# Псс Том3

Лариса Володимерова

Лариса Володимерова


Полное собрание сочинений


Том 3


ISBN/EAN: 978-90-77479-15-5

Издательство: фонд "Марекса"

E-mail: marexa@xs4all.nl

Иллюстратор: Алиса Володимерова

Дата издания: 01-12-2007

Место издания: Амстердам, Нидерланды


СОДЕРЖАНИЕ


МИНИ-УЧЕБНИК (из ранней критики)

Как не делать стихи


КНИЖКА-УЧЕБНИК

О РАЗВИТИИ ДЕТСКОГО ТВОРЧЕСТВА

(сокращенный вариант)


Выброшенные стихи на рубеже 2004-2005


Что ты жив. Дамский военный роман


Лики любви. Стихи


Поэтический дневник (продолжение). Стихи


МИНИ-УЧЕБНИК (из ранней критики)


Как не делать стихи


Черновики лучше всего - субъективно - набрасывать в толстой тетради в клеточку, хотя к клеточке все сильней не лежит душа: раскрепоститься, быть снова свободной - как когда-то, почти до сознания. Раскрепоститься трудней, чем сдерживаться.


Написать бы большую статью - "в легком жанре". Как письмо - полет без оглядки, волна. Или записывать на магнитофон, как Сименон, томами. Никогда не хватает времени (и не хватит).

Вести дневник - упрощает. А работать нужно постоянно: переделывать старое, оставлять заметки, и почувствовать это вовремя; возможно раньше понять, чем заниматься.

Мы не завершены. Все чаще об этом думаю, и о том, что кто-то пишет за меня (это чувствую). Проявляется остро, когда стихи начинает "нести" - стремительно, без помарок, что называется "пишется", а не "пишу". Очередная грань, ступень, мне доступная в ощущении, а другим, вероятно, в осознании трезвом (следовательно, не думаю, что эти другие - поэты). Стихи - не мысль - все же чувство. Спорить об этом будут всегда, потому что "ремесленникам" не согласиться признать, что они в чем-то ниже. Пугаются про себя. (Или я ниже?) Всегда лучше чувствую "про себя", так как это реальней, проще.

Черновики будут выбрасываться (они отлично горят! сейчас это кстати, когда осень и нечем растапливать печи), переделываться, конечно же - сглаживаться, потому что так принято, или пиши так, чтобы уже ничего не понять на слух. Это всего лишь мысли, но невозможно говорить чувствами. В основном записывалось на клочках два года назад. Пробую упорядочить.

Ничего нельзя договорить до конца, потому стихи повторяются - и мы в них все начинаем "сначала" - с того места, на котором остановились. Кто-то сказал, что человек всю жизнь пишет одну книгу. И хорошо, потому что важней работать не в ширину, а вглубь. В ширину пишутся только поэмы, а без глубины не бывает стихотворения.

Жить безразлично. Нелепо уйти, когда мало сделано (мало - всегда). И разочарование в себе неизбежно (если успеть подумать). Обидно: всегда будут планы. И опять это возвращает меня к оглядке с опаской, кто за нас пишет, кого чувствую рядом, почти за спиной - и без суеверий - в самый уход в работу (если слева живет смерть, а здесь - всеохватно).

А жить хочется - редко. Жизнь так и останется мечтой в мечте: откладываем ее на потом, предпочитая работу. Живем во сне, а явь - кому что ближе - стихи. Не то, о чем в них, а процесс.

Писание, но не отделка, в которой случаются, впрочем, высокие моменты, и без доработки пропадает работа.

Нужна одна жизнь для жизни, другая (одна?) - для работы. Они несовместимы и не пересекутся.

Хочу рассказать - вперемежку обо всем, но "всё" касается поэзии. Вариант "Как делать стихи": опытом принято делиться.

Я люблю такие работы, меня они учат. Нет смысла всё начинать "с яйца", когда кое-что можно усвоить, отложить в памяти, иметь в виду.

Когда нет вдохновения (а оно, бесспорно, есть вообще, его можно в себе развивать самыми разными способами), стоит отталкиваться и размышлять. Например, нет времени взять в руки

поэтический сборник и перечитать оглавление, а это непременно натолкнет на тему, строку, что угодно - здесь хороши все приемы, их нужно знать, ими пользоваться - и вовремя, не доводя себя до того, когда от "не пишется" тянет к петле. Это не плагиат. Нужно всегда иметь при себе (у меня отсутствует, к счастью, память) два-три любимых тома. В разные времена разные, пропорционально росту. Цветаева - колоссальный толчок (для женщины?); жизни на нее не хватит. Обязательно - современный сборник или рукопись своего поколения. Сегодня - Минадзе, Кудимова. Это время уносит с собой. Женщине помогает женщина, когда она есть. Поэт - отчасти всегда женщина, женщина - поэт). Сильных леди на виду мало. На сегодня три (и еще - в рукописях, которые мне не известны): Цветаева - в прошлом; сейчас - Елена Образцова (судя по книге), Ахмадулина (тоже почти в прошлом), Пугачева - певица. Четвертая - Марина Кудимова. Все время можно открывать "литературных предков", их тоже хватает на жизнь. А насчет оглавлений - содержателен, как пример, Северянин.


Мало что дают "тихие" поэты, они помогают, когда ждешь, чтобы погладили по голове, пожалели. Когда нужен врач. Сегодня это Владимир Соколов - светило.

Чухонцев - "интеллигент в первом поколении", сам с собой примиряет. Умнющий, тонкий Чухонцев. Что сейчас делает Юрий Кузнецов? Была сильная вспышка, не ослепил ли он сам себя? Исчез.

Я пыталась говорить не об этом, но так и буду соскакивать на параллели, стараясь вовремя вернуться.

Тему нужно увидеть рано. Не бояться глобальной. Не страшиться верить в себя. Главный критик - ты сам. Себя и слушайся, если ты честен и требователен - важно только остановиться, чтобы не вырезать из стиха все до последней строки. Иногда мы сразу не видим, а немного "отлежимся" на полке - может случиться, все хорошо! Едва не выбросили.

Всегда есть тема - героиня (герой) нашего времени. Первая - не такая избитая, хотя бы внешне. Всегда - человек одинок.

Человек всегда одинок. Не только в смерти. Возможно, мы потому не видим "того света" (или за "черной дырой"), что это - будущее. Не хочу развивать эту тему.

Думаю, нужно стараться, учиться "не петь, а говорить". В стихах (в процессе стихов) должно быть движение (от насыщенности), быстрая, легкая смена ассоциаций, людей, образов, времен. В четверостишии (каждом отдельном из составляющих стихотворение) должна быть огромная концентрация, предел. Это главная школа. Нужно такое движение, такая скорость, что кажется - остановилось. И уже ничего ты, читатель, не замечаешь. (Автор - читатель).

Подобные куски есть у каждого Поэта. Поэт определяется силой: сильный человек, сильные стихи - вот показатель.

Все время отталкиваться и размышлять. Не нарочито, но выводя себя на эту волну.

Стоит записывать не только строки, "накачивать" мысли. Строки себя оправдают: когда "не пишется", из них на мели можно создать сильную цельную вещь (если не скучно) - например, под французов, под Аполлинера. Французов вредно читать много, на них нельзя останавливаться, но через них необходимо, и рано, пройти. Сандрар даст столько (если вовремя), что мне пора замолчать. Иногда интересна их проза.

Записывайте мысли. Часто "поэзии" избыток, но наступает смысловой тупик - есть умение, а сказать не о чем. Пустые стихи - грустная музыка. Культурный уровень не должен отставать, это всегда заметно. Трудно "деревенским" поэтам. Их часто жалко...

Иногда слышишь: мне нужен роман (в жизни, не на бумаге), чтобы писать стихи. Скверный каламбур - роман, чтобы написать роман. Родить бумажного ребенка. Честно ли это? Перед жизнью - нет, зато как честно перед работой! Вечное противоречие, мягче - необходимое несоответствие.

Накачивать себя можно почти всеми способами - на литературу.

Вероятней, когда способы становятся нечестными, кончаются стихи. Контроль здесь - не только самоконтроль, - опять кто-то "за мной" стоит...

Поэт не может читать только стихи. Любая узость недопустима - нами. А необходимая глубина едва достижима! Ее добиваешься быстрей всего ценой жестоких мучений и горя. Постоянное несчастье писать не дает. И серьезный поэт должен иногда улыбаться! Не проверяла, возможно ли писать в счастье. Если и можно, придется иметь и применять колоссальную волю к работе.

Работу нужно полюбить больше жизни, как ни весело это звучит... Этому не учат - делюсь соображениями о стихах.

Поднимаем себя до музыки, живописи. Не тратим время на них - в работе. Вот я бы хотела рисовать (больное место). Но учиться, в данном случае, поздно: было бы - пришло бы само. Раз не приходит, нельзя отрывать - тратить самое дорогое - время. Лучше - нищета, горе.


Поэт - психолог. В ощущении - уверена, поэт психолог больше, чем ПСИХОЛОГ. Часто поэт - психиатр. Дается ему легко, так как постфактум. Вся его помощь людям - производное, течет из его мучений.

Доразмышлять нет времени, составляю конспект. Остальное приходит в процессе работы. Роль поэта - как психолога - наблюдать себя, соседа и человечество. Это вполне реально. Не нужно об этом ни говорить, ни делать что-либо нарочито: нарочно можно наблюдать только себя - как ежедневное упражнение. Выучиться следить за собой и закладывать наблюдения в память в самую трудную для нас минуту (эпоху).

Сложней научиться подглядывать в минуту счастливую...

О себе писать легче, если честны. О других узнаешь позже, хотя кажется наоборот. Видимость обманчива.

Никогда не бойтесь обнажиться в стихах. Любопытному читателю постоянно кажется мало - он и не заметит степени оголенности провода! Если что-то скрыть, это сразу вырисовывается в увеличении. Вам перестанут верить. Непременно найдется умник, который упрекнет вас в любви к себе. А если он прав, вы сами вовремя это заметите.

