда вы? Посидели бы еще.

Мы были непреклонны.

Вовка нас проводил до двери. А квартира у них такая. Кухня за ванной и туалетом. Потом длинный коридор и три комнаты одна за другой. Флюрина первая от входной двери. Мы ботинки под мышки и тихо в квартиру прошмыгнули, туда, за бархатную шторку. Вовка погромче нам наставления дал, чтобы завтра к нему обязательно приходили. Входной дверью демонстративно бухнул. Это, как бы мы ушли. И к Флюре, портвейн халявный допивать.


. . .


Я не буду рассказывать, что нам довелось увидеть.

Честно? - мало чего. В комнате темно, это раз. Особо не высунешься, это два. Так - силуэты. А вот наслушались мы с Санькой!

Слова и прочие звуки, сопровождающие это дело, посильнее живых картинок действуют. Не раз потом убеждался...

Отдышались они, притихли, Вовка и говорит:

- Иди, помойся, кажется, я чуток не успел.

- Ерунда, - отвечает она, - все в порядке, еще можно.

- Иди-иди, - подталкивает с дивана, - знаю я это ваше "можно". Потом начнется, "я беременна", аборт, пятое-десятое. И воды мне принеси холодной, пить хочу. А лучше чай сделай.

Это он специально ее гонит из комнаты, чтобы дать нам возможность уйти. Вовка молоток, о своих пацанах в первую очередь думает. Понимает, что с нами после такого кино творится.

Флюра халатик на руку повесила. Знать, хорошо ей было, мурлычет песенку, Вовку громко чмокнула.

- Ну, ты даешь! - сказала ему, похихикивая.

А он ее по голой жопе несильно шлепнул и поправил:

- Даешь ты, женщина, а я, мужчина, беру.

- Ну, я так, ты же понял, о чем я, - рассмеялась заливисто. - Я ж не русская, мне пятьдесят процентов скидка, - и, накинув на плечи халатик, босая упорхала в сторону ванной.

Вовка распахнул окно - ворвался теплый воздух и разогнал терпкий запах потных тел и чего-то еще, мне незнакомого, но уже инстинктивно желанного.

- Дергайте, по-быстрому, - шепнул нам. - Да не в дверь, в окно прыгайте!

В секунду мы оказались на траве газона. Сунули ноги в ботинки и бегом домой. Снимать ломоту в паху...

Зря я ругал этот вечер. Он оказался лучше многих других.


. . .


Я ж как думал? Ну, про это... как взрослые "этим делом" занимаются. А как вокруг себя видел, так и думал.

Ложатся спать - летом он в семейных трусах с дыркой на колене, зимой в толстых кальсонах. Она в панталонах с начесом и в ночной рубашке до пят. Свет потушен. Кровать скрипит. Надо постараться, чтобы никто тебя не увидел и ничего подозрительного не услышал, значит с головой под ватное одеяло.

Кое-как что-то задрали, что-то приспустили. Он всегда только сверху и быстренько-быстренько, да чтобы кровать ни разу не скрипнула.

А оказывается вон оно как правильно-то делается!

Вовка только успевал поворачиваться. Она им как военная командирша командовала.

"Вставай!"

"Давай сзади!"

"Глубже!"

"Быстрее!"

И нисколько не стеснялась, что соседи, или на улице прохожие что-то услышат и подумают - а чем это жильцы в этой комнате таким занимаются?

Я приглядывался - теперь она будет на меня по-другому смотреть, в смысле, что я знаю, зачем Вовка у нее в тот раз с ночевой остался. Но она нисколько не поменялась. Все такая же веселая и приветливая.

И я подумал - а хорошо бы и мне такая потом повстречалась.

Как было бы легко с ней.


## Глава 16


ФОТОСЕССИЯ


Между нашей школой и библиотекой новую столовую построили. Двухэтажную, стекляшку. Это было первое здание в городе, построенное по современным представлениям архитектуры. Не громоздкие, украшенные лепниной и колоннами, а легкие, воздушные. Огромные окна, как стенки аквариума. На первом этаже кулинария и магазин полуфабрикатов. А еще есть отдельный вход, почти со двора - вроде как от школы отвернули - там пивная для местных любителей. Им площадку бетонными плитами выложили, газончики с цветами разбили, столики с зонтиками выставили - ну все тридцать три удовольствия, пейте, отдыхайте. Там, брат говорил - постоянно опер дежурил.

- А какой он? - я про этих оперов только из книжек пока знаю.

- Какой-какой! Такой же, как мы, в обычной одежде, сидит, и как и все, пиво сосет под рыбку или соленые сушки. Ему никак выделяться нельзя. Работа!

- Ты его видел?

- Может, и видел. Откуда я знаю?

- Вы же всех ал... , - поправился я, - там знаете, вычислил бы.

- Ха! Его просто так не вычислишь, их полно в городе и они все время меняются, чтобы не засвечиваться.

- А для чего он там сидит?

- Дурик! - подсмеивается брат. - Что у трезвого на уме, то у пьяного, сам знаешь, где. Вот и подслушивает. Ну, или забуянит кто, пяти минут не пойдет, менты уже руки заламывают.

- Ну, - сомневаюсь я, - это и продавщица может кнопку какую нажимать, вот тебе и сигнал на пульт в ментовку пошел.

- Ничего ты не понимаешь, - гонит свое брат. - Если бы Райка (продавщица пива) на эту кнопку жала, она бы не боялась пиво бодяжить. А там пиво всегда неразбавленное.

- Ты чего, народный контроль с прибором во рту, разбавленное-неразбавленное - просто так отличаешь?

Брат на меня как на ущербного посмотрел, даже не стал на вопрос отвечать.

- Несвежее бывает, а вот разбавлять - ни-ни. Она только на пене и наваривается. Мы почему к "Утесу" теперь не ходим-то? А вот потому и не ходим, что там воды больше чем пива.

Мы один раз пошли после школы, Санька хотел пару кружек взять ну и приголубить за углом. Нам пива не продали, сказали, что рано еще. Я брату сказал, а у него и ответ готов.

- Правильно, она вам пива продаст, а ее уволят.

- Так никого же не было!

- Кому надо, все увидит...

Ага, увидит он.

Сколько раз вечером я, возвращаясь домой мимо этой столовки, заходил в пивной закуток. Увижу кого знакомого, спрошу:

- Братан здесь?

Мне покажут, где он, пьяненький, притулился. И тащу его домой по кварталам...

На втором этаже огромный зал, все в живых диковинных цветах, прямо как в летнем саду! Столики в белых скатертях, по четыре деревянных стула. Во всю стену мозаичное панно: "Молодые строители коммунизма уверенно шагают в светлое будущее". Ну и обязательные космические корабли над восторженными головами, бороздят бескрайние просторы...

И так чисто. Так красиво...

Мы даже фотографироваться к этой столовке ходили.

Рабочим талоны давали на бесплатное питание. И брату тоже давали. Но он только обедал на работе. А остальные талоны нам отдавал. Вот мы и бегали сюда. Ели как в ресторане, - салат, первое, второе, булочка и компот. Вкусно и разнообразно, дома так не накормят.

Там, наверное, повара совсем не воровали. Потому что один раз у Веньки Мурдасова мама шла после работы домой. Ее в десяти шагах от столовой остановили два обыкновенных мужика в костюмах.

- Здравствуйте, - говорят. - Сумочки для проверки предъявите.

Узнать захотели, что она с работы такое большое и тяжелое несет.

Мать Веньки растерялась, сумки уронила. Ни документа у них не спросила, что они имеют право проверять, ни кричать не стала. Все у нее опустилось куда-то. Она только и прошептала:

- Смотрите.

В сумке у нее продукты всякие были. А чека у нее, что она это купила и оплатила, как положено, не оказалось.

Что ей потом говорили, да как воспитывали, Венька не говорил. Но мать его потом уже не поваром работала, а техничкой в той же столовой. И посуду мыла.

Мы про все такое, правонарушительное, знали. Газеты в городе никакой не выходило, радио с утра до вечера не вещало, разве что экстренное передадут. Но кто-то настойчиво, шепотом, из уст в уста передавал информацию. Чтобы все обо всем знали. Особенно чтобы знали, что бывает, если вдруг не совсем правильно поступать будешь. Не как в коммунистическом обществе, где от каждого по способности, а каждому по потребности, но чтобы потребности твои были на высоком морально-этическом уровне. Постоянно про это талдычили: детям - в школе, взрослым на работе.


. . .


Старшие братья какими-то посулами уговорили девчонку с их фазанки. Она позволит сфотографировать себя, совсем голой. За полноценные три рубля. Только чтобы деньги ей сразу отдали, она их в общаге спрячет.

Как мы прознали про это? Ха! А у кого они фотоаппарат просили? То-то!

Пошли в лес за Красную горку, нас на стреме поставили, чтобы кто взрослый не застукал.

А нам бы не на стреме стоять, нам бы хоть в полглазка, хоть кусочек живой...

Косой предложил:

- Давай, один сторожит, остальные поползем подглядывать.


Ему подзатыльника отвесили, он и притих. Хотя, каждый об этом думал, вслух разве что не болтал. Но... братья прознают, что мы пост оставили, худо будет. Тумаками не отделаешься.

Фотоаппарат в наличии простенький, пионерский, "Смена". Качество так себе. Да и фотографы не шибко профессиональные. И девчонка условия жесткие поставила - снимать издалека. Пленку дураки купили на 250 единиц, высокозернистую, Думали, как лучше. А вышло - увеличивать начинаешь, вообще ничего вразумительного не видно.

И все равно, впереди была интереснейшая ночь.

В нашей бане толпой, сколько смогло набиться в тесный предбанник, делали фотки.

Хи-хи, ха-ха было! Комментариев всяких. Полный запас фотобумаги в расход пустили, каждый хотел себе такое добро иметь. А подхихикивали - так это чтобы скрыть свой бесконечный интерес, показать взрослость и всеосведомленность.

Целую пленку братки нащелкали. А сунулись печатать, печатать-то почти и нечего. Или резкости никакой, или девка за деревом прячется, то ногу выставит, то спиной стоит. На одном снимке грудь чуть-чуть видно, на другом жопку выпятила красиво. И только один раз стоит смирно, во весь рост перед объективом - все видать, даже темный треугольник волос...

Ладно, хоть один снимок нормальным получился, все не зазря три рубля пропали.

Я потом карточку другу Саньке показал - он старше меня на два года, - на уроке сидели, на последней парте. Санька фотку разглядывал, а я, всезнайка, карандаш приставил к темному треугольнику на фото и как бы направление показал - сюда ее! Сверху вниз!

Друг взял у меня карандаш, почти положил его на фотку, маленький угол остался, нежно задал направление и так же нежно-ласково сказал:

- Вот так вот.

Вроде как поправил.

Я шары вылупил, и с нескрываемым осуждением говорю ему.

- Ты чего? Откуда знаешь?

- Да уж знаю, - буркнул Санька.

- Ты лазил уже, чё ли? - в голосе моем через край вылезало осуждение к такому нехорошему поступку.

Он повернул ко мне свое веселое лицо и сказал полушепотом.

- Дурак ты. Никому не верь. Слаще этого ничего в жизни нет. И не будет.

И фотку мою мне в книжку заныкал.

Сколько раз я после его слов снимок этот разглядывал, все пытался запомнить до мельчайших деталей, что у них там и где. И чем больше смотрел, тем больше понимал - не насмотреться раз и на всю жизнь. Опять хочется.

. . .


Мы же помешанные были на книгах. Но что читали? Сначала Носова, его Незнайку. Потом исторические книги, "Девушка из Пантикопея". Потом подросли, фантастику подавай, Жюля Верна, Фенимора Купера, Майн Рида... А уж за Шерлоком Холмсом в читальном зале месяцами в очереди стояли. Про Дюма и не мечтали - не достать даже в библиотеке. Хотя книжный фонд был солидный.

Каждую среду толпой ходили в читалку и сидели там по многу часов, пока свет гасить не начнут и нас не выгонят. И еще долго бродили по улицам и взахлеб пересказывали, кто что прочитал.

Как раз лет в тринадцать я попал на экскурсию. Повезли нас в музей города Юрюзани. Город - это конечно с натяжкой. Населения тысяч десять не наберется. Несколько каменных купеческих домов дореволюционной постройки. А в остальном - деревня деревней. Завод там механический. Холодильники "Юрюзань" делали. Мы думали - это главная продукция завода. А потом узнали. Там секретное оружие для военно-морских диверсантов делали. Такого ни у кого в мире не было. А холодильники... Это так, один цех. Для прикрытия. Товары народного потребления. Точно так же в Златоусте. Завод холодильников "Полюс", на котором почти все автоматы Калашникова собирают.

Так вот, привезли нас в местный музей. Показали богатую на революционные события историю города и района. А потом к стенду подвели. С пятью книгами. Их местный писатель написал, из этого маленького рабочего городка Юрюзани. Мне даже разрешили взять в руки одну из этих книг и полистать ее.

В моей голове произошел переворот. Я ж думал, писатели есть двух типов. Одни уже умерли, как Горький, Толстой, Пушкин. Другие настолько великие, что живут в Москве или в других огромных городах. Но чтобы здесь, в глухомани, ходят рядом со мной и по одним улицам...

Я ночь не спал, все книжку эту перед глазами видел. И, наверное, в эти минуты созрел до осознания того, что я тоже могу стать писателем. И я буду писателем.

С тринадцати лет я начал сочинять регулярно. Почти все, даже самые нелепые детские стишки, если напрячься, вспомню. Может и не дословно, но...


. . .


А потом попалась повесть в роман-газете. "Из племени Кедра". Автора не помню (спасибо интернету., автор А. Шелудяков). И еще куча романов современных писателей. Мама работала в общежитии и часто приносила эти народные книги. У нас их было полно, целый сундук.

Я впервые понял, что есть любовь. Что есть девушки... женщины... И это не то, чтобы святое... но близко к небесному. .Дошло, наконец, до меня, про что Колпак тогда говорил. Я уже не мог высказать вслух пренебрежительное или грязное о девушках, даже подумать о таком не смел. И понял Саньку, когда он в той истории с фотографией поправил меня.


## Глава 17


БАННО-ВЕНИКОВЫЕ СТРАСТИ


Батя у нас немолодой уже. Он в 15 году родился, еще до революции, еще при живом и правящем царе. Правда, не помнил ничего из тех царских времен. Но горя всякого хлебанул до фига и больше.

Когда гражданская война кончилась, ему уже семь лет было. Но в школу он еще не ходил. Потом, в девять или в десять лет отдали его учиться, ненадолго, всего на три класса. И то ладно. В маленькой таежной деревушке читать-писать умеешь, - уже большой человек. А потом один голод, другой... коллективизация, раскулачивание... не до учебы. Выжить бы.

