# Мой генерал

Лариса Володимерова

Лариса Володимерова


МОЙ ГЕНЕРАЛ


Рассказы и стихи, зима 2020-2021


Copyright No 2021 bei L.Volodimerova

Alle Rechte in dieser Ausgabe vorbehalten

ISBN 978-3-947564-94-1

Gesamtherstellung Edita Gelsen e.V.

logobo@gmx.de

Printed in Germany


Олегу Буянову - стратегу и режиссеру,

любимому другу

СОДЕРЖАНИЕ


Обрезание дерева

Сынок

На троих

ЖИТЕЙСКИЕ ИСТОРИИ

Боевые искусства


СТИХИ. Зима 2020-2021

Так собака тоскует по хозяину...

Я стою у воды. В поддыхало...

Куда без родины ни перейдешь мостки...

Собачий снег с проталинами...

Бери дыхание с той ноты...

У первого снега есть вкус...

Когда мир сужается...

Там, где тебя я узнаю по дырке в шее...

Ты уже всех подсчитал на карте...

Душа не камень...

Я держу тебя в руках...

Какие у тебя радости? Баня...

в твоих руках гулящей девкой...

когда омут наплывает, а ветер...

Нужно тебя по частям забывать...

Он препарирует меня как бабочку...

Я думаю, что он большой ученый...

эта неделя разлуки тянется годы...

так в лепестках скрывается цветок...

торфяное болото и черное озеро...

твое лицедейство высокого класса...

Ты в воздухе разлит...

Я шкурой чувствую курок...

Ты просил обучить тебя сексу...

с губ твоих пушинку смахнуть...

Когда все живое я в себе...

Трудно быть мальчиком...

что ты болен, я вижу...

Друг мой, вечно прокуренный...

Вся география - на слюде...

Себя выгуливать по памяти...

я трогала губами губы...

шла война, и желтые розы...

Защити его, господи...

У садиста холодные ноги...

На сетчатке глАза...

Обрезание дерева


Трудно быть мальчиком. Он играл на рояле, попадая ладошкой во влажные клавиши. То есть на пианино, так как семья жила скромно. В музыкальной школе или с провинциальной учительницей, оставшейся здесь после ссылки, - теперь не принципиально. Был он прилежным и ласковым, тихо старался для мамы, а когда вырос, то своих детей хотел научить всему сразу, и только легкие подергивания при воспоминании о том волжском рае выдавали в нем музыку. Он давно работал шпионом, носил силиконовое лицо без эмоций, у него не было имени, семья болталась запчастью, и тем более мама не могла заподозрить болезненным сердцем неладное со времен обычной учебки. В выходные пекла беляши; молодясь, выбегала распаренной от плиты на крыльцо, навороченное новым русским, оправляла сползший платок и молча радовалась своей дружной, обширной, как инфаркт, семье, уважавшей ее и боявшейся - впрочем, уже напоказ. Как известно, шпионы вертятся в соцсетях иногда больше нашего, и вот там я нашла ее сына, а точней, он был на работе.


В это смутное время крутила я с дагестанским авторитетом, а попросту киллером, и посредине попалась, конечно, случайно. Мужики велись друг на друга, но звериный рык их был разным, а я в этом зрелом дуэте различала писк зарождавшегося младенца, так как киллер меня прочил в жены. Точней, он искал домработницу, а на сайтах знакомств мы все в конце концов голые. И убийцей он был однобоким, обычно на шухере, но об этом я не догадывалась. Дагестанец был в черном и кожаном, с исполосованными венами и растравленными наколками. А пианист - вечно в сером и умел сливаться с толпой. От первого мне было некуда деться, так как стрелял он без промаха, а мне, мелкой, петли шарфа будет достаточно; за вторым стояли спецслужбы с наметанным глазом, и большой брат тянул не ноги, но руки. Треугольник смахивал на ролевые игрища интернета, но в жизни все было жестче. У всех есть скелеты в шкафу - и все мы родом из детства. Затрещина старшего брата, издевательства воспиталки, подзатыльник отца, родительский секс в приоткрытой двери, из которой льется луч света - да много ли нужно ребенку. Стон мамы. Вой цепной собаки на полнолунье. Малыш ведь не знает, что последним для нас будет звук - когда уже все растворится в предсмертной икоте и изморози. Значит, лежа в гробу наши предки слышали рост ногтей, как цветка, и их шелушенье, и шепот бабочки, заглянувшей за крышку, и как полусферы двигались в тошнотворном чаду и угаре. Если правда о Ходорковском, он в детском саду парировал воспитательнице: "да, я пойду, - но только если вы меня будете волочь". И, наверное, волокла, так как в нашем саду рты заклеивали скотчем, а в яслях непослушным пропитывали водкой тряпичную соску: привыкай, малыш, это жизнь.


Дагестанец кутал меня в Армани с бирюльками, но по кухне я бегала на каблучках, как кобылка с копытами, не расплескав, досолив, а он украдкой молился на их арабском по исчерканному конспекту. Мы всерьез надеялись на общее будущее, не понимая, что на ходу в чужие сани не сядешь. То есть сядешь - не в сани. Иногда он учил меня местному кушанью непритязательной кухни - например, как пальцем выдавливать тесто вроде галушек, чтобы потом жирнющий, как студень, куриный бульон переливался цветами солнечной радуги, а перламутровый мелкий чеснок обжигал гостевое нутро. И мы бы там что-то построили поверх этого мутного пара - если б не мой протест, как у прочих в саду, быть служанкой, надевшей хиджаб и выставившей всегда готовую задницу (извините за прозу). Дагестанец мой уезжал, обычно в Москву, где еще шли разборки бандитов. Тем временем я осваивала бальные танцы, пришпилилась к йоге, могла одна путешествовать. Мой временный тренер приоткрыл мне тайные знания: в Порту, подъезжая к бензоколонке, он сказал, что можно абстрагироваться от очереди машин и для всех стать невидимым. Его пропускали. А еще он легко направлял на меня луч энергии, исходящий из точки, и проделывал такие кунштюки на расстоянии, что в одну ночь я взмолилась почти на арабском: мое тело тряслось и горело, жар внутри хрустел мелким хворостом, растревоженным елкой с колючками, а искры взлетали под небо, пока я сверкала и тлела, распадаясь на похоть и чувство. Воспитание и наша светскость не позволили мне нарушить крепкий сон молодого учителя. Но ночь эта незабываема, да и смахивает на всю мою жизнь - горька, как трава увядания.


Дагестанец возвращался с деньгами, постреляв для острастки бандитов помельче, от него не пахло ни кровью, ни чистым спиртом, ни грязным налом. Со мной он был ровен и ласков, но работала я рабыней, встречающей по вечерам фашиста, притомившегося от труда: так гестаповец наступал сапогом на ручку маленького пианиста, растирая ее, как сигару, а потом шел к семье, целовал свою ребятню и подмигивал милой хозяйке, ударяя ладонью по попе. Они плоско шутили, жена скалила мелкие зубки, подвивая пальчиком локон, и зазывно смеялась. Так и я ни о чем не расспрашивала - но он вскользь говорил, как смешно посетители баров и звездных гостиниц забираются под столы и застревают под креслами. Как стоят на коленях, и что нужно почистить оружие. Говорил он легко: ведь о смерти своей ни ты, ни я не узнаем. Но нам расскажут постфактум.


В такой атмосфере массового психоза, продажности и тщеславия повстречался мне мой шпион. Назовем его Алечка: полное имя я всегда не любила, а такое казалось терпимым. Алечек жил в нашем городе, как-то там преуспевал, но все наши сетевые фантазии не имеют ничего общего с реальностью, и я тоже не обольщалась. У каждого таких тысячи, все мы ровно общаемся и блокируем малоприятных. Так уютно проскакивают годы и тикают дни рождения среди рецептов салатов, фотографий домашних питомцев; мы случайно встречаемся в группах, иногда что-то лайкаем, изредка тявкаем, давно уже это рутина. Но некоторые становятся зависимыми и подсаживаются на наркотик, начиная утро в Сети - и так было с нами обоими. Понемножку мы стали приятельствовать, пару раз встречались в реале, не произведя друг на друга никаких впечатлений: я была с дагестанцем, Алечек пас семью, мы явно остались товарищами без тени иных отношений. Но растление души греховней, чем тела, и притягательней, как нам поведал Де Сад. Непревзойден ужас матери с того света, что не может помочь ребенку - и боль матери здесь, родившей на верные муки.


Мой спутник был сер и закрыт, но при ближайшем рассмотрении это был красавец-мужчина с отличными, слегка смягченными чертами лица, прекрасно сложен, без изъяна, но он был из тех "незаметных", о которых узнала я в Порту. Светлые волосы казались пепельными, прямая спина - сутуловатой, а любая одежда престижных, видимо, брендов - каким-то легким прикидом полубомжа-полумальчика. Их, конечно, учили быть тенью, о чем тогда я не знала. И вызывал он щемящее чувство тревоги, желание чем-то помочь, приласкать на дистанции, - самым естественным было начать дружить семьями, стать учителкой для его пацанов и подружкой жены, которую мне не показывали. Мне была досконально известна эта виртуальная зависимость, когда среди ночи ты уже почти засыпаешь и вдруг слышишь звоночек - пришло сообщение. Резко вскакиваешь и бежишь босиком к телефону, запрятанному под гору диванных подушек, - читаешь и млеешь. А потом все равно не заснуть. Как если заплыл далековато в море и видишь, что с берега уносят твою одежду. И ты так же бросаешься к пляжу, разбрызгивая неуклюжими коленками волны и стайки прозрачных мальков. А выходные и праздники - это ловушка, точней, западня для тех, кто внутри одинок. Только взаимодействуя, мы обогащаемся и подгоняем друг друга вперед, вверх, к тому неизведанному, что еще нам сулит тот сухой остаток, что суждено доживать: мы стадные парнокопытные.


Так прошло еще несколько лет. Не объяснив, что делать со свободным временем: оно лежит понятно чем, нудное и вязкое, как халва - впрочем, дагестанца я прогнала, а точней, так и сяк откупилась и даже осталась жива. Так что в памяти он незапятнан. Уж не знаю, как их шпионские страсти, преследования. В глупом детстве мы воровали гладиолусы по спящим дачам. Риск казался таким грандиозным - прокрасться ночью, перемахнуть забор или не зацепиться в дырке шершавого штакетника за отскочившую доску, не шушукаться, да без фонарика, да при свете скорбной луны... Мы ничего не планировали и даже не знали, куда потом деть хрустящие мокрые стебли, хлеставшие нас по ногам, и только опрометью неслись с места преступления какой-нибудь жертвы Раскольникова, близорукой несчастной старушки. Нам невдомек еще было, что цветы для нее - как котенок, ее нежность и гордость. А для нас - развлечение. То ли двинуться к Тимуру с его сверхреальной командой и пилить дрова по ночам, то ли красть золотой налив под угрозой заряда соли из чьей-то ржавой берданки, - ну а после полыхнула жизнь и отстрелялась пистонами, оставив слабый дымок и неизбывную горечь.


Алечек вел себя странно. Наши, как мне представлялось, очень тривиальные, еле теплившиеся отношения он решил усложнить, и этот психоз нарастал. Как-то он произнес, что чем ближе мы будем, тем меньше станем общаться. В соцсетях и по телефону, в реале. Я тогда посмеялась: нет ни малейшего повода. Но постепенно он отрезал меня от детей, которым я могла бы принести явную пользу, несмотря на прежнего киллера, и тем более от жены, заблокировал в линкедин, в инстаграме и телеграме, вотсапе и смсках. Я стала нервничать: не претендуя на человека, становишься заложницей и себя виноватишь, а он тем временем всегда где-то неподалеку, вы переключаетесь на условные знаки - возможно, шпионов так учат. Я себя стала чувствовать персонажем глобальной игры со своими войсками, палачами, врачами и родственниками. Мне казалось, что он издевается: без вины виновата. Может быть, мы попали с ним в разное время - общение он начал раньше, пока его я не замечала, мурыжа того дагестанца. За кого-то мне Алечка мстил. Или не мог оторваться. Или так странно любил. Или просто шпионил - но я не хранила гостайны, не была сынком лукашенок и секретаршей лавровых. Меня трудно завербовать: я глупа и болтлива.


Он вставал по ночам и втайне от близких листал мои снимки. Я следила за ним поминутно и стала чувствовать кожей. Мне давно пришлось снова учиться жить, всматриваться в детали, избегать дружных пар, не заглядываясь на влюбленных, что там и сям всю дорогу виртуально целовались, друг к дружке не прикасаясь - а то и в обнимку. Материальный предмет мне был нужен только затем, чтоб от него оттолкнуться и, перепрыгнув, взлететь, а когда я смотрелась в зеркало чужой припаркованной машины, то, как у музыканта, был у меня взор слепца, летящего сквозь вечность, и я видела там не себя. Я не знала, как остаться человеком в этом встречном сумбуре и выхаживала по городу свою голую правду, ускользавшую из-под ладони. Перекрикивая ветер, я имела в виду смерть и держалась за будущее, как за ежевечерний, надежный фон, так как устойчивей не было. Часто молишься так же отчаянно, непроизвольно, как восклицаешь вдруг: мама! Но я замечала, что в соборах цепочка убогих, надеявшихся приложиться, фотографически напоминает очередь в газовую камеру - неспешную и обреченную. Так как смерть - это жизнь. В мире, где Он ей вибратор, а Она ему - друг и товарищ. И где вор в законе, как монах, показательно холост.


Весь мой шпион изгибался как пластиковые гардинки. Он нагнетал отношения - вернее, их абсолютное отсутствие, теперь уже и виртуально. Я стала часто оглядываться: не сбилась ли юбка, не тупеет ли манекенша с годами, что не так во мне, в чем я проштрафилась. Может быть, дальше женских колен он не видит, теряя контроль? Что-то давило внутри: так же рыбки в антибиотике плавали на спине в нашем аквариуме, переев червивого корма, - авось оживут и заплещут. Я теперь сомневалась в себе и своих женских силах, пока он ходил босиком по прибрежным камням, служил отечеству и пахану, отрезая меня от соседства. Завернувшись в бурку, запахнЩв кинжалом полу, он, возможно, не знал, что всегда будет пушечным мясом: на войне победителей нет. И, по Киплингу, он теперь вызывал сострадание: "в Аду малыши - совсем голыши, от жары им легко пропасть". Я догрызла шоколадное мороженое, остатки растаяли и запахли грязной тряпкой. У пробегавшей мимо смешливой собаки голова по земле тряслась совершенно отдельно - как будто прыгали две собачки. Интересно, у комара тоже болят в грозу коленки и ноет сердечко? И знает ли дерево, что с его гроздьями, листьями? - С каждым в отдельности. Что делает его правая рука, когда левая обнимает подругу? Парк был одухотворен этим Алечкой: он без человека ничто. Особенно если спасаешься от псов, повисших на брючине как на суку - ухватить бы повыше. Не заметив процесса, я стала напуганной и прирученной - неведомо кем.


Дагестанец прислал мне письмо, что за нами охотятся. Я уж и думать забыла, но он то ли готовил теракт, то ли нарушил границы, и я там шла соучастницей. Пока чужие любовники тянули табуретовку, задумчиво почесывая язык зубами, - компьютеры мерно чавкали в офисах и искали заложников. Не буди змею, задремавшую понарошку, и, возможно, она так и будет досматривать сны, не остужая груди твоей, не сужая круги вместо крестика. Все трое, мы шли в одной связке, это было теперь очевидно. Театр виртуальных теней перемахнул через коробку экрана, но все правила мы соблюдали. Так петух на картине просыпается в шесть утра: вставай, иди к мертвому! Прямиком в натюрморт. Где волосы наших любимых занесены талым снегом, образующим зеркала независимо от времен года. Вот он умер - и провисает стеклянная нитка энергии, натянутой между вами. И становится ясно, что нет никаких расстояний, но есть преимущества ослабленной старческой памяти, когда забываешь, кто умер, а кто еще жив. И за каждым неловким движением стоят простые слова: обними на прощание.


Причесавшись ключом и узнав по голосу свою машину, Алечек наблюдал, как на барже едут мимо качели. В какие-то дальние страны. И ему пришло предписание - выдвигаться отсюда на днях. Он стоял и думал, что же все-таки чувствует дерево, под углом зрения - как человек. Он все время боялся, что на него покушаются - не пехота, но женщина. Обольстительная, как являлась ему в ранней юности. И, наверное, даже в то время, когда сам не знал и не помнил, во что был одет. Когда всюду - одна только музыка. А девочка во встречном поезде расспрашивала пассажирку, какой она станет в будущем, и теперь уже все это в прошлом. Замечал ли и ты, что повторяешь за собеседником ошибки, не те ударения, чтобы его не смущать? Девочке можно ответить: она станет светской, фальшивой, и ее прямая улыбка разобьется, как в калейдоскопе, и вяло потухнет, как страсть. Останется лишнее знание. Грекам и римлянам тоже было еще невдомек, что впереди на пути будут полночь и ясли, и что волхвы еще не знакомы со скотчем, а мать уже отпевает младенца, но не ягнят на закланье. И что мертвое - вечно живое.


Итак, опасался он женщины. Ни на что не претендующей, тихой, с опущенными ресницами. Манившей его из-под век. Эти двое, заведомо отказавшись от материального, слышали общую музыку. Она нарастала, начинавшись бесшумно, как падает первый снег, пока еще звездочки с неба летят легко по отдельности. Этот снег не имеет тембра, он существует вне времени. А затем начинает скучать, переворачивается вверх тормашками, заигрывает друг с другом, бросаясь на стекла и лица. Его, слипшегося, крошат "дворники", разрезают лопаты, он тает в глазах и смеется. Он пробует брать аккорды, и тугие снежки перепрыгивают через ступени, разлетаясь на части, как звезды. Он слегка подмерзает в слезах, не выроненных одиночеством. Он скрипит и ласкается, но его, шершавого, уже не спрячешь в кармане, он понуро свисает стылыми льдинками с шарфа - а мне-то хватает и петельки. Он стучит по спине и плюется вдогонку, если ты от себя убегаешь. Он имеет в виду, что нельзя отказывать женщине, когда она любит и просит. И нельзя отворачиваться от прямого удара, когда снежный наст слепит тебя всеми солнцами и разыгрывает свои гаммы, полные скорби и мужества. Этот снег не пробить поцелуями, как могильные плиты, но он потом затихает, устав сражаться со смертью, и становится пухом той подушки, что шепчет тебе сновидения. Будто есть жизнь, и есть мы. Вот ты встал, ты начал расхаживаться и шуметь - и теперь она знала, что его нет и не будет.


Эта легкая, многодумная голова лежит у меня на руках, я перебираю клавиши, пульс отвечает и бьется. Тонкой ниточкой вены разливаются реки, от корней уводя во вселенную. Рыбки ожили и щекочат из-под ресниц, и щемящее чувство немого восторга обнимает нас, обволакивая туманом. И все это музыка.


Мы стоим с двух сторон океана и вдвоем встречаем восход. Остальное неважно: мы вместе.


Сынок


Мой ребенок стоял на распутье. Я велела ему не смотреть на удочку, - вдруг леска дрогнет, заворожит и утянет под воду. А он хотел выплыть. Не туда, где сияли ундины и переливалась блесна. Нет, он пытался понять, зачем жив, и решил, что у каждого своя миссия - человек должен пройти этот квест, отвечая на главный вопрос. Отработать карму, а в этой он был моим сыном.


Наше, чаще немое общение напоминало встречу на ринге: всегда проснувшийся среди сытых и спящих, смертельно острый, будто ждущий удара, он воспринимал мир враждебным и бросался на амбразуры, зияющие пустотой. Вопросов было еще больше, чем прозрачных мальков на мели, и он был всегда начеку, объясняя, что этот контроль - так необходимое мужчине чувство безопасности. До этого мне и в голову не приходило, что нужно оно даже мальчику: как оскаленная тигрица, я всегда была в стойке и любого готова порвать за ребенка, - мне казалось это достаточным.


Мой сын легко ронял кружевных силиконовых женщин, держал удар, он выглядел победителем, и я понять не могла, что все это запоздалая месть за то, что из-под простыни повивальни я вытолкнула его в каменные джунгли. Кричащего от ужаса, голого, еще не покрытого не то что панцирем, - пухом. Копошащегося у груди, растерзавшего мой сосок, источавший кровь из-под медовой лепешки, спровоцировавшей мастит с операцией.