Я все-таки обращаюсь к талантливому человеку. Мои записи ему не нужны (разве что понадобятся в начале, так я и думала), но зато мы говорим на одном языке - хочу сказать, не "я" талантлива, но мы честно относимся к своей работе. И конкуренции в поэзии не бывает: конкурируют в спорте.

Хорошо, если нет зависти (у меня не было). Определим для себя, что такое зависть. Может быть, ее-то у нас и нет?.. Зато (у меня) есть злость, когда она просится. Настоящая рабочая злость необходима. А зависть отбросит назад; бегите.

Итак, пишите не "я", но о себе. Кровью, и вам поверят, только когда взрежете себя у читателя на глазах. Да и сами себе поверите больше, это необходимо. Сильные стихи - всегда писаны кровью, они - сгусток энергии, можно проверить.

Сомневаться в себе полезно. Очень важная, тонкая грань.

Сначала нужно в себя поверить, и это трудней, чем сомневаться сначала. Если талантливы, всегда будете сомневаться - при ощущении внутренней правоты.

Для учебы, и постоянной, так как мы учимся стихам всю жизнь, есть упражнение. Оно развивает взгляд внутрь - возвращаемся к психологии. Я счастлива, и одновременно мне больно: я птица, и мне ломают мальчишки крыло, оно хрустит; я дерево, меня пилят;

для чего существуют букеты? (я - цветы). Я - ребенок - одно из последних упражнений, - у вас появится седина. Это "упражнение" бесконечно. Впоследствии может выясниться, что "окружающей средой" быть сложней, чем даже ребенком. Многообразней. Берите крайние точки - любовь, боль. Вначале физическую, она легче, и ее проще почувствовать, а после - нравственную. Боли переплетутся и уже не исчезнут. Они разделимы только в начале.

Говорю я обычные вещи, но в них наша школа. Она предельно проста, органична и нестерпимо болезненна. Ее нельзя воспринять отчужденно, с листа. И она не дает расслабиться.

Дальше следует философия: "я лужа". Потом я лужа, и во мне отражаются. Смешная, богатая тема. Очень четкие упражнения разработал Вячеслав Абрамович Лейкин; если сохранятся, у него есть общие тетради экзерсисов для самых маленьких. Эти "маленькие" - мы до глубокой старости.

У поэта нет возраста. Детская мудрость становится предметом (орудием?) труда и мечтаний.

Требовательность также не возрастает и не убывает. То есть она увеличивается, что несправедливо: должна быть всегда.

Вот и все на сегодня - при плаче и смехе (дети). Когда до предела забиваете день, появляется больше времени. Это парадокс, который нужно учиться использовать и им управлять: мы не знаем своих возможностей.


Поэт должен быть один, но гармония (общая) со встрясками необходима. Где-то он должен черпать равновесие, чтобы плодотворно работать. Но нельзя только брать без конца от жизни - не мои слова, это правило, - нужно начать отдавать; чем раньше научимся, тем больше успеем, - вот и опять дилемма: или полно живите в жизни, или работайте полно - к несчастью, в этой же жизни. Сторонитесь праздников: тогда не работают, празднуют. С другой стороны (см. выше), вдохновенье черпаем мы в жизни.

Вернемся конкретно к стихам. Бывает страшно себя читать. Вытягиваешь на свет все плохое, как будто хорошего не было. Плохое часто в себе, и об этом читать тяжелее. Но не всегда это плохо: пишем, пока не согласны. Реже - сомнения в себе самих. В себе самих - вероятно, важнее, ведь это больней, а именно боль помогает другим, нам самим, когда высказана на бумаге. Боль дает результаты.

Жизнь трудна; почему же писать о ней просто? Упрек в сложности (преследование за усложненность) - самый распространенный в сегодняшней критике. Усложняется музыка (первой), живопись, большие искусства. Наконец усложнилась поэзия. Значит, стала серьезней. Хотя сейчас застойное время, и крупные величины едва просвечивают. Если бы им давали дорогу, появились бы величины настоящие, `стоящие. Выросли бы живые. Но при предельной глубине, сложности и серьезности содержания форма становится проще, как бы не выдерживая нагрузки. И это правило. "Обратный ход" крепит стихотворение: одну (только) мысль держит форма, витиеватая, принимающая на себя недостающую нагрузку. Форма создает равновесие.

Когда пишу о сложном вещи трудные (поэму), я намеренно упрощаю стиль. "Намеренно" в процессе ничего не делается, все устанавливается само и помимо меня, как уже говорилось.

Что же такое лирика? То, что не гражданственно, - поэзия без пафоса? Легче идти от отрицания, а четкого определения нет (словари к нашим услугам). Или это поэзия о любви в широком смысле? Остереглась бы думать, что у меня, например, всё - лирика. Даже в одном настоящем стихотворении должно присутствовать все или почти все: так, какое честное стихотворение (во все времена) не сатирично? Хотя бы без намека на сатиру, на иронию, на критику? Вероятно, лишь исключения.

Чем совершенней, зрелей поэт, тем сложней и богаче его язык. Наверное, можно учиться писать от словаря (используя широкий диапазон языка, обогнать себя, продвинуть вперед). Язык означает многое. Нищим языком ни о чем не расскажешь. С аппетитом, и с детства, читаю толковые словари; полезно читать - подряд, как словари, от корки до корки - энциклопедии.

Попробую записать мысли, чтобы потом к ним вернуться подробней. Языку должна быть посвящена отдельная книга.

Серьезное значение имеет название: книги, стихотворения. Когда оно есть. У Мориц стихотворение и название все реже пересекаются, но создают настрой и образ ("Астры", "Киржач"). Цветаева. С другой стороны - Юрий Кузнецов. Они идут от насыщенности. Название может дополнить - вместо строки. Развить, углубить мысль. Иногда отсутствие названия говорит больше. Не так уж и иногда... Считаю, хотя редко сама этому следую, что стихотворение и название не обязаны отвечать внешней теме, то есть внешне могут быть совершенно различны, если это углубит тему внутреннюю. Такой подход сегодня беспощадно критикуют - пока он мало доказателен и чаще обсуждался в теории.

Название книги - интуиция. Просто чувствую, что первая книга у меня должна иметь название из одного слова, существительного. Вторая - из двух (или трех коротких). (Между первыми двумя вклинилась военная - "Осколок", писалась в год 40-летия Победы, вышла не вовремя). Третья - например, "Светает", если это соответствует теме. Первое название должно быть ярким, метким, коротким - пока мне это не удалось. Третье должно лететь.

Постепенно появляется план работы. Приблизительный, на случай бездействия. Его бессмысленно составлять в начале. Например, первый план составила месяц назад:

1. Развить тему тбилисских бань. 2. Писать русскую сказку в стихах (о двух сестрах). К этому еще не готова, как к прозе, но в плане остается. 3. До- и расписывать "Фрески", не акцентируя "библейство". Тема богатейшая, психологии в ней - за всех. Можно писать всю жизнь. 4. Расписывать первую поэму ("Легкую") - поэма в поэме, вторая часть. Жизнь самой Гретхен, работать над темой героини "нашего времени". 5. Исправлять и переписывать старые стихи. 6. Писать пьески для чтения (пыталась лет 10 назад, отталкиваясь от Цветаевой). Это развивает диалог. Без диалога нет поздних поэм, он расширяет возможности. 7. Разрабатывать русские темы - историю: Димитрий, смерть Иоанна, город. Вероятно, война. 8. Женщина. (Помечено: еще не браться). - Старуха, Гретхен. 9. Идти от строк (на листочках, о чем говорила раньше) - как было с "Колыбельной", где у меня Вера, Надежда, Любовь. Тогда совсем не писалось, был предпринят последний шаг, попытка мертвая, ставшая толчком.


Из этого закончены (возможно, потом вернусь к этой теме, для чего нужно увидеть Тбилиси и там побыть) бани; написала и готовлюсь расширить и опять сократить вторую часть "Легкой поэмы" - столько же, поэму в поэме; исправила все, за исключением трех-четырех стихотворений. Большая работа при отсутствии мало-мальских условий. План помог и еще поможет, потому я его привела - и потому, что он не личный, а возможен и как пособие, наглядный пример: если не пишется, писать все равно можно. Нужно хотеть. А хочется, естественно, не всегда. - Так и жить.

(Тбилиси у меня больше не было; от него остались в Израиле осколки грузинской еврейской интеллигенции, те люди, которые принимали и меня, и оттенены в поэме, в том числе тот мальчик, чья мама умерла в три дня от гриппа, и это в Тбилиси было главным моим потрясением. Давно нет в живых Тенгиза, а его вдова Наташа Соколовская, блестящая переводчица грузинской поэзии, влачит существование в нынешнем коричневом воюющем и воющем Петербурге, в последний момент вывезя из Тбилиси сына, - из Тбилиси, по которому кралась, толкая коляску и пригибаясь под пулями. Прежде Наташа жила в доме Ниты Табидзе, в комнате Пастернака, где за окном стоял невообразимый шум, и приходилось вставлять в уши беруши; где-то должен храниться знаменитый овальный стол Тициана и Ниты, за которым читали стихи великие - живущие и ушедшие - писатели... 31.1.95, Иерусалим.)

Когда "несет" (не отказаться от точного термина), задача - выкладываться полностью, отметать все, что вокруг. Если удается, вспоминаешь это время месяцами: следующий поток приходит уже не скоро. Без полета, движения стихов нет, мы учимся набирать скорость, которую нельзя удержать, но когда она вдруг "набирается сама", обычно после долгих наших сомнений и сумрачного молчания, нужно бежать с ней рядом, пока не свалишься. Все это требует такой затраты и отдачи, что когда-нибудь свалишься вовсе...

В запоздалый план я включила бы еще вот что. Создавать описательные картины (кусками). Если грубо, мешать "я-вы-природа-мысль". Оптимизм-пессимизм (поскольку противоположности - один из отличнейших приемов, это следует заучить и себе напоминать в процессе работы, пока не начнет являться само). Деревня-город, тоже долгая тема. Нужно дать себе разбежаться - себя толкнуть.