Ни химии, ни физики, ни географии он не изучал, а знал всего сколько! Запросто любую печку сложит. У нас печь была, голанка называлась. Так он не просто ее, круглую, сложил, он в нее котел замуровал специальный - сам чертеж рисовал - это для парового отопления, и трубы по всему дому провел. А потом железный кожух сделал и печь в него одел. И в черный цвет покрасил. Здорово! Зимой к голанке спиной прижмешься - красота! Он сам наш дом срубил, и окна сам выстругал. И полы... и стены глиной с навозом и соломой оштукатурил. Это он не в школе научился. Это жизнь его всему научила.

Он как перед армией на шофера выучился, так всю жизнь шофером и работает. В 39-м на фронт забрали, и только в 46-м домой отпустили. Обе войны за баранкой провоевал, в блокаду по льду в Ленинград продукты и снаряды возил. Он сам не любил про себя ничего рассказывать. Мы бы не узнали. Но по телику кино показывали, как в блокадном Ленинграде по замерзшему озеру дорога жизни пролегала. А батя с дядей Гришей после баньки как раз пива хорошо выпили. Он увидел, что шофер дверь кабины открыл, на подножке стоит, одной рукой рулит, одной ногой газует, чтобы в случае чего успеть выпрыгнуть из тонущей машины, и проболтался.

- Вот так и я всю блокаду ездил. Где-то и моя машина в этой колонне груженая едет. - Сказал печально и тут же полный стакан пива залпом опрокинул. - Мало там народу выжило. Мне вот повезло.

И замкнулся. Сколько мы его потом не расспрашивали, никогда не рассказывал.

- Зачем вам?

- Ну, интересно же!

- Ничего там нет интересного. Война и смерть. Не приведи господь никому такое увидеть.

И все. Как отрезал. Попробуй, спроси хоть раз - под горячую руку попадешь, так еще и получишь по первое число.

Батя имел свои взгляды на трудовое воспитание детей. Собственной жизнью апробированные.

Есть человек в любом сознательном возрасте, есть у него и руки и ноги. А не только один вечно голодный рот. Значит, руки надо загрузить работой соответственно этого самого возраста. Для блага и ног, и особенно рта. Пусть не сейчас для блага, но непременного блага в будущем. Чтобы, когда время придет из дома улетать, не загиб, не потерялся в жизни, место свое маленькое для себя и для своего сосуществования нашел.

- Собирайся, - сказал мне в один из выходных дней, - в лес поедем.

В лес? Запросто! Конец июня. Значит, ботинки, а не сандалии, и брюки с рубашкой, рукав желательно длинный, чтобы зря комаров не кормить. Зачем едем, надолго ли? - Вопросов не задавать. Вперед и с песней. Не любит Николай Николаевич пустых разговоров и лишних вопросов. Хочешь раньше времени узнать - думай, башка на что тебе дана?

Косу не взял, значит, не за травой. И не за кисляткой, давно отошла. Грибы? Так не его это дело ерундой заниматься. Грибы мы в зоне собираем и пешочком за ними, нечего впустую бензин жечь, когда дармовые ноги в достаточном количестве дома присутствуют.

Вывел он из гаража мотоцикл, наш трудолюбивый "Урал", я в люльку прыгнул, и поехали мы за КПП. С час пилили по проселку. Я не помню, чтобы в этих местах раньше бывал. Но лес он везде одинаков, те же рвущиеся ввысь мачтовые сосны, перевитые густым подлеском - кустами рябины, боярышника да липы. В низинах, где ручьи или речушки пробегают и влагой землю безмерно напитывают, - обязательная черемуха с ольхой и осиной. И трава! На покосе такой отродясь не бывает, на покосе всегда попадается и ростом пониже, и густотой пореже. Интересно все-таки получается. Лес один, трава одного сорта-имени, а надо же! В тени черт-те куда вымахала, а на солнышке, на полянках, словно прибита, пообожжена.

Я головой по сторонам верчу, благость лесную в себя впитываю. Раз белку увидел - она по веткам за нами прыгала-прыгала, потом вспомнила о своих собственных делах, нехотя назад повернула. Пичуг вокруг полно, особенно дроздов. Некоторые даже бомбить нас пытались, мстили за привнесенное в их тихую благодать тревожное беспокойство. А больше никто не попадался. Зайцы или лисы - эти под колеса полезут в ночной темноте. Сколько их видели, когда поздно из Кусы возвращались! Этакая пушнина под свет фар любит соваться.

Остановились мы, докатив до молодого березняка. Батя развернулся так, что мотоцикл в тени оказался. Один нож, который побольше, себе взял, второй мне доверил.

- Веники вязать будем. На зиму, - обозначил цель приезда.

Первые ветки, которые я срезал, забраковал.

- Смотри, чтобы сережек не было, - дал ценные указания. - И верхушечник не бери, хлипкий он и хлесткий. Им только скотину в голодный год кормить.

Я знаю уже, что лист березы горький и его ни корова, ни свинья есть не будет. Нонешняя, которая к нормальной покосной траве привыкла. Но если кипятком запарить, да подмешать чего еще, той же вареной картошки, - горечь березовая уйдет. На покосе в нормальный год болотину не берем - жесткая и невкусная. Скотина морду воротит. А в засушливый год и болотины накосить - за счастье почитаешь.

Было время, Батя рассказывал, голод по стране шел. Ему лет пятнадцать было, почти как мне сейчас. Так они что только не ели! У молодых березок бересту снимут, там толстая подкорица. Мягкая, сочная, сама в рот просится. Налопаются сдуру или с голоду, а как по большой нужде приспичит, волком воют, друг другу палочкой подкорицу эту спрессованную выковыривают. И все равно наслушаются воя пустого живота, и опять к молодым березкам. Голод мозги напрочь отключает...

Ободрал он напоказ одну березку, складывая ветка к ветке. Подхватил и к мотоциклу.

Расположился обстоятельно.

Уселся на пенек, веревки под правую руку, и начал вязать. А я заступил на его рабочее место - ветки у берез кромсать.

Когда у ног Бати скопилась куча высотой с наш отдыхающий "Урал", он говорит.

- Хватит пока. Садись вязать.

Вязать?

Веники?

Да запросто!

Я быстренько насовал в кулак пахучих веток, потянулся за веревкой - связать свое творение. Батя на веревки сапогом наступил, посмотрел на букет, вырвал его у меня из рук, замахнулся - дать по морде, но удержался. Беззвучно пошевелив губами, сотворил непечатное слово и бросил ветки в общую кучу.

Я притих.

Минут пять, вжав голову в худые плечи, смотрел на его руки, - как это у него так ловко получается. Заметил - он каждую ветку беглым взглядом окидывает, поворачивает, если надо, оборвет лишние листы, мелкие ветки... Да так сноровисто, две-три минуты - и веник готов. Я один соберу, он пяток под ноги бросит.

Так всю кучу переработали. Штук пятьдесят, или немного больше. Норма на зиму, один веник на неделю. До следующего заготовительного сезона. Из них хорошо, если с десяток я связал.

Тут же, на пеньке топором он обрубил неровные ветки, придал продукции товарный вид. Батя не сказал, как у меня получается. Но, когда в люльку мотоцикла укладывал, мои со своими вперемежку в общую стопку положил.

Принял работу.

Этим же летом решили построить новую баню. Старая еще до нас рубилась, была она из подтоварника бросового, маленькая и холодная. А тут по случаю лес выписали и привезли - стайку для живности пристроить. Ну и на баню что получше пустить.

Я с топором немного дружил. Дрова колоть, выстругать самолет или саблю...

В воскресенье Батя дождался, когда мы выспимся, поедим. Не спрашивая о планах, или еще чего, сказал негромко.

- Пойдем.

Притащили мы четыре сосновых чурбака, уложили на них уже ошкуренные бревна. Батя чертилом наметил будущие чашки. Перевернули бревна.

- Держи, - велел мне.

Я уселся верхом на свежее сосновое бревно, чувствуя, как липкая смола приклеивается к голым ногам. И смотрел во все глаза, как ловко он орудует топором, как оттягивает отполированный носок, делая косые зарубы - слева-справа, как выкрашивает и выплевывает светло-желтые щепки стальное жало топора.

Обе чашки первого бревна Батя вырубил сам. Второе бревно поделили поровну. Он и топор мне, оказывается, уже приготовил, маленький, плотницкий, с ладонь размером. Под меня, под мой рост. Как до этого косу мне делал. Себе девятку, - "литовку", а мне и шестерки за глаза.

Топор звенит, как колокол от удара по нему языком.

За весь полный день положили мы с ним полтора венца - шесть бревен. Благо, что в первом венце всей-то работы только чашки вырубить.

Работой по бане меня особо не загружали. К приходу Бати с работы я должен положить одно бревно. Отпилить по размеру, ошкурить и вырубить пазы и чашки. В помощь мне спровадили двоюродного брата, Сашку. Ну, Лизкиного брательника. Он годом старше меня, так же на каникулах. Они в городской квартире живут. Отец его и послал, нечего мол, попусту болтаться. Баня, мол, и для нас тоже делается. Так что давай, помогай.

Пришел он, топор с какого конца брать, толком не знает. Легкую работу ему дал - бревна шкурить - неинтересно, он же старший, ему что-нибудь посущественнее подавай! Взял топор, излохматил одно бревно, психанул, ушел. Дядя Гриша, отец его, Саньке немного всыпал, ну тот обиделся, крикнул в сердцах, что в баню вашу, мол, ходить не буду! Ага, не будет он! Когда баню поставили, первый прибежал, забыл, какие обещания раздавал!

У меня мысли не было увильнуть, сфилонить. Батя ничего не скажет. Только посмотрит по особому. Но... лучше бы он взял дрын и отхерачил, чем так смотрел.

А я, гордый, что мне доверили такое ответственное дело, ждал, когда он придет домой. В шесть вечера. Он не пойдет рассматривать - как там я чисто остругал кору, точно вырубил чашку и паз... Нет, он пройдет мимо сруба в дом, чаю попить, глазом стрельнет. Это уже потом, вечером за ужином может обронить, - если настроение нормальное, - что-то типа, молодец, или нормально.

Мои старшие братья - один работал в гараже автослесарем, другой заканчивал фазанку, - не притрагивались к топору. Не их дело. А я умел! Я мог!

Когда первокурсников записывали кандидатами в стройотряд, я, на вопрос, что умеешь? - сказал, что умею сруб ставить. Командир отряда ленинский стипендиат Толя Архипов встрепенулся, попросил меня нарисовать, как паз чертилом намечают и чашку вырубают. Я нарисовал. И он сразу велел меня принять. И мне уже не задавали традиционных вопросов, типа: "Что надо сделать, чтобы свободный ход молекулы в этой аудитории составлял пятьсот метров", или "Сколько литров компрессии умещается в одном ведре" и т.д.

Правда, в стройотряд я так и не поехал.

Тренер отговорил.

. . .

Мне было около сорока. Дядька вышел на пенсию, взялся строить в саду баню. Мы приехали к ним на пару дней погостить. А он как раз со срубом возится, топором тюкает.

Попросил меня подмогнуть малость, бревна наверх закатить.

Взял топор - два-три удара и руки сами вспомнили.

- Ты умеешь? - удивился дядька. Для него я - интеллигент с высшими образованиями, городской житель, писатель... Но никак не мужик с топором.

Пришлось ему рассказать эту историю.

Потому что, если бы не было этой построенной Батей и мной бани, может, не было бы и этой повести про наш банный день...


## Глава 18


ФАНЕРНЫЙ ДОМИК


Летом предоставлены сами себе. На улице торчим до полуночи. Все игры переиграны, в огород к Пекишам слазили, огурцов и моркови натырили. Кто умаялся - домой ушел, мы втроем, я, двенадцатилетняя Файка и пятнадцатилетняя Тоська, сидим в нашем фанерном домике и болтаем. В этот раз я рассказываю про Чингачгука. Девчонки слушают. Им бы все в девчачьи игры играть - книг совсем не читают, только по школьной программе, и то из-под палки. Мне жалко таких людей. Как можно без книг? Мы же не путешественники-натуралисты, которые только и делают, что по миру катаются и разные страны изучают, и разный растительный и животный мир собственными руками трогают.

Жизнь не только под боком протекает, в ограниченном пространстве за колючей проволокой. Везде люди живут, и везде по-разному. Я, вон, съезжу иногда на свою родину, в Кусу - и как в другой стране, в другом мире побывал. Потому что там совсем не так живут.

Или деревня есть такая, Пороги называется. Туда зимой не проехать. И после дождя не проехать - дорог нет. А там красотища! Там пруд огромный и рыбы в нем немеряно. И лес там - настоящая дикая тайга. А лоси иногда в огороды забредают или просто по единственной улице прогуливаются. Там в любой дом зайди, или волчья голова на стене, или медвежья шкура на полу. А рога сохатого просто так в сарае висят, вместо вешалок.

Везде разная природа, есть вообще города на сто километров длиной. И людей там всяких, и черных, и белых, и желтых - миллионы! А еще есть страны, где слоны запросто гуляют. Крокодилы плавают. Обезьяны по деревьям, как у нас белки, лазают. Там деревья всякие вечнозеленые, кактусы нержавеющие и зимы по сто лет не бывает.

Слушать они хоть день напролет готовы, хоть про что им говори, а читать для них - скукотища!

Глупые.

Прямо над будкой на столбе фонарь висит, светит в маленькое окошко. Можно даже в карты поиграть. Но неинтересно. Девчонки в настоящие игры не умеют. Тоська только в пьяницу хорошо режется. А это совсем уж детское. Это для мелюзги. Сама тут нам предложила в дурака играть. На раздевание. Два раза осталась дурочкой, оба кеда сняла и захлыздила - дальше снимать опять ей придется, - зассала.

Я им как раз историю по племя Кедра рассказывал.

Там из всего племени двое остались - старая бабка и ее внук, вождь племени. А у них такой закон придуман. Если у вождя есть жена, но она не может продлить род вождя, то ее сестра должна родить вождю сына. Вот так вот взять, родить и отдать им. И никаких не хочу там или не отдам - не признается. Закон выживания. Если нет сестры - подруга жены должна родить. Нет подруги - любая женщина, которую выберет жена вождя. Если же сам вождь бесплоден, тоже и по мужской линии. Брат, друг или любой мужчина должен ребенка сделать.

Я ничего не выдумал, так в книге у автора написано. О чем я честно и поведал.

История эта так девчонок заинтересовала, что они давай живо обсуждать. А как бы они поступили? Да можно ли это вообще делать хоть и по закону, но все равно по принуждению. Ничего определенного придумать так и не успели.

Слышим - песню поют.