Мне никто не сказал, что человек остается с нерастраченным потенциалом и, не найдя выхода из лабиринта, направляет энергию внутрь, на саморазрушение. И тигренок мой погибал. Я царапала его щеки, заросшие бурьяном и блестевшие от речного песка, и пыталась ему объяснить, что я та добрая мама, которая всегда сама девочка, лишенная внимания своих суровых родителей, занятых взрослыми играми. И теперь я его опекаю, возмещая убытки судьбы. Пришпиливаю на булавку, как мотылька, и он волочится за юбкой, поникший и плачущий, и любит меня больше всех. Он не знает, что нет траектории. И что слежу я за ним по отброшенной тени, боковым зрением фиксируя каждую мелочь - его аппетит, настроение, ссору с мальчишками, занозу, колючки репейника, запутавшиеся в волосах, ошметки прилипшей жевачки. С отражением в зеркале я сверяю, как он взрослеет, а по зарубкам на дверном косяке отмеряю свою же веревку.


Ничего не бывает в покое, пока сын мой лучится от гордости. И вечного покоя не предвидится, пока он искрится и дразнит. И только когда мы все наконец-то повернем вспять и начнем жить обратно, мы взглянем друг другу в глаза на пересылке - мельком, исподтишка - и разорвем пуповину.


Я ему объясняла, что только любящей женщине свойственно каждый миг знать, где и как ее дорогой, будь то сын или милый. И что тайна бывает несносней колесования, даже если я выйду на площадь и в танце взовьюсь, подбоченясь, задирая подол и мелькая узкими щиколотками. А мои каблучки, как серп освеженной луны, разорвут пространство на звезды и пьяные крики зевак. Я буду шутить и смеяться, но змея тревоги и нарастающей боли, проникая все глубже и дальше, зашипит в моем сердце и погасит мертвое пламя. Впрочем, мы изъясняемся прозой. Просто нет неподвижных точек опоры, да и сама точка расщепляется до беспредела, и потому нас шатает.


Мой сынок говорил, скукожившись и огрызаясь, что мужик слаб и прячет свою беспомощность за резной - изощренной перламутром и лаковой - ширмой маскулинности, а сам, мол, мечтает о покое и умиротворении, как в моей теплой утробе. Мне-то казалось, что они рвутся на подвиги, все эти смелые в бутсах, зависающие на турниках, а иначе зачем их рожали, матерясь и вопя, проклиная мужей и врача. Надо мной возвышался мой мальчик, на целую голову ближе к небу и правде и, растирая глаза кулачками, вымаливал понимания, но ничего нельзя было сделать, так как мы изначально щебетали на разных языках, будто птицы - и звери, переходя то на азбуку Морзе, то на камерное перестукивание. Мы были мужчиной и женщиной, то есть немым и глухим, и только слепо надеялись, что понимаем друг друга. Мой ребенок пытался расшифровать мне те песчаные иероглифы, что слизывает волна, покрывая их пеной и водорослями. Иногда она выбросит в шутку бутылочное стекло, дырявую ракушку или дохлого краба, и я зову пацанов, строящих, как куличики, замки из жижи, они прыгают в полном восторге и тут же переключаются на колышущуюся медузу, сквозь которую видно пространство - обратную сторону света.


Мой сын произносит, смутившись, что вся его жизнь - густопсовое отпиливание ноги ржавой пилой без наркоза, и что он настолько привык к этой пытке, что если ему вдруг покажется, будто боль ослабела, он испытывает беспокойство. Ее можно только принять, докапываясь до причин. Он, пожалуй, их представляет, но на шкале боли кипящая красная зона колеблется возле деления, а женщины испытывают чувство вины, как будто они это вызвали. Хотя мы - лишь косвенная причина всех недетских страданий. И я вспомнила, как в отрочестве, когда сама я измучилась, боль оказалась такой торжественной, всепоглощающей, что у меня случился детский оргазм, и с тех пор боль стала рефлексом, достаточно дернуть за ниточку.


Мой послушный ребенок женился, так как его приручили родители девушки; от него много не ждали, он был неглупым и тихим, приносил зарплату, как нужно, рожал и растил, приятельствовал, а жена была еще тише. Они высохли в двух бледных молей; он, уже поседев - из черноволосого молодца с толсто уложенными бровями. У нас не было споров и ссор, а по пятницам собирались за длинным столом, хохотали и изредка плакали, заедая соленым огурчиком на дубовом листе и укропе. Даже было, что вспомнить, особенно если в альбомах.

Ошибкой покорной невестки было то, что не стала мной. Ребенок мой подрастал, плывя против течения, а она оставалась на месте, и когда мосты развели, их руки разжались, а в ладонях была пустота. Он легко обгонял и меня - потому, что мужчина, и с проснувшимися запоздало талантами. Мы поменялись ролями, и он стал не сыном, - отцом. Крадущейся походкой приближался он сзади на улице возле музея, неожиданно обнимал мои плечи и, легко прикасаясь губами, щекотал моими же волосами ухо, легко дышал табаком и, склонившись, пряно смеялся. Таким мог быть только он - первая и последняя любовь, мой погибший муж - и ребенок. Мои веки дрожали, впуская лучи тревоги, солнца и счастья, ушедшей весны и надежды. Ресницы шуршали по коже, пока мы, замерев, становились все тем же целым - мой сын жил во мне, еще не проснувшись от боли.


Он считал, что мужчины вне репродуктивного возраста вообще никому не нужны. Я парировала, что они вообще не нужны, как показала мне жизнь. Мой сын никогда не был слабым, но его настигала депрессия; а все эти сынки, уткнувшиеся в декольте и несущие поводок, неразлучные с мамами до скончания века, - ученые, артисты, - несть им числа, неженатым. Те Сереженьки, стучавшиеся к Карениным поцеловать ручку на ночь под ухмылкой отца и раздражением матери. Не нашедшие свой идеал, так как я сама всех затмила.


Мой ребенок топтался в двери и уклончиво говорил, что женщина для него, уже почти старика, это инопланетянка, НЛО и полтергейст в одном флаконе из-под волшебных духов, а рациональность инь неподвластна, непостижима. Одному богу доступная логика в поведенческих алгоритмах должна превалировать, раз земляне как вид не исчезли. Мой бедный мальчик привык смотреть на нас, как на фей: решишь задачку - махнет тебе шлейфом, снизойдет вдохновением, окутает мехом и сожмет тебя маткой, защищая плацентой и кровью. И, пока ты наслаждаешься, затаив дыхание и не веря в удачу, - от удара ноги распахнется дверь лифта - возвратится с работы Эдип и застанет вас вместе, счастливых. И твое сердце, воробышек, гулким камнем рванется наружу, под солдатским ремнем выгнется позвоночник, так похожий на птичий скелет, и твои мелкие косточки отыграют детскую музыку.


Пока ты не оперился и еще спал в колыбели, твое будущее достояние всегда было задрано вверх, так, что если бабушка или я по ночам подходили укрыть тебя, при мочеиспускании струя всегда била в высь, нам в лица и в потолок. Мы смеялись несколько лет, пока не кончился энурез и член твой был несгибаем. Слава богу, котенок забывает, кто его мама, они быстро равняются ростом. Но однажды малыш, только вылизанный шершавым языком и согретый хвостом, огрызается и претендует на миску, он ощерит юные зубки и задерет коготки, с интересом следя, как потянется красная струйка.


Выпуская тебя прогуляться по прелой листве, разбросать грибы и улиток нежными лапками и унюхать скользкое завтра, я боялась спугнуть тебя, мой сынишка, но тебе лучше знать, что любящая женщина для тебя сделает все. Захочешь - асексуальна, прикажешь - подляжет вниз охладить или сверху - согреть своим телом, - ты владыка ее, властелин. А другая - не любит. Она перепустит такси. Для нее это очередь. Ты возьмешь ее за холодную грудь, и в животе заурчит.


Мой сын видел сон. Он не вышел в смену, и вместо него погибли трое коллег, в хлам разбившись на автопилоте. Молодые, здоровые парни, с которыми накануне в стекляшке они пили пиво, сдувая пену на кафель и заедая кривыми снетками. Машина была раскурочена, от парней осталась одежда и вопли жен и невест. Он проснулся, и все было правдой. Потому я держу тебя за руку. Мама рядом, ты не отпускай. Единица измерения - боль, от одного до десяти. И она постоянна, как мама.


Мой сынок покидает гнездо. Одиночество вдвоем так же горько, как и в толпе. Перед ним открывается звенящий радугой мир, он еще успеет напиться дождевой воды из ручья, пронизанного солнцепеком, он сорвет цветы и посадит деревья, преодолеет тоску. Я никак не пойму, кто же это такой на большом расстоянии перестраивает меня на клеточном уровне, проводя со мной день и ночь и не давая отцепиться от парашюта. Такая неизбывная, пронзительная любовь! Мой сынок, это ты?!


На троих


1. (Ба).


Переливчатый лебедь - натура ранимая, нервная - прошлепал ластами к стеклянной двери подъезда и смотрелся в свое отражение. Он был Нарцисс пунктуальный и заглядывался по часам, карильоном бившим на мэрии. За лебедем наблюдало много народу: утки и чайки в пруду, гарцевавшая на легкой волне лебедица, вопящие стаи зеленых попугаев, а также старуха на балконе невысокого этажа, где она иногда гостевала у дочки и куда ее выставляли в кресле погреться на позднем солнышке.


Со старухи сползло одеяло, но его подправляли, постоянно принося с излишней заботой то чаек с коньяком, то йогурт с рисунком. Есть сама она не могла, но дети и внуки блокадницы изо всех сил старались повернуть время вспять и заглушить ее голод в другой стране, в прошлом веке и давно уж в небытии.


В остальное время старуха, скомканная и портативная, возлежала в подушках и слушала заедающий на поворотах второй концерт Рахманинова, который некому было остановить, так как люди трудились снаружи, а старухе сгонял муху с лица разве что только кот, навещавший обеих от скуки. Кот был полубогом и знал, кому сколько отпущено ужаса, но никогда не мяукал. В знак особого расположения мог мазнуть он хвостом по щеке, отпуская грехи и прощаясь.


У старухи была сила воли. С тех пор, как она малолеткой доносила до дома паек, не тронув ни крошки, и когда в десять лет помогала на операциях. Санитарки бухали в таз отпиленные конечности, и она их таскала в подвал. Старуха могла не спать, не есть и не пить. Бинтовать с закрытыми глазами, ставить уколы. У нее было отрезанное прошлое без детства и без родителей, бессчетные потушенные на крышах зажигалки, огороды и траншеи на Пулковских высотах, куда подступали фашисты. Сожранный соседями кот Тигр, медаль За оборону Ленинграда, ведро воды из невского льда, все родные на Пискаревке, - словом, те символы родины, которые начинались и заканчивались сплошными посадками близких и любовью к товарищу Сталину. Он, конечно, превыше всего.


Старуха всю жизнь готовилась к смерти. Полвека назад она подговорила подруг, чтобы они помогли по цепочке, когда разобьет паралич. Но одна ослепла, другая повесилась, третья там что-то еще. А наша осталась без помощи. Умоляла старуха и свою школьницу-дочку, но та вместо слова дала слабину, а когда пришла надоба, то жизнь размотала их по заграницам. Старуха уже помирала в реанимации в Питере, ей грезился родной Серебряный век, философия и балет; она никогда не хотела быть овощем, и персонал понимал, что нужно ей это позволить - уйти восвояси. Но тут на горизонте образовалась сердобольная внучка, считавшая, что жизнь хороша в любом свете, и что йогурт может быть пределом мечтаний и высшим смыслом. И несчастную, сопротивлявшуюся воскрешению старуху снова умыли, подкололи, прихорошили и отправили в дальний путь на новые верные пытки.


Хрустальной ломкости лебедь покривлялся, скрутив шею к зеркальцу машины, припаркованной на пути, и почавкал в свой пруд. Там гордо радовались его серые и бежевые голодранцы, утки-поганки, бегущие по воде аки Христос, а также цапля, зависшая в позе Плисецкой в ожидании спелой лягушки. Жизнь продолжалась.


2. (Девочка).


Ее очень ждали. Вынашивали, как сверхидею, и мама валялась, задрав ноги в больницах, пока не выскочил аутичный такой вундеркинд. Окружающие разводили руками, а родители не замечали. Потом они быстро расстались; ребенка гнали из садика за невписанность в стаю, мама выбегала замуж, как на пожар, и так же легко возвращалась, прижимая сокровище к сердцу, изношенному одиночеством.


Вскоре девочке подарили феназепам по рецепту и младшую сестру, которую она подтаскивала к двери и, сопя от усердия, старалась прищемить новорожденные пальчики. Откуда что и бралось - возможно, генетика папы. Девочка не нуждалась, но у себя под кроватью хранила коробки карандашей, старых ручек и стиральных резинок, охраняя их, как овчарка.


Постепенно ей стало тринадцать. Она молилась за каждой дверью, сгрызла ногти до кости, лелеяла милые фобии и училась мучить больших, как это делают с маленькими. Удобно устраивалась позади очередного претендента в "отцы", склонившегося у компьютера, положив ему грудь на плечо, и оба делали вид, что все так и надо. А мама пропадала в своем оперном театре и была знаменитым сопрано.


Программист наконец вышел в отчимы, у него была брезгливая установка - полубезумных не трогать, относился он к девочке ровно и по-отечески, без изъянов, и это дразнило секс-бомбу. Переросток был недорослем: учиться она не желала, гуляла по дому в растегнутых штанах, оказалась виртуозной пианисткой - но это быстро иссякло, судьба сбавила обороты. Девочка так и сяк примеряла к себе роль мамы, искала границы дозволенного.


Отчим был Человеком, и она смекнула пожаловаться - мол, он к ней пристает. Любовь старших разбилась о пытку; проводились перекрестные допросы, до истины нельзя было докопаться, мать взяла сторону обожаемой балованной дочки, и только через несколько лет та призналась, что пошутила. Ревновала, завидовала.


Теперь в шведской семье были две идиотки, так как маме мерещились ужасы; непонятно стало, как выжить, но девочка снова скучала. Она всем говорила, что ее с детства спаивают то белым, то красным, то желтым в горошек, насилуют и избивают, и сама легко в это верила, смешав явь и фантазию, распаляя воображение. Ее твердо зациклило на садизме и сексе, но болезным нельзя объяснить, что они нездоровы.


Она тихо входила во вкус, становясь полководцем. Куда как интересней сталкивать лбами людей, когда знаешь их слабости, - чем прикалывать булавки на шляпки и мерить платья. Впрочем, девушка удалась хоть куда - обаятельная красотка, образованная - при дислексии, неначитанная - ну да наслушанная. Особенно маминых арий.


Потихоньку она уводила ее кавалеров, но секс на практике не увлекал ее. Потом девочка догадалась ссорить родных, наговаривая им друг на друга. Младшей сестренке наврали, будто в детстве ее избивали - и та тупо поверила. Хотя обожали обеих. Потом девочка стала раскручивать многосерийный роман, будто дедушка бьет ее бабушку, к тому времени парализованную. Дед мог поорать, представляя себя командиром и даже генсеком, - но ни разу не поднимал он руку на женщину, тем более на жену, посвятившую ему жизнь. Его сдали в полицию. Неохотно, но близкие верили и перестали общаться. Зато сама милая, нежная девочка держала бразды правления, контактируя с каждым. И только через нее одну доносились последние новости.


Отчим понял это давно. Через несколько лет и мать, посадив голос и оторвавшись от подиума, опустилась на землю и никого не узнала: все родные стали чужими. И только девочка, королева невидимого платонического борделя, подергивала хлыстом, проворачивая его в ранах, и наслаждалась театром. Как великая паучиха, собирала она свою жатву, высасывая любовь и наполняя мертвые тушки своим смертным ядом. Она уже знала, что добродетельные поступки застят истину и искажают действительность, и что показное милосердие, как жена на часок, смягчает сердца и тревоги.


Оргазм власти оказался заразным и сладким. А заказные родители ночью молились в подушку, чтобы вовремя сдохнуть и не достаться на милость этой мстительной, с неопределенным, но ярким, как гениальность, диагнозом детке, которая всегда усмехалась и дарила подарки, дожидаясь звездного часа.


3. (Поколение среднее).


Между девочкой и старухой - пропасть. Эта пропасть нахмурила носик и думала, что было главным. Что в детстве не объяснили: все люди разные. От слова совсем. Им изредка кажется, что они понимают друг друга, особенно м и ж. Это в принципе невозможно. В объятиях они виртуальны, как во сне; в страсти и ненависти - вообще не они, а подобия. Их можно созвать общим горном, напялить удавку и построить в колонны, и тогда они роботы. Они не догадываются, что живут только сегодня, как однодневки, и что ушедший навеки любимый всегда будет самым, так как помнится лишь хорошее. И чем больше память заволакивает его-ее дымом, тем слаще, как запах гниения и левкоев перед дождем. Или нет, табаков и сирени.


Главным было немногое. Подол няниной юбки. Футбол на коленях у папы, когда ты уже засыпаешь, а он вскакивает с кресла вместе с тобой, и вы оба с поднятыми кулаками безумно орете "гол!!!". Туман, стелющийся над полем, и в нем качаются морды коней, перебирающих поводья. Шерстяная малинка перед восходом, дышащая в лицо. Не желая отделиться от ветки, колет и брызжет росой. Поляна лисичек, затянутых голубоватой пленкой. Крыло стрекозы, уставившейся круглым глазом. Плеск огненного окушка. Тающий след самолета.


Пропасть пыталась понять, куда все это делось сквозь пальцы. Как в семнадцать лет стояла она перед зеркалом, словно вчера, и жалела, какое добро пропадает. И не знала, что главное - молодость. Так и сегодня, под занавес, когда еще нечего было прятать, подтягивать и убирать, понимала, что не пригодится. И что не было дня, который хотелось вернуть.


Ее ровесник жил еще хуже. Он не выносил отражение, но заставлял себя каждый день бриться по строгой привычке. А не глядя - порежешься. Он был все чаще в растерянности, как застуканный мальчик, и не понимал, почему кончается жизнь. Хоронил он, как шел на работу. Родных и друзей. Старшим он еще не был, но оно приближалось.


Если ровесник вдовел, то ему было хуже вдвойне. Сначала он пил и метался, курил и хамил, вымещал, боялся собственных снов, загоняющих в память обратно. Потом он глупо надеялся. Если везло, то гулял, но так страшно, что дворовые кошки летали от его шагов врассыпную, а собака издали выла. Он и сам становился собакой - с ковидным прожженным кашлем выплевывал легкие с сердцем.


Он стал стесняться детей. Они знали больше, и он чувствовал, что отставал. Рокирнулись они незаметно: еще вчера сыновья не могли дотянуться до штанги, а теперь отец вверх тормашками. Он уже понял, что за любовь нужно отстегивать башли, а внимание просто бесценно. Ему хотелось к дивану, быть прикормленным и стабильным, уважаемым - но уже некем. Ему хотелось не быть. Безболезненно и незаметно.


Пропасть уже не лелеяла с ним пересечься. Хотя он, умозрительный, легко бы мог ей довериться, положив голову на колени, а пропасть замерла бы в его объятьях, на секунду поверив. Но все эти клоны живучи: по спирали цепляясь за жизнь, они обрываются на полуслове и исчезают за чужим поворотом, а ты - один на дороге. Самое удивительное, что эта смена пыток, самоистязаний, интеллигентской неуверенности ни в чем назвала себя жизнью, судьбой. Раскрои ее так и сяк, а вернешься к истоку. И начнешь окликать своих мертвых, потеряв эту тонкую грань. Посоветуешься со Старухой. Расскажешь ей о погоде. Да нет, ты пока что не сбрендил, но вдруг оказалось, что мертвые очень живучи, а мы с тобой - никакие.


Пропасть так долго молчала, что у нее прорезался голос. Девочка это услышала и прикоснулась к роялю. Лебеди перешли проезжую часть, покоцали по траве, шумнули и бросились в воду. Круговорот в природе обещал быть бесконечно упертым и плоским, как солнце. Зеленые попугаи проносились дикими стаями, и только цапель вглядывался в себя так упорно, что протер дырку в пространстве.


ЖИТЕЙСКИЕ ИСТОРИИ


1.


Человек шел-шел и споткнулся. Дождь тоже шел, но подпрыгивал. В такт они не попадали, но человек вспомнил, что, когда падает лифт, нужно так же подпрыгнуть и, желательно, полететь. Или хотя бы зависнуть, как Нуреев, но только подольше. Как когда жить уже не неохота, а просто невмоготу: поднимаешь себя, как щенка, за шкирятник и бросаешь в дальнее плавание. Желательно, к людям. Он повертел головой, но никого не заметил.