Записывать то, что "под ногами": простое недостижимей всего. Например, ловить в воздухе "тяжелые общие веяния": в поколении выделяется группа, все имевшая (изначально) и "ничего не хотящая", - без моды, пристрастий, даже отталкивающая моду и модность. Суть этой группы глубже, значение вслух не осмыслено.

В плане сделать главку "из критических отрывков", то, чем сейчас занимаюсь. Дневники были бы пространней, нет времени.

Всегда мечтала написать поэму и мучилась, что не могу. Лепила искусственные "циклы", надеясь собрать поэму. И вдруг, безо всяких натуг и неожиданно, весной за два часа полилось стихотворение без начала и конца, разговорное по форме, неопределенное и широкое по теме. Оно не имело конца, следовательно, вскоре потребовало продолжения. По'шло уже "само". Появилась легкая поэма. Или длинное неоконченное стихотворение. Тогда же почувствовала, что оно должно продолжаться, даже наметилась тема - главной героини. Меня, Гретхен - неважно; тема женщины. Ее давно не было по-настоящему, хотя мы все ходим вокруг да около. Пишем по мелочам. Ведь это летает в воздухе, и единственная задача, а потом - заслуга - поймать. Выделить. Ловить нужно активно, а не ждать, что придет. Сразу писать было нельзя. Подряд переживала неприятности, металась. Было одновременно крайне хорошо и подчеркнуто крайне - плохо. Стихов быть не могло. Между хорошо и плохо оказалось пусто, для поэзии - самое страшное. Но мне "заказали" поэму - не восприняла серьезно. И вдруг, после потрясения и бездействия - пошло! Без начала и конца, разговорно, поэмно. Ни о чем и обо всем. Написалось. Скрутилось в конце в основном от страха перед появившейся легкостью, пушкинской внешней легкостью. Это сигнал затормозить. Заставила себя уехать, сменить рабочее место на нерабочее, пожить. Всегда стараюсь (или уже само происходит) по очереди работать и жить. И когда "живу", не подпускаю себя к столу серьезно.

Пишу "на бумаге". Никогда (кроме этих заметок) сразу на машинке. Коля Голь, известный больше, как переводчик, но я читала его превосходные стихи, - и некоторые авторы переводят, во всяком случае, на машинку сразу. (Через годы поэмы и пьесы начнут сочиняться на ней - из-за объема, объемности - вынужденной - `видения. Но не на компьютере. 31.1.95, Иерусалим.) За очень редкими исключениями - никогда в голове (не пишу). "В голове" стихи получаются принципиально другими. К этому способу стоит прибегнуть, когда готовы все круто менять. Например, облегчить сложность, если позволительно так сказать. Или писать туманней. Спокойней. Традиционней.

Не знаю, должна ли поэзия быть глуповатой (разве что песенная, но с классиками не спорят), а поэмы (если не построены на созвучиях, как цветаевские) пишутся только глуповато. Иначе поэма вместится в стихотворение. Стихи пишутся в глубину, поэмы - в ширину, если огрубить, - примерно об этом я говорила.

Вторая в целом закончена; и сразу прорезалась третья, хотя теперь я даже примерно не представляю, о чем (кроме "жизни") она возможна. Но, пусть короткая и брошенная в конце, она не может не быть.

Когда она начиналась (вторая поэма), я не видела вперед; перед собой видеть неинтересно. Никогда, кроме двух, трех от силы стихотворений, вообще не знаю, о чем они будут. Или чем кончатся.

Раньше шла от строки чаще, чем от темы. Теперь, похоже, иду от мысли - и потому, что долго мучила "глуповатость" стихов. Не могла дозреть. 19 век взрослел раньше нашего, но и времени ему отводилось меньше. Так было справедливей. Меньше (количественно) жилось. Мы теряем время и не знаем, куда его еще - от безделья - деть.

В чем-то нас отбросили назад искусственно. Если бы раньше печатали, все могло бы придвинуться к прошлому, то есть пойти вперед.

Мы почти не чувствуем почвы под ногами. У 19-го века слой этой почвы был тонкий, но близкий, непрерывный и прочный. Проще не скажешь, - не выявить это подспудное, что гудит в глубине.

Поэму легче писать подряд, не сбиваясь, ничего не вставляя. Добавлять куски можно, только когда временный тупик. В обычное время, пока рутинно и вяло работается, хорошо бы попробовать писать долгие части (не по величине, а по протяженности, по разговорности), а потом использовать их в большой вещи. Еще предчувствую - у этого слова случайно высокий смысл - что для появления третьей части поэмы нужен сильный толчок, скорей всего большое переживание, трагедия. 1 сентября 85, Карелия, Ихала.

Отдохнем от поэм. Сокращенные старые записи. Не пишется. Раздражительна и несчастна. Бросаюсь вполоборота к тетради: пишу - пишу и пишу - смотрю глазами читателя. Писать приходится учиться. Заполню молчащее время переводами и памятью. Неизвестно, кто останется великим, - позабочусь о тех, кто велик в моем представлении сейчас. Но чтобы рассказать о других, приходится говорить о себе.

Прошу бабушку писать мемуары: ее долгий телефонный роман с Маяковским, встреча с Мейерхольдом и т.д. Удивительная эпоха. Что за роман? Маяковский ошибся номером, а 14-летняя тогда не-бабушка постеснялась признаться, что она не студийка, ребенок. Поэт звонил постоянно, просил свидания. 31-о декабря дозвонился последний раз, объяснил: передо мной под стеклом зеленый лист ватмана, каждый раз под Новый год я его меняю, и если мы не встретим этот год вместе, не буду переписывать номер Вашего телефона на новый лист. Бабушка отказалась... Но разговоры были долгими, частыми.

На каком-то этапе дневник перейдет в мемуары (см. выше). Начни их в 20 или в 70. А неслучайные герои этой рукописи были со мною всегда, и я - при них.

Сергей Махотин, добряк, красавец (не дедушка ли был цыганом?), ленинградский детский поэт, журналист. К 21 году написал практически все основное, по полной программе (такой талант!). Великолепные песни, которых стал вскоре побаиваться, замалчивать, забывать (было время). Любопытные, свежие стихи. Семья, успокоенность, потеря друзей, когда пропадает воля к жизни и творчеству; бывает, предают любимое дело и мучаются этим всю жизнь. Всего опасней для нас смежные искусства (искусства?!): журналистика - безусловно, там самое лиричное - очерк. Так губят настоящих художников плакаты к случаю (плакаты вынужденно отстаивал - еще не израильтянин, а ленинградец - Валера Слуцкий; я же в крайнем случае подрабатывала машинописью - даже у 90-летней приторной графоманки, за грецкие орехи для детей). Переводы занимают пустое время, но с истинным вдохновением несовместимы, для них существует вдохновение свое, препятствующее стихам. И репортерство требует прозрачно стеклянного глаза.

Смотрю с позиции женщины, показываю все через влюбленность, любовь (к человеку и делу). Но женская логика основана на интуиции; меня интуиция до сих пор не обманула.

Считала, что смогу переводить и писать прозу годам к 30.

Теперь сдвигаю к 35... Женская - плюс советская инфантильность. Но поскольку писать нужно учиться (как не писать), начинаю сейчас. Трудно искусственно подводить себя к столу для стихов; для критики, прозы, переводов (с прозой сложней) это норма. - Бунин, Брюсов, Маркес. С 6 утра - работа.

Не могу не писать: это остается, даже когда не пишется.

Теряю критерии. Друзей терять - врагов не находить... Как-то вдруг выяснилось, что и такой близкий человек, как Сережа Махотин, не понимает, что делаю; Лейкин спорит: ему далеко, вежливо - чуждо. Но - вот оно, чувство внутренней правоты. Теряю критерии, или свои становятся однобокими? Постоянно тормозит отсутствие лит. общения. Институты здесь не помогут. Можно еще продержаться на "Днях поэзии" (московских, выпускаемых раз в год)... А нужно постоянно следить за тем, что происходит, - не по радио, а в рукописях, которых нет под рукой и которые опаздывают, иногда окончательно. Это тоже время, его нужно забирать себе (подчинять) и ценить. Здесь нет плагиата.

Расшифровываю старые записи. Женщина-поэт одновременно должна быть мужчиной - в силе и "потолке". Развиваемся раньше, но и потолок опускается прежде, за ним не видно, он прижимает к земле. Чувствовала, что так и будет, со школы. Придется противостоять. Так стремительно нельзя развиваться долго, это понятно. Не хватает мужского ума, без него нет стихов.

Мужчины приподнимаются еще на голову, это дает фору и возможность жить в литературе в основном Мужчинам. Это они смогли сохранить рабство, столь необходимое всем пишущим. Быт отнимает большую часть нас, быт для мужчин. Поэтому временно женщина должна оставаться одна (это правда, к несчастью).

Женщины тоньше, глубже. Выше. Интеллект беднее духовности; у мужчин преобладает интеллект. Принято этим гордиться. Никакой ум не сравнится с духовностью, с чувством. Все это разное, но без духовности, без чувства нельзя писать. Чувство - не ощущение, не знакомое примитиву. Хотя у животных многому надо учиться.

В сентябре 1983-го говорили с Лейкиным о том, что себя следует сдерживать до последнего с крупной вещью. "Именно настоящие писатели "могут не писать", так что это рекомендация для графоманов. А талантливые знают, какой это труд и мука." - Две разные грани.

Давно следовало записывать слова В.Лейкина о стихах. Сам он этого, вероятно, не сделает. Сколько упущено...

Весной нынешнего года он рассказывал, что рано пришел в ЛИТО Мочалова и Цюриковой, где его долго ругали: пишет "от живота". Его привела туда добрая Наталья Грудинина, которую через много лет и в другом здании я заперла на ключ после очередного вечера ее ЛИТО с несколькими пенсионерами-графоманами, да простят они мою месть, - два часа без перерыва выслушивать их стихи. К ночи их выпустила вахтерша... Была зима.