Это брат мой средний, который фазанку заканчивает, домой возвращается. На хороших рогах. Ну, думаем, сейчас завалится в домик спать, до кровати не доползет. А нам его соседство на фиг не нужно. Пьяный в сиську, бурчать будет, материться.

Я вышел к палисаднику, встретил его. Чтобы домой отвести.

А ему покурить край надо, приспичило, а то окурок не в пяти метрах от калитки выбросил, вон еще в темноте красно-бурым огоньком светится!

- Ты тут один? - спрашивает, и в палисадник пройти пытается.

- Один, - говорю. А что мне еще остается? Не рассказывать же всю подноготную - где, с кем и почему. Нужны мне его нравоучения.

- Ну и ладно, - бурчит, - один так один. - Расстегивает штаны и под куст отливает.

Я не знаю, куда мне от стыда деваться. Перед девчонками неудобно. Не глухие, уши в порядке, да и, наверняка, видят нас, глаз не спускают.

- Домой пошли, - тяну его.

- Пошли, - без своих обычных взбрыкиваний говорит. Делает пару неровных шагов, повисает на моем плече и останавливается. Папироса тухнет. Пытается прикурить, спичка ломается в корявых пальцах. - Я у Аньки был.

- Ну и ладно, - тяну его во двор, подальше от фанерного домика.

- Она сама позвала, - папироса кое-как прикурена и тут же падает под ноги. Брат тянет за ней руку, но понимает - не поднять и с моей помощью, просто отпинывает ее ботинком и тянется за новой. - Бутылку на стол выставила.

- Пошли, пошли...

- Я выпил почти все один. Не оставлять же, - он ловит рукой штакетину и стоит как распятый. - Она только одну стопку пригубила. А потом... пацана своего спать уложила... и мы с ней на веранду... я ей пару палок бросил и домой пошел. Ночевать не остался, ну ее, еще возомнит чего. Я не крайний...

Жаль, что я под землю проваливаться не умею. А так хотелось. Девчонки стопроцентно каждое его пьяное слово слышали.

Кое-как я его увел домой. Прямо в сенках смертью храбрых упал братан на старый диван и засопел. Утром ему на работу вставать. Может, проспится. А и опоздает, ничего страшного. У них преддипломная практика в ремонтно-подготовительном цехе идет, сильно строго не спрашивают, особенно его. Он по сварному делу на пятерку тянет. Его уже в основной цех наметились взять, даже по четвертому разряду. Хотя в фазанке и третий разряд немногие получают. Он так-то братан нормальный, не жадный, не пил бы только.

Краснея, пошел назад, к девчонкам. Меня больше устроило, если бы они после всего услышанного по домам убежали, все мне не так стыдно было бы.

Ага, сбежали! Только пятки засверкали... Вжались серыми мышками в угол домика.

- Он на ней жениться собирается? - спрашивает у меня шепотом младшая.

- Нет, - так же шепотом отвечаю.

- Но ведь он с ней... - подбирает нужное слово, но слово никак не хочет подбираться, - он же ее... - и от беспомощности надолго замолкает.

- Как же без любви? - спрашивает Тоська, и в голосе ее возмущение и обида за весь женский род.

- Ну... не знаю... - лепечу я, как будто я за брата своего в этом деле ответчик. - У нее был муж... И потом... Она со многими так встречается, все знают. И Костыль к ней ходил. И Длинный. И Паныч.

Затихли, каждый свое в голове прогоняя.

- Я бы так не смогла, чтобы без любви, - первой вылезла Файка. - Я даже целоваться не смогла бы без любви.

- А я не знаю, - шепчет вторая. И уже нет в ее голосе прежней обиды, а есть новый интерес. Как будто закон племени для нее в другом ракурсе явился. - Целоваться это совсем другое, целоваться можно и просто так, чтобы поучиться.

То, что Тоська запела другую песенку, Файку немного задело. Нарушилась женская солидарность.

- А чего учиться? - фыркнула она. - Всего-то и делов, бери губы в губы и соси.

- Ты умеешь? Уже целовалась? - Тоське не понравилось, что подружка ее вроде как упрекает.

- Нет, - пошла она взадпятки, - просто видела, как взрослые делают. И ничего такого хитрого.

- А давай попробуем.

Это они сами с собой разговаривают, как будто продолжают тему, которую без меня обсуждали. И тут же ко мне перекинулись.

- А ты целовался уже?

Черт! Как ответить? Скажешь правду, рассмеются, ни фига себе, четырнадцать лет, а он ни разу ни с кем. А еще по танцам бегает, с большими пацанами водится. Про Римму я молчу, с ней не считается. Соврать? Не знаю, получится ли? Раскусят, еще больше смеяться будут. А то и всем на улице расскажут.

- Нет, - отвечаю как есть и не знаю, плохо это в их глазах, или не совсем.

Я ждал любой реакции, только не такой.

- Давай, попробуем, - предложила Тоська. - Только ты, как большие парни, за грудь сразу не хватай, ладно?

Я ничего не говорю, потому как в горле пересохло. Только киваю согласительно. Не потому, что хочу попробовать, а просто еще вину за брата своего перед ними чувствую и загладить пытаюсь.

Тоська ткнулась в мои губы, потом попыталась засосать их. Звук получился громкий, свистящий, и она отпрянула.


Виноватым оказался я.

- Ты чего ничё не делаешь? - зашипела недовольно.

- А куда ты торопишься? - парирую я, - я даже приготовиться не успел.

- Готовься, - разрешила и тут же переспросила, - ну, готов?

Только раза с третьего или четвертого какое-то подобие поцелуя вышло. Помню, губы у меня были до того мокрые, что по подбородку текла капля ее слюны.

Мы сидели... короче, я спиной прикрывал Тоську, зажатую в темный угол избушки. Она нашла мою руку и положила себе на грудь. А чтобы я не сомневался в ее намерениях, сверху прижала своей рукой.

- Классно, - сказала, облизываясь, и похлопала по коленке подругу. - Давай, теперь ты.

Что тут классного, я так и не понял. Наоборот, мне совсем не понравилось с ней целоваться.

Младшая так и не решилась последовать примеру старшей. И я был ей за ее робость благодарен. Это с ней я потом дружил, она была моей первой девочкой, первой юношеской любовью.


. . .


Через пару лет ранней весной мы отмечали день рождения почти в этом же составе. Трое нас и еще одна девочка с непривычным для слуха именем Лина. Готовились заранее, копили деньги. А потом девчонки сходили в магазин и накупили всего.

В финском домике натопили жарко печь, накрывают стол. За мной мужская работа, я к столу не лез.

Сначала надо наледь счистить. У них перед входной дверью крылечко невысокое, на две ступеньки серых некрашеных досок. Навеса нет, а весна уже, вот доски и покрылись тонкой корочкой льда. Я вижу - совок угольный стоит, ага, они им чистят. Но какая польза от хлипкого совка? Только визжит, кусая лед, да в ручке гнется. Ну и доски им то тут, то там до глубоких ран истыканы. Я топор нашел в чулане. Господи, ну и топор! Огрызок топора, а ручка расколота и разлохмачена. Такой топор дрова не колет, он чурбак тюкает, как ястреб кривым клювом. Совком полдня можно провозиться и ничего почти не сделать. А топором... Я обухом по доске вдарил, она свибрировала и вся наледь, потрескавшись, в воздухе завертелась. По другой досочке тюк, по третьей. А потом веником смел и чистое крыльцо, ни льдинки на нем. Я топор назад в чулан не отнес, поставил около ступенек так, чтобы, когда уходить буду, обязательно запнусь и с собой заберу. Тут кто живет? А бабье одно. Я топор наточу и топорище нормальное из березового полена выстругаю.

В комнате музыка на всю громкость орет, Ободзинский сопли мотает. Я набрал охапку дров, несу их на кухню. Со мной облако пара вваливается. У-ух!

Девчонкам жарко, они уже до платьишек и чулочков разделись, танцуют, визжат, тарелки туда-сюда таскают.

Тоська захотела на свой день рождения ни вина, ни водки. Коньяку ей захотелось. Она лишний рубль от себя добавила, - подарок матери. Его и купили. Пьяницы с нас еще те. Полбутылки не выпили, а младшие на кровати разлеглись, сморило их До этого уже и твиста подергали, и медляков потанцевали, и наболтались о разном.

Тоська сидит у радиолы, пластинки выбирает и крутит. Я лежу поперек кровати между Линой и Фаиной и то одну, то другую в губы целую. У Лины губы коньяком пахнут. А у ее подруги персиком нежным, во рту тающим. Им нравится, они смеются и меня за волосы каждая в свою сторону тянут. Они в одном классе учатся. У одной грудка маленькая, тверденькая. У другой - в руке не помещается.

А потом они враз отрубились, уснули. Что с ними делать? Спящих ни целовать, ни трогать неинтересно, никакой ответной реакции.

Тоська словно только этого и ждала. Она их легко перекатила по кровати к стенке, платья сняла и аккуратно на спинку стула повесила: - Помнутся, - сказала и одеялом почти с головами укрыла. И сразу места много освободилось, и она тут во всю свою длину разлеглась. Руки за голову закинула, потянулась.

- Теперь меня целуй, - приказывает.

Это между нами по-календарному год разницы. А по-жизненному... Девчонки же раньше взрослеют.

Я первый раз у девочки грудь целовал. Ну... Римка не в счет, там противно было, да и грудью-то назвать нельзя - очередная жировая складка на теле...

А потом она мне руку на трусы... а потом в трусы засунула и попросила.

- Вот здесь вот... вот так вот...

И вскрикнула.

И выгнулась.

И руку мою бедрами намертво зажала.

А потом как растеклась по постели, мягкая, кисельная.

- Если хочешь, оставайся, если хочешь, домой иди. А мы спать будем. - И уснула.


## Глава 19


БОЛЬНИЧКА

И АППЕНДИЦИТНЫЙ ШРАМ


Рафката увезли в больницу на скорой прямо с урока. Аппендицит из кишки вырезать.

Так уж получилось, но у меня с больницей несколько ассоциаций.

Первая, когда еще в Кусе жили и на попечении бабушки находились. Лет пять мне тогда было. Я чем-то серьезным заболел и меня в больницу отправили. Помню, - за ширмой инфекционное отделение находилось. Я за нее заглядываю - кто там? Пацан идет с горшком в руках. Сам из себя худющий, а лицо серо-бледное, какое-то на пыль придорожную похожее. Увидел он мою любопытствующую мордочку, из-за шторки отгородительной торчащую, и пригрозил:

- Счас как плюну, заболеешь и через жопу весь вот так же в горшок вытечешь, - и показывает глазами на свою ношу.

Меня как волной смыло. Больше я к шторке этой не подходил.

Кормили в больнице часто. Дома как ели? Утром перекусишь - хлеб с водой подслащенной. Вечером, когда с работы родители вернутся, - покормят супом или кашей. Днем чего-то перехватишь - бабушка морковку или репу в руку сунет. А тут... Не успеешь проголодаться - опять есть. Раза четыре или пять за день. И не воду с хлебом, обязательно две или три тарелки перед тобой поставят, да следят, чтобы ничего не осталось.

Когда выписали и домой привезли, все удивлялся, до надоедания выспрашивал:

- Зачем у табуретки и у стола ножки подпилили?

Все стало ниже, даже кадка с водой, в которую заглядывал, поднимаясь на цыпочки, теперь опустилась передо мной.

Сначала мне пытались объяснить, что просто я вытянулся, пока в больнице лежал. Потом, видя мое неверие, отступились. Или я смирился с "обмалевшей" мебелью и успокоился.

Еще в нашем дошкольном детстве слово "больница" ассоциировалось с игрой мальчика и девочки в разглядывание друг друга. Когда мы надоедали бабушке своими "почемучками" или беготней, она закрывала нас в комнате и говорила:

- Посидите тихо, в больничку поиграйте.

Это значило, что нас никто не будет беспокоить, и мы с Катькой, соседской девчонкой моего возраста, можем спокойно разглядывать друг друга, и даже трогать. Для этого забирались на кровать, раздевались догола и прятались под одеяло, оставляя маленькую щелку для света.

Но самое сильное "больничное" воспоминание идет уже из старшего, четырнадцатилетнего возраста.

Я на поезде возвращался домой. Вагон общий, народу полным полно. Все столики у боковушек опущены, кроме одного. Здесь, расположившись по-барски, старый башкирин с сыном едут. Сын в солдатской форме со значками разными, - на побывку его отпустили. Или отец его встретил, или они к родственникам катались. Пьют водку, курят, закусывают салом и луком, - весь маленький столик завален едой и выпивкой. Разговаривают громко, на весь вагон. Сам разговор на башкирском, а матерятся по-русски. Им кто-то замечание сделал, что они в вагоне курят, а тут дети маленькие сидят. Старик разошелся, всех к разной матери посылать стал. Ну, от него и отстали - не тронь, вонять не будет.

У нас тут много и башкир, и татар. В каждом городке, в каждой деревне. И в классе, и на улице речь их звучит. Я их язык не знаю, но несколько случайных слов понял.

Невесту парню смотреть ездили, жениться ему надо. Старик раз десять повторял сыну, сколько баранов и какая телка с молодой женой достанутся. И что лес на дом он уже у лесника выписал. Дослужит солдат, и поставят ему большой новый дом.

Так от его слов знакомым запахом смоляного дерева пахнуло, и ошкуренные бревна в явь перед глазами выстроились...

Поезд часто останавливался. Дорога одноколейная, встречные пропускать надо. Вот и на станции Единовер встали надолго. Старик с сыном вышли покурить. Ну и еще много народа вышло проветриться и размяться, - кто накинул на плечи фуфайки и пальтишки, а кто и налегке выскочил. Никто не боится от поезда отстать, - пока встречный не пройдет, все равно с места не тронемся.

Оттепель, кое-где на снегу проталины. И так приближающейся весной пахнет! Даже въевшийся во все дыры станционный дух угля, пропитанных креозотом шпал и горелого масла не перебивает тонкого запаха долгожданного тепла.

А потом загудел встречный. Народ к своему поезду прижался, смотрит, как пролетают мимо груженые углем и лесом вагоны, черно-рыже-грязные цистерны, развозя в разные обжитые места нужные людям и заводам товары и материальные ценности.

Зачем солдат к товарняку шагнул?

Я только и успел заметить, как он рукой взмахнул и на одной ноге крутанулся.

А потом стоял в плотном круге любопытных и смотрел, как старый башкирин собирал корявой рукой вытекающие из развороченной головы на грязный снег мозги солдата, и причитал слезно:

- Сынок, сынок?!. Что же я мамке-то скажу?

Еще несколько минут назад в душном вагоне поезда все пассажиры негромко ворчали на шумливых попутчиков, посылали в их адрес нехорошие мысли и ругательные слова, а теперь, устыдившись, тихо жалели.