Нет, бабулька была на скамейке. Дождь ее обтекал и смеялся. Человеку стало легко и приятно, он даже топнул по луже, распугивая ворон - тоже все-таки публика. Ему захотелось петь, как под душем и после оргазма, но он мысленно покрутил себе у виска и остепенился.


Сначала у него была жена. Позволяла себя любить и ждала из тюрьмы. Снисходя, непрерывно пилила и потому была лучшей. Еще был у них тот щенок, не считая детей. И стабильность, и бизнес. И необходимость крутиться вокруг солнца, точней, вокруг солнышка, покупая дома и бирюльки, нахваливая салаты, балуя и плача от счастья. Но потом жена заболела. Шашлыки прекратились, жемчуга покатились в аптеку, человек сдал экстерном за отца и онколога, перестал есть и спать, начал пить - но держа ее за руку.


И тут вдруг выяснилось, что рука эта бьющая стала тоненькой, влажной, как у младенца, и он вызубрил каждую венку, заколотую и сиреневую. Он творил чудеса, он был уже почти богом. Он считал, что договорится там, наверху, заклинаниями; что еще вот немного - и всё. И оно получилось. Все тянулось лет десять и рухнуло. Дети разочарованно не смотрели ему в глаза: как смел он не справиться! Как же он им обещал?!


Ничего больше не было. Ни желтой руки, ни ворон. Разве что фотография, на которую он то молился, то отталкивал от себя, не в силах глядеть, так как жена только думала, что ее нет, но на самом деле теперь эта пытка стала бессмертной, и она умирала бессчетно. Как только он о ней думал. А он думал всегда, непрерывно. И щенок подвывал, как умел.


Тарковский спросил гениально: "Что вам прочитала Цветаева, Придя со своих похорон?". А что, в самом деле? Интересно, кто-то услышал?


Теперь человек хоронил всех подряд - своих и чужих. Одноклассников и самых близких. У него стерлась грань между здесь и там: оказалось, что это едино. Смотаться на кладбище, выстоять, бросить, хлопнуть по крышке, корка хлеба на рюмку, бутылка под будущий памятник, это буднично и привычно. Он как бы работал могильщиком. И витал в облаках.


Щенок приказал долго жить - но жизнь никогда не кончалась. Она пахла то огурцом и дождевыми червями, то гречневой кашей и сексом по памяти, то селедкой, но эти кости застревали в последних зубах и мешали чавкать и жаловаться. Он всегда просыпался, привык к перегару, вечно путал таблетки, болтался, как Пушкин, в халате, но наше всё, слава богу, до этого не дотянуло. И он радовался, что пережил: пусть это емЩ будет больно.


Дождь подсказывал музыку. То Мендельсона, то за упокой, но иногда вырывался, как луч в облаках, и предавался буйству: ему не хотелось кончаться. Человек следил удивленно: кому-то еще не хватило?..


Потом пришел внук и сказал. И он это услышал. И опять ему стало легче. Он вздохнул, поворочался, сжав сердце в кулак, и легко рассмеялся навеки.


2.


Всем хочется юмора. Но не всегда получается. Иногда нам приходится делать выбор не в нашу пользу. Хорошо, если ведет интуиция. Мой двоюрный брат - хохмач, атеист, пустозвон - глотая слезы, рассказывал: "Я не могу признаться в этом даже жене. Я пришел в палату в последний раз, отец лежал, весь опутанный проводами и мучился. Сам дышать он не мог и глазами меня умолял отключить эти трубки. Он невыносимо страдал. Моряк, офицер, всегда готовый вытерпеть боль, не моргнув. И ты понимаешь, я струсил. Не смог. Я последний подлец, и я его предал. Как мне теперь с этим жить?!".


Брат в той дремучей стране, где эвтаназии еще очень долго не будет, отца обожал. Там к церквям ползут километры на стертых коленях и выдаивают нектар из иконы и из портрета палача-президента, им всё едино. Отца этого я знала близко, и его лучшего друга - дядю Вадю. А вот брату сказать не могу: всегда мы что-то скрываем.


Моряки раньше были в почете. В первую брачную ночь мама будущего моего брата прибежала к моей рассказать, как все это было. Накануне она согрешила с тем дядей Вадей, - они, молодожены, так и жили втроем, набрав в рот воды. И все до смерти любили друг друга.


У меня была няня - темная, как и страна. Она говорила: всех жалко. В первом классе я учила ее читать и писать. Бесполезно. И на улице я приставала ко всем морякам в бескозырках, мечтая ее выдать замуж. Няня в юности батрачила на лесоповале, а потом до старости все надеялась "на морячка", а я няню и ее узловатые грязные пальцы очень любила.


В том приснившемся нам столетии семьи были большими и дружными. Детей в праздники поднимали на стул, как на сцену, и мы по очереди читали стихи о пионерах и партии. Нас одаривали раскидайчиками - набитыми опилками мячиками, перетянутыми бумажкой и ниткой, на тонкой резинке. Или флажками на палочке. Или петушком из жженого сахара, помогавшим от кашля. Столы ломились от винегрета и "хвороста", приготовленного на водке; от студня с хреном, который вызвал бы рвоту у иностранца, но веселились мы искренне.


Верхом счастья была автобусная поездка в Пушкинские горы, мы могли без запинки перечислить все лишние даты и имена друзей и любовниц поэта. Мы бывали там часто, но один вечер я помню особенно. Из распаренного автобуса выпадают на снег полупьяные пассажиры, бегут к ближней турбазе с тараканами и клопами, а мы с мамой еще долго стоим среди высоких сугробов, слушая замирающий смех и бесшумно слетающие снежинки в таинственных узорах, клубящиеся в желтушном свете фонаря. Колея скрипит под ногами, дыхание застывает, так как градусов двадцать, не меньше, и нам повезло, что не сорок. Так вот она, русская поэзия, сказка Арины Родионовны, выданной замуж ребенком!


Утром были финские санки с длиннющими тяжелыми полозьями, виляющими по дороге, как ошпаренный хвост кометы, и визжащими, как поросенок. Сани кувыркались в сугробы, утаскивая седока и стоящего сзади наездника, и все наши шапки набекрень, распахнутые шубы и тулупы, валенки, теряющие малиновые галоши - все было так искрометно и, думали мы, навсегда!


У меня был еще один дядя. Он попал в аварию, лежал в коме и был уже обречен, но близкие не соглашались. У него было крепкое сердце. Мой отец держал его за руку, родились они близнецами, а уж это навеки. Дядю всю жизнь любила главврач больницы, депутат и зампред, что-то очень такое партийное. Прекрасная мудрая женщина. Мутились у них отношения, но дядя всегда был ходОк, а по блату - тем более. Главврач ждала три недели и знала, что не дай бог дяде очнуться и остаться на свете: он прорежется овощем. Впрочем, тогда бога не было. Она перевезла полутело в свою больницу, попрощалась по-человечески и выдернула провода. Она любила по-настоящему. Ей с тех пор светил срок, но лампочка там была тусклая.


Главврач никому не сказала. Не делиться же своим счастьем. И я думаю, бог тогда был. Ненавязчиво так, незаметно. Травку курил в коридоре.


Мне хотелось бы улыбнуться. Я машу им рукой, ведь все они там, наверху. Глядят на фонарь, задрав головы, и катаются с горки. Пусть повезет им с погодой.


Голубь.


Дети выросли и оболгали старую мать. Ее золотые детки, как она их называла. Зачем выдумали - непонятно. Сначала они хотели поиграть. Наверное, им так нужно, - ребята же! Повзрослеют - поймут. Кто-то мячик в сетку бросает, а кто-то камень маме в лицо. Это были мальчик - и еще мальчик, только странный такой, и любил он, кажется, мальчиков. Ей ничего не рассказывали, а спросить она не могла. Да теперь уж и некого.


Она была старушкой лет пятидесяти, то есть только по возрасту, а так сидела, подымливая тонкой сигареткой и стряхивая пепел перламутровыми ногтями - и качала туфлей на шпильке. Обувалась она для себя, людей вокруг просто не было. Она скучала, точней, тосковала смертельно на открытой летней веранде, все давно переделав, и искала, чем бы заняться. Обязательно нужен был план. Чтобы как-нибудь выжить.


Она могла выйти замуж, но ждала своих деток. В небольшом таком полудостатке, особенно не нуждаясь. Вокруг полный лес грибов-ягод, в бурлящей речке форель пляшет между камнями. Но от воды она глаза отводила. Ведь мало ли что. А через лес шла тропинка.


Нужно было миновать злую собаку. В конце сентября ее пустую будку обнюхивал волк, подбираясь ближе к хутору, щерясь и скалясь под фонарем: они выживали на севере. Дальше в горку, старушка слегка запыхалась, так резко взбираясь и по-детски подскакивая, поднимая коленки. При ней был москитник, но оводы еще не клубились, а комары подустали, эта пауза была между земляникой, пропахшей солнцем и гибелью, и боровиками, выступавшими обычно из легко рожавшей земли победным вражеским полчищем. Если прислушаться, то они разгребали иголки, выметали шишки с дороги и крошили блестевшие листья черники. Старушка привычно тянула руку за шишками - но самовар теперь было некому ставить. Зверобоя она припасла, он проветривался в сарае, как ребячья одежда на бельевой веревке. Чернику сушить было рано, но печка с противнями наготове. Следом будет брусника. А там и клюква, когда уж похолодает. Пойдут рыжики и волнушки.


Старушка сошла с тропы и вздернула голову. Дятел принял ее за свою и долбил все те же вопросы. Вдалеке томилась кукушка, никто ей не верил - и некому. Десятки раз в день она считала до сотни, мы ей казались бессмертными. И она начинала с начала. Старушка ощущала спиной разогретое тело сосны, пряно пахло смолой и в ближайшем муравейнике, выше ее саму ростом, заволновалась братва. У старушки был наготове освежеванный прутик осины, кислоту она не пропускала и долго потом облизывала пересохшими от слез губами то, что дали ей муравьи. Некоторое время ей приходилось подпрыгивать, стряхивая пассажиров с лесных разбитых кроссовок. Защищали они и от змей, но тут больше водились ужи, а гадюк она различала.


Со змеями проще было договориться в валежнике или бане, подернутой сажей. Палку бросишь, шипение удаляется недовольно, лениво. И иди себе по малину или топи свою печку.


Старушка услышала шорох, точней, это была тишина напряженная, сосредоточенная, так следит тебя дикий зверь. По коже бежали мурашки, это был знак приобщения. Острым глазом она поискала медведя, но медведица с медвежонком обычно тут не бродили. У нее с ними общий малинник, так разросшийся, что если молча класть ягоды в рот и в корзинку с одной стороны, то с другой тебя не заметят. Нет, следили пожалуй что с неба.


Старушка нагнулась будто бы за сыроежкой, раскрошившейся тут же в руке, и повернула по-птичьи голову, вглядываясь в ветки ели, путавшейся с березой. Сквозь их сплетенье просвечивали облака и падал солнечный луч, такой белый, как на болоте. На ближайшей ветке в метре от старушкиного платка изготовилась рысь - непонятно к чему, так как не голодала. Но мало ли. Рысь сгруппировалась и думала крепкую думу.


Пару, казалось, минут они вглядывались друг в дружку, сначала как охотник и дичь (кто есть кто), потом как две женщины, а после их отпустило, взгляд потух и замылился, старушка подобрала, не шурша, свои сетки-авоськи и подол рваной пижамы, защищавшей ее поверх прочего от лесной мелочевки.


Не прощаясь, они крадучись разошлись, но еще долго невидимая струна соединяла обеих, они думали друг о друге, вспоминали глаза и благодарно прощали. В лесу место есть всем, если ты начеку и первый не выпустишь когти. А грибы стрелять не хотели, точней, их споры внедрялись и потом еще жили с тобой, ничего тебе не рассказывая.


Старушка прошла через чащу, впереди был просвет и дальше совхозное поле, иногда там спал трактор, иной раз тарахтел комбайн, но все заглушали стрекот сверчков, чавканье мха под ногами и переливчатая дробь птиц. Никого тут нельзя было встретить. В детстве старушка застала здесь финские хутора, их сожженные печи без стен и крыш вздымались к небу, протягивая кирпичные руки и немо крича от боли. Дома сжигали от скуки. Между бревен фундамента росли смородина и иван-чай в паутине и вате, легко можно было оступиться и упасть на змею, но яблони плодоносили, только им рожать через месяц. Горько-кислая антоновка сводила скулы, из червоточины выползала часть компаньона, в общем, старушкам не по зубам, не ко времени.


Один дом на горе сохранился. Туда вели ноги старушку. Сюда бегала она на восходе, пока детки спали, за парным молоком, и ей нужно было обернуться еще до того, как проснутся. Не гремя бидонами: в одном плескалось коровье молоко, в другом козье, спасавшее мальчика от аллергии, когда врачи в городе от него уже отказались. Молоко продавала или выменивала на хлеб, принесенный со станции, с поезда, совсем другая старуха. Так как наша была еще юной. В дверь дряхлой старухи стучишь, тебе никогда не ответят, ты тихонько войдешь и слушаешь гуденье мух на липучке под потолком, тишину, а может быть, сап, если старуха, утомившись от дойки и выпаса, прикорнула в углу за столом. На столешнице красовалась клеенка в клетку, изрезанная ножом. Для приличия полагалось здесь слегка задержаться перед свечным огарком, так как старуха годами жила тут одна: ее бросили взрослые дети. У старухи когда-то был муж. Он что-то пилил в огороде. Он когда-то в испуге рассказывал, перебивая себя и трясясь, что по ночам в избе за ним носятся зеленые человечки, они боятся нагретой печи, и он там спасается, обдирая побелку, но теперь они не уходят. Ему кивали сочувственно, а потом он исчез с человечками. Вспомнил детство, решил поиграть.


Наша старушка спохватилась, что ей пора уже вниз, бежать в своим деткам, перепрыгивая через коряги и не расплескивая молоко - до того, как мальчонки проснутся в запертом доме. У младшего кожа щек была еще персиковой, такой абрикосовой нежности и такой прозрачной пушистости, что старушка себе говорила: смотри и запомни, мальчик твой завтра вырастет и слезет с колен навсегда, заучи его карапузом - эту тень от длинных ресниц, этот шелковый носик, кисти рук в голубую сеточку. Она так гордилась детьми, воспитав их одна послушными, умными, ласковыми! Золотыми детьми, часто ссорившимися друг с другом, но ее обожавшими. В жизни все было для них. Она учила примером - как любить-лечить птиц и зверей, литературу и музыку, как дружить и быть верными. Полгода жили они на природе, возвращаясь на зиму в город, в театры-музеи, к родным. Тут старушка очнулась от памяти: ее дети проснулись и выросли. А прошлого нет и не будет.


Зеленые человечки зашевелились под кустом и хихикнули. Она вспомнила трудную юность. В городской квартире собиралось так много друзей, неприкаянных и талантливых, что непьющая молодая старушка выкраивала на медяки и суп из столовских костей, и второе из вымени. И дешевые консервированные водоросли, отдававшие острым йодом, запах которого она после не переносила до старости, как и вид венозного вымени. Но тогда это было спасением. Старушка пихала в авоську пустые пивные бутылки, их стеклянные горлышки торчали сквозь крупные дырки, ощетинившись ежиком, и еще нужно было пройти незаметно до лифта, не выдав себя этим звоном. Потом во дворе, отстояв в очереди час-другой, пока малыши были в садике, молодая красивая старушка, отмываясь от липких взглядов и вежливого матерка, сеткой брякала по прилавку всегда ночного подвала, по стенам которого сочились черные струи дождей или канализации, и тут выяснялось, что белые бутылки не принимают, а зеленые не очищены от этикеток, и старушке давали большой осколок стекла, чтоб она музыкальными пальцами отдирала наклейку. Особенно сложно получалось с шампанским. Фольга приклеена намертво, ее не сгрызть и зубами, а очередь злилась и подгоняла старушку на выход по стертым кривым ступеням, блестящим от холода. Старушка вообще не любила шампанское. От него болит горло, а когда открывают бутылку, то приходится затыкать уши, так как выхлоп похож на теракт, а старушка помнила взрывы. Под серебряной фольгой на толстом горлышке всегда оставался клей - из чего такой только делали. Ну понятно, что из костей, но с нечеловеческой примесью. Мокрые заледеневшие пальцы не слушались и полдня еще были красными в сетку, пока их распаривали под кипятком из-под ржавого крана.


Старушка знала, что деток нельзя потревожить скукоженными руками, когда будет им поправлять мохеровые шарфы и бабьи тугие платки, перемотанные крест-накрест поверх шубок. И когда будет по очереди подбирать выпавших из санок в колючий и пористый, как наждак, сугроб. И с тех пор старушка ненавидела не только шампанское вместе с балами, но и снег вообще. Санки тормозили на проплешинах в голом асфальте, фальшивили на всю улицу дискантом, но прохожим, утопавшим в таких же сугробах и спешащим домой в постоянных северных сумерках, было на все наплевать. Малыши сидели на санках один за другим, обнявшись и радуясь гонкам, а старушка бежала вприпрыжку, чтоб они согрелись от смеха. И все это было счастьем.


Дома можно было втроем забраться под одеяло, малыши ждали сказок, и она никогда не читала, но на ходу сочиняла серии с продолжением. Книжки были с жестоким концом, а младший от этого плакал. Утром, проснувшись, ребята бежали к окну, где на подоконнике их ожидало письмо от почтового голубя. Им исправно писали мальчишки, попавшие на необитаемый остров, в ожидании помощи. Белый голубь незаметно забирал свою почту туда и обратно, и спасение было близко.


Старушка смотрела на пустой подоконник, вжавшись в кресло-качалку. Потом она встала, надела красивое платье и поставила поцарапанную ее пацанами пластинку. Она так танцевала, обнимая гору и лес, весь мир и уставшего голубя, зеленых человечков и свою ребятню, что будущее ее пожалело. Оно тоже любило музыку. Золотое будущее повернуло в обратный путь, где все начиналось с начала.


Свидание.


Когда тебе отказали в дружбе, то стоит ли говорить о любви. Понималось это по-разному. Женщина никак не могла поверить, что можно минуту прожить без нее, путешествовать и наслаждаться. А мужчина хотел, чтобы его полюбили, пригрели и на неделю забыли. Желательно, в проруби, где лучше клюют окушки. Сидящим в дубленке на окованном ящике, с припасенной флягой, в ушанке и валенках - в общем, чтобы никто не узнал. А он думал думу.


Но она проникала повсюду. Извернувшись плотвичкой, заглядывала снизу из-под локтя - виновато, по-детски, от любопытства забыв закрыть напомаженный рот. Забиралась в карман и шуршала там спичками, прыгала под ноги и катилась с горки по льду. Она вдруг раздевалась и тогда обволакивала, впечатывалась в его кожу и в тот же момент обтекала, как река, плеща водопадом и пенясь.


Дальше - больше. Она заняла его мысли, отвлекала и раздражала, бесцеремонно садясь на колени, даже если была в другом городе. Он уже все видал и имел, на всех поспорил и выиграл, и его, победителя, ничем нельзя удивить; он крепко стоял на ногах, даже выпив излишне - точней, тогда он был тверже.


Но тут являлась она, не постучав и открывая все двери своим несуществующим ключом, дразня смехом, как бубенцами. Терменвоксом. Когда играют по воздуху. Он поставил ей тапочки, но она упрямо цокала развратной наглой походкой, изгибалась над ним, несчастным и умиравшим, и до утра утешала, не прикасаясь.


Он видел ее всегда обнаженной, несмотря на закутанность в шубы, на которые бросались собаки и зеленые партии. И на самом деле не знал, что когда его убаюкали, как ребенку подоткнув одеяло, и его освещал ночничок, и он видел волшебные сны, - она далеко уезжала.


У нее было время до вечера. Час простоять в электричке в прокуренном тамбуре, где от холода дым стлался горизонтально и не оседал, как голубое дыхание, и где она мокрой варежкой на стекле чертила сердечки, чтобы видеть реальность. Вокруг продышанных лужиц тут же лепились узоры, вагоны качались на стыках и с грохотом били дверьми, выпуская лыжников и подвыпивших рыбаков, чьи-то мамы искали детей, и наконец наступала ее очередь спрыгнуть на скользкий перрон. Там всегда мело и пронзало, она быстро куталась в то, что хваталось руками, и бежала по наледи, - если везло, по лыжне.


Она на минуту задерживалась возле обочины, посылая немые сигналы давно здесь лежащей под снегом и дерном собаке, которая так навсегда и осталась горячим лохматым щенком, ее ребенком и другом. Щенок отвечал и, кажется, звал постоять, ему одному было страшно. Но ей нужно было вернуться, она грудью бросалась вперед на встречный ветер, как на амбразуру, и все это было ужасно.