Потом, не скоро, Лейкин понял, что его ругали "за дело". В то время он был без гроша, работал грузчиком на мясокомбинате (или в мясном), таскал на себе туши, о которых у него есть стихотворение, и не одно. После его "не поняла" любимая женщина, видимо, вегетарианка, ради которой он подставлял спину. Лейкин боролся за себя (в меньшей степени), за жизнь, корку хлеба. И стихи были "от живота". И мысли!

На том заседании ему уже стало "пресненько". Через время попал к Глебу Семенову, который выпестовал многих ленинградских поэтов, не одно поколение. Дружба осталась до конца. И мы все ходили на ЛИТО к Глебу Сергеевичу, и он любил нас, потому что - "от Лейкина".

Сам Вячеслав Абрамович после Семенова не был нигде. Он говорил: "Всегда грусть, что "не научился учиться"! Я малообразован".

Он настоящий поэт. И живет, как поэт настоящий. И у него самый теплый открытый дом, какой я знаю. Из их семьи не хочется уходить. Мысленно в этот дом возвращаешься, вспоминаешь в трудное время.

Стараюсь пока меньше писать о людях, это ответственно. Их самих не понять до конца, а стихи знаю. Должен человек чем-то одним владеть в совершенстве (если в принципе такое возможно), у меня это что-то "почему-то", надеюсь, стихи.

Пыталась уследить за собой в высшей точке. Когда ничего не чувствуешь, здесь отсутствуешь, вылетаешь в иное измерение. Это напоминает рассказы экстрасенсов. Или одно измерение? Мы ведь тоже "вылетаем", но от нас это не зависит. Когда научимся искусственно удерживать или отправлять себя в тот мир, мы узнаем тайну творчества, вдохновения, искусства. Многократно пыталась определить для себя и запомнить. Можем же рассказать, как засыпаем? - Попробовала.

Концентрируюсь, уменьшаюсь, подаюсь назад (в себе, где-то гортанью). Тяжелею - говорят, очень тяжелы мертвые. Суеверно не складываю накрест руки, хотя - самое удобное положение, как фига для пальцев... (Потом перестану бороться). Возникает перекос: закладывает одно ухо. Все давление как бы распределяется на одну сторону. Уши закладывают и стихи, это точно. Именно это определение.

Посмотрите на лицо музыканта. Это почти неприлично.

Послушайте 24-й каприс Паганини - он самый откровенный для восприятия. Вы сами почувствуете, какие муки у вас на лице. Что-то крайне обнаженное.

Вы все-таки это почувствуете. Так я могу контролировать себя, когда пишу. Не управлять собою, но все подмечать. Это не отрывает. Нужная работа, но не для меня, - здесь крохи, лежащие на поверхности. Не знаю, должны ли мы пользоваться своими знаниями, если они появятся, но "знать знания" мы обязаны.

Чем скорей, тем лучше. Время упущено. Мне уже не узнать.

Выше: кто-то прекрасно сказал, что всю жизнь пишем одну книгу.

Я пишу один стих, как ни грустно.

Но это ограничение - внешнее. Нужно его использовать, пробиваясь в глубину. Потому мы и ограничены вариациями стихотворения.

Не поэтому ли так часто повторяется у каждого из нас и у нас вместе одно название для разных стихов?

Года два назад записала: сейчас поэзия может пойти по руслу "круглый запах черешни", гнутся гвозди на голос, голос прилипнет к стенке или выпорхнет из окна. Цитирую, что проще.

Или "я женщину в небо подкинул, и женщина стала моя". Шагал. Запах и звук можно увидеть, потрогать. И это в себе развивается. Это ближе к поэзии душевнобольных, то есть ближе к поэзии.

Ломаются рамки. Сумеет ли поэзия (искусства) ТУДА выйти?..

Дальше всех продвинулись молодые московские поэты. Главный - Еременко. Саша, конечно, один (уже от него - Иртеньев и вся плеяда).

На первом же курсе университета пыталась продолжить работы, связывающие звук с цветом. Даже начала, понимая, что растянется лет на 20. Что было сделано в начале века нашими поэтами? Чего достигли французы - еще раньше? Трудно узнать. Нет времени повторять их ошибки. Но это тоже НЕОБХОДИМАЯ работа. "Прометей" - истоки, а нам нужны хоть первоначальные - результаты. Следует знать и чувствовать смежные искусства, пользоваться их приемами, возможностями. Они во многом пересекутся и дополнят друг друга - в поэзии и, например, в музыке; в стихах и живописи.

Где грань гениальности и сумасшествия? Меня занимал этот вопрос. Хорошо бы владеть дально- и глубоковидностью сумасшедших. В хорошем ЛИТО сейчас 99% - душевнобольные, почти все на учете. Это данные, говорящие за себя. Федотов, Врубель, Чюрленис. Звездный список!

Однажды в наше ЛИТО пришел мальчик, числящийся в Бехтеревке, и читал стихи, высказывания своих несчастных (счастливых?) соседей. Кое-что записано у меня - из толстенной тетради. Я бы много дала, чтобы писать и видеть так, и так искренне, как эти талантливые, раскрепощенные ребята. У них тоже обязательно есть, чему поучиться. Жаль, это прочно (пока что) закрыто для нас.

Зашла речь о переводах. До них нужно дозреть, нельзя браться всерьез в начале. Уже потому, что можно остаться навсегда только переводчиком. Это бы и хорошо, если бы не было стихов.

Для меня высшее мастерство перевода - переводить, как будто ты пишешь и до тебя ничего не было. Как свое.

Проза по-настоящему - такая проза недоступна. Все-таки поэзия и проза на разных полюсах, как бы подчас ни сближались.

Например, свободно пишу письма, не перечитывая их, так уверена в себе, но написать две специально прозаические строчки не в состоянии. Пыталась...

Мне пьесы ближе. А еще ближе - пьесы в стихах. К ним (не скажу - драматургии) больше тянет.

Дело и не во мне. Потому пишу эти заметки, не претендуя на роль: пришло время писать.

В Москве поэты намного раскрепощенней ленинградских. Наши "школы" различны. В Москве и воздух не тот, свободней, но не "западней", - тягучий воздух Средней полосы, какая-то русская древность. В Москве не пишется кратко. Поэмный, эпический климат.


Меня потрясает в этом отношении Тбилиси. Там кажется, что вообще не пишешь, а говоришь. Целебная для поэзии зона. Все это летает вокруг, а в Ленинграде мы закрепощены, строги ко всем и всему (когда, бывает, нужно расслабиться). На нас давят рамки, ансамбли, циклы.

В жизни все, по-моему, должно подчиняться поэзии (расшифровка следует). Не ценой чужого счастья, но по возможности нужно освободить себе дорогу и время. О праздниках я сказала. Теперь о буднях... Дело частное, не могу писать в красивых блокнотах золотой ручкой. И не случайно. Галчинский, сочинявший зелеными чернилами, работал только (!) зелеными. Это подход, привычка, индивидуальность. Все лишнее, пышное мешает. В этом плане - бедность, пока она не становится постоянной нуждой, тяжелые условия, переживания (не вечные) - вот условия для нормальной работы. Они создаются.

Воспоминания о Цветаевой. Рассказы об Ахмадулиной. У Пушкина была няня, у остальных - слуги и жены (слуги). Потому Цветаева не вытирала пыль, Ахмадулина за детьми следить не может. Без компромиссов никакой работы не будет. За волю не убрать, не вымыть лишнюю тарелку мы теперь благодарны Поэту. Освобождать себя - искусство, оно распространяется, к сожалению окружающих, и на быт.

Не договорила о микроклимате. Под Ленинградом есть такой свободный воздух - это город-поэт Пушкин. Если пересечь вокзал и отвлечься от смерти на нем, между Пушкином и Ленинградом, Анненского, если войти в зону рынка - мы в маленькой Москве, смешанной и с Тбилиси, и с Одессой. Недаром в Пушкине всегда живут поэты. Они не рассказывают, почему там живут.

Осень - удивительное поэтическое время, и еще удивительней в Пушкине. Цветы перед смертью сильней пахнут, в этом закономерность. На нас действует солнце, но оно действует и на природу, на время года. Осень - смерть года, потому она плодотворна. Нужно ее изучать.

Если открыть старые блокноты, видно, что пишется обычно из года в год в одни и те же дни (или рядом). Проследите по числам. Провалы тоже в одно время. Можно ли извлечь из этого знания пользу? Во всяком случае, вовремя себя успокоим и даже остановим, поскольку процесс неписания - самый долгий процесс.

В жизни у меня воображение отсутствует, фразу составить трудно. Не сочинить песенку, сказку (сочинить, но требуется особое усилие воли). Рассказать историю. Все уходит в стихи, отдача полная. С трудноговорением одно время появился комплекс. Было проще объясняться стихами, не потому, что проще, а потому, что сложно прозой. Не забывала об этом и запиналась несколько лет, хотя другие вряд ли догадывались. Такое случается в отрочестве с походкой. (Отрочество поэзии?)

Очень трезвые люди часто свободны в изложении любого материала. Им ничего не стоит придумывать на ходу.

Человек должен уметь как можно больше. И все же главное то, что остается после нас, а не есть при нас. Мы пишем вперед.

Потому говорю о людях, заражающих духовностью, дающих импульс. Себя нужно, пусть искусственно поначалу, окружать такими людьми. Вы сможете отдать им сполна.

Вновь о "не пишется". Когда на подходе поэма или серьезная работа (на стихотворении можно выкладываться не меньше), перестаю говорить. Произнести - мука. Все концентрируется внутрь, в себя. Только не расплескать. Чувствую свою нелюдимость, и как тяжело окружающим. Но после работы это проходит бесследно.