Особенно старика.

И правда, что он теперь жене своей скажет? Почему не уберег их сына?

. . .

В школу приехал зубной врач. Молодой парень, только что закончивший институт. Приехал не один. Со своим зубодробильным креслом, медицинским шкафом, со всякими баночками-скляночками на вылизанных до блеска полочках.

В городе ему для проживания выделили комнатку с подселением в щитовой двухэтажке. А для работы медкабинет школьный.

И началось.

С восьми тридцати, с самого первого звонка, строго по классам. Первая пара на прием - один освободился, идет в класс и посылает следующего, чтобы у доктора простоя не было. Парень работает сноровисто. Каждого осматривает и заводит на него зубную карту, а потом карты раскладывает в несколько стопок. В первой те, кому его помощь не нужна. Далее - мелочь - пломбу поставить, молочный зуб удалить. А уже последняя стопка - тех, кому серьезное лечение требуется.

Урок - класс, шесть уроков - шесть классов.

За пару недель он всем во рты заглянул и каждому его личный приговор по зуболечебной статье вынес.

А потом открыл и само лечение.

Ирка из нашего класса один год пропустила по болезни, чего-то там с сердцем, в больнице несколько месяцев пролежала, второй раз по успеваемости. Как Санька, друг мой - дважды второгодница. Невеста уже, титьки как два шара, жопа как у Нины Петровны. Только разве что ростом повыше, да рожей поглупее. Она с нами мало кучкуется, мы для нее мелочь. Она со старшеклассниками ходит, своими бывшими соседями по парте.

Ее зубная карточка попала в самую последнюю стопку. Вот и дергают почти каждый день к зубнику. То сверлить, то колоть, то рассверленное замазывать. Мы уже по домам разбежались, уже в школе никого, кроме секретаря и технички не осталось, а они все лечат и лечат.

Долечились.

Парень-то видный, высокий, ухоженный, - одно слово - интеллигенция в пятом колене. Нас всегда на "вы", чего уж он Ирке в уши свистел!

Короче, несколько самых вредных учителок-одиночек сыграли в сыщиков. Нагрянули к нему вечерком, прямо скажем, вломились в квартиру, Соседка, услышав робкий стук в дверь, без задней мысли их впустила. Дверь в комнату врача распахнули, а он с Иркой, чаи распивает.

Прямо в кровати их застали, хоть и одетых под завязку. Правда, потом уточнили, - не в кровати, а на кровати, потому как у молодого специалиста в комнате чертежная доска, поставленная на табурет, честно изображает стол, еще одна старая табуретка пригрела радиолу. А пригодна для чаепития только кровать с панцирной сеткой. Даже книги еще на полу в стопке, по причине полного отсутствия какой-либо подходящей мебели. Но это уже никому неинтересные детали.

Обрисованная такими сочными красками сцена - бальзам на душу любому уважающему себя языку.

- Мы же сигнализировали вам! - это они, мужеобделенные, уже директору высказывали. - А вы нам что? Злые языки да выдумки?

- Вот и дождались!

- Позор на весь город.

- Наша девочка, малолетняя! В постели со взрослым мужиком!

Ага, девочка, два кирпича и щелочка... Да она всех их на полголовы выше и здоровее! Как говорится, ляжкой задавит, титькой зашибет!

В городе нет темы более важной и более обсасываемой. Уже и о сроках беременности шепчутся, и к талии Иркиной приглядываются. Да не изменилась ли походка, да не тянет ли на солененькое.

Нависла над мужиком угроза.

Статья и срок впрямую карячутся.

Ирку по всем кабинетам таскают, вопросы разные задают. Она все отрицает, - просто разговаривали, даже не целовались. - О чем? - Да обо всем! О музыке. И о художниках. Я живопись люблю, и он тоже.

Ну и доктор ту же картину гонит - и все в цвет - пальцем не трогал! - говорит. - Лазить - лазил, и много раз, честно признаюсь, - ага, вот и попался! - но только в рот, когда зубы лечил.

Когда совсем его к стенке приперли и уже на полном серьезе о тюрьме заговорили, вспомнил он, что по образованию все таки врач, пусть и зубной, но и в других местах человеческих полостей кое-что соображающий.

Повели Ирку к гинекологу. А она еще целка! Вот всех обломала!

Доктор собрал манатки и намылился из города когти рвать. А ему - фиг вам! Молодой специалист три года по распределению отпахать должен.

- Да как же я после такого скандала лечить буду?

- А ничего, - успокаивают, - все забудется.

Кто-то перед кем-то извинился, парню быстренько отдельную квартирку дали, мебели из заводского фонда подбросили, чтобы в следующий раз, если уж чаем надумал кого угостить, не в постель тащил, то есть на кровать, а чин чинарем, за круглый стол с белой скатертью, на мягкий стул и под хорошую музыку.

А Ирка совсем молчаливая стала.

. . .


На следующий день после уроков пошли мы к Рафкату в больницу, но нас не пустили - он от наркоза отходит. Сказали - дня через два, не раньше. А через два дня, это значит в субботу, значит перед танцами.

В классе пацаны скинулись, кто сколько мог, кто десятчик, кто двадцать копеек. А снарядили нас: меня, Котю, Попика и Щегла.

- Что в больницу больному можно? Какой гостинец?

Откуда нам знать, мы первый раз идем. Ходим по магазину, гадаем.

- Пожрать чего? - нажимаю на больную мозоль я.

- Там кормят как на убой, - просвещает всезнающий Котя.

- Выпить?

- Точно!

Долго думать не стали, поскребли по карманам, добавили немного, купили пузырь "Московской" за 2 р. 87 к. И в больницу прямиком. Дубины, даже закуси никакой не взяли.

Пришли, а нас опять не пускают. Посетители у Рафката нарисовались. Из класса. Кто такие? Вроде, никто не собирался, пацаны нас делегировали.

- Девочки у него, - обрадовала медсестра.

Ну да! Как без них?! Общественницы, по поручению совета отряда.

На школьные деньги купили они Рафкату яблок, конфет и цветов. Как будто он умер уже. Или девчонка.

Для галочки, мол, общественная работа проведена, смертельно больной навещен, последнее слово выслушано, панихида прошла успешно под общий восторг присутствующих.

Это мы так прикалывались над девчонками нашими. Рафкат еще возьми да расскажи, как они сердобольно ему сочувствовали и все просили, чуть ли не сами под одеяло лезли - показать им, "большой ли шрам, да хорошо ли зашили? Да не задеты ли жизненно-важные органы... или орган"?

- Ну да! Шрам им посмотреть захотелось! Сейчас! Танька не зря спрашивала: "А брился ты сам или тебя медсестра брила"? - прошептал Рафкат.

Мы похихикали, а Щегол, полный наивняк, давай пытать.

- Ну, правда, ну, скажи, кто брил?

Наш больной стушевался, круглое веснушчатое лицо густо покраснело.

- Медсестра брила.

- И чего?


- Ничего.

- Встал?

- Ну.

- А она?

- Чего она? - нахмурился Рафкат. - Она старая, почти пенсионерка.

- Ага, видели мы сейчас ее в коридоре.

- Дураки, эта другая, эта в палатах дежурит. В операционной свои медсестры.

- А-а, - разочарованно сказали мы.

- Жаль, - добавил Котя, - такой медсестренке каждый бы доверил, не только брить, но и...

- Мне наркоз делали, - опять шепчет Рафкат.

- Знаем, нам доктор уже говорил.

- Кто ж тебя по живому резать станет?

И совсем на ушки, как самую большую тайну поведал:

- С него каждое утро стоит по-черному.

- И ты?.. - тема нам по душе.

- Ага! Попробовал бы ты! Чуть пошевелишься, шрам трещит, вот-вот лопнет.

- Да, тяжело тебе, - понимающе кивает Котя. - Ну, ничего, выздоровеешь, потом за все "бесцельно прожитые годы" оторвешься, - это он под Островского прикалывается.

Рафкату тяжело до выписки ждать.

- Еще пару дней и я доктору пожалуюсь - у меня или шрам разойдется или яйца лопнут.

- Ну, тогда тебе не доктору надо жаловаться.

- А кому? - попался Рафкат.

- Медсестре этой!

Мы больному пробку от бутылки показали.

- Такое лекарство тебе не поможет?

Он все понял, конфеты в карман и по лестнице на чердак нас повел.

Бутылку по кругу пустили. Мы с Котей честно свое отпили. Попик тоже почти с наше. Рафкат почему-то пить не стал, забоялся - вдруг врач на обходе учует. А Щегол он Щегол и есть. Лизнул горлышко, сморщился и давай блевать.

У нас полбутылки осталось. Мы с чердака спускались, а на лестнице мужики больные и озабоченные стоят, курят.

- Нате, полечитесь, - сказал Котя и с легкостью в сердце отдал им остатки водки.

Правильно сделал. Не то пришлось бы самим допивать, а это уже лишка. С запахом да под градусом на танцы не пустят, еще комсомолии сдадут.

- Ну, давай, выздоравливай. А мы пошли.

Попик со Щеглом по домам, они рядом живут. Щегол на танцы не ходит, - мама не велит, а Попику с младшей сестренкой сидеть весь вечер. Мы с Котей на танцплощадку.

Он интересный парень. Я на танцы для чего хожу? Твиста заломать, - ни одного не пропущу. Вся спина в мыле. Только когда Колпак с Длинным выёб...ются - тут пас, тут все отдыхают. Еще зачем? С пацанами поржать, а после танцев пошарагатиться по поселку. Медляки редко танцую - шкет, кого звать? Под меня тут и нет почти. Так, иногда какую-нибудь малолетку приглашу.

Котя приходит ради одного танца. К нашей компании он не подходит, стоит один у забора, или с кем еще таким же тихим перешептывается. Твист не танцует, не умеет. На медляк никого не приглашает. Только когда "белый танец" объявят, он подтягивается. Весь такой спортивный, грудь колесом, роста немаленького, среднего. Одет очень хорошо, и модно, и аккуратно, ботиночки всегда начищены. Стоит отрешенно, вроде и не ждет ничего - право выбора за вами.

Его всегда какая-нибудь курочка пригласит.

А потом он с ней весь вечер гуляет, сказки всякие в уши вдувает. Куда там Андерсену, или братьям Гримм...


. . .


Я увидел Котю через четверть века. Как раз ГКЧП по телевизору выступал, власть свою, единственно правильную и народную, удержать пытался.

Котя в Москве институт геофизический закончил, отец его на завод пристроил.

Поговорили за жизнь. Пожаловался он, что сыновья его растут без интереса к жизни. Ни учиться не хотят, ни по стопам деда идти.

На полках "Огонек", "Знамя". В кумирах Коротичи, Новодворские...

- Серега! - спрашиваю я. - А где "Современник"? Где "Молодая гвардия"? Где Валентин Распутин? Шукшин, наконец? У тебя в квартире, и в душах ваших аура разрушения витает, а не собирания...

- Жена выбирает, - говорит тусклым голосом. - Она "этих твоих" на дух не переносит, в доме не держит.

"Да, - вспомнил я нашу танцплощадку, - ты всегда уходил от выбора. Даже в танцах".

А вслух развел руками:

- Ну, вот, сам и ответил на свой вопрос.

А потом его собственный сын убил. По совету никогда не теряющей голову мамы разрубил на куски и по окрестностям закопал. А вокруг слух пустили - ушел в сад и пропал.

Три года искали отцеубийцу...

Так бы и не нашли. Да Котя к тому времени уже секретоносителем первой категории был. Это на работе. И контрразведчикам точно надо было знать, - бытовуха или исчезновение с его работой связано?


## Глава 20


МАТЕМАТИЧКА


Ее нам дали в седьмом классе. Когда Василий Андреевич, математик наш ранетый, из больницы областной не вернулся.

Валентина Антоновна, наш новый классный руководитель и учитель всей математики до самого выпускного.

Таких учительниц еще не было. Ей сорок два, а она для всех как свой парень, как подружка. За четыре года не могу вспомнить ни одного урока, чтобы она психанула, закричала, или сорвала на ком-то злость. Всегда в платье в обтяжку, короткая стрижка, и пышущая здоровьем, оптимизмом и энергией. Хоть о чем поговорить - запросто. Она могла ни с того ни с сего взять и спросить посреди урока что-нибудь типа:

- Сережку почти каждый день вижу, знаю, с кем дружит. Молодец, хорошая девочка. А уж красавица! И учится хорошо. Витька, смотрю, тоже не теряется, девочек охмуряет. А ты, Валерка, что-то один, ни с кем не ходишь под моими окнами. Нет никого? Не верю. А-а! Ты в своей деревне от меня прячешься!

Или:

- На пруд купаться ходили, а меня чего не позвали? Я купаться люблю. Так что в следующий раз уж, пожалуйста, меня не забудьте!

И никакого поучительства, никакого давления или ни дай бог насмешки в ее словах. Как сестренка старшая. Веселая! И заботливая. Шутит, ни на кого за любые провинности не обижается.

У нее книг всяких по математике, чтобы сверх программы знать. Она никогда не жадничала, всегда домой давала почитать и порешать. Первый факультатив организовала и почти все на него без принуждения ходили. О ее влиянии на класс лучше всего скажет факт. Из двадцати двух выпускников девятнадцать поступали в институт. И все в технические вузы, где два экзамена из четырех - математика. И никто ее предмет не завалил! Так вот.

Один раз, еще в самом начале, в сентябре, Женька ей подлянку подстроить решил. Он всех учителей на вшивость проверял. Считал, что ему все позволено. Отец работал главным в секретной части всего города и завода. Никого в зону нельзя было завезти без его разрешения. А мать секретаршей начальника города. И его никогда не ругали открыто ни за поведение, ни за оценки.

Так вот, он сломанный стул Валентине Антоновне подставил. Она зашла в класс, как всегда задание на доске написала.

- Решайте, - говорит, а сама по рядам прошлась - вдруг кто чего не понял и спросит. У нее привычка была - усядется в конце класса и смотрит в наши спины, как мы задание выполняем. Вроде как ушла из поля зрения, чтобы не мешать нам думать.

А потом вернулась к своему столу и на стул села. И только ноги вверх взлетели. А, надо сказать, худенькой ее никак не назовешь. Грохота было достаточно. Женька в хохот - один из класса, остальные притихли. Вдруг человек сильно ударился?

Валентина Антоновна, может, и ударилась, может, даже больно ей было. Испугалась - это самое малое. Только слышим мы, из-под стола ее учительского смешок раздается.

- Вот кулема, - ругает себя почем зря, поднимается, платье поправляет. - Сесть нормально не могу, старая курица.