Вдалеке блестел дом, единственный в этой деревне и такой же бесхозный. Старый финский бревенчатый дом, огромный и застекленный, он стоял на горе, и его крыльцо вместе с дверью представляли собой сплошной сугроб: здесь природа не знала, что сегодня 8 марта, праздник мимозы и женщин.


За пристройкой лежала лопата - для земли, не для снега, и тогда именинница постепенно сбрасывала ненужные ей одежки и разметала тропу, а потом бралась сразу за верх, налипший на крышу крыльца, и оказывалась под завалом, но привычно выскакивала наружу и продолжала раскопки.


Постепенно обнажалась и размораживалась навстречу дверь; согревался газетой, зажженной от спички, замок, снег под ногами шипел, но уступал ключам и напору, и вход в ледяное пространство раскрывал не то что объятья, но надежно прятал навеки.


Здесь было все, как тогда. В прошлой жизни. Пробираясь к плите, она оступалась, опрокинув пустое ведро, в котором когда-то в мае купала ребенка, ухватившегося за ободок и таращившего глазенки, едва выглядывавшие на поверхность. Ведро было выше малышки, и той с трудом удавалось положить подбородок на край и стоять почти неподвижно. Пар тогда поднимался, все вокруг смеялось и пело, щенок гомонил, черемуха била в окно, обнимая веранду, и всем было счастье.


Оттолкнув ведро и рассыпав поленья, она быстро растапливала печь, грела красные стертые руки, унимая дрожанье, и брошенный дом оживал. Этажи и комнаты наполнялись топотом и голосами, открывалась дверца печи, огонь был то белым, то оранжево-красным, его извивы синели, стреляя смолой или шишкой, а искры брызгали вверх, и в то же время неожиданно наступала та вечная тишина, за которой она и приехала. На свидание с прошлым.


Мимоза.


Юная девушка приехала на крайний север к жениху, а попутно - в командировку. Крайний он только когда в минус 50 плюешь и слюна на лету застывает. А так он бескрайний. Жениха воспитывала интеллигентная бабушка. Пил он по-черному, был талантлив, прекрасен собой и обещал воздержаться. Они обе его обожали. Молодые пошли в гости за палтусом, а когда возвращались, пришлось позвать бабушку, так как только вдвоем за руки - за ноги они могли втащить вверх по лестнице тело в мокрых джинсах и уложить на диване.


Девушке полагался номер в гостинице, но ей постелили на скрипучей раскладушке в прихожей: дело было задолго до, может быть, свадьбы. Под утро алкаш пробудился и, не разобравшись, ее изнасиловал. Она сопротивлялась и молча кричала в кулак, боясь разбудить несчастную добрую бабушку.


Палтус был жирный, а город цветной и рябиновый. Моряки в нем отсутствовали полгода, а возвратившись, гуляли напропалую, в перерывах читая Стругацких. Был там скудный театр, пара уставших писателей и северная надбавка, и жена одного моряка поняла своим бабьим чутьем, что дело, наверное, швах.


Жених, отоспавшись, украл деньги из сумочки, ему на портвейн не хватало, и у девушки оставался один обратный билет. Вместо командировочных ей вручили унты и оленьи рога. Нужно было три дня собирать материал и вообще не повеситься, так как жизнь ее вылилась в прорубь.


Проводить он ее не пришел. Но жена моряка, дыша паром и жаркой кровью соломенных вдов, прибежала к вокзалу и купила мимозу. Этот тощий букетик скукожился и на фоне могучих сугробов совсем побледнел, но в нем билась душа, и путешественнице засунули эту мимозу за пазуху, как дорогого щенка, и впихнули обеих в вагон.


Она проспала двое суток на верхней полке, и попутчики вызвали проводницу и начальника поезда, как бы чего не случилось. Но мимоза хотела жить: наступила весна.


После девушка выросла, парень стал наркоманом, и больше они не встречались. Бабушка им писала многостраничные письма. В брачную ночь этой девушке не простили измену, муж всегда ее укорял, и она ненавидела палтус. Но до боли любила мимозу. Разноцветные коробки этого крайнего города помнят столько трагедий и счастья, что об этой бы даже не вспомнили. Прошел век и даже тысячелетье. Наркоман каждый год пишет девушке, как сильно он ее любит.


На бормотуху?.. Хватает.


Путешественник.


Давно все было молча выяснено. Он, конечно, выбрал семью, где они с некрасивой, но милой и верной женой настолько сжились, что даже ночью в уборную просыпались брести в одно время и приходилось теперь запираться. Впрочем, была и другая мужская причина: оттуда он слал смски и караулил любимую. Он придумал, что любит, так как смыслы жизни иссякли, а эта соломинка оказалась прочной и длинной, по крайней мере ее хватало до утра, а там рукой подать и до ночи, и время катилось вприпрыжку.


Он давно измучил обеих и уже признал свою слабость - мутно грести по течению. Иногда он выбирал весла, с них капало, как кровь или слезы, пока отражалась луна, и тогда он снова загребывал - остервенело и злобно. Он мстил себе за неудачи и мягкотелость, и что все не в силах отклеить эти влажные теплые пальцы - то жены, то любимой, теперь они перемешались.


Иногда он выныривал, как в жарких странах из омута, чтобы хватить кислорода. Или будто перед грозой, когда заставляешь себя заглянуть в чашку с остывшим чаем, чтоб не глотнуть его с мошкой. Полоса жизни бежала давно по наклонной - когда каждую неделю хоронишь по другу и все уже кончено. Держа киборд наперевес, как гитару, он пытался паясничать, дразнить юных кокеток, но всего ему было мало. Общие ассоциации оказывались нужней - запах жженого пластика, резины, гудрона. Шатанье по мокрому пляжу. Параллельные мысли среди тех, кто уже и не думает. И он это делил на троих - на жену и, условно, любимую, которая ему точно не подходила, но при ней получалось больше общего прошлого - и настоящее, а с женой - только будущее.


Он совсем бы запутался, но на то и любимая, чтобы пыталась помочь. Она прониклась так сильно всем его существом, под градусом - часто похабным, а на трезвую голову - с непреходящей мигренью и ужасом жизни, - что старалась его отодрать, как будто клеща, но он впился и не давался. Она знала, что головку клеща нужно прижечь сигаретой, тогда он сам отпадает, но и это не помогало: он давно пророс в ее сердце и, просыпаясь, потягивался, но не просился наружу. Иногда он совал ей цветы, дразня и дурачась, и тогда любимая изображала поспешную скудную радость: лепестки опадали мгновенно. Как одурманенная апрелем собачка, переходила она на подножный корм, ища свою добрую травку и зализывая, скуля по ночам и мелко стуча от боли зубами, их общие нежные раны.


Он все время мозолил глаза, попадаясь ей на дороге. Сначала ему просто льстило - обладать двумя душами. Как мальчишка, он самоутверждался за счет тихих женщин. Потом он играл в обольстителя. Жену он жалел и боялся, а с этой пришлой все было можно - пока она позволяла. Он же знал, ей надеяться не на что - а она, вопреки всем реальностям, ждала его и молилась.


Уже дальше от середины жизни, облака лежали на снегу, разделенные только тенью. И этой границей был он. Иногда его раздражала вся эта покорность и святость. Ему хотелось дать щелчка и выкрикнуть бинго, но тогда он встречался глазами с той, которая ближе, - все чаще с любимой, потому что она сидела и в нем, как заноза, и никак он не мог ее выдернуть. Он уж распаривал содой, прыскал спиртом, втыкая иголку, но сухое дерево невоплощенной мечты крошилось под жесткими пальцами. Он уж сам был не рад своей шутке - позволить себе эту прихоть, намять бока или грудь доверчивой, как его дочка, подружке. И он знал, что судьба ничего не прощает, и что рикошетом получит когда-нибудь его дочка, и он это не в силах поправить.


Он уже спотыкался, протягивая руку в пространство, где должна быть любимая. Там эхо гулко терялось, ударяясь о грани возможного. Он присылал ей картинки невиданных гор и пейзажей, как бы приглашая вместе с собой путешествовать, но она уже знала, что вся эта фикция лжива, и что вены - их общие реки, а руки и ноги - дороги, стертые в кровь башмаками. Вместе их нет и не будет, и она, давно собрав волю, торопила его за собой - в беспамятство изнасилованной, детской и чистой любви, которую он так легко растоптал, потирая ладони от радости.


О собаке.


Они сидели по одну сторону зальцы в трудно хмелевшей полудружеской компании, каких в жизни встречается миллион и так же легко забывается. Все полулюбили друг друга, потому что даже к самим себе были давно равнодушны. Над столом и всем, на чем помещались бокалы с вином и шампанским, зависла смертная скука, выражавшаяся в утрированных остротах, резком смехе, намеках и общих воспоминаниях, и эти двое могли видеть друг друга разве что боковым зрением, а больше догадывались.


Точней, они так проникли душа в душу и тело в тело, что предупреждали любое движение, идя на пол-такта вперед и, даже опустив глаза и обернувшись к соседу, теперь всегда были вместе. У них был сильный опыт разлук, а когда двоих разделяют океан и годы, то им нипочем ни дымовая завеса, ни голоса и вопросы. Существовали лишь двое.


У них еще не случалось не то что секса, но и одиночества; зато были общий дождь за окном, путешествия порознь по тем же маршрутам, любовь к одному и тому же, разногласия и непонимание, обиды и боль невостребованности. И она своими крепкими и певучими легкими ощущала навзрыд, как охота ему закурить, и как его слабые бронхи сжимаются и туго кашляют еще только при мысли о пачке. Он был очень спортивен, но изможден неудачами; несогрет и отторгнут в семье, где все в общем-то были соседями, только милыми и занятыми. Чем угодно - но лишь бы не им.


Вопила модная музыка, а на экране без звука какие-то аборигены в +38 уплетали соленые огурцы, заедая селедкой. На подоконнике в вазе покосился старый букет, и женщина думала, что визг тормозов за окном - не Его партитура. А ролевые игры родных соцсетей не приводят их в общее будущее.


За время годовых расставаний они прониклись друг дружкой настолько, что когда он вставал ночью на своей половине планеты и шел к окну в полнолуние, она задергивала занавеску, чтобы ему не слепило. Часы их стучали по-разному, но она просыпалась за ним, когда он включал свой мобильник и еще сладко потягивался. Перед сном ему обязательно было нужно пожелать ей спокойной ночи, а утром прийти поздороваться. И когда она не появлялась, в нем росло беспокойство.


Со стола уронили бутылку, это вызвало глупый смех и повод для женского визга, соседка сыпала соль на подол, визави тер колено салфеткой и считалось, что это есть жизнь. Но молчаливая парочка сосредоточенно знала, что еще две минуты, и они встанут по очереди, раскланяются и разбегутся. Точней, у них будет еще полчаса пройтись по любимому городу почти до вокзала, но оттуда в аэропорт поедет он сам.


Напоследок, занеся ногу в вагон, он еще обернется и даже помашет рукой, забирая Ее навсегда в свое вечное путешествие вместе с той настоящей любовью, что настигла и не отпускала, как та собака, которую как ты ни бьешь, но она бежит с тобой рядом, виляя от счастья хвостом и мотая ушами.


Кузнечик.


Двое прожили всю жизнь отдельно, чтобы понять, что говорят они совершенно о разном. Например, о зиме. Он произносит зима и представляет сугробы и лыжи на склонах, а она, напротив, коньки и снежинки. Как им договориться? Она думает, он ее ненавидит, но согласно иной, мужской логике, это он ее любит.


От неуверенности он заказал им вино. Она-то хотела апельсиновый сок, но там не оказалось. Вино, ледяное и белое, было им кстати, он даже прошелся что-то насчет того, что развязные женщины лучше, она это запомнила. Вероятно, он с этим встречался.


Потом зима кончилась, набежала еще одна, поглотила обоих, раздельно. Тоска по нему была такая, что ночью дрожали руки, и губы хватали воздух, очертив круг, как будто было возможно продышать его на стекле, когда не было окон. Он родился в марте, и этим все было сказано, включая неприязнь к котам вообще, а ей нравились кошки.


Потом они оба заметили, что без спиртного если и можно, то они уже не хотят. Все так же раздельно. Смысл жизни куда-то пропал, смылись краски, как вкус после гриппа, и оба искали глазами, за что зацепиться. Пару раз он примеривал сук (да и сук), а она еще помнила, что от всех бед и депрессий помогают новая юбка, прическа и ответ в надтреснутом зеркале.


Его воротило от бизнеса и теперь оказалось, что количество денег - не главное. Он рыл землю копытом по привычке, как вепрь, но земля была мерзлой и серой. К океану и солнцу уже не влекло, он встроился в зимнюю спячку, а вискарь держал наготове. Часто руки его болтались по швам, и он не мог их пристроить, так как некого было обнять. Можно было к друзьям, можно лишний раз к детям, а в лесу было столько стволов - но они по-мужски принимали объятье, свысока глядя и как бы крутя у виска и прицельно стреляли.


Жизнь разматывала клубок быстрей, чем они представляли, но не стирала желания. Теперь уже смутные, нежные. Так хотелось поднести ему чашку чая, размять плечи, уставшие за день. К сожалению, эти двое старели все медленней, да и выглядели молодыми. Никто им не верил, что точка.


В детстве, года в четыре, когда проверяют силенки, она оторвала у кузнечика ножку - точней, он ее сбросил, как ящерица свой хвост, защищаясь. Но об этом ей не сказали. Мама взяла ее на руки и стала рассказывать сказку - длиной в целую жизнь. Что кузнечик пошел на охоту, дома ждут голодные детки, они плачут-стрекочут, ищут папу, но он никогда не вернется, и дети засохнут от жажды. Педагогично и жестко.


Только мама забыла добавить, что это ее девочке теперь будут откусывать ножки, и что нам предстоит говорить на разных языках, соприкасаясь, но не понимая друг друга. О зиме и о лете.


Боевые искусства


Этот роман-рассказ принадлежит двоим - генералу Стюарту и его героине. Незавершенная секретная миссия американцев не позволяет открыть имена. Гимн любви публикуется, так как каждый из нас мечтает произнести и услышать признания. К ним приложена фотокарточка: "На добрую память О.".


1.

Молодой генерал ждал приказа о выходе на пенсию и готовился к передислокации из Афганистана. Бои теперь шли по ночам, а младший состав, необстрелянный и пугливый, как стайка шакалов, жался к своим командирам. Генерал Стюарт давно потерял счет своим миротворческим миссиям. В перерывах между победами, если ловил интернет, он разговаривал с той, которую звал королевой, и все время грозился уничтожить ее обидчика, безо всяких причин. Он бы убил и ее в доказательство этой любви, и они это знали.


Женщина слабо оправдывалась то на ломаном английском, то на том птичьем наречье, которое он считал русским:


- Эту близость я чувствую тоже. Как так бывает, что родные люди всегда на одной волне? Нельзя их сбить с пути друг к другу, мой главнокомандующий. Ни расстояние, ни время, ни помехи в телефоне не влияют. Это похоже на птиц, они как-то ориентируются и летят к своим гнездам. Загадка. Мне бы хотелось такой разговор длить по капле. Он и в принципе бесконечен. Каждый раз, когда ты приходишь, я оживаю, Стюарт. Может быть, нам обоим станет легче дышать.


Она обволакивала словами, стараясь его успокоить. Генерал понимал, что ее чистой, цельной и такой страстной любовью он бы должен гордиться. Но всегда ему что-то мешало. То ли клекот стеблей опийного мака, использовавшегося как топливо, то ли муссоны и запоздавшие сводки. Иногда он откладывал трубку, в которой звенел обезличенный женский голос:


- Мужчина умней женщины, если брать нас на равных, и я ни на что не претендую. Сильной хочется видеть рядом еще более стойкого мужчину. Это воспитывается им самим и жизнью. Можно даже сыграть. Но пусть выглядит так для меня: мужчина на первом плане. Ты прав, генерал: мужчина не должен оставаться во второй половине жизни один. Одиночество все переносят по-разному. Если мне дорог человек, то я на грани выживания. Но сколько тех, кому безразлично. Если у меня есть избранник, я буду думать о нем 24 часа в сутки, от меня не зависит. Но я не назойлива.


Иногда генерал отдавал команды и рапорты. Она слышала шаги, возгласы и замолкала. Он никогда не прощался, вешал трубку и перезванивал. Они были связаны одной веревкой над пропастью, дышали синхронно и строили общее будущее. Возвращаясь, он продолжал, как ни в чем ни бывало:


- Что ты делаешь в данный момент? Как хороший, тихий человек, я буду относиться к тебе, хани, мед, как к королеве, и ничто не изменит моего чувства к тебе. Я люблю тебя так сильно, милый.


Это смахивало на самоистязание. У них не было ни малейшей возможности увидеться еще год, но они вместе мечтали. О его подступающей, как рыдания к горлу, освобождающей пенсии. Когда брошенные советские танки, давно ставшие монументами, останутся вечной памятью, так и не перемешавшись с атакованными недавно военными базами наших. Помолчав, Она сбивчиво продолжала:


- О твоем возрасте, хотя это тоже у всех по-разному, - с пятидесяти большинство мужчин секс заботит больше всего, им нужно постоянно самоутверждаться. Поэтому они заняты девочками, особенно слабые мужики. Пик страха, хотя это тебе видней, приходится на 55, а сколько безудержных. По поведению ясно, как на самом деле у них обстоят дела, но они же не видят себя со стороны. Секс так важен, но жалко, когда он первостепенен. При твоей физической подготовке и привычке к войне, мой генерал, тебе и так в жизни должно было хватать разнообразной нагрузки.


Он отметил про себя, усмехнувшись, пассаж о привычке к войне. - Это всё не про нас, дорогая.


- Я легко перевожу сексуальную энергию в творческую. Если стахановка выдает на гора, производя уйму продукции, а пианистка долбает подозрительно стертые бацаньем клавиши, то умный человек прекрасно видит со стороны ее темперамент. Как ты понимаешь, если б рядом был достойный и любящий мужчина, то и я бы вряд ли тратила время на болтовню с тобой и не писала бы бульварных романов.


Стюарт отхлебнул давно остывший, но перезревший, как полынь или хина, кофе. Он даже не мог по-человечески запереться и надраться в походных условиях, включить кальян и расслабиться. Он был всегда начеку.


- Тело - это всего лишь обложка души, фантик.


- Да, но меня беспокоит твое отношение "как к королеве", так как наши Прекрасные Дамы (как жена русского поэта-классика Блока, который не видел в своей ничего земного и ломал судьбы) несчастны. Я бы предпочла твою дружескую заботу, ровное сильное тепло и желание меня иногда услышать и дать совет. Мне не обязательно представлять секс с тобой или эротику, так как более важным оказывается то, что ты сказал мне про фантик. Меня вообще не интересует физиология без чувства: лучше побегать-попрыгать. Скажи, Стюарт, у тебя в приоритете нежность, стабильность, душевная близость?


- Продолжать расти вместе и тянуть друг друга. Корректировать вкус, основные понятия, искать и видеть новое в жизни. - Он отломил край чапати, уже заскорузлый, и встал было за чаем. Машинально отметил взглядом на карте туннели сквозь горы, просверленные как посмертный - бесконечно и кругло.


- Меня, Стюарт, не удивляет, когда собеседнику хочется внимания и тепла: их не хватает всем почти одинаково и они очень ценны. Хорошо, давай снова попробуем. Но я не присылаю свои фотографии-видео ню и не стану тебя услаждать вибратором в сети, не заводи снова этот разговор, он лишает меня веры в тебя. Да, мужчине важно видеть, женщине - слышать, пусть даже ложь - не то, что она красивая, а что ее любят и что маячит какое-то будущее.


Она молча задумалась. И вот тут наконец он прислушался: он прекрасно читал ее мысли:


- ...Я за правду, но нельзя делать ничего того, что подрезает человеку крылья. Прости, сама я это недооценила. Одного можно покритиковать, он поймет, что это от сильной заботы и доброты, а другой вдруг сникнет, сломается. Друг друга нужно беречь. На расстоянии сложно.


Стюарт стал подбирать слова, но они всё не приходили. Свое красноречие и познания в русском, доставшиеся от деда, он растратил сегодня в бою при очередном патрулировании.


2.

Он собрался ей рассказать, но сделал преамбулу. В конце концов, в голову и ребро теперь лезла только любовь. И ему хотелось заботиться.