Я не хотела бы, вероятно, знать кумиров. Был ли плохим Грин? Достоевский? (И что значит "плохой"?..) Воспоминания противоречивы. Но, конечно, творцы были не во всем такими, какими хотим их видеть. Все-таки гений и злодейство несовместимы, но есть злой гений... Предоставим версии теоретикам, а сами вернемся к версике. Где-то настоящий поэт обязан - перед стихами - остаться - перед собой - человеком. Как глубоко в нем сидело то "хорошо"?


Соснора, Геннадий Алексеев. Люди угрюмые. От Сосноры ("Белый вечер"!) плачут. Добрейшие у него стихи! 2 сентября 85, Ихала.

(Об Алексееве пишу в "мемуарах". Помните его "Снег"?

("Если запрокинуть голову/ и смотреть снизу вверх/ на медленно,/ медленно падающий/ крупный снег,/ то может показаться/ бог знает что.// Но снег падает на глаза/ и тут же тает.// И начинает казаться,/ что ты плачешь,/ тихо плачешь холодными слезами,/ безутешно,/ безутешно плачешь,/ стоя под снегом,/ трагически запрокинув голову./ И начинает казаться,/ что ты глубоко,/ глубоко несчастен.// Для счастливых/ это одно удовольствие.")

Поразительно было узнать в Израиле, что теперь здесь вдова Геннадия Ивановича, Майя. И прочитать роман о любви к мертвой певице, редактированный Фридой Кацас, приезжавшей недавно, - Фридой Германовной, которую ждут. О которой Соснора говорил, что это вообще единственный в Ленинграде редактор, и что все книги он делает у нее; главное достоинство редактора - не вмешиваться. (О Сосноре пишу в "мемуарах"). 3.2.95, Иерусалим.)

Почему говорю "нет плагиата"? Все равно сочинится не так, как в точке отсчета. Пишем "ассоциациями". Немало людей, обладающих отличной памятью. Им даже не надо заглядывать в любимые книги. Наверное, им во многом трудней. Плохо другое: примерно раз в году (хотя бы) наступает волна сомнений, когда в любом своем слове видишь плагиат, у всех спрашиваешь, не вспомнят ли параллелей. Обычно эти сомнения неоправданны, чаще они - весной. (Физиология творчества).

"День поэзии" живет всего один год. Зато в нем остановлено время, что придает движение самому сборнику, стихи живут год, но как насыщенно (на первых страницах - напыщенно, это стихи-мертвецы). В "Дне поэзии" (каждом последнем) слово, с которого мы должны начинать. При "не пишется", так как при "пишется" вы обгоняете "всех".

Отсутствие памяти часто причиняет неприятности. Тратишь время. Но не могу сравнить это с присутствием памяти - как было бы лучше? Для редких (а раньше - частых, - и в будущем) выступлений зубрю стихи наизусть. Это хлопотно, каждый раз учишь другие стихи. Для каждой аудитории - свои. Здесь стоит идти навстречу: солдаты хотят о любви (или чтобы вы, если вы - женщина, просто вышли на сцену), о любви - пионерский лагерь; пожилая публика - серьезна; тюрьма - о доме, матери, ребенке, о возвращении (верности) и резко плохих или прекрасных людях. Оно понятно. Завод ничего не ждет, хотя всегда говорю себе прочитанное утешение: в каждом зале сидит один человек, для которого стоит читать. Это точно. Часто сиживала в таком "пустом" зале, а я же хочу, чтобы в подобной ситуации ориентировались на меня.

Спрашивают, даже свои: для какой аудитории работаешь? Не для рабочих и крестьян. Не беру многочисленные исключения, говорю о массе. (Поэт и толпа). Пишу о переживших, для мыслящих, интеллигентных, особенно - творческих людей. Для молодежи? Едва ли. Молодежь - уже следующее поколение, оно не показало себя, мы его абсолютно не знаем. Пишу для себя, для будущего.

Не знаю, чего ждет молодежь. В зале примерно чувствую, что на внешнем поводу не иду.

Публика, для которой стоит работать, - это не "избранные", не искусство для искусства - это люди, которые догадываются, зачем и для чего живут.

Мы в большинстве - реалисты. Есть рационалисты и лирики; ужасно быть поэтом - рационалистом. При этом мне свойственен, надеюсь, критический реализм.

Стихи можно удачно сделать, отшлифовать, и это заметно.

Получаются даже прекрасно отточенные стихи. Бывает, замечаешь - со стороны - не сразу. Однажды на ЛИТО Кушнера в Герценовском институте два с половиной часа хвалили румяную (не от стыда) Сашу, разбирая по косточкам каждое ее слово, написанное не от сердца, из головы. Таков был кушнеровский хлеб - понять можно. Первый час ничего не чувствовала, но это стало уроком на всю жизнь. Кушнеру - укором: всегда вспоминаю его и его Сашу.

Это заметней в живописи. Вот пейзаж талантливого человека. В нем настроение, но нет чувства. Никакого чувства - ни приятия, ни отрицания. Пейзаж пустой - и завис.

Есть отличное упражнение, почти актерское, которое мы не находим времени или воображения делать. Я - лужа, - это ясно. А я - зверь? Все звери по очереди, не в вакууме, а сейчас, в жизни, "в быту". В людских (а не человеческих) условиях. Об этом стоит думать творческим людям. Перевоплощение - великая школа, мы без нее ничто.

Людей нужно изучать, учить постоянно. Кто сидит напротив в метро, в автобусе? Кем работает, чем живет? Где родился, живет, куда едет? Первое упражнение лучше делать, пока нет семьи. Зато второе - эксперимент на ходу.

Так же часто спрашивают, о чем ты пишешь. Раньше терялась, потому что пишем мы обо всем. Но интересней всего, по-моему, психология человека, людей.

Я не научилась вовремя, теперь не хватает умения - в частности, писать пейзажи. Большое стихотворное сочинение не живет без природы. Причем мало чувствовать цвет, здесь нужно что-то большее, глубокое.

В любой редакции, писательской официальной организации считают, что автор должен много и далеко ездить. Бедный Пушкин... А ездить очень интересно, да стоит ли терять время на переезды? Можно ездить - и ездить, чтобы писать. Чтобы писать - нужно отъехать и остановиться, пожить. Можно все объездить и ничего не увидеть (поговорите с моряками дальнего плавания, они перечислят страны, но города - с трудом, а подробней не помнят, не замечали).

Учиться быстрей у крайностей. Со мной можно не согласиться, но если б я имела возможность, делала бы именно так. (Вспомните Шукшина.) Мужчинам проще. Задняя подножка, последняя площадка автобуса, общий вагон, хождение пешком "за три моря", очереди у пивного ларька, винный магазин перед обедом, даже общественная уборная (с которой открывается, как известно, страна). Драки, санитары в больницах. Чисто мужские специальности, дела. Выступления в тюрьмах, т.д.

"Повыступав" в колониях, я поняла, что там нужна. Там стихи - праздник. Я не оставила мысли организовать там ЛИТО (по крайней мере, в колонии женской), вести радиогазету. Но и это не совсем "то". Как стать в сложной среде своей? Фильм "Калина красная".

Если бы могла работать, как Бальзак (о!), Франсуаза Саган или Ахмадулина, - если бы винно-кофейные пары не туманили голову, а помогали замыслу, - видимо, стало бы свободней. Этого нет. Так может писаться европейская литература, праздничная. И пустая по сравнению с бездонной глубиной и духовностью русской, современной и вечной, классики.

В юности - не возрастной, так как мы договорились, что у поэта юности нет (или сплошная юность?) - бросает к модернизму. Не то чтоб это шло от отрицания (хотя отрицать легче), - пусть разбираются критики. Потом наступает "золотая середина", но это еще не середина творческого пути и возможностей. Уже подгоняет время. И все-таки через всевозможные отклонения необходимо пройти, успев узнать и суметь самому как можно больше. Без знания верлибра (на собственной шкуре) продвижение невозможно. Без знания классики, естественно, тоже. Может быть, это покажется прописной истиной, но мы иногда узнаем истину слишком поздно. Привыкать учиться лучше бы смолоду.

Друзья долго выдавали меня за новатора, я же только осваивала - максимально. Когда "меняла течения", друзья обижались. Не понимали, как мало времени и как мы не привыкли спешить.

О другой спешке: потрясающе, как в Грузии, где время измеряется "по-грузински", где опаздывают на три часа, а приходят раньше на три года, - как, какую мудрость постиг восток? Не пора ли остановиться и "проситься в ученики"?.. Получается, нужно всю жизнь учиться. Мне это так же досадно, тем более, что освоила далеко не все из того, что пишу. Сама пишу и учусь.


`Стоит приглядеться и к современности. Сейчас впереди самая живая струя, - открытая у пивных ларьков, если огрубить.

Странное сочетание: Высоцкий, Макаревич, ансамбль "Примус". И все - с музыкой! Это симптом. А получается - живые, мертвые и вечно живые. Они пишут о жизни - и не о быте, а о той реальности, что увидена под ногами, подобрана и отмыта с помойки. Очень бы хотела писать так, как они. Так работал Л.Губанов, да рано умер. Вампилов?.. Талантливейший автор "Я иду, шагаю по Москве".

Они не стали заметны вовремя, это отбросило назад нас.

Поэзия пошла от драматургии (так теперь мне кажется), до этого по "живому" пути начала развиваться проза. Сначала, конечно, Джойс. Джойс учит и всех нас - сегодняшних (от него идет, в частности, полуленинградец-полумосквич Саша Лисняк). Анатолий Ким - ? Разрушать, если не преодолеть иначе, временные пространственные рамки. Поэтому нас должна учить психология, а мы ее - обогащать.

Мы ни с чего начались и в никуда придем, - в бесконечность. Это бы и почувствовать, а не понять. Лучше всего это открыть самому. Так началось и наше творчество, у нас один - и общий - путь.