Обезоружила она нас. Всех до единого. А особенно Женьку. Стул сломанный отнесла в дальний угол класса, выбрала целый и уселась на него. И все с подковыркой в свой адрес. С юморком.

Сразу мы к ней прониклись и прикипели после этого. А Женьке на перемене некоторые ребята сказали:

- Еще раз так сделаешь, накостыляем.

И кто сказал! Вечные троешники Снегирь и Меньшеня. Самые здоровые ребята в классе. Они из простых семей, Женькину выпендрючность не любили, один раз ему даже темную устроили. За Нину Петровну. Когда она ему пару влепила, а он ей в телевизионный кабель иголку воткнул, чтобы ничего не видно было. И похвастался, какой он смелый. Ну и получил. И никто на его сторону не встал.

Так он парень нормальный. Девчонки так почти все в него влюблены за красивость, за то, что всегда одет с иголочки, за то, что курит в открытую и их к себе домой по очереди водит. Он сидит на своей третьей парте один. Уже который год. Пацаны с ним не хотят вместе сидеть, а девчонок он не пускает. "Нечего приручивать", - говорит. А к учителям он такой злой, так это вот почему. Он, видите ли, считает, что они на работу ходят не для того, чтобы знаниями нас обогащать, а всего лишь ради зарплаты. Вот, мол, и пусть отрабатывают, деньги у нас государство никому зря платить не должно. Это, наверное, у него так дома разговаривают, вот он и приносит в школу семейные балясы.

Валентина Антоновна, наша самая классная классная, на одном из классных уроков решила завести меня. Не могла она смотреть спокойно на то, как я равнодушно к оценкам своих знаний отношусь. Многие из кожи вон лезут, чтобы им в дневник и в журнал лишнюю четверку или пятерку поставили, ходят выпрашивают отметки. "А я вот дополняла", "А вы меня сами не спросили дальше, я бы вам ответила..."

Мне было все равно, что ставят учителя. Я мог неделями не давать дневника. Если в журнале напротив моей фамилии появлялась тройка или двойка, это значило или оценку моего поведения, или оценку за пение. В младших классах еще чистописание. Их критерии знаний - субъективная составляющая. Мне было интересно узнавать новое. Школьная программа - только малая часть познания мира. В библиотеке книг брал столько, сколько за раз давали, и постоянно ходил менять их. Читал фантастику, приключения, путешествия. Журнал "Вокруг света" и "Юный натуралист", и все, что напечатано хоть на газетной бумаге.

Она знала, как меня завести.

Мы пол-урока, наверное, говорили о любви и дружбе, о том, как сложно это - понимать другого человека и подстраиваться под него. Взаимность и любовь - высокие чувства и редко кому удается в реальной жизни добиваться полной гармонии. Она пример приводила:

- Посмотрите вокруг себя. Как вы думаете, много вокруг вас людей, которые по настоящему счастливы тем, что они вместе. Или многие свыклись, крылья свои навсегда свернули и в шкафчик спрятали?

И мы честно признавались, что мало, или нет вокруг нас таких людей. Или мы еще не можем в полной мере оценить истинное счастье.

- А счастье, скажу я вам, это когда вам есть для кого и ради кого жить и совершать хорошие поступки.

Вот так она нас программировала, бросала в наше юное подсознание нужные семена, чтобы много лет спустя прорастали они.

Многие мои однокашники семена эти засушили, сгноили.

Я, мне так кажется, кое-что сумел прорастить.

- А что? - бросила Валентина Антоновна интригующе в разогретый класс. - Если бы Валерка захотел, мог бы он одни пятерки получать и стать первым в классе отличником?

Я прямо весь оторопел. С чего вдруг такое внимание к моей персоне? Валентина Антоновна, все знали, любила меня. Я тоже ее любил, математика - алгебра и геометрия - мои самые любимые предметы. Ей ли от меня большего желать? Наоборот, сама же говорила, что я часто ей уроки срывал, контрольные всякие. Ну, не совсем чтобы срывал. Мешал, скорее. Она на доске контрольное задание с листочка пишет.

- Вариант первый.

Не успеет последнюю точку поставить в уравнении, я на весь класс ответ крикну. Она к шпаргалке подбежит, глянь - правильно. Ругнется беззлобно, сотрет написанное и новое задание пишет. Доходило до того, что мне отдельный листочек приготовит, заранее сунет, чтобы решал, а для всех на доске что попроще напишет. Или заставляет меня отворачиваться, или очки, если успеет, заберет. Это самое действенное, это когда совсем уж ее достану. Без очков я ничего, никаких букв и цифр в метре не вижу.

Не я один от такого ее вопроса оторопел. И класс притих на мгновение. Ничего себе - поворот в классном часе!

А Валентина Антоновна хитренькая. Она возьми и у Наташки переспроси.

- Как ты думаешь, Наташа? Смог бы?

Знала, что я в ее сторону неровно дышу, любой каприз ее, любое желание... Даже стихи... Стоп! Про стихи никто не знал!

Наташка покраснела, голову свою с тяжелой черной косой к парте опустила, и выдавила из себя:

- Конечно, мог бы.

А Валентина Антоновна еще на меня и надавить решила, для полной своей победы.

- Ты правда так думаешь? Ну, ты не мне, ты ему скажи.

Наташка от такого внимания теперь уже к ее персоне совсем потерялась, как загипнотизированная, теперь уже не на учительницу смотрит, а на меня.

- Правда, Тимка, ты мог бы...

Меня как подменили. Как шило в одно место вставили!

Обе четверти после нового года дневник мой краснел пионерским галстуком, нет, сентябрьским кленом, нет, кустом августовской рябины, от полученных пятерок. Не скажу, чтобы это стоило мне какого-то труда. Просто чуть потише стал поведением. И все. А учился так же, как и прежде. То есть по той же схеме, единожды мной под себя придуманной.

Еще до первого сентября я от корки до корки прочитывал все учебники, которые нам предстояло изучить. Особенно историю, географию, химию, физику - эти не по одному разу, да и все остальные. Не заставлял себя - ни капельки. Мне нравилось читать и узнавать новое. Многое не понимал, особенно по точным наукам. Зато потом, когда на уроке давали новую тему, информация падала на подготовленную почву, и я мог даже не учить материал дома!

Я и в институте старался перед лекцией почитать книгу. "Сдал сопромат, можно жениться" - говорят студенты. А для меня что термех, что сопромат были самыми легкими предметами, по крайней мере много проще иностранного и начерталки.

Перехитрила меня Валентина Антоновна, нашла во мне слабое место...

Я стал учиться не столько для себя, сколько для Наташки. Отвечая на уроках, я представлял, что говорю для нее. Вдруг у нее не было времени выучить, или она не поняла чего-то. Я хотел, чтобы она слушала меня и запоминала. И, может, лучше усвоит


новый материал. Я же никогда раньше руки на уроках не поднимал. Зачем? Спросят - отвечу. Не спросят - значит не надо, народу в классе полно, всех проверить надо. А меня чего проверять? Разве что какая комиссия придет на урок и учителю надо пыль в глаза пустить.

А тут! Руку чуть ли не на каждом уроке тяну. Бесит меня, что мямлят по истории или по географии, путаются с датами или с городами.


Только хватило меня всего на две четверти.

Летом мы с классом пошли в поход. В тайгу. На хребет Зигальга, что начинается у деревни Екатериновки и тянется к башкирскому городу Белорецку.

Непролазная глушь, незамаранные цивилизацией лесные просторы. Еще теплые "следы" медведя в малиннике... Таежная избушка, где путник, переночевав, набивал печь сухими дровами - сунь спичку и теплом наполнится твой ночлег! и оставлял на загнетке неизвестно для кого крупу, соль, спички, консервы - все, чем богат. Вдруг у нуждающегося в приюте путника ничего не окажется с собой.

Ночевки в переполненных палатках, пригоревшая пшенная каша с армейской тушенкой, ночные бдения у костра под три гитары и пронзительно-звездное небо...

И Наташка, целующаяся... не со мной.


. . .


В четырнадцать лет, после этого похода, я пошел работать. Мама сходила со мной в управление благоустройства - без родителей детей не принимали, - и помогла мне устроиться. До школы мы с другими малолетками перекапывали газоны, латали асфальтовые дыры, красили заборы и чинили скамейки в парках, скверах и просто во дворах многоквартирных домов.

На заработанные деньги мне разрешили заказать в ателье брюки-клеш, купили нейлоновую рубашку и настоящие остроносые туфли.

Я тогда уже понял, внешний вид важен. Но внешним видом я вряд ли возьму, хоть одень-разодень меня - из-за своего маленького роста. Да и худющий - разве что не скелет ходячий. Надо искать что-то другое.

Может, упор сделать на внутреннем мире?

Или еще что поискать?...


## Глава 21


ПОДПОЛЬНЫЙ СКЛАД


Мы, пацаны, где только не лазили. Крыса юркая, ей голову просунуть и она целиком пролезет. Вот и мы так же.

У Серого в новом доме новшество - подвал со стайками. Клетушки полтора на два метра, сколоченные из беленого известью горбыля. Дверь с простеньким замком, навесы о трех гвоздиках, согнутые из полоски тонкого железа. Дерни любой посильнее - нехитрый запор вместе с гвоздями вылетит. Но не боятся хозяева стаек. Ну, во-первых, подвал запирается на большой висячий замок и ключ у старшего всего дома на сохранении. Во-вторых, в подвале что прячут? Старые отслужившие вещи, небольшие запасы картошки, на лето засовывают временно отдыхающие лыжи и санки, и еще кучу всякого нужного и ненужного барахла, потеря которого возможно и огорчит, но не станет смертельной. А кого-то и обрадует - своя рука никак не поднимается выбросить на помойку, вот и тащат по привычке в подвал - авось когда-нибудь... на всякий случай... вдруг сад возьмем... может родне в деревню сгодится...

Мы в подвал полезли не для того, чтобы по чужим стайкам лазить. И мыслей таких в голове отродясь не держали. Мы полезли для-ради уединения. Сейчас уже и не вспомню - какого. В карты ли поиграть, покурить, или с девчонками чего там... Убей, не помню. Но...

Там под маленьким оконцем, забранным толстой решеткой, единственно светлое место. Две отопительные трубы в полметра диаметром, сильно укутанные стекловатой, проложены. На них старый ватный матрац и куча всякого тряпичного барахла: фуфайки и пальто, непригодные для ношения, рваные и заплатанные одеяла, короче - тряпье. Сидеть и лежать - всем места хватит. А вокруг еще кучи земли, глины и щебня - это некоторые особо куркулистые в своих стайках погреба выкопали, а грунт, чтобы не тащить на улицу, здесь свалили. Садоводы и огородники. Теперь хранят запасы на долгую зиму.

С той стороны, где мы на тряпках расположились, нет дверей стаек, только глухие горбылистые стены. Косой от нечего делать, тоненькую досочку у одной стайки дергал. На кой ему это занятие? Да проиграл он, как всегда, и выбыл из общей игры, скучно ему. Досочка тренькает на противной ноте. Серый ему раз сказал, другой. Но Косой вредный, чем больше ему говоришь, тем больше назло делать будет. Пока не получит пендаля или по сопатке.

В нашем городе три школы. Две старые и одна новая. Строят еще одну, почти самую большую. Для отсталых детей. Осенью Косой пойдет туда учиться. Ни фига себе! Для такого маленького города целую школу. Где же столько дебилов найти? В Златоусте двести тысяч живет и такой школы нет. А у нас, наверное, впятеро меньше народа. Но, говорят, все классы уже сформированы. Там все, кто плохо усваивает материал, будут учиться, чтобы нормальным детям не мешать. Герка в третьем классе учиться должен, а он кое как "ма-ма" по слогам читает. Ну, конечно, туда его. Хотя не знал бы, что он в школе плохо учится, ни за что бы не подумал, что он отсталый. В остальном нормальный пацан. И болтает без умолку, и мастерить умеет. Он даже кроликов держит - у них во дворе клетки стоят в ряд, там штук пятьдесят кролов. И все на попечении Герки. Он и кормит, и траву для них сам заготавливает, и убирает в клетках. И даже продает иногда лишних. Они же плодятся как кошки! Отец у них каждую субботу одного самого толстого режет и они праздник живота устраивают.

Братан мой тоже хотел разводить кролов, - мясо в еду на общий стол, а шкурки в заготконторе принимали. Он уже прикинул, сколько за год на свой карман заработает. Принес пару от Герки, клетку им капитальную соорудил в стайке, где корова. А когда маленькие появились, крысы всех поели. Так и кончилась наша кроличья эпопея.

Ну, вернемся в подвал. Дергал Косой досочку и додергался - гвоздик на семьдесят, да загнулся у строителей, когда забивали. В образовавшуюся щель тонкая детская рука пролезла. Чего он там шарил, кого искал? Только вытащил горсточку новеньких транзисторов. Мы в радиодеталях кое-чего соображаем. Поголовно в мыльницах радиоприемники мастерим.

Когда Косой небрежно на матрац транзисторы эти подбросил, мы опешили - такое богатство! Да за них можно... можно... до фига всего можно выменять! Не бэушные, сто раз перепаянные - новенькие, нулёвые! Я как представил - привезу в Кусу, к братьям - чего только не наменяю! Назад и мяса, и сала с мешок упру!

- Где нашел? - насели мы на Косого. Глаза светятся. Уже Косой не привычное раздражение у нас вызывает, а чуть ли не восхищенный трепет.

Он хихикнул и на оторванную доску пальцем показывает. Тут уж и мы постарались. Легохонько вторую горбылину приоторвали - доступа больше. И ахнули. В стайке, сколь могли глазами охватить в эту небольшую щель - коробки картонные из под обуви. А в них всякие детали по сортам разложены. Кое-что, там транзисторы, сопротивления, конденсаторы - мы знали. Но большинство радиодеталей в первый раз видели. Какие-то пластины с контактами, прозрачные и слюдяные полоски, кристаллы на платах, стерженьки, трубки с катушками. А трансформаторов, бобин с разными тонюсенькими проводами! И все явно из этой сферы - радио или вроде того.

Дурные бошки! Мы внаглую в стайку залезли, набили карманы и запазухи кто чем хотел, и деру. Один Серый голову не потерял. Приоторванные доски на место приставил и осколком кирпича гвозди забил. Хоть какой-то порядок навел. По крайней мере не видно, что в стайку эту залазили.

Откуда ему было знать про Косого?

А Косой - он ни к чему никакого интереса не имеет. Баламут и все. Ему бы повыделываться, внимание к своей особе привлечь. Хоть чем, хоть какой дурью. Он самых красивых деталек набрал и по подвалу их раскидал. А еще на улице по траве набросал. Зачем брал? Блестят красиво! Для чего набросал? Да просто так, потому что Косой.