- Ладно, пчелка, я люблю тебя так сильно, что есть много слов, которые я не могу произнести, потому что потерял дар речи. Все, что тебе нужно знать, что я так сильно люблю нашу общность. Что есть только ты во всей моей жизни и в сердце, теперь у меня наконец-то такая радость потому, что мы встретились, и я знаю все твои чувства, и прошу их все время высказывать. Мы с тобой, детка, развиваем их в любом месте, где бы мы ни находились. Лучшее доказательство любви - это доверие. Настоящая любовь - это самое важное, что вы можете испытать; она выдержит бурю. Полная, настоящая любовь, доверие и уважение друг к другу приведут к счастью. Трудно любить и доверять; но обретение этих свойств было подарком мне от тебя. Отношения никогда не следует воспринимать как должное, мы надеемся на Бога, а с Богом все возможно, Он всегда нас будет поддерживать.


Она словно видела, как разноцветные простыни вдоль дорог вертикально сохнут, будто флаги на перекладине. Их раскачивает ветром и обдает пылью из-под колес груженого транспорта. Проводник мужа Абас сопит в углу в своих синих одеждах, а лопата его бороды лоснится и переливается в свете острой луны. Муж помешивает в пиале каймак с жидким медом и окунает лепешку, но не успевает донести до рта, одновременно прислушиваясь и к Ее монотонному речитативу, и к стуку снаружи. Лагерь не угомонился, часа хватало на сон - скорей на забвение, солдаты встряхивались, как кони, и утренний холод подворачивал их плащ-палатки. Они жили в разных мирах. В каком Он - невозможно представить.


- Контролировать поступки в нашей ситуации - не всегда правильно, милый. Я прошу у тебя прощения за свою несдержанность, она от любви. Равнодушный проскочит мимо и даже не посмотрит, какие ошибки совершает другой или чего не достиг. Я женщина-женщина, да как ею не быть с генералом? Настоящее счастье тоже не всегда можно вынести, но хотя я сейчас так защищаюсь от чувств и даже надежд, я не вижу смысла просуществовать, а не прожить. Чувствам нужно учиться. Я вообще ничего не воспринимаю как должное, ощущая себя уже почти погибшей от жажды, но где-то вдали есть оазис и нужно себя уговаривать, что это не галлюцинация. Может быть, он там есть...


- Я приеду к тебе, но наши духовные страны существуют не только во времени или в реальности. Я хочу провести остаток своей жизни с вами, стареть с вами и быть навсегда, потому что вы сейчас моя единственная семья, и теперь я так счастлив, что вы наконец-то полюбила и приняла меня. Ты самая лучшая, милая. Когда двое вместе, любви без доверия не бывает. - Стюарт взглянул на часы. До рассвета еще оставалось.


- Я надежный человек, никогда не виляю в сторону. Возможно, мне повезло и ты истосковался по яркой глубокой любви, а не просто собираешься гнать через меня наркотрафик и отмывать черный нал. Но слова есть слова. А ты смотри на поступки. Мужчина может испугаться. Тебе ли, генералу, этого не знать? Солдаты не только наступают. Боец может прийти к цели и в последнюю минуту развернуться или закрыться. Человек не знает себя, и за нас все планирует бог, универсум. Смеясь над нашими планами.


Иногда его ломаный русский становился бессвязным и непереводимым: тогда она знала, что он все-таки пьет. Или пьет автопереводчик в компьютере, где он подыскивал термины, чаще всего невпопад. Но обычно он просто боролся со смертельной усталостью, накопленной десятилетиями. С утратой жены и детей. С эхом взрывов и неслышными криками раненых, проносящихся на носилках, как в немом черно-белом кино. Иногда экран засыпало землей и камнями, песок скрипел на зубах. Но еще тлело сознание.


- Если б я, Стюарт, когда-то играла на сцене, то мне было бы легче: актер перевоплощается и верит в своего героя, в роль. А я никак не могу посмотреть под таким углом. Ты же читал Достоевского, и вот я вижу его, а не Раскольникова или Мышкина. Ты понимаешь, в чем наша разница? Но буду стараться. Тебя так раскрепостили и увели от реальности ролевые игры интернета. Как порносайты.


- Моя дорогая, я очень хорошо успокоен, и мы будем счастливы, если ты станешь более спокойной, чем я. Я очень самоконтролируемый мужчина, ты хорошо знаешь своего мужа, и ты моя королева.


- Тебе же тоже приятно говорить о любви, раз ты сам меня просишь? Удивительно, все время хочется о ней рассказывать. Именно тебе. Мы всегда будем мужем и женой только в разлуке? Спокойствие в таком урагане страстей и трагедий вокруг - это очень достойное качество. Буду у тебя учиться хорошему, мой дорогой полководец.


- А теперь закрой глаза, чтобы сладко выспаться, и вспомни, как сильно вас любят все время.


В телефоне мяукнуло, тявкнуло, но их связь была неразрывной. Непонятно, что было сильней - Она бежала за их патрулем или Он в ней самой оставался, не вставая с кровати.


3.

Он вернулся наутро, но у них было разное время. Начинали они с той же точки, подсев на диалог, как на наркотик. Генерал старался молчать, ему нельзя было ни пользоваться соцсетями, ни говорить напрямую. Он излагал отвлеченно. Ничего о походах, разведке и даже погоде на завтра. И лишь изредка - о каменистой пустыне, серых нищих домишках и тощих квадратах полей:


- Моя принцесса, я люблю тебя до глубины души, которую ты, возможно, еще никогда не поймешь, я помню тебя с воспоминаниями, которые никогда не забуду, ты моя первая большая любовь, и я обещаю никогда не подвести тебя, помоги Господи. Как твои медовые сны? Наша любовь только началась, но наши сердца бьются как одно целое, с этим единством в моем сердце я посылаю воздушный поцелуй моей красивой принцессе.


- Ты еще и поэт, генерал, - она безропотно усмехалась, так как от нее вообще ничего не зависело. - Ты прекрасен и расцветешь. В любви двое обретают новые силы и возможности, у нас с тобой новый день. Я дорожу каждой минутой с тобой, спасибо тебе за великодушие, фантазии и высоту полета. Люби меня крепко - и ты получишь вдвойне. Я попробую разгадать твою душу, хотя это не просто.


Если б раньше они не встречались, то она бы решила, что это розыгрыш. Пародист названивает-тренируется. Бывший злобный поклонник. Подружка из глупых, которой нечем заняться. Но этот тембр она знала лично, а эту трудную мужественную руку, одновременно сжимавшую трубку и ее легкие плечи, она готова была всю ночь покрывать поцелуями.


- Хорошо, моя прекрасная королева, мой ребенок, моя сексуальная жена, дорогая, я так люблю, хорошо. Тогда, как ты сказал, завтра мы тоже будем действительно благодарны сладким классным днем ??для нас обоих. Поцелуи от меня тебе, они мечтают о нас. Ты уже получила меня, мое тело, душу и сердце, так что знай больше, стремись. Хорошо, я люблю, и я знаю, что ты тоже много делаешь для этого, детка. Ты мой и я твой навсегда, как ты пожелаешь. Мы разделяем эту страстную любовь с любовью к Богу, которой мы дорожим. Я искренне желаю, чтобы ты был здесь, но даже когда ты там, наше сердце бьется как одно целое, потому что я забочусь о тебе.


Генерал отдыхал, подчас задремывая под музыку своей речи, и тогда Она перенимала участие, не давая паузе опуститься и застояться, как болотистой тине. Она охраняла покой своего командира, держа наготове то алюминиевую кружку с последним глотком, то шевелила тенью от ветки в жару, чтобы стало прохладней, то обнимала неслышно и, боясь разбудить, согревала. Ей нельзя было замолкать, иначе Стюарт проснется. Но она могла просто думать, и он читал ее мысли. Наконец отвлекаясь от сухих степей за порогом, ледников на дальних горах и от убогого быта. От сладкого запаха крови из заброшенного колодца и под ногами.


- Господи, до чего я, оказывается, измучилась. Твои золотые слова воспринимаю с дрожью так, как ребенок, которому уже подсовывали обертку вместо конфетки, и ему хочется снова протянуть руку, но он понимает, что и на этот раз там может быть камень. Я, сильная, гордая, чувствую себя щенком, который знает, что ему опять дадут палкой, но он все равно не может сдержаться и ластится. Если мне так душно, то представляю, что пережил и испытал ты сам, держа эту тяжесть в себе. Именно твое спокойствие меня тревожит, - не дай бог молчать. Мне действительно никогда до конца не понять твою душу. Ты прекрасно играешь в шахматы, а я нет, но благодаря тебе я стала ищейкой, разведчицей, научилась сопоставлять малейшие нюансы, секунды и голоса. Ты решаешь за нас нечто важное, но когда я не знаю причины, то мне просто нужно сказать: должно быть вот так и так, а потом будет следующее. Мне бы хватило. Тогда я смогу полностью вернуться к вере и взаимопониманию, точней, взаимочувствованию, а не ревновать тебя, не подозревать в вымысле. Я, конечно, живу только для тебя. Меня вообще больше никто и ничто так не интересует в жизни, а все, кого я приручила, давно встали на ноги и справятся без меня, они уже выросли. Так что ты тоже моя единственная настоящая семья. И если у мужчины всегда есть замена и отвлечение - карьера, свершения, военное братство, - то что делать женщине, перевыполнившей свою миссию? Если мы всё сейчас будем делать правильно и аккуратно, то сблизимся еще больше, так как теперь мы открыты друг другу, никогда этого не было в такой небесной степени, Стюарт. Почему ты отказался от отпуска? Это как с эмиграцией: у меня столько знакомых в разных странах, все они начали процесс отъезда, но все завязли в начале, так как это омут: всегда находятся новые дела и препятствия. Большинство никуда не уедет, хотя еще вяло пытается. Жизнь особенно беспощадна именно тогда, когда мы счастливы и осознали свой путь, мой главнокомандующий. Я поддерживаю тебя, как могу. Даже если наш разговор обернется очередным фарсом и чужим смехом, я сегодня по-настоящему счастлива. Теперь это водопад, который не остановить. Раз ты сам наконец это выбрал.


Генерал сдавал все быстрей, хотя был силен и спортивен. Он стал теперь слишком собран, опасаясь пропустить ту долю секунды, от которой зависит решение - защитить вверенных ему бойцов и пролить меньше крови. Он был верующим человеком, хотя у него давно не нашлось бы минуты преклонить в церкви колени, и он довольствовался походной домашней иконкой, которую прятал в очешнике. Он уже не расслышал бы потрескиванье свечей, особенно тонких алтарных, так как уши его заложило ватой контузий, медициной и реабилитацией. Канонадой и взрывами, свистом снарядов и щелканьем пули, которую знал он наощупь привычно, как верную женщину.


- Хммм, да, я вижу свою любовь именно в тебе, ты всегда мой храбрый солдатик, моя королева. Благодарю Бога за то, что получено благословение в контакте с такой замечательной женщиной, как ты, чтобы осветить мою жизнь, чтобы я встретил тебя. Я горжусь нами, мы с тобой есть друг у друга, я боюсь все это утратить. Моя любовь, мой солнечный свет, моя сладость, мое счастье, моя радость, моя радуга, воздух, которым я дышу, моя жизнь, моя сила, моя гордость, мое будущее, мое все во всем и мое сокровище из всех сокровищ, ты мое все, дорогая. Ты - любовь всей моей жизни, я говорю доброе утро и добрый день моей лучшей половине, пусть у тебя всегда будет повод для смеха от счастья. Начав сегодня, получи больше благодати, чтобы жить так, как о тебе сказано.


Генерал старался не пропустить ее восход солнца и приветствовать первым. Он был уже на посту, чтобы пожелать ей спокойной ночи в своих драгоценных объятиях. Он считал их супругами - такое казенное слово. И она каждый раз ахала от восторга, замирая и щурясь от счастья, и боялась самой себе верить: у нее не было слов. Так вдвойне неожиданно, что они оказались у Стюарта - в таком неизбывном количестве и все такие чудесные. Я очень люблю тебя, Стюарт! Неужели Бог нашел, подобрал наше время и повернулся лицом?


4.

Восхождение генерала начиналось с трагедии юности. Он уже здесь бывал, когда служил еще летчиком и военным переводчиком с пушту и дари. Пригодился и плохонький русский, перешедший ему по наследству. Он тогда еще не отучился и здесь больше практиковался, лопоухий смешливый Стюарт, заливавшийся краской от анекдота и стеснявшийся медсестер. На короткое время ему поручили простую задачу - приближаясь к объекту, расслышать команду и нажать на рычаг запуска подвешенных реактивных снарядов. Пилоты знали отлично, что расстреливают душманов, как сегодня - талибов, и что мирное население давно отогнано в горы.


Обычно Стюарт выпускал сначала снаряды, а после уходил сразу в сторону, освобождая пространство, разворачивался и снова атаковал, но тут что-то пошло не по плану. Завозившись с кнопкой, он не взглянул вниз, как обычно, а когда снаряд столбом и вертясь рванул вниз, Стюарт слегка приподнялся и нагнулся над полем, там внизу заметались такие яркие краски, какие не носят мужчины. Сквозь вечный скрежет дюралевых листов растянулось мгновение, тишина зависла в кабине, Стюарт сразу оглох и только фиксировал красный - как символ счастья, удачи и радости жизни; зеленый священный; синий цвет неба и добываемого здесь лазурита; фиолетовый, как богатство и процветание Афганистана. Под ним врассыпную плясали фигурки, но тень самолета беспощадно их нагоняла, он различал даже лица - задранные вверх детские и покорные женские с тихим вопросом, старушачьи грозящие и проклинающие. В этот момент Стюарт умер вместе с ними, чтоб уже никогда не воскреснуть, и вины его в том не нашлось, как горсточки риса для страждущих. Он умылся их кровью, пронзенный осколками их рук и ног, покалеченный отброшенными сандалиями, еще долго кружившими в пылающем воздухе.


Генерал Стюарт очнулся и набрал ее номер. Он сегодня еще не успел пожелать ей спокойной ночи и знал, что она его ждет. Облизнув пересохшие губы, он опять говорил ей со смехом:


- Улыбнись, ты забавный, дорогая, ты знаешь, каков мой путь к нам, моя человеческая личность. Я могу сказать, что у меня все в порядке, теперь я крепко твой муж, а ты моя жена, мы пара, поэтому к нам нужно относиться со всем уважением и честностью. Пути мирных домов очень важны, дорогая. Сейчас я просто беспокоюсь о тебе. Я всегда думаю о тебе, о нас - немного вдали от нас. Мы просто будем весь год поддержкой для меня, я действительно нуждаюсь в тебе более внимательно и все чаще вместе. Я не могу представить себе день без тебя, детка. Это очень серьезно, насколько сильны мои чувства. Сладкой ночи тебе, моя фея.


С октября по апрель - сезон дождей на афганских равнинах. Грязно-желто-зеленые ручейки вместо бурной реки растекаются в Джелалабаде, набухая и наконец перекатываясь вместе с камнями, унося за собой и утаскивая непогребенных. Узкие дороги с похоронными процессиями машин срываются в пропасть и вновь застревают в туннелях, где нечем дышать.


- Здесь, в Афганистане, возлюбленная, где мы сейчас на миссии, это действительно небезопасные места в театре, где талибы пытаются атаковать нас каждый день, они делают все возможное, чтобы выследить нас, просто чтобы узнать нашу информацию и любые подробности. Мне действительно нужно любить женщину, которая любит меня таким, как я есть навсегда. Я хочу быть счастливым с моей единственной, с которой желал бы провести остаток жизни и состариться только со смертью. Пусть она разлучит нас. Ты знаешь, что это ты - та, за кого билось мое сердце. Моя драгоценная королева, я в порядке, я приятный человек, как ты хорошо знаешь, поэтому тебе нечего сомневаться в твоем мужчине, твоем муже, в этом отношении все, что я всегда говорил, так ничего и не меняет. Я люблю тебя, ты мое я, мой разум с тобой, мои чувства сильны, так что ты не подумаешь, что я над нами шучу. Я осознал, что ты мой родной человек, и я твой, но я чувствую, что кто-то уводит меня от тебя, поэтому я надеюсь часто слышать от тебя, мой ребенок, моя прекрасная любимая жена, что я тебе еще нужен. Нежной ночи тебе, моя королевская сладость, твой генерал тебя любит.


5.

Удачно отбомбившись, он увел самолет с эскортом боевых вертолетов, и только дымка напомнила, что там, внизу, полоскала река бумажные шаровары женщин, шевелила камиз с рукавами, и свободные рубашки колыхались от взрыва, как полевые цветы навстречу рождению дня. Там обуглился чей-то платок с традиционным орнаментом, ушли в землю сандалии, а присборенные в талии платья сочились молозивом из кровавой раны сосков, потерявших в тумане младенцев.


Стюарт отщелкнул муху, запачкавшую документ, и прижал трубку к уху плотней: помехи усилились.


- Хм, правда, я вижу, дорогая, ты знаешь, мы очень близки, даже от того, какая дружба сейчас, до того, какие растут отношения. Прежде чем мы начали симпатизировать и любить друг друга в основном для моей мечты, я попросил шанс войти в вашу жизнь, чтобы вы немного сомневались, а затем увидели мою серьезность. Вы могли получить ко мне доступ, а затем принять мою просьбу о том, чтобы я был в вашей жизни и в вашем сердце, поэтому я был рад, и я благодарен вам за это. Мы оба любим друг друга, потому Вы часто говорите о сексуальных свойствах, но это не очень похоже на то, когда мы были бы вместе как пара. А также, дорогая, ты хотела, чтобы мы поговорили о газетах и ??спорте, если это мое хобби, но тогда я поправил и сказал, что не здесь, потому что в основном это касается статуса отношений, в которых я нахожусь, имея жену. Только ты, моя королева.


Она слышала все, что хотела, и любая женщина могла бы только мечтать об этой глубокой взаимности. Но поскольку они оба привыкли читать затаенные мысли друг друга и теперь уже предупреждали каждый последующий шаг, ей за словом виделась пропасть: дымящийся в луже хиджаб, керосиновые разводы ручья, куда отбросило взрывом туфли с загнутыми носами, и то, что афганские дети обычно одеты как взрослые. Отличаются только размеры.


- Да, у меня есть другой мужчина. Это тот, кто водит твоей рукой. Твое сознание, мой генерал. Помнишь, ты пытался предложить мне Раскольникова - а общаюсь я с Достоевским. Зачем церковь для веры в бога, если мы с ним - без посредника? Хватит того, что твое состояние похоже не рецидив, ты цепляешься руками за воздух, и почва плывет из-под ног. Болеть нужно попеременно, как мать и ребенок, и кто-то из нас должен всегда быть здоров. Уступи эту очередь мне, пока ты копишь силы. Я не имею права свалиться, когда тебе плохо. Я не пойду в твой мир - но могу вытащить оттуда тебя, к свету и счастью. Вот ты звонишь, мой любимый, мой муж. Я всегда это знаю заранее: это можешь быть только ты, я всегда узнаю твой голос. Зачем ты так мучаешь себя, прекрасный, умнейший, сказочный генерал? Я готова тебя принять таким, как ты есть; единственное, чего я хочу, это вытаскивать тебя хоть иногда, хоть совсем по чуть-чуть, мое сокровище, в жизнь. Со мной тебе тут не будет страшно, у тебя же всегда есть моя рука. Но нам обязательно нужно хоть иногда выходить на свет. Не яркий, спокойный. Иначе тебе будет все трудней жить. Даже если ты меня растерзаешь, я думаю только о тебе, ты всегда был в приоритете. Ты сам говоришь и знаешь, что нуждаешься во мне, мы совершенно слиты. Настанет день, ты спокойно войдешь в эту тихую жизнь, генерал. Я бы давно все для этого сделала, но ты далеко. Ты можешь меня ревновать только к самому себе, к своим мыслям и клонам. Но за каждым из них стоит всегда только один добрый, честный, хороший и несчастный человек. Давай отдохнем, моя радость. Объяви нам привал. Ты выспишься и будет легче.


- Мы далеко зашли во мнении, любви и чувствах друг к другу, так что я надеюсь, что ты все еще рядом со мной, что я все еще твой человек в твоем сердце, теле, душе. Я люблю тебя, как свою, так что поддерживай меня и возьми меня с собой навсегда своими руками помощи. Как действующий генерал, я обязан ежедневно представлять отчеты о моих младших солдатах, делать некоторые документы и отправлять электронные письма с одной базы на другую, и я хожу в специальный патруль с моими младшими солдатами, когда это необходимо. Нужно доверие, чтобы любить, но сначала вам нужно любить, чтобы доверять. Любить кого-то - это понимать друг друга, смеяться вместе, улыбаться всем сердцем и верить друг другу. Одна важная вещь - отпустить друг друга, если вы не можете этого сделать. Любовь подобна чудесному чувству сострадания и удовлетворения. К нему следует относиться с уважением; и он должен получить эту любовь в ответ. Я не могу делать это с тобой за тебя, но отношусь к тебе с почетом и страстью настолько, насколько тебе это нужно и хочется.