Я почти определенно вижу, как же мне нужно работать. Но к этому пределу (который еще не предел) ведут ступеньки, и все придется отстучать лбом, ни через одну я не смогла до сих пор и не смогу, мне кажется, перепрыгнуть. Эта постепенность неизбежна, очевидно, для всех (кроме тех, кому отмерен минимум самой жизни). Учеба последовательна, и время ревниво следит, чтобы его не слишком обгоняли...

Время тормозит и вкусы. Г. С. Семенов когда-то все чувствовал, видел вперед. Прошли десятилетия. Его вкус остановился на уровне 50-х годов. И не прошел дальше. Хотя, уверена, Глеб Сергеевич постоянно пытался его поддерживать и развивать (при его-то колоссальной эрудиции, стремлении в будущее!). Это было грустное зрелище. Чувствовала, что ему теперь многое недоступно.

То же самое произошло (во всяком случае, на время) еще с одним учителем - на 20 лет младше. Видеть, что останавливается учитель, страшно.

Какая еще существует работа, когда не пишется? Читали ли вы либретто? Например, какие слова в опере "Майская ночь"? Будете хохотать, а потом задумаетесь... Это серьезная и неначатая работа. Если бы было время, вот и отдать бы его для дела, хотя бы такого.

А тексты песен? Поэт и поэт-песенник - земля и небо. Песенник обычно не поэт, потому хотя бы, что песенные тексты должны быть глуповаты (повтор цитаты). - Спросите у композиторов.

Песни Пугачевой отбрасывают ее же саму на годы (кому что нужно). Это публичный позор, и лучшая певица ничем не может (не хочет) помочь. Одной текстовкой возможно перечеркнуть все.

Другое дело - как нам необходимы Боков или Асадов. Такие "поэты" всегда есть, они нас учат. Однажды мы с друзьями-стихотворцами просидели 4 часа, читая вслух новый толстый том знаменитого Асадова. Нам было о чем поговорить, но Асадов не дал от себя оторваться! Чужие штампы - не только чужие ошибки, на них учатся.

Теперь попробую сказать несколько слов по существу. Рифма.

Опасна обычная ситуация: достиг уровня - перестал думать, следить, планка снизилась. Поиск рифм - монотонное и, думается, скучное дело, но как полезен! Если рифмы интересны и их записывают. Впрочем, все мы придем к излюбленному "кровь - любовь", даже если начинали "колокол - молоко лакал"... Но пока вам стыдно рифмовать любовь, собирайте промежуточные варианты. Они могут пролежать без дела 10 лет, вы к ним вернетесь.

Меня интересует внутренняя рифма. Пускай бедная, она таит большие возможности. Рифма в начале строки реже рифмы в конце, от которой попросту устаешь. Рифма может набить оскомину.

Стоит ли отказываться от открытых возможностей поэзии?

Очень любопытны диссонансы; разные ассонансные рифмы. На этом чаще строится современный верлибр.

Русский верлибр (сегодняшний) только заглядывает в западный, а так - богат сам по себе, ему не нужно заимствовать. Я проходила через него, воспринимая как школу, когда 10 лет назад нужно было резко что-то менять, и В.А.Лейкин предложил Левитанского, даже Солоухина. Поначалу лучше учиться у русского верлибра, так как западный может затянуть и обманывать звукописью; он же - бездушен, выхолощен уже переводом.

Рифма не должна мешать и останавливать. Рифма - рамки, чтобы вовремя задержаться и не сорваться самому. Она же - своеобразный и мощный толчок, в ходе работы открывает неожиданные повороты. Она ведет, но никогда не давит. Ее как бы нет, и все-таки в нужный момент к ней обратишься.

Не хочу и не пытаюсь оставлять философское или, похоже, критико-литературоведческое сочинение, цель другая. Делюсь малым опытом, проверенным и неподводившим. Только с этой стороны записи могут привлечь внимание. В них нет места дидактике, даже если она сквозит: это не поэма, где грибоедовщины в хорошем смысле не избежать. Назидательность отчасти нужна поэме.

Ритм, размеры? Их нужно разнообразить даже искусственно, то есть за этим следить. Так, чтобы в любой момент можно было взяться за размер, свойственный мужской поэзии (это касается и мужских рифм). Конечно, постепенно появятся, выкристаллизуются любимые, наиболее часто работающие размеры. Хорошо, если не один, - два - три. В одном писать скучно - обедняет автора - читателя.

Размеры нужно осторожно менять в одном стихотворении.

Начинайте это делать лишь тогда, когда свободно владеете сплошной волной, линией стиха. Иначе лента составится из рваных кусочков, которые трудно склеить. Исправлять вообще трудней, чем писать. Часто легче создать заново. Но куда девать варианты? Жаль их бросать; их становится по времени работы все больше...

"Ленте" все-таки учит поэма. И время. Время работы. 3 сентября 85, Ихала.

Два слова о языке. Для меня это - почти цель, - чуть ли не главная, - поэтому всегда два слова. - Вместо трактата.

Первая, нарочито корявая строка второй части "Легкой поэмы":

"Поэмы пишутся / смеясь...". Отрывок стихотворения: "У наших бабушек в карманах / на хлеб и очередь, и мелочь; / через разбитые очки / стоят, сжимая кулачки...". Дальше: "Через разбитые суставы / темно, и очередь, и лужи..." (По памяти так). Не могу объяснить, но убеждена, что таким разбивом, внедрением, используя техническое слово, достигается (в какой-то мере и здесь) усиленный эффект. Мысли, образа. Проще цитировать себя (учитывая ограниченную память, нерастяжимость которой спасает пишущих). Как оправдание, цитирую и слабое.

Еще. Обо всем можно сказать "черное" и тут же доказать, что оно белое. Это один из принципов (или приемов) литературы.

Очень действенный принцип противопоставления: "Горячее - лед", усиливает обе части.

Нельзя писать в сытости. Аппетит - это потом, зато какой!

Хочу писать так, как если бы переводила начало "Фауста": стремительно. Сжато. В непринужденной разговорности и саркастической иронии (все термины провисают).

И последнее. Что берет природа у искусства? Мне кажется, пейзажи с картин уходят в жизнь. Как если фотографию забыть без дождя в поле, в лесу. Люди должны в идеале уходить с портретов. А поэмы - в ситуации, судьбы.


ФИЗИОЛОГИЯ ТВОРЧЕСТВА


(глава в ГЛАВЕ)


Предваряя этот неизбежный разговор, приведу в сокращении главу "Физиология" из книжки о детском творчестве. Писатель обязан себя знать, изучать.

[Здесь в первом издании был конспект, но в расширенном виде он повторен в Книжке-учебнике о развитии детского творчества, поэтому мы его опускаем.]

...Поведение определяет игра. Задумавшись об этом, перейдем непосредственно к физиологии творчества взрослых, -


(глава в ГЛАВЕ).


Предлагаю себя себе в роли подопытного кролика. Только тогда в этом есть смысл.


У всех бывало: вы чувствуете, что сейчас раздастся телефонный звонок; снимаете трубку, зная, кто вам звонит. Пишете и одновременно получаете письмо. Вы можете вперед называть все, что вот-вот произнесет собеседник.

Примеров может быть много. Разной степени точности и глубины - в разное время. Творческие люди обычно эмоциональней; у них это должно проявляться еще глубже, и в этом нет ничего странного. Кто из пишущих оставлял о себе специальные записи (после Сократа)? Мой случай - частный, независимо от меры способностей. Никогда до сих пор не могла причислить себя к людям, одаренным в этом отношении.

Не подобранное специально перечисление:

Отличаю по внешнему виду - наличие (отсутствие) соли - сахара в жидкости. По телефону - пил ли спиртное в ближайшие сутки близкий мне человек. То же вижу с порога, до произнесенной фразы. Пару лет назад начала различать по телефону, что именно пил: водку (спирт), коньяк, красное вино. Прежде снимала боль окружающим, но заболевала сама, а потому (из-за неумения) отказалась экспериментировать, исключая крайние случаи.

Никогда не умела снять боль себе. Шутя повышаю себе температуру, не двигаясь; могу согреть себя на улице, не шевелясь (сегодня все этим хвастаются). Трудней температуру снизить, себя "остудить". Прикасаюсь (не глядя) к металлу рукой - во рту появляется одновременно кисленький привкус, отчетливый, как вкус дождя. В картах отличаю наверняка черную масть от красной, заочно. При частых играх начинаю чувствовать, что у партнера в руке. Наедине с собой я свободней, пробовала угадывать карты. Ни один из подобных экспериментов не дается мне без напряжения и труда. О снах - всегда тяжело повторять. Как все неприятное, это частично забылось. Будущие сны бывали неоднократно, всегда - цветные.

Или это постфактум, так кажется. Подробно - не буду; сны опережали жизнь. После одного такого видения в форме приказа - рождается эта глава.

Не потому ли, что дочь Ася еще не далеко ушла от меня и недавно была - мной, нас связывают любопытные переживания? До сих пор это происходит у моей мамы, когда дело касается меня.

Если температура у Аси, она мгновенно повышается у меня; вслед за ней кашляю; передается любое отклонение. У нас болят зубы и портится настроение в строгой последовательности. С самого начала ее жизни высаживала ее в нужный момент, когда - вот-вот. Всегда чувствую, что она падает или сейчас упадет. Так же знаю, что она проснулась / проснется. В мои 14 лет воспринимала нравившегося мальчика как своего ребенка (минуя обратную разницу в возрасте). Всегда (!) знала, что он собирается сделать или сказать, не ошибалась.

Перечислены 10 пунктов, которые вспомнила, отделила.

Способности меняются со временем, одни утрачиваются или притупляются, другие возникают. Какие-то были, но я их в себе не знала. Многое меняла беременность. Эти способности не всегда представляют достоинства, но их можно развить. Мало пользуюсь ими и скорее их опасаюсь, так как знаю, что они сильны в мелочах, но предавали меня в вещах серьезных. Не умею собой управлять и направлять телепатию (прочла когда-то, что телепатия - атавизм, сохранилась у животных и дикарей, и я больше не обращала внимания на совпадения). В те же 14 лет сопротивлялась гипнозу (гипноз не действовал и на моего деда со стороны отца). Приятно, что гипнозу не поддаются люди с развитым интеллектом. Но и я, черноглазая, бессильна воздействовать на других, - хотя бы по-блоковски заставить обернуться на взгляд, - то есть производить самые распространенные опыты. Никогда не видела поля вокруг существ.