Мы, когда увидели, что он на газон кидает, хотели заставить все собрать. Чтобы на нас не вышли и не поймали. Не успели. Какой-то мужик мусор выносил на помойку, увидел - добро на земле лежит, подобрал и изучающее в руке повертел. Потом по сторонам зырить начал - и еще нашел на газоне. И опять поднял и в карман свой спрятал.

Мы деру дали, но не врассыпную - он бы сразу нас засек, а так, вразвалочку, кто куда, будто мы случайно мимо идем по своим делам. И потом каждый своей дорогой на школьный двор пришли.

- Чего делать будем? - только сейчас до нас доходить начало, что нехорошее дело сделали. Нам что, ремня самое большее, а вот родителям крепко может перепасть. Мы же воровство совершили. И не просто воровство. Детали эти наверняка с завода, с нашего, с секретного. Склад у кого-то в подвале был оборудован.

- Ни фига нам не сделают, - презрительно сказал Косой, выкладывая свои блестяшки на большой стол и разглядывая добычу.

- Дурак, - перебил его Серый, - сделают, еще как сделают. И все из-за тебя!

- А чего из-за меня? - Косого не так просто было призвать к ответу. Он из любой воды сухим выйдет. - Я что ли в подвал всех позвал? А? Я что ли последним за вами лез?

- Если бы это в твоем доме было?! - притих Серый.

- Ничего нам не будет, - стоит на своем Косой. И столько в нем уверенности, что мы уже стали потихоньку успокаиваться. - Точняк говорю, - лыбится во всю перекошенную физию. - Он детали эти, как пить дать, наворовал на заводе. Зассыт в милицию идти. Чего он ментам скажет? Придет и скажет - я украл, а у меня кто-то перекрал? Да?

- Нет, конечно, - соглашаемся с Косым.

- Вот посмотрите, дня через два еще слазим.

Тут и до нас начало понемногу доходить. Действительно, склад в подвале явно не заводской, явно натаскал он, мужик этот. Ему больше чем нам бояться надо. Ну и... повеселели мы.

Выложили, кто что натырил, на общий стол и давай делить. Кому что больше нужно.

- Там переменные резисторы были, надо бы их еще взять.

- И кондеров вот таких возьмем.

А Косой, вот уж точно не в своем уме, вызвался.

- Я сейчас по быстрому сбегаю, принесу вам!

И не слушая никого, дернул через кусты напролом.

Мы без него только один раз карты раздать успели.

Прилетел. Язык в жопу засунут.

- Вернулся? Пустой? - подъе...нул Серый, еще не взглянув на Косого.

- Там машин полно, - шепчет Косой. - Милиция... и подвал открыт.

Струхнули мы основательно.

Я на школьный огород слетал. С угла у смородинных кустов сетка отогнута, мы отрабатываем здесь и каждую щелку знаем. Возле малинника грядки перекапывали, оставили инструмент. Я принес штыковую лопату. Мы у трансформаторной будки в кустах ямку выкопали и туда все радиодетали свалили. И ведь хватило ума! Дерн я квадратом вырезал, снял его, землю разрыхлил и на куртку Косого уложил. Яму радиодеталями заполнили, немного землей присыпали, а лишнюю подальше разбросали. И дерном сверху укрыли. Как и не было здесь войны и окопов...

Партизаны хреновы.


. . .


Косой, засранец. Если бы он не разбросал тогда радиодетали...

Скоро у Серого в подъезде поселились новые жильцы.

А схрон наш у трансформаторной будки кто-то раскопал. Чистенько так, аккуратно. Но никого из нас не дергали ни в какие кабинеты.

По крайней мере, меня не дергали...


## Глава 22


ОТСТОЙНИК


Город наш быстро разрастался. С каждым годом жилых домов заметно прибавлялось, тут вот целую новую улицу имени Космонавтов заложили.

- Заказ пришел, - новую продукцию завод выпускать будет, - перешептывались взрослые. Это уже как примета - журавли на юг полетели - скоро зима. Сразу несколько домов заложили - значит и завод так же расширяется.

Магазин двухэтажный пустили, прямо напротив кинотеатра "Утес". На первом этаже продукты, на втором одежда и обувь. Мы перед киносеансом в магазин ходили. Смотреть. Тоже как в кино. Потому что красота. Витрины огромные, ярко-светлые. А там! Колбасы разные, мясо, молочные продукты на любой вкус. А конфет. А печенья... Шампанское четырех видов. От 2 р. 87 к. до 3 р. 17 к. И "Рислинги", "Тамянки", "Варны"... Вина такие, болгарские. Это их я потом портфелями возил в общагу, когда уже в институте учился. Другие, разные "портвейны 777", "солнцедары" и "плодовоягодные" даже в самые тяжелые времена не пил, не мог проглотить. От одного их запаха в желудке революция случалась.

Раз строили дома, значит, и народу прибавлялось. Стране для поддержания мира во всем мире нужно много "приборов" с нашего завода, кило и мегатонных.

Я как-то услышал фразу - "обезьяна с гранатой" и подумал. Это про нашу страну тех времен на западе так говорили. По их понятиям мы - нищая, забитая, лишенная всяких прав двухсотмиллионная масса оккупированного коммунистами народа, которой нечего ценить и нечего терять. Запросто пойдет умирать и всех за собой потянет...

Если, конечно, взять жизнь за колючей проволокой в многочисленных деревнях и городках вокруг нас - там, да, там жизнь такая, что и умереть не жалко. В нашем городе вряд ли нашлись "добровольцы" - такой жизнью дорожили. Правда, в области таких городков только четыре, и живет в них процентов пять от всего населения...

Обычно в нашей зоне как строили? Сначала появлялась бригада, шутливо обзываемая заборостроительной. Чем выше забор и больше колючки по верху, тем важнее объект. Кто строил? Иногда солдатики стройбата. А чаще всего зэки. По четырем углам вышки, на которых обязательные прожектора и автоматчики. По утрам закрытые тентованные ЗИЛки привозили грустных заключенных. Машина сдавала задним бортом к воротам. Тут уже плотно стояли кинологи и автоматчики. Собаки рвались с поводков, загоняя за забор бессловесную рабочую скотину по фамилии зэк.

Когда в военных кинофильмах показывали шеренги наших пленных, охваченных кольцом немецких автоматчиков и злыми немецкими овчарками, я даже запах страха чувствовал. Потому что постоянно видел подобную картину в нашем городе. Только в кино немцы наших загоняли в лагеря. А здесь хорошие наши конвоировали наших же, но чьей-то злой волей переведенных в разряд плохих.

Пленные своей родины.

Моего дядьку по приказу партии перевели с механического завода в тюрьму начальником каких-то мастерских. Сразу погоны капитана, квартиру двухкомнатную, место в садике для детей.

Я у него спрашиваю:

- Не страшно?

- Ты про что?

- Ну, зэки же там, - как он не понимает моей тревоги, - и ты среди них, командуешь. Вдруг кому не понравится.

- Надо просто быть человеком, - отвечает мне.

- С ними? - фыркаю я, расшиперивая глаза от удивления. - Они же преступники!

- Они - люди, - с ударением сказал он. - Такие же, как и мы. А многие даже лучше нас, и лучше многих из нас.

- А чего же тогда их...

- Подрастешь, узнаешь, - подмигнул он мне и потрепал по волосам. - Много чего интересного еще узнаешь, потерпи.

Наверное, года полтора строили бытовой комплекс. Я в школу ходил мимо стройки и каждое утро видел прибытие зэков на работу. И думал, а где же они спят? Где тюрьма? Бакальская далеко, почти тридцать километров. Катавская ненамного ближе. Ага. За рекой на огороженной территории завода? Или в пещерах?

Ходили слухи, что лет двести назад в горных пещерах огромный монастырь был. Там монахи не просто жили, а и золото добывали, и алмазы . И что, якобы, так они были богаты, что много земель и заводов в собственности имели. И даже за границей России. А потом, когда революция произошла, они главный вход в пещеру взорвали, и остались навсегда под землей.

Но говаривали и про другое. Что пещерами этими под землей можно аж за Полярным Уралом выйти и оказаться под Ледовитым океаном. Такие там огромные ходы есть. И богатства всякого подземного немеряно, и руда любая, даже искать не надо, - сама под ногами лежит, в руки просится. Целые моря нефти и горы угля, алмазные трубки и озера питьевой воды. Но все это - наверное, сказки. Иначе давно бы пещеру нашли и на нужное дело приспособили.

А с другой стороны, думал я, завод у нас большой. Если в Юрюзани механический завод как целый большущий квартал с многоэтажными корпусами и трубами в сто метров, а народу в городе в пять раз меньше, чем в нашем поселке, то какой же величины завод у нас? А ведь его нет, ну, в смысле, что не видно его над землей. Спрятан он. Так может и не врут про монашеские пещеры?..

Власти городка сделали нам подарок. Нам, в смысле - всем горожанам. Еще с осени за висячим мостом трактором ДТ-80 выкопали большой котлован прямо посреди горного ручейка. Этим же грунтом сделали обваловку, щедро засыпали глину речным песком. На краю поставили трехметровую вышку.

Весной река Юрюзань привычно разлилась и котлован превратился в самый настоящий пруд. Вода в нем быстро прогрелась. Пожалте вам, купайтесь на здоровье! А чтобы удобнее было - вот вам пара кабинок для переодевания, туалет на отшибе, несколько скамеек. В дни плавательных соревнований и небольших летних праздников приезжал буфет и радиобудка.

Мы все больше времени проводили на пруду, начисто забыв любимый некогда залив. Здесь и народу побольше, на девчонок и теток в красивых купальниках посмотреть можно, а главное - вышка! Это вам не кривая ива в метре над водой.

Накупаемся до посинения, жрать хочется. Не домой же ради такой мелочи идти!

- Айда по малину!

В полукилометре от пруда был заводской отстойник. Его еще называли зольными отвалами. Там сливался шлам, вода утекала в речку, а грязно-серый песок, вязкий и прилипучий, высыхая, трескался.

По этой чашуйчатой корке мы перебирались к лесному малиннику. Ягоды были крупные, сочные. Такие вкусные даже в нашем огороде не росли. Взрослые сюда не ходили, боялись провалиться или еще почему. Это как зимой на снегу наст образуется. Идешь по нему осторожненько - он проседает под ногой, скрипит, но держит. Чуть носок острее поставишь или резкое движение сделаешь - и ушла нога в глубокий рыхлый снег. Так и мы по этой серой корке не раз в жижу проваливались. Её потом ничем не отмоешь, хоть полдня в проточной речной воде бултыхай, все равно когда высохнет, бесчисленные блестки на штанах остаются.

А еще за малинником была огорожена проволочными рядами свалка. Тоже заводская. Она охранялась солдатами. Но не очень рьяно. Мы и туда лазили. Что находили? А что нам надо? Куски цветного оргстекла для наборных ручек. Из обрывков разноцветных проводов вязали ремешки для часов. Медные трубки сгодятся для поджигов, самодельных пистолетов, работающих на спичечных головках. Еще из этих трубок делали наконечники для самострелов, и прочую мелочевку.

Ниже подвесного моста перекат. Там голавль на закидушку хорошо берет. Только надо уметь кидать ее. И леску толстую не запутать. Там дядя Миша всегда рыбу ловит. Мы знаем, как к нему подойти, чтобы не прогнал. Наловим лягушек, ему принесем. Голавль хорошо на лягушечьи лапки ловится. А за малинником большой заболоченный участок. Там камыши, лилии и кувшинки растут. И лягушек! Просто море целое. Они непуганые, жирные, с ладошку размером. Когда солнце сядет - их жабий хор за километры слышно.

На свалке консервную банку из-под томатной пасты нашли, - она литров на пять, - и в нее самых крупных жаб наловили для дяди Миши. А еще, когда к речке шли через малинник, веток с ягодами наломали. Это уже для себя, полакомиться.

Мы думали, вот сейчас обрадуем старого рыболова и он нам разрешит рядом посидеть, за ловлей его понаблюдать! И рассказы его послушаем.

А он посмотрел в наше жестяно-консервное ведро, снасть свою на камни положил и ногой придавил, чтобы ветром не раздуло круги из лески. Достал одну жабу, и ну на пузо ее, и на голову под разными углами смотреть, а потом спрашивает озабоченно.

- Где вы такие страсти нашли? - и морщится брезгливою. Это он-то, который лягушек своих чуть ли ни в нос целует. - В жисть ничего уродливее не видел.

- Места знать надо, - ухмыляемся, довольные, что порадовали мужика.

Но дяде Мише наше веселое настроение никак не передается.

- Ребята, я вас серьезно спрашиваю, - сбрасывает жабу в банку, и руки в речке моет не просто так, а трет их с песком и грязью придонной. И все нюхает их - а хорошо ли отмылись?

Мы тоже чего-то заволновались, к воде потихоньку полезли, тоже руки давай с песком надраивать.

- Вон там, за прудом и отстойником, - уже не хвастаемся, а признаемся.

- А вы зачем туда ходите?

- За малиной, - показываем ему ветку, на которой осталось несколько крупных и красных ягод.

- Давайте все сюда, - уже не просит, а требует он.

Забрал все ветки малиновые и в быструю воду речки со всей силы бросил. Разлетелись веером, поплыли, кружась по воде, зеленые листья в красно-кровяных пятнах ягод.

- Вы вот что, - говорит нам дядя Миша, на камень свой рыбацкий усаживаясь, - туда больше не ходите. Я вам ясно говорю? - повысил он голос, заметив попытки возразить ему. - Если хотите, чтобы у вас потом жены были, ну и дети, естественно... чтобы бубука у вас как у мужиков того... стояла, не ходите туда, сынки. - Видно, понял, что не окончательно убедил нас, добавил шепотом, как тайну какую выдал: - Там место сильным ядом отравленное. Вы можете, как эти жабы, толстеть начать. И будете пухнуть, пухнуть, пока не лопнете от водянки. Егор Евсеича, голубятника, ты же знал? - Это он уже ко мне.

- Ага, - киваю я. Как не знать? У нас на весь город всего четверо человек голубей держат.

- Помните, каким он был?

- Ну, - теперь уже все киваем.

- Его в гроб положили, - не гроб, а гробище! Метр с лишком шириной! А как выносить? В дверь ни стоя, ни боком не проходит.

Ну да, было такое дело. Так разнесло бедного Егора Евсеича, что обе створки окна пришлось открывать и майнать подъемным краном.

Нам, естественно, никому не хотелось такими стать.

А потом зольные отвалы огородили и таблички предупреждающие развесили.

И пруд новый построили.

Далеко от этого места.

Нам же ничего про взрыв в "Сороковке" не рассказывали. Это государственный секрет был.

. . .

На стыке Челябинской и Свердловской областей тысячи квадратных километров зараженной и опасной для проживания территории - радиоактивная река Теча и водоемы вокруг города Озерска...