Генерал с подчиненными шел по кабульскому рынку. Как всегда, у них было задание. Продавцы нагибались как бы по делу, разворачивались, растворялись в палатках, пространство пустело, замирая сначала, как поле перед дождем. А затем врассыпную бросались фигурки в чалмах и рубахах, зачищая свою территорию. Здесь все предваряли события, постоянно жили на взводе и уклонялись от пули. Генерал миновал мозаичную стенку, осторожно прошествовал мимо больнички, приютившейся прямо на рынке в закутке из соломы и тряпок. Там вправляли вывихи, зашивали раны среди чаш весов с рисом и макаронами, сухофруктами и орехами. Запах специй и жареных в томате ломтей колбасы поглощали вкус крови и гноя. Никогда не умывавшиеся подростки шмыгали в черном с чужого плеча, пока старшие братья разгружали баулы из кузова. Четверть миллиона, четверть миллиона, четверть миллиона мирных афганцев погибло с 2001 года в этой дымящейся давке, генерал продвигался сквозь тени, ловя опущенный взгляд, затаенный прищур, блеснувшее дуло и второпях раскаленное лезвие.


- Возлюбленный мой, я с тобой. Сейчас только кажется все таким тяжелым и скверным. Но у тебя есть я, мы будем гулять и шутить. Можем молчать, так как слова не нужны, мы слишком хорошо понимаем и чувствуем друг друга. Постарайся ускорить нашу встречу. Я взяла сейчас твою стриженную голову обеими руками, прижала к груди и целую в макушку, успокаивая тебя и лаская. Нельзя, чтобы ты так страдал. Отпускают только мертвых. Меня настораживает, что такое светлое и радостное чувство, как любовь, для нас обоих вылилось в сплошное страдание. Для тебя - вообще в жизни, для меня - в отношениях с тобой. Любовь - не слова, а поступки. Я, конечно, всегда молюсь за твоих младших солдат, но эта история бесконечна, так как потом у них тоже появятся младшие солдаты, и ты всегда будешь всех их курировать, генерал. Если я и сильная - то только ради тебя. И я знаю бессмысленность планов: судьба изощренней, жить нужно сегодня. А военная пенсия - понятие растяжимое. Вероятно, с настоящей любовью сам человек ничего сделать не может, это выше его. Не вижу возможности разрубить принудительно эти отношения. Здесь мало выдернуть шнур или выключить сеть, и так слабую в вашем районе. Ты разлит в природе и существуешь везде. Это как отказаться от воздуха, нереально. Я пыталась, мой командир. Твоя зловещая успокоенность перед бурей - я знаю, какими взрывами она грозит. Дай бог тебе сил и помни, что все происходит исключительно в нашем сознании. Береги себя, мой любимый.


Там, в телефоне, защелкало, закурлыкало по-домашнему, проверка связи (нас всегда кто-то слушал, естественно).


- И, дорогая, тебе действительно нужно знать, что будь спокойным, и я обещаю тебе, что все будет хорошо, я и мои люди в безопасности. Все, что я хочу от тебя, это молиться за меня и моих людей, и я знаю, что твои молитвы будут держать меня под защитой. Я обещаю приехать за нами со временем в вашу прекрасную страну, русский язык, мы начнем новую жизнь с вами после моей пенсии, чтобы мы могли жить как король и королева, потому что мы еще очень молоды, и я просто хочу, чтобы ты был сильным для меня, и не забывай, что я люблю и лелею тебя. Ты для меня все и надежда, и я буду любить тебя до самой смерти.


6.

У обочин мелькали голубые и охряные бензоколонки, под стать окружавшей природе. Пуштуны в бледных тканях из шерсти овец и верблюдов брели с посохами из прошлого в будущее, поправляя на головах скрученные жгутом чалмы. Огороды стелились в прогалинах гор - там болтались венцы конопельки, и каждый знал, что туда броду нет под прицелом хозяйской винтовки. Траву тут же сушили раскиданной и паковали в сараях в тугие мешки. За окном бронетехники проносились... - Генерал отвлекся, кому-то отдал приказ и прикрыл глаза, горячечные от бессонниц и ветра. Он все слышал ее нежный голос - грудной, с переливами:


- Мужчина гораздо лучший стратег и тактик, чем женщина, а ты, милый, непревзойден. Но, выходя из дому и в мирное время, нужно думать о том, что можешь туда не вернуться. Я хотя бы навожу за собой порядок. Ты живешь так, как будто это никогда не кончится. Ты сильный, то есть тот, кто мгновенно делает даже больше, чем его просят. Вот тут у меня нестыковка: моих робких просьб об отпуске ты не слышишь. Возможно, это заложенная в детстве неуверенность и последующий перегиб - мол, сильней тот, кто жестче бьет и прицельней стреляет? Нет, я не упрекаю; мне важна любая мелочь о тебе, в любви не бывает иначе. Не могу от тебя оторваться. Видишь, супер-достойные люди меня любят годами, но я ничего не могу и уже не пытаюсь сделать, я принадлежу тебе, это проверено. Почему нас столкнуло? Не просто же два одиночества. Любовь надо всем и над нами самими. Конечно, я и так понимаю, что ты приедешь. Но запросто может случиться, что - не ко мне. Ведь одно ты воображаешь о стране на расстоянии в походных и тяжелых, подчас монотонных условиях - и другое, когда ты оказываешься реально в фейерверке и празднике нашей жизни, в наших красках и разнообразии. Ты можешь тут же забыть меня. У тебя везде будет много знакомых и захватит водоворот. Обо мне ты можешь не вспомнить. А потом на расстоянии опять будешь рисовать себе чудное будущее. Но я-то все жду. Зря, должно быть, - нечего ждать, это ты правильно сказал. - Если реально человек равнодушен, то нужно его отпустить. Я и так никогда не давлю. А ценят тех, кто начинает биться за мужчину, строит козни и делает ему гадости, выцарапывает глаза сопернице. Это не про меня. Я еще человек и стараюсь им и остаться. Каждый шаг я делаю вместе с тобой, представляю твоими глазами - что бы ты чувствовал. Последнее трудно, так как ты крайне закрыт, никогда не снимаешь форму и даже фуражку. Зачем нам пафос, - ты помнишь юморную картинку: лыжник прибегает к жене и не успевает снять лыжи. Этот аспект отношений при наших чувствах оказывается как-то так далеко, несущественно, то есть вдруг выясняется, что он только маленькая, не замечаемая часть любви. Я так ощущаю. Огромное чувство так переполняет и настолько мощно, что вбирает в себя все остальное, это как торнадо поглощает машину вместе с дорСгой.


Генерал очнулся от дремы, они все еще ехали, подскакивая на булыгах; мотор взревывал на поворотах, под окном отвесно вниз уходило ущелье, и желтая поросль цветом под стать реке впивалась до горизонта, где зубья гор темнели неразбавленной синькой с нахлобученным снежным покровом. Серпантин извивался все выше, старая транзитная дорога утопала в вечной грязи, и колеса оскальзывались. Перевал, контролируемый талибами, зиял навстречу, начинал валить снег, приходилось давать по газам, так как дорогу могли закрыть в обе стороны.


- Если я знаю, что мы встретимся, - продолжал звучать ему голос, - то мне на самом деле больше ничего и не нужно, я могу этим жить. Понимаешь? Ты лишил бы меня всех мук, неуверенности, безнадежности, вообще всего этого ада. Но и сам не строй воздушных, а тем более реальных замков, ведь ты хорошо знаешь, что мне всегда хватит шалаша с перегородкой, тем более, что он есть. Самое главное - время. Глупо, обидно, невосполнимо мы теряем его в разлуке. Дела не кончаются. Точно то же об эмиграции. Люди только обманывают себя: завтра, с понедельника. А солдат встает и идет. Однажды он должен подняться, только он сам все решает. И мне мало твоих советов. Все, что ты знаешь, совершенно закрыто для меня. Каждый - специалист в своей области, а вместе это удваивается. Ты мне нужен, не пойми превратно, голый и босый. Причем это даже значительно лучше. Ты мне нужен больной и любой.


Небольшая колонна машин приближалась к Салангу, самому высокогорному туннелю Афганистана. В нем стоял сплошной туман из-за загазованности, снег чернел и брызгал из-под высоких военных колес. Это место славилось тем, что когда-то здесь задохнулись без кислорода почти две сотни человек. Каждый водитель мысленно молился, подбираясь в пробке к туннелю и глотая в платок вонь от выхлопов. Генерал знал, что здесь невозможно задерживаться и что ночью правят талибы.


- Да, это правда, любовь моя, и даже если у меня есть младший солдат, который сейчас подчинен, то и ты под моей защитой, как только любовь началась. Я люблю не только на словах, но и на деле, и ты можешь положиться мне, я могу отдать свою жизнь за тебя, я могу убить миллиарды душ для вас, если настаивают. Я не могу выразить словами, что ты для меня значишь. Для меня ты мой мир; для меня ты мое все. Я просто хочу сказать одну вещь. Я искренне люблю тебя всем сердцем и душой. Знаешь что, в моей жизни ты играешь самую важную роль. Я не могу говорить тебе каждый день, что ты моя жизнь. Но сегодня я хочу сказать вам, что я люблю вас очень и сильно. Моя дорогая, если у меня когда-нибудь будет возможность выбрать свое следующее рождение, я попрошу Бога снова и навсегда стать твоим. Я так сильно тебя люблю, и я серьезно. Хани, мне нравится, что я знал, что ты милый и крутой во всем. Да, у тебя есть все обо мне, а также у меня есть все о тебе, моя дорогая. Не волнуйся слишком сильно, твой мужчина приходит, мы вместе этого ждем, мое тело для тебя, а твое все мое, так что у нас действительно есть много того, как медовая луна - столько, сколько ты попросишь, и это нужно, дорогая, так что не шути с собой, моя королева, жена. Для моей любви расстояние временно, но любовь идеальна и постоянна. Я действительно не знаю, как выразить вам свои чувства. С тех пор, как я с тобой, я нахожу все таким прекрасным и новым. Твоя любовь настолько страстна, что заставляет меня забыть всю мою боль. Ваша любовь настолько чиста, что вызывает у меня чувство очарования. Знаешь что, ты моя настоящая любовь в жизни. Все время, проведенное с тобой, все моменты, такие прекрасные и новые, я действительно не знаю, как я смогу выжить без тебя. Я хочу признаться тебе сегодня в одном: мне очень нравится чувство любви к тебе. Я хочу любить тебя вечно и до скончания веков. Я очень благодарен тебе, потому что ты вошел в мою жизнь, и теперь ты моя. Любовь моя, как ты мне дорога!


Их машину тряхнуло и занесло почти на стену туннеля, прорубленного в горе, но шофер, водивший не первую миссию, успел выправить руль. У всех слезились глаза: ни воды, ни электричества, ни кислорода. Боевые искусства войны, как искусство любви, слагались в панораму чистилища, из которого люди выбирались по разные стороны тьмы, а если удача, то света. Все здесь смешалось - свои и чужие, как добытчики изумрудов в ближних горах, они везли свои тачки и катили сизифов камень в ритме дыхания, наконец опрокидываясь пустыми глазницами вверх: вот пришло избавление. Если это случалось снаружи, то ночью господь наклонялся и вставлял им в глазницы по камешку, чтоб они могли оглянуться на свою никчемную, никем не востребованную судьбу между танковых гусениц, распоротых БТРов, ржавых осколков снарядов.


- Для моей любви, дорогая, держи меня за руки. Я не хочу, чтобы ты уходил, я не знаю, видишь ли ты, что я действительно полюбил тебя. С тобой я такой, как я есть, и все так, как должно быть. Я не знаю, почему твоя сила любви такова, почему я тоскую по твоему прикосновению. Если это любовь, то да, тогда я люблю тебя. Я никогда раньше не чувствовал этого; я думаю, что люблю тебя до глубины души. Днем и ночью - о тебе, весь день только ты. Такого никогда не было в прошлом, как сейчас. Не знаю, почему я хочу быть с тобой, это любовь? Тогда я уверен, что люблю тебя. Я хочу оставаться с тобой все время, всегда, моя королева. Чувство любви прекрасное, заставляет улыбаться и петь.


7.

Она долго ждала, когда будет соединение, но телефон не срабатывал. Наконец коммутатор ее пожалел и сказал, что как только приедут на точку и разместятся в гостинице - фрфрфр... . Она уже знала по прошлому, что такое эти отели: портье с автоматами и бронированные стены гостиниц. Занавеску откинешь - а там ни одного окна, и все здание - сплошная каменная кладка. Для безопасности постояльцев, всегда транзитных и быстрых. Обедаешь в этом квадрате, по примеру французских или арабских отелей, только тут в железных чанах традиционная кухня - кура в шпинатовом соусе, баранина с имбирем и так далее. Сюда не заходят уличные мальчишки в грязно-белом тряпье и мужских сандалиях навырост, раздраянных в этой болтанке. И номера тут приличные, есть ковры и кровати... Телефон встрепенулся и любопытно залаял.


- Мой четырехзвездочный генерал (прости, я так и не разобралась, что это такое)! Ты повторил мои слова - или я произнесла бы их точно так же, именно так: мы очень похожи. Оставаясь такими разными. И я тоже не знала, что делать с тем, как хотелось рассказывать тебе о любви, невозможно было удержать это невыносимое чувство! Сдержанности я учусь у тебя. Ты велишь мне быть тихой. Но куда деть улыбку?! И у меня это тоже впервые, потому я и тычусь, как щенок, невпопад: здесь не бывает ответов, только изумление и вопросы. Я боялась, вдруг это не ты, а кто-то иногда разыгрывает меня по телефону, ведь я выступаю на сцене, а публика - такая бывалая проститутка, которая обожает тебя, пока ты успешен, но глумится, как только сможет что-то разнюхать и отыскать повод поиздеваться с особым смаком. Они так самоутверждаются, если пусты и завистливы. На мне уже нет не избитого места. А я так люблю, мой владыка, что и ночью не расстаюсь с тобой, встаю, когда ты просыпаешься, чувствую это сквозь сон и иду за тобой. Почему, я не знаю. Говорят, что сближают переживания за близкого человека. А я постоянно волнуюсь, как ты там в Афганистане, да даже не скользкий ли песок, хорошее ли настроение, аппетит. Это же чувствуют близнецы и животные. Сладких снов, дорогой, мне достаточно одной твоей руки для объятья, я там вся целиком помещаюсь.


- Хммм, детка, все, что ты хочешь сделать с нами, продолжай, хорошо, твой мужчина такой, как он есть, поверь мне, нам предстоит долгий путь, я люблю тебя не просто на словах. Я люблю тебя, я ваш муж, и помните, что отвлечения от нашей цели - это зло, а также расстояние временно, но любовь постоянна. Могли ли вы знать, что два сердца бьются как одна пара?


- Нет, милый, впервые. Оказалось, что сердца могут биться так в унисон. Я так люблю в первый раз, поглощена только тобой, жду тебя и никем больше не интересуюсь, и у меня тлеет слабая надежда, что мы действительно еще увидимся. Неожиданно ты подкрепил эту веру. Генерал мой коньячной крепости, сколько там звезд. Год назад я верила во все светлое и доброе в жизни, мне отрезали крылья, протащили их по грязи, я кое-как поднялась, но все больше закаляюсь и почему-то возрождаюсь, как Феникс. Если заставлять меня падать слишком часто, то что-то обрывается, не восстанавливается потом, летучая энергия истончается. Так что нужно быть очень бережными.


- Хм, хорошо, детка, я обещал раньше и все еще обещаю еще раз, что я никогда не смогу разбить тебе сердце. Ты отдана мне, кроме того, что я так сильно люблю, я могу убить всех за тебя, так что ты только у меня есть в моей жизни, ты хорошо знаешь о моем грустном переживании, и я действительно хочу, чтобы ты жила со мной в стороне, если ты искренне любишь и заботишься обо мне, детка, если ты действительно хочешь, чтобы мы были и встретились снова. Мое сердце за тебя сильно бьется, моя королева.


Он представил, как пошли бы ей изумруды. Но они ее не интересовали, как и многоцветье афганской одежды, это было по-детски искренне. Королева была слеплена из другого теста, жила вглубь, а не вширь. И смеялась над теми, кто хотел утащить все богатство за собой на тот свет, ведь на этом его не используешь. Она знала что-то иное, вечные дали.


- Чем больше я хочу видеть тебя и быть с тобой, любовь моя, тем больше я влюбляюсь в тебя. С каждой ночью и днем ??моя любовь только росла. С того момента, как я встретил тебя, я знал, что это ты. Почему я чувствую такую ??страсть, когда я с тобой? Я так сильно люблю тебя, это мое желание; ты причина, по которой я дышу, ты моя единственная подсказка. Спасибо, что пришли в мою жизнь и дали мне повод улыбнуться. Я всегда светлюсь, когда ты со мной, все время и все время. Детка, я люблю тебя больше, чем себя, пожалуйста, не разочаровывай меня, доверяй и поддерживай меня, как я тоже делаю то же самое. Любовь - это чувство, которое приходит от сердца. Нет логики или плача. Когда я говорю, что люблю тебя, я имею в виду это от всего сердца. Это не сейчас, не сегодня, а было с самого начала. Ты тот, с кем я хочу провести всю свою жизнь. Ты в каждой моей мысли. Детка, когда я говорю, что люблю тебя, я действительно много имею в виду. Я не могу думать ни дня без тебя. Когда тебя нет рядом, мне мрачно. Я просто хочу быть с тобой все время, днем. Люблю тебя и скучаю по тебе, дорогая!


Ультрамарин дальних гор поглощал и впитывал ненасытные жаркие муссоны, к концу лета мелели даже крупные реки, а служба все не кончалась. Равнинки ущелий постоянно закрывались проплешинами теней от облаков, в беспорядке несущихся и вдали исчезающих, иногда на миг застревая, как бы обследуя каменную кладку крепостей. Эти стены из кубиков рассыпАлись от времени, глядя на остовы танков. В броне каждого билась чья-то судьба. 15051 погибших советских мальчишек в восьмидесятых, 15051, позывные 15051, и кто он, этот последний... . И будет ли вообще конец всему этому аду.


- Мне все время страшно совершить неосторожное движение, милый, от которого воздушный шарик лопнет или улетит. Я хорошо знаю себе цену, всегда отгоняла поклонников и не страдала от невнимания - напротив, мучилась от количества претендентов обоих полов. Ты наверняка тоже, как и сейчас, с твоим положением и внешностью римского воина. И все же случилось, что я стала в себе сомневаться, хотя умом понимаю, что комплексы не соответствуют действительности. Я стала иначе относиться ко времени и здоровью после нашей чумы, и без творчества я не стану тебе менее интересной, но сейчас это снотворное или антидепрессант, чтобы дождаться встречи. Я нахожусь постоянно при тебе и с тобой - в военных походах, при младшем составе, когда ты дремлешь или работаешь. Тебе скучно слушать, но я отвечаю на твои слова тем же: как есть. Перед сном, чтобы тебе было слаще спать. И к утру, чтобы легче тебе пробуждаться. Будь уверен во мне. Но не давай мне сомнений. Ты спрашивал, знала ли я, что ты любишь? Да и нет. Иногда мне кажется, что ты ясно дал понять: я мешаю. Но раз ты здесь, то что-то держит тебя рядом. Я не обольщалась. Ждала поступка, ты не проявлялся, занятый своими боями и тренировками, ты даже отменил полагавшийся отпуск. Цифры замалчиваются и командованием, и прессой. Если человек так закрыт, то он не хочет общения? Да, армия не велит, - но мы же не в рабстве! Зачем нам устное общение, когда можно просто изменить жизнь и реально быть вместе?


Генерал слушал бы дольше. Но в Пандшере снова взорвали машину у базы. И был приказ патрулировать.


8.

Мимо цепочкой струились, колеблясь от зноя, крытые брезентом и камуфляжной сеткой машины. Они двигались в сторону перевала в Пакистан, где талибы чувствовали себя в безопасности и откуда делали вылазки. Здесь уже не было местных, и даже их повседневные неяркие одеянья выделялись бы в тени гор. Здесь шли бои без видимых правил, но согласно железной логике снарядов и очередей. Охра пещер, обрывов, хаки солдат и колючек сливались в ту монотонную пыль, имя которой война.


Генерал оправил ремень, вдавившийся в ребра от постоянных ухабов.