Мушки перед глазами как бы и составляют мое частное поле (не мухи слабости). В 17-19 лет особенно остро видела буквы. Их цвет не совпадал с признанными оттенками. Восприятие это нынче ослабло, так как не акцентирую на нем внимание. Цвет - возможно - за годы менялся.

Все ясней узнаю "саперов". Больше получаса не могу общаться ни с любимой бабушкой, ни с лучшей подругой. Борюсь за энергию. (Потому же не перевожу, тем более стихи. Не веду дневников. Ограничиваюсь р у с с к и м и мемуарами.) Кстати, все саперы мои - саперши, а из мужчин - муж. - Зависимость и ее выбор (выбор ее). Чувствовала (эмоциональное?) состояние своей первой собаки; кажется, это единственное существо, излучавшее видимую энергию; ее поле почти звенело. И когда родилась Ася, я воспринимала ее как продолжение - непрерывное - ушедшей собаки. (Поясню: Нэд, о котором в книжках - стихи, к 14-ти годам почувствовал свою старость, ненужность. Я ушла ненадолго с дачи, он ждал, отправился встречать. Я задержалась - пила молоко под деревом, с тех пор ненавижу коров и сосны, а больше - себя. Можно считать это сплошным сантиментом, но уверена: собака - не мудрая уже и не глупая - "решила" (решилась) покончить собой, не попала под машину, - пошла, бросилась. Я это издали видела, точнее, сразу за тем застала тепло и стекло взгляда. Так родилась Ася.) Все это вещи, о которых не стоит вслух...

В этих строках внешне мало привязано к поэзии, но мое состояние, более или менее постоянное, влияет и на стихи. Это же применимо к пишущим: обратимся к себе, - на других не останется времени - столь близко. И еще раз: пишущий (себя) должен (себя) знать.

1 октября 85, Ленинград.

С цветами сплю тяжело; есть злые цветы, с которыми мгновенно устаешь, - например, на всех городских клумбах - на площадях, в скверах - растут красные и бордовые кисленькие цветы, низкие, кустящиеся и вкусные, - бегония. Ими питаются дети, а в доме это - самые злые цветы (меня поправит ботаник). Не могу находиться в помещении и с рефлекторами, пружинными обогревателями, включенными фенами.

Связано это также с "накачкой" и ее отсутствием: накачка предшествует стихотворению. Приподнятое состояние, ощущение величия жизни (смерти). Трагизм и единственность жизни. И чем больней, тем проще нужно писать, а то не получится настоящей боли, и она не оставит тебя в настоящем или забьет плотью стихи. Нужно подняться как бы над (болью, собой).

Отстраниться. Лаконизм - во всем. Отсюда - и полное сокращение слов - сорняков: эта, та, какая-то... Если у меня их практически нет - это только школа Лейкина, очень значительная. Она же не дает писать прозу, - как же там без "этой" и "той"?

Хотела бы написать о доме престарелых, но нужен роман, проза: человек хочет оттуда вернуться, но куда? У него ничего не осталось. Это ближе к правде, хотя, вероятно, старый человек - больной, а у больного изменяется психика (взять инвалидов, парализованных молодых). Не всех, но большинство. Это другие люди. А в качестве эпиграфа - пожалуй, вторая линия: Петр 1 отменил русский обычай убивать новорожденных с физическими недостатками. Этот указ должен был прежде всего повлиять на психику человека. Будущую психику.

Привожу не связанные мысли, записи. Они копятся, не упрощены и не объединены. Они для памяти.

.........................................................


Почему статьи об умерших или великих, как правило, холодны, на одно лицо (маску), скучны? Не было перевоплощения автора в себя - того времени, современника? Нет творчества, и возникает сухая научная работа. Нет сопереживания, а есть память, желание сохранить, донести и страх - забыть, упустить. Они опережают чувство. Следует, как говорил Хлебников, вести не дневник, а минутник (сильным). Даже мгновенник, во всем. И, конечно, отдаваться целиком, как в стихах. Не жалеть себя. Хотя бы с трезвым подходом: говорить себе, что это окупится... Никому не нужны мы, зато нужны будут наши стихи.

Недавно заметила, что меня останавливает рифма. Утеряна некая часть школы, практика. Перестала обращать внимание и постепенно потеряла. Рифма бедна. Как только начинаешь обращать внимание на собственную технику (не задним числом), техника вылезает. Мешает, тормозит. Но она может начать раздражать и на новом витке. Перед скачком вперед. От стремления вырасти, улучшить. Также нельзя прекращать (во всяком случае - подсознательно) поиск слова. Вот "фортка" (а не форточка), старое, забываемое чудо - слово: и дует, и рама, и легко! Слово Цветаевой. Их нужно выискивать.


Повторение этой статьи. Знаки препинания. Последнее, где цитировала себя (вот это действительно неловкость, но не раскрытие себя, своих правд). - Запятые на две стороны (1-я стр. "Легкой поэмы" N2), сразу - многозначность, - зачем от нее уходить, когда она есть? Не пустой прием.

Оказывается, легко себя увидеть на примере иного (искусства). Так, художник работает над темой окон (соседей). Вот окна с подробностями, а вот - окна, говорящие сами за себя: в черном - одиночество, в красном - любовь, в желтом - праздник, в зеленом - работа, холод - в синем, на лестнице - боже мой, сколько! Или музыка без музыки - окно на картине, где танцуют.

Усиление, двойной эффект! Видишь, как много можно еще сказать, сколько "разных углов". И переносишь это на стихи, на свою тему. Она сразу же расширяется, а казалось, уже все исчерпано. Но одну тему можно разрабатывать бесконечно - с разных сторон, звучаний и чувств. Для кого-то - мыслей. 20 ноября 85, Ленинград.

Перечитывала после долгого молчания. Хочется процитировать Сименона (которого на русском не открывала, а в подлиннике - по необходимости - вскользь): "Только я ведь не писатель. Я романист." - Очень точно и о стихах... Все-таки чужое - оно чужое. У Сименона хорошие дневники (то есть дневники по содержанию); завидные названия книг: "Когда я был старым", "Я помню".

Интересно, что в юности пишем о старости (см. Т. Толстую - из "молодых"), а с возрастом письменно молодеем. Может быть, себя не увидеть, а ведь мы ищем "не новое, а общее"? И это учит ощущать себя во времени. Вероятно, любой творческий человек легко переносится в эпоху, о которой ему известны мелкие подробности (пускай без основного).

Не сказала, кажется, что искусство растет от соприкосновения с другим искусством (живописью, музыкой); от нашего контакта с духовными (или нравственными - так же) людьми.

Парадоксально, но и сапер способен помогать. Почему (но это не о конкретном творчестве) сейчас время отражается негативно? Думаю, познание происходит верней с обратной стороны медали, так ярче видно. Негатив отражает позитивное. Два месяца проработала в новом ЛИТО с "юными поэтами"; интересны этапы начинания стихов - 2, 5, 8 (7) классы - очень четко. В массе не читают ничего, кроме фантастики; редко - детективы.

Фантастику пишут все сами, довольно пресно, заимствованно. Настоящие книги открыты единицам, если кто-нибудь направляет дома. И те, кто читает, могут "знать" Пастернака и Мандельштама, но до сих пор не открыть Блока. 2 и 7 классы - тоже четко - пытаются переводить (английский, почему-то - чешский). Случается удачно. Система воспитания поколений вьелась и в поэтов: главная тема - о родине, причем просят читать вслух о ней же (подыскиваю классику). Читают громко и стоя, стихи - патетика... Абсолютно искренне. Срифмовать не умеют даже "луну", "окно". У большинства, возможно, из-за этого вымученные стихи.

Любимые игры: чепуха в стихах (передают строчку соседу для подрифмовки; третья рифмуется с четвертой, но каждый игрок знает только последнюю строку); стихотворение на одну рифму (не на заданную тему, которая сковывает) - 8 - 10 строк; ассоциативное кольцо в прозе (игра В.А.Лейкина), - попытка раскрутить фразу. Обожают слушать Бокова, Асадова, Доризо - гомерический хохот, и не без пользы. По горячим следам способны написать пародию на любого из этих "поэтов". Отношение к ученикам - критическое... На 15 человек повсеместно 2 шизофреника... 23 марта 86, Ленинград.

Повторение себя - плохо, а развитие постоянной темы - уже неизбежно. Уловить бы их сочетание. Великий метод Фриша, так легче писать: на одной фантазии, - не характеры, а поведение в заданной ситуации. Когда читаю строку и она непонятна, не осуждаю: так замышлял поэт. Смешно критиковать нарочитость.

Литературоведение мне представляется лишней наукой (за исключением искусства в ней, творчества, - о, оппоненты!).

Общее свойственно всем великим, и глупо переливать из пустого в порожнее без конца. Давно ясно: все талантливые стремятся к правде, им не нужна ложь; всех не печатают вовремя - и не будут (при жизни), гениальное - тот росток сквозь асфальт, что со временем дойдет и до нас (вас); все поймется. Гений - школа и шире школы, вмещает и до, и после. И так далее... Не полезней ли говорить о бездарных?

Стихи можно писать на бумаге - и нет, результаты разные.

Проверять себя наизусть - и нет, - эффект другой. Первую книгу трудно составить, со второй - начинаешь писать книгами. И вымученность заметна, как заданность. Молодая литература требует молодого редактора. - Это к вопросу о разности политических поколений, о времен'ном барьере между учеником и учителем.

Не всегда понимаю младших учеников, время УЖЕ мешает. Пришлось пресечься записям мемуарами - в глубину, а то начинать не нужно. 9 октября 86, Ленинград.