В Оренбургской области Тоцкий полигон. Там мой дядька в стройбате служил. Строили коробки домов, бетонные убежища, стены из стеклоблока - стеклоблок там впервые применять начали. А потом на людях и на этих строениях испытывали воздействие атомного оружия. Он чуть не ослеп от вспышки ядерного заряда. Может даже того, который в городе, где его сестра живет, сделали.

Наши зольные отвалы, где такие крупные лягушки...

А сколько всего по России убитых нашей продукцией земель и душ человеческих?


## Глава 23


КАК Я В БАНЕ СПИНКУ ШОРКАЛ


Весь день по небу гуляли низкие тучи. Иногда сыпались крупные редкие капли, - от них пыльный асфальт становился рябым. Дождь терпеливо собирался с силами, но до серьезного ливня не доходило. Мы и успели только постоять перед входом - размышляли - тратить деньги на билеты? Часов в девять вечера все-таки дождь пошел. Стоим под кустиками, с надеждой на небо поглядываем, вдруг просвет и успеем урвать пару-другую заходов.

Бывает же такая непруха. Я на заработанные деньги клеши новые в ателье сшил. Через Котиного отца офицерской "диагонали" достал. Она в ателье тридцать два рубля метр стоит, мне за пятнадцать подогнали. Материал классный, ему сносу нет! Стрелку полгода держит. Я думал выпендриться на последних перед школой танцах. А дождь свою мелодию мне сыграл. И не только мне. И Длинному, и Колпаку. Да всем! Если не танцы, чего еще нам в субботу делать? Напиться и уснуть?

Колян музыку не выключает, настроение поддерживает. А толку? Все еще больше скисли, как и погода эта.

- Ну что? - ищем друг у друга поддержки. Стоять дальше под этими кустами резона нет. Уже и через листву белые рубашки насквозь промочило, по спине ручейки противные текут.

Санька выходит на открытое место, задирает голову

- Небо сплошняком черное, ловить нечего, - констатирует факт.

- Дураки, ушли бы сразу, пока еле моросил, - подсмеиваемся над собой. - Нет, ждали у моря погоды. Теперь перебежками - от танцплощадки до беседки, оттуда к первому дому. Ну? Рвем когти?..

Баня еще не выстыла. И камни хорошо шипят, клубящийся пар уши трубочкой сворачивает. Я уже и про погоду забыл, и про сорванные танцы. Веником себя, как монах на епитимии, нещадно обхлестываю.

Это сейчас в банях парная отдельно, моечная отдельно. Чтобы пар сухой был. А у нас, в русской бане - два в одном. Влажность высокая, плеснешь ковшик на камни - и как в тумане. Зато и при низкой температуре влажный воздух кожу обжигает. Пот все тело покрыл. Я прочитал, что у нас на коже, на каждом квадратном сантиметре почти полторы тысячи пор, и каждая дышит, каждая потеет. Это сколько же воды из меня выйдет? Да не просто так, а с грязью, с отходами всякими. Очищаюсь, значит.

Сил больше нет, веник из рук валится. Бросаю его в таз и ведро холодной воды на себя.

У-ух!

Я напарился. Три захода сделал! На полке лежу, расслабленный, меня и кружит, и на волнах качает. Полный отруб. Даже придремнул чуток.

Хлопнула дверь предбанника. Знать, не один я припозднился, кто-то из братьев мыться идет. Только бы Женька не пьяный был. Весь кайф сломает.

В бане лампочка на пятнадцать ватт, я без очков, пар еще не весь осел. Зашел братан, я глазом в сторону двери стрельнул, силуэт только и вижу. Но не браткин это силуэт, что-то в нем необычное.

- Как пар? - спрашивает, посмеиваясь.

Ёп тать... Лизка!

Я пружиной на полке взвился, сел, охватив колени руками. Лизка под лампочку встала, руками волосы приглаживает. А груди ее торчащие студенисто покачиваются... Она ж меня на пять лет старше.


Хоть и очкарик, хоть и вижу плохо. Но... бубука моя в потолок в один момент уставилась.

- Попаришь? - вроде как просит, но в голосе больше приказания, чем просьбы.

- Угу, - выдыхаю, а сам думаю - как я ее парить буду? Она же увидит, что со мной. Смеяться начнет.

Лизка, знать, не совсем дура. Не стала меня с полка сгонять. Она легла рядом, а лицо в скрещенные руки спрятала. Мол, давай, я не гляжу. Красивую спину, и жопку, и ноги, которым завидовали все в поселке, напоказ выставила.

- Только поддай, а то я замерзну.

Как я перелазил через ее длинное тело! Боялся случайно задеть. Ногу так, руку эдак... Веник из тазика выхватил, прикрываюсь им. Хорошо, пар все упрятал.

Отхлестал я ее по спине и бокам как умел. Она только покряхтывала да просила:

- Еще плесни!

- Все, - говорю, - хватит.

- Ну да, все! - поднимает голову. - А перед?

И переворачивается.

У меня глаза сами собой закрылись. Куда шлепал, как шлепал... Наугад, по памяти. Устал или угорел, только чую - плыву. Бросил веник на лавку, в предбанник выбежал.

Вслед мне тихий смешок полетел.

Ну, думаю, мыться не буду. Нет такой силы, которая меня внутрь, пока Лизка там, еще раз затащит. Во дворе ванна стоит с холодной водой, - для поливки набираем, да так, про запас. В колонке часто вместо воды шипение одно течет. Пойду там ополоснусь, и домой.

А про себя еще думаю. Интересно, что бы Вовка дал, чтобы на моем месте сейчас оказаться? Как бы он-то себя повел? Так же глаза прятал? Нет, он у нас не из робких. Он точно знает, что с девахами надо делать и как, чтобы и им хорошо было, и ты на седьмом небе. Он бы сейчас Лизку точняк за жопу и понеслась...

И так меня это развлекло, что я хихикнул.

- Хорош ржать, - Лизкин требовательный голос. А чего ей со мной церемониться? Я для нее кто? Она ж меня, наверное, на горшок сто раз садила и сопли вытирала. - Иди, спинку мне пошоркай.

Ну, это уже сверх всякой меры. Это уже наглость.

"Да пошла ты"! - ругаюсь про себя. Или на себя. Потому что у меня от ее приказного голоса еще больший столбняк, ну никак не успокаивается. Я уже и за полотенце хватаюсь.

- Ты чего там? Уснул?

Лучше бы я и взаправду уснул.

Пришлось идти. Рукой прикрываюсь.

А она и не смотрит в мою сторону. Протягивает намыленную мочалку, к лавке наклоняется.

Ох, господи! Как же на это смотреть?

Я же ростом пониже ее, мне неудобно. Тянусь, сколь длина рук позволяет. Ну и задел ее.

Ненарочно я!

Меня аж током пронзило.

И ее.

Или это мне показалось?

- Смой, - требует, и голос у нее какой-то не ее, с хрипотцой, как будто запыхавшийся, как будто не я ее парил, а она меня по самой жаре полчаса беспрерывно веником хлестала.

Вылил я на нее несколько ковшей теплой воды, в промежутках успел и себя окатить.

Лизка резко села на лавку, ногами меня охватила и к себе притянула. Руки ее поймали меня за...

- Ого! Да ты совсем большой, - голос с дрожью.

Мне не вырваться - крепко держит, да я и не пытаюсь. Замер, глаза вниз, но прячь не прячь взгляд, груди ее хорошо вижу - больше-то ничего передо мной нет! Жду, что дальше будет. Даже дышать перестал.

- Ты книг много читаешь, - прерывисто шепчет, - может, слышал где? врачи говорят, если грудь помазать, она большая вырастает. Правда это? - а сама уже рукой нежно туда-сюда водит. - Я правильно делаю?

Где мне слова взять? Где силы взять ответить ей?

Свободной рукой ловит мою послушную руку и вжимает ее в горячую волосатую мягкость.

- М-м-м! - как я не ослеп от пронзившей меня вспышки.

А Лизка руками по грудям своим это размазывает и хвалит, задыхаясь от торопливости.

- Здорово! Много! - и липкими руками еще и по лицу своему. - Давай, ты к нам приходи почаще. У меня своя комната. Ты же все равно это делаешь? Такое добро зазря пропадает. У меня грудь будет самая красивая... Я тебя научу кое-чему. Придешь, а?

Я несмело киваю.

Лизка притягивает меня к себе и целует долгим поцелуем.

От нее пахнет хозяйственным мылом, березовым веником и резким мужским запахом...

Моим.

. . .


Вовка так и не решился поставить в отношениях с Лизкой последнюю точку. Не стал рисковать - приглашать ее в третий раз. Как говорится, оставил вопрос открытым.

Через три года я поступил в институт. А после его окончания двадцать один год ждал, когда мне разрешат приехать в город детства и юности - навестить старенькую маму и побродить по родным улочкам.

Из моих одноклассников в живых осталось немного.

На похоронах бати в восемьдесят четвертом году я дал себе обет. С тех пор не выпил ни глотка спиртного, не выкурил ни одной сигареты.

Может, это спасло меня?

А из нашей кодлы в городе вообще никого не осталось.

Лизка не нашла своего принца, так и кукует век старой девой.

Как и предсказывала моя тетка, а ее мать.

Может, Вовку прождала?

Чтобы отдать ему решающий третий танец.

Только разобрали нашу танцплощадку.


ПОСЛЕСЛОВИЕ


Каждый человек многолик и многогранен. Это я хорошо уяснил, зачитываясь моими любимыми Максимом Горьким и Чарльзом Диккенсом. Вот как совпало! И у того, и у другого 30-титомные собрания сочинений. Все тома проштудировал, даже письма не по одному разу перечитал, чтобы понять их, в головы умные влезть.

Коллеги по перу спрашивают, с чего я всеяден? Пишу стихи и публицистику, сказки для детей и для взрослых, детективы и фантастику. Ко всему занимаюсь политикой, бизнесом и преподаю...

Я не знаю, как ответить на эти вопросы.

Просто предлагаю посмотреть на меня через призму этих стихотворений.


* * *


Старая дом отдает -

В город меньшой забирает.

Домик - дрянной у нее,

Рухнула крыша сарая,


Изгородь - пара жердей

На полусгнивших опорах...

Стыдно сынку от людей,

Вот и увозит мать в город.


Там хоть какой, но догляд,

И на излете опора.

Брошены избы...

Горят

Окна безмолвным укором.


ДОЛГ


"Почетный долг..."


За что и перед кем

Ты задолжала, бедная старушка?

- За то, внучок, что хлеб

с картошкой ем

И доживаю век в худой избушке;

За то, что я сама себя кормлю,

На ферме до сих пор ломаю спину;

Который год на поминки коплю

Да не скоплю никак,

Знать, не загину.


А перед кем?

Попробуй, разберись,

Который для меня старался боле.

Мне все одно - Егорка иль Борис,-

Не отдадут князья земли и воли.

И ты, внучок, и дочки и сыны -

Тянуть вам рабский век свой

долго - долго

За то, что вы совсем не как они, -

Родились, дурачьё,

с "почетным долгом".


БЕЗОТЦОВЩИНА


Безотцовщина сплошная -

Мой погиб,

А твой ушел...

Повелось тогда меж нами -

Общий дом

И общий стол.

Синяки - и те в дележку;

Так набросимся на щи,

Дядя Боря взвесит ложку

И окрестит от души.


Сумку с книжками носили -

В школу я,

Из школы - ты.

Крепко, Саня, мы дружили,

Много минуло воды.


Память прошлая не стынет,

Не остынет жар сердец...

Обниму до боли сына.

Вот меня бы так

Отец...


* * *


Дня без драк не проходило.

Наша улица на ту

Непременно выходила

Как на бой за правоту.


И ногами, и руками

Отбивались всей гурьбой.

Нас "бесштанными" ругали,

Их честили "голытьбой".


К почернелому забору

Побежденного прижмут,

Выйдет валко дядя Боря,

Тумаков отвесит пуд.

В разгулявшемся затишьи

(Дядя Боря всех смирил)

Наблюдали, как из шишек

Он зверушек мастерил.


Дядя Боря, знамо дело,

Все мальчишкам раздавал.

А война на нас глядела

Из пустого рукава.


СЕКРЕТИК


Косогоры, сосны, поле

По - над тихою рекой...

Познавали здесь мы волю.

И мальчишеской рукой

К сердцу землю прижимали.

У развилки двух дорог

Каждый

Свой секретик малый

Пуще золота берег.

Вовка батины медали

Для показа притащил:

На одной - товарищ Сталин,

На другой - звезда и щит;

Санька выменял у Кольки

Пряжку флотскую к ремню;

Я же

Батины осколки

В тайнике своем храню.


МОЛИТВА


Боль расстояние глушит,

Раны разлукой лечат.

Мне тишину слушать

В мой одинокий вечер.

Млечным Путем по небу

Манишь меня, милый,

Плыть за тобой мне бы

Но... где найти силы?


Как заклинанье молитву читаю.

Ловлюсь на ошибках -

шепчу не словами к богу я,

Наивная, все равно мечтаю

За жизнь свою без тебя убогую.

Надеваю тобою любимое,

в цвет моих глаз, платье

Болею тобой, неукротимый мой,

хочу тебе подражать я,

Говорю губами твоими,

говорю словами твоими,

Алою каплей с губ облетает

успевшее стать дорогим имя.


Я зажигаю свечи -

Скрыл полумрак стены,

В мой одинокий вечер

Тихо вплывут тени

Тех, кто любви верен.

Ловит свеча дыханье.

Мерно поют стены

Псалмы о покаяньи.


Как заклинанье молитву читаю.

Ловлюсь на ошибках -

шепчу не словами к богу я,

Наивная, все равно мечтаю

За жизнь свою без тебя убогую.

Надеваю тобою любимое,

в цвет моих глаз, платье

Болею тобой, неукротимый мой,

хочу тебе подражать я,

Говорю губами твоими,

говорю словами твоими,

Алою каплей с губ облетает

успевшее стать дорогим имя.


ЭХО


Эхо шагов твоих

Угасает вдали.

Мы спели прощальную песню.

Стало двоим

В центре большой земли

До невозможного тесно.


И выбрали дорогу одну,

Да только идем друг от друга.

Пока еще видны,

Мне еще видны

Твои зовущие руки.

Еще один шаг и ты

Исчезнешь за поворотом.

Остановилась я,

Остановился ты,

Но должен повернуть кто-то.

Кто?


* * *


Ставни у дома

заперты,

Травы крыльцо

опутали,

Падают избы

замертво

Да из былой

из удали.

В этих лесах

без просвету,

В речках, где дно

не меряно,

Воздуха пили

досыта

Да заедали

серою.