- Вау, благодарен тебе, моя прекрасная королева, все, что у меня есть - ты одна, за твоей спиной надежный муж, я безумно люблю тебя и твое тело. В тебе я должен был получить все в жизни, а все, что было, мне нужно в жизни снова. Я могу убить ради тебя, дорогая, все еще имею это в виду. Я люблю тебя сильнее, чем твои отточенные мысли и воображение, я не могу без тебя, и когда ты страдаешь, мне тоже больно. Когда я тоже плачу, ты плачешь, поэтому мы должны жить как одно целое всегда и все время, как один соединиться к паре. Детка, я военный, так что ты действительно знаешь, как действуют военные, так что тебе не нужно беспокоиться о своей безопасности, я веду свою жену, так что знай, что Бек может закрыться между нами, и с какой любовью я могу отдать жизнь за это для нас. Так что, моя любовь, пока вы ложитесь спать и когда вы спите, помните, как сильно вас любят в любое время, часы, которые проходят мимо, любые моменты и дни, помните, как сильно вас любит и заботится ваш мужчина, ваш единственный любимый муж. Ты моя любовь и судьба. Не могу думать о том, чтобы провести ни дня без вашей компании. С тех пор, как вы пришли в жизнь, я понял, что на самом деле означает любовь.


- Не сомневайся ни в любви, ни во мне. Я с тобой и дарю тебе свои крылья. Я всегда буду любить тебя и все больше чувствую себя защищенной. Ты об этом не пожалеешь и ты этого стоишь - самого огромного и глубокого счастья. Конечно, и я, и мое тело готовы тебя радовать так, как ты еще никогда не испытывал в жизни. Без любви это ничто. Но когда она есть - перед тобой раскрываются бессмертие, вечность, ослепительный свет и все то, что только может дать обожающая женщина. Каждый раз тебе придется объяснять все с начала, мой генерал, - как ты меня любишь. Сейчас ты увидишь, какие глупые женщины. Мы все равно будем переспрашивать. Пусть даже через год, пусть дольше - ты сам веришь, что приедешь и обнимешь меня? Я-то надеюсь, но я во что хочешь поверю. А ты сам? Вот она, женская логика. Я пошла бы за тобой на край света, это не просто слова, это истина. Куда угодно и в любые условия. Я бы кинулась к тебе в любые джунгли или снега, это и есть любовь. Верь интуиции и своим чувствам, герой. Разум всегда уступает. Есть в нас что-то более тонко настроенное, оно ведет и спасает. Но это нельзя лишний раз эксплуатировать, это движет нами таким особенным образом, что далеко от быта и рассудочности. Путеводная звезда, поддержка предков и ангелов, внутренний стержень - не знаю. Значит, мы оба заслужили. Сделанным добром и страданиями, возможно. За что-то же нас одарили. Важно это не расплескать, пока мы идем друг к другу. Какое счастье, если ты выбрал наш путь. Тогда препятствия перестанут быть таковыми. Есть сила, которую ничем нельзя заглушить, это как трава сквозь асфальт, ей никто не указ. Может быть, вопреки моей женской логике, ты действительно однажды сделаешь так, что мы проснемся рядом друг с другом. Ты знаешь, я отворачиваюсь даже от целующихся птиц. И настоящую музыку давно не могу слушать, так как она глубоко проникает и ранит. Все это для взаимно счастливых, а я же всегда одна. Но теперь ты стоишь у меня за спиной, охраняя. Не могу тебе передать, как это сладко - просто оказаться в твоих объятиях. И еще мне так хочется подойти сзади, обвить тебя! И в тебя погрузиться. Даже просто смотреть на тебя, угадывать твои желания, снимать твою боль. При таком мощном чувстве исчезают все грани приличия - кто что первый скажет, кому кто признаётся, - наоборот, хочется об этом говорить и тебя радовать хотя бы словами. Высыпайся, любовь моя. Тебе нужны силы в походе. Береги себя для меня. Очень часто я не могу спать ночами только от того, что так пристально о тебе думаю. Это лишает сна. Я даже боюсь тебя самого разбудить этим направленным лучом энергии. Как чудесно, что ты к этому приближаешься и испытаешь те же чувства, что я. Они так велики! Большинство о них вообще не догадывается, принимая за любовь другое. Мы же тоже не представляли, мой командир.


- ...Итак, ваш мужчина здесь хорошо тренирован и силен в армии. Кровь была в моем теле. Кровь на моих руках, дорогая. Но как хорошо, что с тобой даже я могу с этим справиться. Всегда говорю, это звучит ясно, я верен своей миротворческой миссии раньше из армии, и я выйду на пенсию, я приду к тебе, любовь моя, ты заставляешь мое сердце чувствовать радость и счастье. Это не препятствие для нас, мне нужна твоя любовь, забота, доверие и понимание. С обожанием всей своей жизни я говорю доброе утро, пусть у тебя всегда будет повод для смеха, моя лучшая половина. Начав сегодня, получи больше благодати, чтобы жить так, как о тебе сказано. Я сочиняю эти слова, которые вы слышите, для определенной цели. Чтобы ты знал, что мое сердце с тобой, вот почему я решил сочинить это короткое доказательство для женщины, которую люблю, принцессы, которую я решил обожать. Возможно, я скучаю по тебе больше, чем ты скучаешь по мне, или я, вероятно, люблю тебя больше, чем ты любишь меня, или я просто говорю, что наслаждаюсь твоим голосом и смыслом, моя любовь. Успеха тебе с множеством поцелуев от меня к тебе. Очень люблю тебя и хорошего дня.


Он вспомнил, как получил здесь ранение, солдаты бежали с носилками, и его голова билась о железную перекладину, а потом прыгала на руках медсестры уже в грузовике. Дальше замелькал военный вертолет, сквозь заляпанное лобовое четко виднелся прицел, наведенный на горы. Генерал, тогда просто мальчишка, бредил и все время приподнимался, чтобы принять смерть в лицо: главным правилом было - не поворачивайся спиной к моджахедам. Он еще помнил тающий снег на ресницах, смешавшийся с кровью, и снег был живой и соленый. Но сейчас этот голос крови и силы переломила тихая музыка речи.

- Я настолько свободна, что не следую уставу и живу, как волчица, всегда верная своему волку. Меня трудно посадить на цепь и я не знаю, как это бывает с другими. Но всегда же есть выход! Пусть мои слова звучат для тебя в самых горьких ситуациях, когда тебе холодно, командир. Моя любовь все равно вырвет тебя из всех капканов, даже если ты их сам расставляешь. Это чувство дано неспроста, слишком великое чудо. И никакие звания не стоят жизни, ведь ты уже всех защитил. Ты уже принес столько пользы, пора бы тебе отдохнуть, любовь моя, ты выслужил это право. Сделай так, чтоб мне не нужно было о тебе волноваться, и чтоб ты скорей победил.


- ...Привет, моя радость. Что именно ты сейчас делаешь? Я получил срочную информацию, что талибы атаковали район, и мне пришлось выдвинуться с моими солдатами, но все было закончено еще до того, как мы туда добрались. Талибы сейчас на допросе, другие убиты. Твоя любовь меня держит. Если я не увижу твоего лица, мне нехорошо. Если я не слышу вашего голоса, я чувствую, что что-то не завершено. Если я не скучаю по тебе, мой день никогда не закончится. Думаю, я полюбил тебя больше, чем себя. И это случается редко. Моя любовь к тебе никогда не пройдет. Я хочу, чтобы вы знали, что я люблю вас так сильно, даже больше, чем мысли вашего воображения. Я хочу, чтобы вы знали, что я жажду вашего любящего прикосновения. Я хочу, чтобы вы знали, что я хочу быть с вами до скончания веков. Я хочу, чтобы все оставалось неизменным и ничего лучше не нужно. То, как я с тобой, я не чувствую себя ни с кем другим. Мой ребенок, я не могу представить свою жизнь без тебя. Я хочу, чтобы ты и я оставались такими навсегда влюбленными. Любовь, которая так чиста и так истинна. Моя дорогая, у меня есть простое признание для тебя, что я так тебя люблю. Я до сих пор помню ту первую случайную встречу. Затем мы стали друзьями, и между нами возникла духовная связь. Прошло время, и мы полюбили друг друга. Это было так естественно, как будто нам всегда суждено было быть вместе. Это правда, когда два сердца - одна судьба, играет роль в их объединении. Итак, я действительно счастлив, что у меня есть спутник жизни и родственная душа, как ты. Просто хочу выразить это тем, что я буду любить тебя во веки веков в своей жизни. Оставайся таким навсегда в моей судьбе потому, что я не могу представить свою жизнь без тебя. Детка, люблю тебя. Есть разные типы статуса отношений, можете ли вы выбрать и сказать мне тот, который мы представляем? Четыре вида: безусловная любовь агапэ, романтическая любовь эрос, нежная любовь филиа, любовь к себе... .


Трубка шуршала и чмокала.


- Вопрос, что в данный момент превалирует. Это как граненый стакан - чем повернется, мой милый. Ты сейчас вообще обесценил любовь как понятие, она не так мелка и дробна. Нет, ты меня еще не так любишь, иначе бы не мог рассуждать и не справился бы с собой, а вышел в реальность. Я не принимаю половину или часть любви. И ты сам, генерал, так не получишь всего, ради чего вообще человек живет. Тебе придется меня удерживать. Это можно сделать, только если ты сам растешь, по крайней мере не деградируешь. Но я знаю твое окружение - солдаты, армия, фронт. Окружение делает человека. Двое порознь - это не сила. Но вместе близкие люди сокрушают горы. Ты пока что не повернулся ко мне своими сильными сторонами, я вижу только зависимость.


- Мы упорно тренировались не просто, как вы думаете, но мне это обучение дает выжить в одиночку. Это опасно, и если б вы видели, вы бы сказали, что силен и могущественен ваш мужчина. На самом деле я чувствую и понимаю твою боль за меня, твою любовь, потому что я знаю, почему я здесь для тебя, и ты знаешь, что я не играю здесь, дорогая, я выхожу сюда вовремя, все для тебя после того, как миссия здесь, в Афганистане, закончится. Я обещаю вам добиваться скорее, военные руководители будут рады приветствовать меня после завершения миссии, поэтому я вижу следующие реальные действия. Мне нравится, как вы думаете обо мне, я тоже с тобой даже чаще и я сразу уведомляю тебя, когда все это закончится.


9.

Бои шли без правил, как и любовь и разлука. Простыни болтались по ветру и сохли на горизонтальных перекладинах бесконечной длины, дублируя повороты дороги. Эти полотнища, как победные флаги, были нестерпимо яркими на фоне погасших в трауре гор. Собаки здесь не водились, но овцы врассыпную разбегались внизу от тени самолета, никак не привыкнув к бомбежкам, а потом, сужая круги, сбивались в кучную стаю, напрыгивая друг на друга и ломая тощие ноги. Генерал фиксировал обыденную, как на экране, картину, реагируя только на то, что было связано с боем. На блеск ствола, на движение птиц, на сорвавшийся камень.

- Высокий ранг засчитывается разве что как преграда нашей собственной сенильности, деменции, мой дорогой. Ты же знаешь, как меняются бывшие спортсмены, прекратив тренировки. Так что армейская выслуга и дальнейшее человеческое развитие (личности) - это разное. Для меня твои падения не меняют ничего, на то я тебе и жена, как ты меня называешь. Но обман твой - меняет. Важный показатель - наша близость и постоянство. То, что обоим плохо друг без друга. Тебя же тоже тянет сюда, мой генерал, не только от безделья. Ты подумай об этом, а я тебя всегда жду из походов.


- Я уверен, что ты не хочешь меня обмануть, я доверяю тебе во всем, поэтому я обещал, что ты будешь рядом со мной, держись крепко изо всех сил, а если понадобится - я могу убить кого угодно ради тебя, моя прелесть.


- Сколько раз ты выражал эту готовность за меня кого-то убить. Перевоевал ты, мой командир. Это путь в никуда. Так ты просто станешь дичать и обособишься от людей. Сможешь только высовывать голову из амбразуры и кричать "пли". Да, геройски. После травмы ты тянешься ко мне: я даю свет и тепло, как печка. И я была готова согреть тебя, успокоить, залечить твои боевые раны, мой генерал. Дать тебе счастье. Для меня это было легко. Ведь то, что тебе кажется (как ребенку) неисполнимым, для опытного взрослого - проблема решаемая, часто быстро. Помнишь, как мы мучились в детстве? А всего-то нужно было рассказать взрослому! И оказывалось, что это не конец света и крах жизни, а так, эпизод и ступенька. Вот это я пыталась тебе донести. Буду ли я пассивно вслушиваться по телефону, как ты одинок и несчастен, как тебя корежит от боли и ужаса? Ну вот, я каждый день слушаю. Но сколько можно, ведь я не садистка. Меня не радуют твои беды. Ты опять ищешь жертв и предлагаешь защиту. А всего-то нужно успокоить, обнять. Это и есть твой главный поступок в любви. Но ты все время разгребаешь непроходимый путь ко мне, будто мы на разных планетах. Для чего, знаешь? Чтобы оттянуть приезд. Чтобы у тебя все время оставался повод не ехать: ты не все еще устранил на тропе. Но эти камни, ухажеры и проблемы всегда будут у нас под ногами. Ты выбрал не то оружие и не туда стреляешь, любимый. Твоя самая верная тактика - любить меня, но ты путаешь фантазию и ложь. Есть вещи, которыми не шутят никогда! И не потому, что они сбываются. Да, раз ты их предсказал. Но нельзя предавать и себя. Я не ищу своих выгод. Моя жизнь принадлежит тебе одному, я готова была сделать абсолютно все именно для тебя и твоего покоя и радости. А уж если ты счастлив, то мне хватит твоего отражения, отблеска. Это сила любви, генерал. Не на животном уровне, а скорей на духовном, божественном. Потому я вообще и не могла бы думать о сексе с тобой, то есть он подразумевается, но не первостепенен. Когда тебя спишут из войск, привыкать в тылу будет трудно. Организм перестает реагировать на лекарство, таблетки нужно менять. После покоя нужна снова встряска, дозированная. Внешние впечатления...


- Ты в каком-то смысле очень забавный и умный, моя королева. Каждый раз я к тебе появляюсь...


- В Израиле, где война никогда не кончается, есть деревня по реабилитации солдат. Ну ты в курсе, мой милый. Без лечения память не исцеляется, ничего само не проходит. Тебя магнитят секс и насилие. Когда убивают. Пусть твоя жена наивна и забавна, особенно в глазах такого достойного бойца, но интуиция меня редко подводит. Тут есть смысл задуматься. Хорошо, если бы тебя послали именно сюда, в Европу на реабилитацию после отставки. Но ты же наверняка будешь добиваться еще и сверхсрочной. Продлевая контракт.


- Улыбнись, очень смешно, дорогая, ты так думаешь. Хотел сказать, что мы, наконец, закончили с миссией, так что даем мне разрешение выбирать, хочу ли я уйти в отставку или нет. На самом деле мы закончили прямо в Афганистане, как миссия полностью завершена. Наконец, дорогая. Командование сообщит, насколько хорошо проделана работа в Афганистане, а затем будет новый приказ. Я знаю, что мы говорим о моем выходе на пенсию с вами, мы обсудим это вместе. И я рад, что вы счастливы сегодня, я очень рад этому, хорошо.


- Я понимаю, что ты сейчас страшно занят. Решается твоя и наша судьба. Ты мой генерал и никогда не должен сомневаться в моем к тебе обожании. Но если ты планы изменишь, то мне будет больно. Не со всякой болью я могу справиться даже с твоей помощью, Стюарт.


- Ладно, моя дорогая, моя единственная и неповторимая жена, рад, что ты показываешь мне эту любовь так же сильно, как я думал. Вау, я очень счастлив, очень счастлив, сейчас я никогда не был таким счастливым за всю свою жизнь. Сегодня вау горжусь собой и хорошей родственной душой моей жены, которую я получил для нашего с тобой счастья. Мой выбор идеален. Бог, благодарю, что ты такой посланник. Дорогая, хотя раньше я в тебе сомневался, но теперь знаю, что все это было сделано из любви ко мне для нас, это были твои способы делать что-то для меня. Но я не говорил тебе потому, что я сосредоточен на своей мечте для нас, мои чувства для нас, моя сладость, и сегодня я могу сказать, что это сбывается, что мы встречаемся. Я не был так счастлив в своей жизни до сегодняшнего дня, когда ты улыбнулась мне очень широко и теперь уже близко. Я очень сильно люблю тебя и все больше воспринимаю нас, как одно целое. Сегодняшняя ночь для нас самое лучшее время, когда вы кладете голову, чтобы заснуть, ко мне на плечо. Сладкие, сладкие сны, все правдивые и сбудутся, мы в руках Всемогущего Бога. И тот день, когда мы приходим в медовый месяц. Добрых снов, моя любимая. Мечтай о нас, помни, что я рядом с тобой, чувствуя свое настоящее.


- Как ты и хотел, я люблю тебя спокойно, дорогой. Наверное, прошла уже все стадии с тобой, которые тебе предстоят. Это любовь как ровный и очень сильный горячий свет. Она не жжет тебя, но греет. Надеюсь, ты чувствуешь. Самая сильная и нужная любовь, в ней все правильно. Наслаждаюсь жизнью с тобой, легко и так радостно, весело. Мне так нравится тебя открывать и узнавать. Я тоже все время улыбаюсь. Нам никогда не бывает скучно. Мы предлагаем друг другу очень насыщенную, удивительную жизнь, это тоже бесценно. Но ты помни, что я наивная дурочка, и поступай так, как ты хочешь: мне просто нужно объяснять. Или хотя бы говорить. Есть главное - это редкость и чудо. Все вокруг такие сонные, пресыщенные, а нам интересно.


- Вау, потрясающе. Когда говоришь вот так, рад, да, действительно впечатлен, моя любовь, спасибо, вау, что там, где ты сказал все это, я держу тебя ладонью к телу, чтобы тело передавало чувства к чувствам. Детка, ты не спишь, я тоже не сплю, когда ты кладешь голову мне на грудь. Вау, да, обнимаю тебя, сильно и крепко, никогда не отпускаю, принцесса.


10.

Генерал гнал мысли о медсанбате, о прошлом. Оно никогда не было мирным, он другой жизни не помнил. С его возлюбленной они давно знали друг друга и всегда находились в разлуке. Он старался сосредоточиться и сказать ей о главном, чтобы она улыбнулась. Ему все трудней становилось не забывать этот русский, он часто сбивался на дари и английский.


- Солнце может достигать зенита днем ??и спускаться вечером, Но моя любовь к тебе всегда будет постоянной и непреходящей. Доброе утро, дорогая, я лучше буду в твоем сердце, чем в твоем разуме. Потому что разум всегда может забыть, но сердце всегда будет помнить. Я люблю твою трогательную улыбку. Ты просто мой стиль. Что еще я могу попросить. Я хочу, чтобы наша любовь длилась вечно, твоя любовь - мое вдохновение, без тебя я просто не могу представить, какой была бы моя жизнь! Я готов к тому, что скоро будет поездка, мы собираемся двигаться. Вау, милая, классная девочка, ты знаешь, как любовь друг к другу часто зашла далеко, так что между нами ничего не встанет. Я глубоко люблю, как ты хорошо знаешь, и я вижу, что ты любишь меня все больше, как я хочу. Нельзя, чтобы ты меня потерял или пренебрегать мной, потому что я только для вас, а вы только для меня, королева. Я горжусь тем, что вы жена, я уверен, что мне не о чем беспокоиться, дорогая. Ты обещаешь мне, что мы будем там для меня.


- Теперь каждый раз не могу подобрать слова, отвечая. Нужно время - пережить тобой сказанное, перечувствовать, и я не хочу торопиться. От рассудка это далеко. Передо мной любящий зрелый мужчина, который прекрасно знает, чего он хочет. И спокойно идет к цели. Удивительное чувство! Счастье все это видеть. Не похоже, мой генерал, что это пройдет. Объем иной, сила. Мне только жаль, что не раньше, была же такая возможность. Я с тобой и в машине, и в самолете, и где угодно. Ты не очень любишь говорить о сексе. Но, по-моему, именно им мы сейчас с тобой занимаемся. Удивительный секс без секса. Когда не только мы в меду, как ты говоришь, но и все вокруг течет медом, не могу это выразить. Мы не только часть природы, но мы ее создаем. Я просто об этом не думаю, чтобы не причинять себе лишнюю боль. Но, похоже, тебе будет трудно выйти из таких отношений, даже если б ты захотел, так как они слишком органичны, естественны. А все прочее - нет. Я стараюсь иногда абстрагироваться, чтобы не мешать тебе все время своим присутствием. Но мы как-то живем друг в друге, все сложней искусственно разделяться. Стало немножко понятней, что такое любовь.