Ключики

вдоль по берегу

Чистому

обучали нас...

Снега не вижу

белого,

Серым все опе-

чалилось.

Высвечу всю,

как помнится,

Дальнюю нашу

станцию:

По вечерам -

с поездом,

По выходным -

с танцами.

Где-то и нас

срезало,

Где-то и нам

по боку,

Чаще теперь

трезвые,

Руки кладем

к лобику.

Много по тем

улицам

Временем

не привечено,

Любят на свет

щуриться,

Ждать своего

вечера...

Матушка!

Ты прими меня,

Сгладь мое

одиночество.

Кликни разок

именем,

Хватит с меня

отчеством.


* * *


Санька, друг, куда ты скрылся,

голубятничек?

Я ведь тоже на открылке

ладил ящичек.

Краснобоких мы выдерживали

турманов,

украшали птицы детство наше

бурное.

Черноокой голубицей

пролетели дни,

не успели их напиться.

Где теперь они?

И опять, едва услышу:

крылья хлопают, -

наполняет меня свыше

чувство теплое.

Эх, рвануться прямо с места

и на волю бы...

Пролетело наше детство -

наши голуби.


* * *


Всякий мальчик мечтает

Овладеть хоть каким-то

Музыкальным инстpументом.


Одному даp этот

даpован пpиpодой -

Только пpикоснулся

И полилась нежная песня.


Дpугому потpебны

годы жизни и

Моpе упоpного тpуда.


Тpетий помучается и бpосит -

Медведь на ухо наступил.


Четвеpтый считает,

Что он и так все умеет,

Как Незнайка из сказки -

Главное, чтобы гpомко...


Мальчики выpастают

И становятся мужчинами.


Женщина - самый сложный

Музыкальный инстpумент...


* * *


Ты и я -

до невозможного pазные.

Ты -

олицетвоpение молодости

для вся и всех,

Я -

непpиличие

математически вывеpенного

pазума,

Запpогpаммиpованного

на боpьбу

за ложный успех.


Ты и я - два полюса -

минусовый и плюсовый,

Вечно pядом,

но никогда вместе.

Я -

лед или камень,

в зависимости от пpетензий

и вкуса,

Ты -

беззащитная нежность -

послушное тесто.

Я удивляюсь твоей силе

и твоему теpпению,

Твоей кажущейся малости

и твоей сущей бездонности.

Я сpавнил бы тебя

с хpупкой учителкой пения,

Постигшей в симфонии жизни

сокpытые тонкости.

Ты и я -

до невозможного pазные.

...... pядом?

........ вместе?.......


* * *


Целует утренний туман

Поляну в блесточках росинок

И стайку худеньких осинок

Целует утренний туман.


Изгиб реки стеною липкой

Укрыт;

И весел всплески хлипко

Несутся в сонной тишине.

По телу сладкая истома --

То ты в тумане невесомо

Приходишь, милая, ко мне.


Целует утренний туман

Меня,

А я тебя целую

И проклинаю сказку злую

За этот сладостный обман.


Целует утренний туман...


* * *


Единственная...

Где тебя найти?

Во все глаза всмотрюсь:

Не ты... Не ты...

Стократно перепутаны пути,

И день и ночь местами поменяли.

Единственная...

Есть ли на земле

Ну хоть один

упрямей и сильней,

Ну хоть один

наивный

дуралей

Надеящийся: -

Ждешь ты...

Но меня ли?

Единственная...

Даже не моя,

Ты все одно мне

светишь как маяк,

И все одно я

образ твой ваять

Из слов и чувств

вовеки не устану.

Единственная...

Вздох ты,

нет, намёк.

А если и появишься на миг,

Общаемся на языке немых,

Не содрогая воздуха устами.


Единственная...

Знаю

И найду.

Я без тебя...

Я просто пропаду.

Не упаду,

нет,

этому не сбыться.

Но, хочется на небо

улететь

И там совсем иную

песню спеть,

О том,

как я

искал так много лет,

Чтобы в тебя

единственно

влюбиться.


МОНОЛОГ БЕЛОЙ ПРОСТЫНИ


Мы ссоpимся,

Мы неустанно ссоpимся,

Заламывая pуки и выкpучивая ноги.

С пеной у pта и бесятами в глазах

Каждый пытается доказать дpугому

Свою пpавоту:- "Сегодня моя!

-Нет, моя! - Так нечестно!

Мы же договаpились!

моя очеpедь

целовать

тебя

.


* * *


Я люблю тебя тысячу лет.

Я ищу тебя тысячу лет.

Прихожу,

а тебя нет и нет

В мире этом.

В бесконечности жизней моих

Не хватает мне рук твоих.

Не отпущено нам на двоих

Ни кусочка

короткого лета.


Говорят мне -

напрасны труды,

Нет ее -

любодарной руды,

А мечты -

это просто плоды

Непокоя.

Я поверил бы им -

не судьба!

Не терзал бы

в сомненьях себя,

Но я знаю -

узнаю тебя,

Вне гармонии мир без тебя,

Без тебя я

и вздоха не стою.

Я люблю тебя тысячу лет...

Я ищу тебя тысячу лет...


* * *


Пpости меня, несмелого,

За долгий путь пpости;

Не то, пожалуй, делаю,

На избpанном пути.


Не встpечи, а пpощания,

Не pадость, а печаль...

И замеp я в отчаяньи

У твоего плеча.


Дpугим доpоги легкие,

Дpугим улыбки вслед,

А наше счастье -- хлопьями,

Как пpошлогодний снег.

Мы в миpе этом вымеpшем

Одни pазлучены.

Мы в миpе этом вымеpзшем

Любить обpечены.


Пpости меня, несмелого,

За долгий путь пpости;

Не то, пожалуй, делаю

На избpанном пути.


АХ, НАТАШКА


Моя первая девчонка из восьмого класса "б",

Сколько песен ненаписанных

я посвятил тебе,

Каждый день я до полуночи

под окнами твоими

Посиневшими губами напеваю твое имя.


Ах, Наташка ты, Наташка Изотова,

На меня хотя бы раз посмотрела бы.

Для тебя я из числа может сотого,

Поколения войной недозрелого.


Брови черною дугою,

носик вскинут в облака,

Я тебя не знал другою -

вся как облако легка,

Я готов был утопиться,

я бы носом землю рыл

И стремительною птицей

под твоею тенью плыл.


Я уехал, ты пропала

с горизонта моего.

Сколько жизнью нас трепало,

не упомнится всего.

Ты, - ребята мне сказали,

- сисюганишь, нету сил,

Жаль, судьба нас не связала,

я б тебя не отпустил.


Ах, Наташка ты, Наташка Изотова,

На меня хотя бы раз посмотрела бы.

Для тебя я из числа может сотого,

Поколения войной недозрелого.


ПРОСТИТУТКА


Проститутка ты моя, проституточка,

Приласкаешь ты меня на минуточку.

Приласкаешь ты меня, пусть за денежку,

А без денежки куда ж нынче денешься?


Я ж не друг тебе, судьбою назначенный,

Я - клиент и у меня тут заначено

И на так с тобой побыть, и на этак вот,

Ну-ка, милая, ложись-ка ты на живот.


Проститутка ты моя безотказная,

Я иду к тебе, хотя, ох и казнюсь я.

Я последними себя да словечками,

И дружка, что на тебя смотрит свечкою.


И жену - она ему не поклонница,

Даже в сторону его не наклонится,

В наши души не заглянет болезные,

- Ваша прихоть, мол, того, бесполезная.


Не талдычь, подруга, мне о стыдливости.

Нет, не буду я страдать совестливлостью.

Я заначку подкоплю, словно скареда,

И опять куплю тебя с заду с переду.


Мужику - ему чего в бабе надо-то?

(Эт когда в дому уже чтой-то нажито).

Надо малость от души да по самые,

Чтоб и шлюхой ты была, да и мамою.


Чтоб брала и не ворочала мордою,

Не валяла из себя шибко гордую,

И не кисла от извечной усталости,

А не то я назаначу до старости.


Проститутка ты моя, проституточка,

Приласкаешь ты меня на минуточку.

Я без жалости тебя отработаю.

Отдышусь и заживу вновь с охотою.


ЛЕЖИТ ОНА ОБНАЖЕНА


Лежит она

Обнажена

Передо мною так маняще,

Наверно, чья-нибудь жена,

И где-то муж есть,

Настоящий.


А мы у ног ее

Стоим -

До мужа нам какое дело?

Есть лишь трепещущее тело

И жажда

Наиграться с ним.


Я словно зло сорву на ней:

Как в поручни,

Вцепившись в плечи,

Я не люблю ее,

Калечу

То на боку,

То на спине.


Лежит она

Обнажена

Передо мною так устало.

Да,

Никогда не получала

От мужа этак вот

Жена.


ЗАРОКИ


Вам зароку на бухало

Не давал ей богу я,

Потому как без бухала

Жизнь моя убогая,

Остановится в момент,

Словно конь стреноженный,

Вон какой эксперимент,

Вам накой он нуженный?

Ну и мне ненуженный

Ксперимент.


Я 100 грам за Родину,

Я вдогон за Ленина,

Коммунизьм - уродину

В нас втравили с генами.

Надо б перестроиться,

Взять лопату крепкую,

Не могу настроиться,

Бормотуху трескаю,

Но... за Родину,

Я ж... за Ленина.


Пусть Федот жену дерет

После смены муторной,

Пусть Натаха любит в рот

Вместо дозы утренней.

У соседов жизнь своя,

Тихая на славу,

Не иду к соседам я

Со своим уставом,

А иду с чекушкою

Да с закускою.


Мы по 100 с Федоткою

Под грибочки белые.

А потом Натахе я

То, что любит, сделаю.

Надо б перестроиться

Мне разок с Натахою.

Но она ж расстроится,

Ежли не оттрахаю

Раз - за Родину,

Раз - за Ленина.


Не завидуйте, ребята,

Ни Петру, ни Толику.

У Петра своя работа

Штатным алкоголиком.

А у Толика пять лет,

+ ЛТП и химия,

И какой-то там билет

С поперешной линией

Прям по физии

Цвета сизого.


Я 100 грам за Родину,

Я вдогон за Ленина,

Коммунизьм - уродину

В нас втравили с генами.

Надо б перестроиться,

Взять лопату крепкую,

Не могу настроиться,

Бормотуху трескаю,

Но... за Родину,

Я ж... за Ленина.


САНЬКА


Саньку выгнали с завода.

Санька - паспортный сварной.

И теперь он хороводится

с компанией смурной.

Утро высветив фингалом,

Наскребет на пузырек

И соседке тете Гале

в сотый раз дает зарок:


Слушай, с завтрего ни-ни,

Я за ум возьмуся.

Ты пораньше подыми,

Ежли подымуся.

Я пойду в родной завод,

Дыма поглотаю,

Мастер мой меня зовет,

Можа предоставит


Самую

Малую,

Даже черновую,

Только бы в своем цеху,

Хоть сварить кому доху.


Саньке скоро пятьдесят,

Где жена?

Сбежала!

В старом шкапчике висят

Плащ и полушалок.

Как подступит грусть-тоска, -

Впору удавиться,

Вынет плащик, хрясь стакан,

И наговорится:

Слушай, с завтрего ни-ни,

Я за ум возьмуся.

Ты, как раньше, подыми,

Ежли подымуся.

Я пойду в родной завод,

Дыма поглотаю,

Мастер мой меня зовет,

Можа быть оставит...

И живет,

Хлеб жует,

Мухи не обидит,

А шабашка свалится,

Колбаской отоварится.


Кроет Санька дерьмократов

Матом перестроечным.

- Я б их всех из автоматов!

Было бы покойничков.

Он вчерася ствол купил:

- Я вам пожирею!"

А потом с тоски пропил,

Вроде как жалея:


Вот я с завтрего ни-ни,

Вот за ум возьмуся.

С теми подлыми людьми

Ох и разберуся!

Я пойду в родной завод,

Дыма поглотаю,

Мастер мой меня зовет,

Можа быть оставит.

И живет,

Хлеб жует,

Мухи не обидит,

А шабашка свалится,

Колбаской отоварится.


* * *


Дом старый... Дом крепкий...

Второй по проулку.

Корова, бычок,

Молотка постук гулкий.

Ворота резные

С малиновым скрипом.

И жизнь за стенами

Стенами не скрыта.


Наверно, Хозяин противен природе,

Иль слово ругательным стало в народе,

А, может, с гнильцой оказалась порода?..

Дом продан.


Дом продан... Дом предан...

От прадеда к деду

И далее к внуку

В надежные руки

По вечному кругу,

По верному кругу.

А продан,

И словно безвинно отруган

Дом...


Стихи из книг:


ПРОВИНЦИЯ, 1990,

РОДНИК, 1995,

ОТКРЫЛОК, 1996,

НЕДОЛГАЯ ЛЮБОВЬ МОЯ, 1997,

ШЕСТИСТРУННАЯ ГИТАРА, 1998

БЕЗОТЦОВЩИНА, 1999

ДЕВЯТЫЙ КЛАСС, 2002

Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ 1000 ЛЕТ, 2002

СОДЕРЖАНИЕ


ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ 4

1. ТАНЦПЛОЩАДКА 10

2. НАШ ПОСЕЛОК 24

3. КАК КОЛПАК ВЕЛИК УКРОЩАЛ 37

4. ДЕТСКИЕ ЗАРАБОТКИ 51

5. КОСМИЧЕСКАЯ ОДИССЕЯ 63

6. КАК ОРДЕН ОБМЫВАЛИ 71

7. ВЫРВИ-ГЛАЗ 80

8. КАК ТОНЬКА И ВАЛЬКА ЧТО-ТО ПОКАЗЫВАЛИ 92

9. "СВАДЬБА" ПОЕХАЛА 109

10. "НИНА ПЕТРОВНА - ЖОПА НЕРОВНА"

или 24 ЧАСА НА СБОРЫ 119

11. ПОСЛЕ ТАНЦЕВ 135

12. КАК СИМКА МИЛЛИОН ПАЦАНОВ УБИЛ 142

13. ЛЯЛЯ 152

14. КАК Я ПЕСНЮ ИСПОРТИЛ 160

15. БУТЫЛКА ПОРТВЕЙНА 171

16. ФОТОСЕССИЯ 186

17. БАННО-ВЕНИКОВЫЕ СТРАСТИ 197

18. ФАНЕРНЫЙ ДОМИК 207

19. АППЕНДИЦИТНЫЙ ШРАМ 220

20. МАТЕМАТИЧКА 236

21. ПОДПОЛЬНЫЙ СКЛАД 248

22. ОТСТОЙНИК 256

23. КАК Я В БАНЕ СПИНКУ ШОРКАЛ 266

ПОСЛЕСЛОВИЕ 276