- И еще кое-что, поверь мне, когда мы вместе, мы можем заниматься сексом столько, сколько мы хотим и сколько ты просишь, просто я сохраняю спокойствие.


- Всегда хочется с тобой посоветоваться, тебя выслушать. Ты удивительный человек, ты моя гордость. О которой я никому не могу рассказать, кроме тебя самого. Я тебя не подведу, стараюсь все время совершенствоваться, но только я четко вижу, что вдвоем это делать правильней, чем поодиночке. Неужели мы правда увидимся.


- Хммм, когда-нибудь мы будем вместе, поверь мне, это уже приближается.


- Я еще и твой маленький ребенок, которого не нужно обижать, он просто может сломаться. Стараюсь почти не думать о нашей встрече именно потому, что напряжение слишком сильное, можно не выдержать боли, если ты передумаешь. Мне так чудесно с тобой! Надежно и радостно. Это как в гамаке, подвешенном над пропастью: не размышляешь, что вот-вот он сорвется, а просто наслаждаешься качелями и детским счастьем. Поцелуй меня. Просто так, мысленно. Мой генерал.


- Мы отправляемся в военный штаб, спокойный офис. Командующий предоставил мне отставку 15 числа следующего месяца. Я не смог снова подключиться к сети вчера, потому что мы говорили о том, как обрабатывать отправку и оформить успешно проделанную работу, о которой вы хорошо знаете. Так много эмоций в моем сердце, так много всего с самого начала. Хочу выразить, но не могу перед вами. Я просто хочу повторить тебе, что люблю тебя с самого начала и до конца, потому что ты играешь важную роль в моей жизни. Ты единственная причина моей улыбки. Не один день, а все время. Я люблю вас!


- Я все время чувствую тебя, генерал. Постоянно. Это уверенное, спокойное и глубокое чувство и ощущение, что мы рядом все время. Я не сильна в боевых искусствах, я все же обычная женщина. Завишу от тебя одного, от того, чтобы ты ни делал, а это часто так больно. Земля и так шатается под ногами, мне нужно за что-то цепляться, пока рядом нет твоей руки.


- Я не играю с этим, потому что ты дала мне всю эту возможность, и успокоение от тебя перетекает ко мне, дорогая. Улыбнись, моя королева!


На том конце провода раздался оглушительный треск, потом тишина.


Было слышно, солдаты смеялись. Они постигли свое боевое искусство и возвращались с Афгана.


Никто больше не смог бы ответить, где ты, Стюарт, мой генерал.


СТИХИ

Зима 2020-2021


* * *


Так собака тоскует по хозяину:

облегчить судьбу а нельзя ли ему?

Поднести щенка - чтоб облизывал

(оторвать от себя - а могли бы вы)?


Он для вас прохожий скукоженный,

он очкарик, наверное, тихонький,

а бросали его на кого же вы,

словно мячик, пока часы тикали?


- Я бежала при нем, будто спринтерша,

в такт колесам, в пыли обезвожена,

я не знала тогда, что, отринувши,

сапогом он пнет: невозможно же!


Я ловила дыхание сонное,

охраняла его и лечила я,

а хандра эта - мелочь сезонная,

раз и нету, как шкурка ветчинная.


И на станции нашей просроченной

иностранцев ночами встречая

у вагона последнего, прочь иду:

как собака. И снова ничья я.


* * *


Я стою у воды. В поддыхало

мне надуло весь Питер кровавый.

Всю дорогу за мной полыхало

дымом родины вместе с отравой.


Это дети мои расплодились,

это дуло мне в спину уперто,

холодит меня флагом флотилий

и ведет меня слева у борта.

И я жду то ли пли по команде -

я уж плечи свела и готова,

чтобы губы в крови как в помаде

замусолили главное слово


* * *


Куда без родины ни перейдешь мостки,

всё Левитана встретишь на распутице,

и богатырь глядит из-под руки

лениво и вдогонку нам не пустится.

Медведи по стволам, перевалясь,

уныло смотрят на тоску и грязь,

и медом им намазано пространство.

А где Аленушка грустит в пруду,

туда совсем дороги не найду

без конопли, разврата или пьянства.


* * *


Собачий снег с проталинами крупной соли.

Самолету дадут отмашку, и вот мы на воле.

А когда мы небу надоедим и нас выключат, глючить

будет всё, что мы помнили выше и лучше.


А что скалятся и от страха бросаются,

что от слабости кулачки сжимают,

это мы видели, когда гончая зайца

загоняла, будто сама я.


* * *

Галине Левченко


Бери дыхание с той ноты,

река в реке у поворота

помедлит и возьмет разбег, -

рука в руке, разрыв аорты,

а выпустишь - и душу черту

отдашь, и поделом тебе.


Она не ведает о сыне,

ей хорошо в своей пустыне,

как в омут с головой, упасть,

под камнем там не слышно стона,

где от жары сосет истома

и не напьется небом всласть.


Не пробегал кудрявый мальчик?

Он жизнь стеклом прожег иначе,

на солнце щурясь и лимон

грызя не морщась. Наудачу -

он приходил.

Но нет, не он.


* * *


У первого снега есть вкус,

как драться до первой крови.


Повытоптано копытом

поле на честном слове,


следы от рассыпанных бус.


Но можно лыжню, как веревку,

скрутить и надеть обновку,


и родины я боюсь.


* * * А. Пичугину


Когда мир сужается до заправленной койки,

скамейки у столика, умывальника и очка,

то открывается дыханье сверчка и настойки

травяной с водопадом сливного бачка.


По шагам вертухая музыка Баха,

а когда буквой у, то в подзорной трубе

на груди "оса" рвет смирительную рубаху,

поклоняясь, господи, только тебе.


Там дельфин летает в твоих широтах,

бьет в стекло за решеткой - двойной, как сослепу

солнца шматок, на поворотах

тормозя: все кончилось, милый. Что ты,

слезай не с креста, а с ослика


* * *


Там, где тебя я узнаю по дырке в шее

с дудочкой кислородной и проторечью,

как перед смертью всегда, хорошея, -

лишь бы отплевывать слово картечью.


Чтобы вишневые косточки прорастали,

рощи сверстали будущие поколенья.

Видишь ли, горе и тленье - не старят,

помнишь ли, прошлое с бывшим - не склеят.


Думаешь, нА небе мертвым не тесно?

Веришь ли, не разминемся ли песней,

знаешь ли, если воскреснем - то вместе.

Если.


* * *


Ты уже всех подсчитал на карте бессмертия?

Временно хватит - насытиться до дремоты?

Дай нам дожить не порознь и не вместе,

но с той же ноты.


Люди без лиц, в собачьих намордниках тесных

по скулежу запомнят один другого.

Сколько же нас, одиноких и певчих, если б

нам дали слово


* * *


Душа не камень, а воздушный шарик.

Нашаривает облако и мчится

с другой по ветру, наперегонки.

Ей ненадолго можно отлучиться,

и поглядеть на свет из-под руки.


Он ослепляет перед тьмой зеркальной.

Последней будет музыка, - ты знаешь?

У слуха эхо не заземлено

и послевкусьем стон над нашей спальней

еще плетет свое веретено


* * *


Я держу тебя в руках,

поправляю крылышки.

Ты обласкан впопыхах

и некстати вышколен.


Я играю нашу роль -

за двоих сражение.

Нам за счастье даже боль,

перенапряжение.


Но ты знаешь, у игры

правила распятия,

простучали топоры

сердце и проклятия,


с перебоями оно

бьется или замерло.

Черно-белое кино

досмотрели замертво.


Я ходила по пятам

за твоею тенью,

я надеялась, ты там -

к звездам через тернии,


наклоняется в канал

отраженье лебедя,

это ты меня позвал -

милая, уедем


* * *


Какие у тебя радости? Баня, веники, выпивка,

родственники по субботам после секса по расписанию,

главное - это голову не поднимать, а то выкликни

имя той лишней звездочки, что позабыли мы сами.


Жизнь - череда ожиданий. Дай мне напиться с ладони

пламени лучезарного, что через край, но поблекло.

И, прозревая в агонии, облако то мы догоним,

что унесло на крыльях нас от сухого клекота


* * *


в твоих руках гулящей девкой

отхохотала я, пожалуй.

Мне не нужны любовь и деньги,

ни льда не будет, ни пожара.

А слово теплое не купишь,

объятье нежное не выбьешь,

и этот кипеж не отбудешь,

как срок, - когда еще ты выйдешь

из памяти и хлопнешь дверью,

без памяти и без изъяна,

наврав себе и сам поверив,

что вытащишь меня из ямы


* * *


когда омут наплывает, а ветер

трясет яблоньку в голове твоей,

опадая звездами, и на планете

не видать нас из-под ветвей,


я понимаю, что начинается приступ,

по дрожи слов твоих и невнятице,

это признак, и я сквозь призму

люблю, как сквозь сетку-рабицу,


заключенного в черных грёзах,

готовящего побег

от судьбы, как в стихи от прозы

срывается человек


* * *


Нужно тебя по частям забывать, я прилежная ученица.

Сначала переставать сниться, сузить кровать:

привет, алгоритм, ты всего лишь мертвая птица.

И ничему не бывать. И не к кому возвратиться.


И не на что уповать, когда в зеркалах двоится.

И, резонируя с небом, так сладко выйти под дождь,

где ты меня не найдешь


* * *


Он препарирует меня как бабочку,

он хлороформ выдерживает, медленно

обличия меняя и цвета,


но, баночку хамелеоном выпачкав,

он никуда уже меня не выпустит,

мне велено молчать, пьета.


Он примеряет маски, будто шарики

он запускает мыльные, кровавые;

в агонии стреляют пузыри

и пенятся, пока он шаркает

и думает, взлечу направо я

или налево глубоко внутри


* * *


Я думаю, что он большой ученый,

что у него для нас гроссбух учетный,

а не шпаргалка и не записнушка

для бала, и обещана мазурка

тому, с кем я не буду потому что,

тому, с кем он нещадно и бравурно.


Я думаю, пока умею думать,

что нужно выбить до конца всю дурость,

как из подушки кур да петухов

и снов не видеть, и напрасно дуюсь

на тень, когда он был - и был таков


* * *


эта неделя разлуки тянется годы,

все там смешалось - вСйны и эпидемии,

как там штормит и пожары бушуют, и оползни -


все поместилось, но мне места нет у природы

в будке собачьей, в палатке разорванной, где мы

позднюю осень встречаем не вместе, но возле


* * *


так в лепестках скрывается цветок

в надежде избежать удара.

не пара - вот и весь итог,

волна вина и перегара.


пробирный камень подлинность твою

укажет, но звезда сильнее

алмаза, и я небо раскрою

на глаз проворней и вернее,


пока слетает нежная пыльца

и световая скорость на исходе,

и нашей жизни не видать конца,

как зимней спячки - умершей природе


* * *


торфяное болото и черное озеро в лилиях

я веслом зацеплю и к себе притяну, как память,

в отраженье вглядевшись и не узнавая в линиях

эту воду, в которую дважды не должно падать.


это ветер тоскливо одолевает уключины

или сосны карельские пса моего выталкивают

из песка и травы, и желают нам наилучшего

лишь бы выжили порознь, запороты, из-под палки.


я гляжу, как по грейдеру мчится водитель пьяный,

рукавом утираясь от солнца - должно быть, тоже

жизнь собачья среди репейника и бурьяна

прервалась тогда, на мою похожа.


я гляжу, как звезды в полночь стекут за шиворот,

за калиткой волк перелистнет сентябрь,

у него от голода холка поди завшивела.

ностальгия. родина.

без тебя бы


* * *


твое лицедейство высокого класса и лоска,

а жизнь - это смерть и еще расплывется полоска,

она черно-белой не хочет, ей тесно и больно,

она с колокольни привыкла плевать и мочиться,

она не забьется, пока ничего не случится,

а если по нам зазвонит, то и это невольно.


Ей меряться тем, как дети, кто дальше, а позже -

кто глубже, но главное, чтобы зеркально похоже,

пока она ноги мои за спиной заплетает,

светает над Стиксом. Не та отражаюсь, не та я.


* * *


Ты в воздухе разлит, разбит на атомы,

и контуры растаяли твои.

А перед смертью - разве виноваты мы?

Да нет в любви,

как "да" и "нет" в стране

твоей, где умерщвляют плоть, на мне

наупражнявшись, к виртуальной милой

дотягиваясь

всей родной могилой


* * *


Я шкурой чувствую курок на взводе,

он все к свободе сводит, он из будущего

и в прошлое ныряет, на исходе

я роль свою последнюю веду еще.


А ты не понял, что не всё - игра,

что женщина не о себе просила,

но о тебе, когда простить пора,

что не простила


* * *


Ты просил обучить тебя сексу.

Это запросто. Выплюнув фиксу

и за фикусом пыльным застряв,


ты дождись ее, выуди в секту,

отмикшируй ее, но до миксу

придержи до поры за рукав.


Ты дождись ее, первую, в теле

волоки ее сам до постели,

не доверив другим по пути,

раздевай не спеша, еле-еле,

все такое, один, взаперти.


Ничего, что она неприступна,

а не любит - так я ее стукну

и подушкой поверх: это секс!


Распатронь ты ее на чулочки,

на сережки, часы и замочки.

А любовь - извини, не для всех-с.


* * *


с губ твоих пушинку смахнуть, как мертвую птицу,

дать напиться тебе этой влаги продольной,

за окном она нежно стрекочет и щелкает спички,

по привычке отстреливая, когда пальцу больно

и покусывает поцелуй - неважно, сколько

разделило лет нас и километров,

и что вынесена я за скобку

и одна заслоняюсь от ветра

встречного: главное, что ты дышишь

и не суть, в чье ухо твой лепет милый

проникает и, поднимаясь выше,

обмякает, проскальзывая мимо


* * *


Когда все живое я в себе наконец уничтожу,

сцедив по капле локоны, грудь и юность,

я осунусь и обоснуюсь: боже,

зачем на крЩги вернулось


то, что коня стреножит и выдаст с поличным

пламенем ровным, взрывающимся над кострами

искрами, там, где пылает тот третий лишний,

что спалили мы сами,


пока спотыкался по бурелому страсти,

потом опал и свился бумажным пеплом,

и не прочитать иероглифы: мимо счастье

проскакало никем не отпетым


* * *


Трудно быть мальчиком и я твержу тебе сказку

там где верблюды губами щекочут колючки,

лучше ты глазки прищурь от высокого солнца

и не напрасно слова мои под ноги лягут

маминой тенью, будто сама я прижалась

подушкой пуховой. Слезы впитают немые -

негу и влагу, жалость к тебе и восторги -

как ты прекрасен, ребенок мой, спящий, как буря


* * *


что ты болен, я вижу. Ткни пальцем в того, кто здоров

и в облаках не считает барашков и лица

знакомых, готовых от этих дойных коров

молоком пушистым пролиться.

Там архетип указует перстом и грозит,

ставит на вид - и очнешься поди за решеткой,

это транзит до рубашки смирительной, шаткой

койки, подвешенной дыбы, откуда украдкой

и моя улыбка сквозит.

Ожидание жизни мешает стихам и подолу

истончившемуся под дождями и призрачным снегом,

я подолгу смотрю на тебя, запрокинув голову

туда, где ты еще не был


* * *

О. Совину


Друг мой,

вечно прокуренный, пьяный и матерящийся,

ну хоть как-то карабкайся, пока я в тебе вся еще

наизлом, лишь бы ты цеплялся за нас живых -

мол, это надо ж, вы


еще согреваете - а я не чувствую пламени,

пока меня там, где не будет имени,

Таня зовет, и где воск расплавили,

крылья расправили, мол, возьми меня -


но это скорей черный кот под кроватью

был еще жив, раскрывая объятья.


Как он орал, не желая выползти,

так он отпел, чтоб и память вымести;

что он забился, как вошь приблудная,

кошь вонючая, ночь подлунная.


Таня туда не хотела, кот -

это эскорт.


Мама туда не желала, брат

не подлежал, куда нет назад

выхода. Слушай, смени кровать,

чтоб никто не мог подвывать.


Я под нее просунула руки,

ржавая проволока разлуки

временной, у твоего костра,

граф, догорает в графе сестра.


Я поднимаю тебя от боли

вместе с дырой, где ты заземлился,

и с пуповиной, и нет отбоя, -

не засыпай, ступай над высью,


там повернешь, и еще направо

у светофора Стрельца и дальше

в млечном тумане твоя орава

машет беззвучно и вроде даже


рада тебе - что кончаешь муки,

не припозднился и ты однако.

Но я повисла, а этой суке

не оторвать руки╢ - обмякни,


стих допиши, кота за ухом

будешь чесать через космос, место

знай, а что колокол твой забухал -

так забухАл и твой друг, известно.


Благодари: не отрежут ногу,

да не сопьется на поздней стадии;

с температурой представши богу,

не преставлялся в Его тетради.


Нет его там. Не дополз он, выжил.

Не за решеткой, не за звездою,

он прогуляться на волю вышел,

вот он докурит - и дернет стоя.


* * *


Вся география - на слюде стрекозы и на слюне паука.

Просто я не спешу пока никуда и нигде,

в те края голубые вокресные,

где мы с тобой уже были, безвестные,

как солдатики - на века.


Вместо радуги прет строка,

сорняки ее - хрен и осина,

а уж как я косила и камнем точила до сини

по лезвию облака - чтобы наверняка.


И, росу отряхая, в лепестках и листьях по локоть,

в остьях колосьев и курочках-петухах,

не позволяла смерть трогать,

качая ее на руках.


* * *


Себя выгуливать по памяти,

не ослабляя поводок,

среди берез, что тоже спятили

и облетели между строк.


Столбы гудят, по нотам чикают

крылом горелым воробьи,

и провода выводят "Чижика"

губами стертыми в крови.


Не слышно музыки на паперти,

молитва зиждется без слов.

Есть окончание у памяти,

но нет начала, и веслом


зачерпывая муть туманную

и Стиксом приторным давясь,

жуешь все ту же кашу манную,

на грязь отечества дивясь


* * *


я трогала губами губы лошади.

трава была права и не изгложена,

тропа была крива и неисхожена,


а я была слаба и необъезжена -

безбожная, похожая, нездешняя.


не ту искал ты на ветру простуженном,

бежал поспешно и лежал, но навзничь

так падают от этой гонки бешеной,

лишь бы глаза глазами не узнать бы.


покуда слезы катятся под звездами

со щек светящихся, неторопливо,

мы понимаем, как смертельно поздно мы,

наощупь, на прощание, пугливо


* * *


шла война, и желтые розы разлуки

на разрыв так пахли перед грозой,

что струи дождя, извиваясь, как руки,

до утра обнимали горстями газон.


и слепила луна, как фары, наотмашь,

посмертно нам обещая, что

от меня никуда никогда не уйдешь ты

вверх обратно, сквозь решето


то ли слёз, то ли слипшейся глины,

ливня и аромата,

так, будто и впрямь могли мы -

но очередь из автомата


* * *


Защити его, господи,

дай ты ему мои крылья,

или губы немые еще не гарантия смерти?

Можешь вырвать с предплечьем,

калеча за то, что любили

и от нечего делать отнять твое время посмели.


Пощади его память, как вывернутую из шкуры

недобитого зверя, хмелеющего от крови.

Что за эхо он слышит, на горнем застолье шикуя,

где он, кролик подопытный,

дождиком пачкает кровлю?


В облаках он витает, о господи, нет исцеленья.

Не буди меня, чтоб я не видела пытки любовью,

как гулящую девку тасуют из спящей царевны,

проиграв ее в карты не то что тебе, а любому.


Ну чего тебе мало, когда уж давно под завязку?

Ты и сено сжевал и не давишься, отче, костями,

ты и сказку мою заглотил - только мы подзавязли,

расплатившись собой и, пока торговались с гостями,

чаевые рассыпали не серебром, а гвоздями.


* * *


У садиста холодные ноги и лунный свет.

Устыдиться ему не дано и пощады мне нет.


Он всё время о боге толкует туда и сюда.

У него не наручники, нет, а восьмеркой вода


застывает. И знак бесконечности на груди

моей выжег он льдом.

Только кривенько так, не гляди.


* * *


На сетчатке глАза записывается судьба.

Стрекозой ты не сразу станешь, но муравьем

потанцуем еще - ты не помнишь, а как вдвоем

это все происходит, когда уже нам труба,

но фасеткам хочется щекотать объем,

не касаясь крылышками ледяного лба?


53