ПСИХОЛОГИЯ ВОСПРИЯТИЯ (ранняя стадия)


О психологии автора худо-бедно написано, гораздо меньше изучена встречная психология, читателя. Мы говорили о том, что читатель воспринимает не объект, а тень, отсвет; боковое зрение парадоксально оказывается проникновенней прямого (с периферическим зрением, фоном ничего подобного произойти не может), и мощь его в том, что оно естественно создает второй план, представляющийся главным в искусстве. Куда сильней подействует даже такая корявая фраза, как "локон мешал ей всматриваться, и пшеничным раздвоением покалывал шею, изнеженную..." - скажем, газовым шарфом, - чем "симпатична мне эта блондинка".

Почему одно и то же произведение способно поразить утром, а вечером или днем вы пройдете мимо, не обернувшись - тоже загадка. Почему ряд шипящих-рычащих (забудем о филологии) вызывает соответствующее одинаковое настроение у слушателей, а гладкие согласные, как в словах "лодка, слово, плавно" и множестве однозвучных, успокаивают и просветляют, - хотя факт очевидный, остается такой же тайной. Ни Пастернак, ни Скрябин раскрыть ее не успели.

Ограничившись преамбулой, вспомним, как развивается восприятие внешних воздействий у ребенка, в частности, как видит он самое яркое - свет; чем представляются ему светила - небесные и земные. Рассмотрим максимально кратко и то, как меняется с течением времени восприятие малышом удаленных предметов. Владение проецированием детали на воображение читателя-слушателя позволяет также определить достаточно точно уже к трем годам, каковы мышление ребенка и пути его дальнейшего развития, склонен ли он к гуманитарным наукам или техническим. Камертоном являются своеобразные тесты, опробованные в 80-х годах на сотнях детдомовских малышей, - тесты, представляющие собой набор специально подобранных игр-упражнений: продолжи сказку (первые фразы заданы), расскажи об абстрактном и конкретном изображениях, назови, что на что похоже, и так далее. Это знание поможет и нам отстраниться от текста и увидеть его подробней.


1. Все дети к полутора годам так или иначе называют и путают луну с лампой, иначе им не представить источник света.


2. Та же маленькая героиня книжки о детском творчестве Ася показывает в окно: - Солна, солна! (Помолчав, добавляет: - И Атя - солна.) Проявляется фонетическая память: девочку часто называют солнышком.


3. Ребенок показывает на лампу, называет ее, затем указывает на солнце за окном, давая понять взрослым, что оно тоже - лампа. (А, 1,8).


4. Ложась спать днем и мучаясь оттого, что за окном светло, Ася просит: - Оля, погаси свет! (2,2). К.И.Чуковский приводит сходное пожелание крымского мальчика: - Мамочка, потуши солнце.


Солнце фактически приравнено к лампе и является обиходным предметом.


5. На юге пошли гулять к морю. Увидела серп луны: - Солнышко порвалось. (Л, 2,3).


6. По дороге в Чесменский музей Ася увидела луну, приглашает:

- Луна, пойдем в церковь!


7. Некоторое время луны не было видно за домом, потом она появилась. - Луна прилетела! (2,4).


Образ жизни луны и солнца независим. Впервые замеченные месяц и звезды привлекают детей скорей эстетически, что само по себе важно. На лице малыша - наслаждение.


8. О.: - Видишь, солнышко уходит? (А.: - Солнышка нет, небо только есть.) (2,5). Т.е. солнце уже почти закатилось.


9. Тем не менее, через 3 месяца Ася спросила, что же такое "солнышко уходит".


10. - А кто луну на небо посадил? (Л, 3,2).


11. Засыпая: - Посмотри, там луна! Ей тоже спать пора, да? (А, 3,5).


12. В этом же возрасте Ася прибегает: - Я бросила ложку в небо. (Иду искать на улицу, не нахожу, объясняю.) Девочка спрашивает доверчиво и удивленно: - А ты полетала на небе?


Ребенок учится соразмерять расстояние и собственные возможности. В то же время он знает, что взрослому доступно больше, почти все, - возможно, мама и впрямь с небом на "ты"?


Но самые интересные суждения о светилах и светильниках следуют в 4 года.


13. Ася сказала, что, засыпая, мы видим солнце. (4,4).

Проследив за собой, убедимся, что сну предшествует вспышка света. И это традиционно считается областью взрослых открытий.


14. - Как дома и небо отражаются в луже, как будто мы ходим по небу! (А, 4,5). "Как будто" разграничило реальность и сказку, ребенок выбрал мечту.


15. Оля - с сожалением: - Солнышко ушло.


А: - Ну и что, нам и вдвоем хорошо.


Предположим, что малыш замечает светила к году; к четырем годам он может использовать термины, но живут они в сказке: ребенку кажется, что ему непременно удастся побывать на небе, потрогать луну; он объясняет природу солнца по сходству, и солнце превращается в доступный предмет или птицу, связующую землю и небо. Солнышко рвется, луна летает. Закрадывается сомнение: где у солнышка ножки? Но малышу столь дорог этот зыбкий и в то же время яркий образ, что он гонит сомнения. И наконец, когда побеждает реальность, ребенок играет с отражением в луже, почти довольствуясь им: хотя бы тень неба, зато близко. Луна и солнце - еще "живые" предметы, и когда солнце прячется - это прячется и прощается Друг. Не зря в сказках небесные светила называются с большой буквы, как имена героев.


Спрашивая, кто посадил луну на небо, малыш задумывается в безветренный день: - Мама, а куда ветер девается? (Л, 2,3).


Ветер можно и попросить, существует избранность: - Ветер, не дуй, не дуй на маму. (Л, 2,3).


Живое и небо; вот его заволокло дымом, и Ася говорит: - Небо улетело! (2,3).


Но раз одушевлены небесные светила, может быть, живая и лампочка? Ася вечером скажет Оле: - Лампочка на меня смотрит. (2,4; 2,8). Из лампочки бьет прямо в глаза яркий свет. Так похоже на солнце! Динамика подобных представлений в индивидуальном сознании точно повторяет эволюцию космогонических идей человечества, в т.ч. и сходство мотивов.


Вот цепочка ассоциаций (без ассоциативного мышления обеднено творчество), Ася выстраивает ряд, глядя на блестящее блюдце: - Льдинка... Солнышко... ("догадалась", радуется:) Лампочка! (2,8).


"Ассоциативное кольцо", как мы говорили выше, одна из любимых поэтических игр учеников В.А.Лейкина, развивающая также логическое мышление.


Ребенок продолжает изучать предметы. Ася пытается зажечь в машине свет, не получилось. Ищет лампу в другом месте. Догадывается, что светить может фара: - Лампочка - на колесе?

(2,8).


Весьма плодотворна в этом возрасте самолетная тема.

Предположим, малыш не видел самолета вблизи, но должен как-то объяснить для себя это "явление". - Рождается мини-сказка.


Трехлетней Алисе говорим, что самолет улетел в другой город. Ребенок радостно подхватывает: - Домой. У него там маленькие самолеточки.


Не напоминает ли это антропоморфический атавизм?


В четыре года Ася видит в машине "дворники", ей самой тоже хочется все "мочь". - Я могу взять щеточку и снять туман. (Ребенок подсказывает вариант игры: ты всем управляешь).


Отношения к небесным светилам потому так любопытны, что долгое время не дают детям покоя: малыш начинает нервничать, если его лишают привычных предметов - перекрашивают стены в комнате, меняют кроватку, уносят любимого мишку. Больше всего, вероятно, ребенком ценится постоянство. Но как объяснить солнце и небо, если они не даются в руки, неожиданно меняют окраску и форму, а иногда "исчезают"? Потому-то маленький человек так много о них говорит - фантазирует и размышляет. И происходит это почти одинаково у разных детей по крайней мере нескольких поколений.


Драматурги античности, как известно, приступали к созданию произведений, исходя прежде всего из восприятия зрителей, отталкиваясь от него и логически выстраивая пьесу сообразно вкусам современников. Несчастен поэт, подлаживающийся под запросы сегодняшней читательской аудитории, - но все же стоит задуматься и над предыдущим опытом и хотя бы теоретически им овладеть. Иначе говоря, врага нужно знать в лицо, в данном случае - знать и читателя, и по возможности досконально - собственный опус.


КНИЖКА-УЧЕБНИК

О РАЗВИТИИ ДЕТСКОГО ТВОРЧЕСТВА

(сокращенный вариант)


Посвящается Асе Володимеровой и всем детям


ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.


ВМЕСТО ВСТУПЛЕНИЯ.


У этой книжки странная участь. Впрочем, вполне обычная для своего времени. Рукопись, написанную всего за две недели, принимали, держали по году и возвращали издательства Детгиз в Ленинграде и Молодой Рабочий (кажется, было такое название) в Москве, ее резали для ежегодников и в конце концов не печатали, она проделала две эмиграции вместе с автором, терялась и, кроме двух страниц, по частям находилась. По ней читались лекции в Петербургском Еврейском университете (сжатый курс) и Нью-Йоркском Колумбийском, на различных радиостанциях из нее кроилось около 200 передач (литературотерапия, психология творчества, повседневная работа с детьми). С помощью этой рукописи был проведен мастер-класс в открытом мной Институте литературы, журналистики и драмы в Израиле. Всего и не вспомнишь. Когда книжка была написана в первом своем варианте, то в России существовали ее замечательные предшественницы - книги Чуковского, Пантелеева, Глоцера (которому я тогда же послала рукопись на рецензию, просила совета), а также неопубликованная тогда рукопись моего учителя, поэта Лейкина (не так давно она вышла бумажным изданием и частично выложена в сети). Других аналогов известно не было, никто не занимался в печати проблемами детского литературного творчества. Но у меня к тому времени накопился свой небольшой опыт, хотелось им поделиться.

...Прошла дюжина лет. Если написалась эта книжка мгновенно, то вот сколько пылился ее последний, слепой экземпляр. Как печатать его теперь? В виде строгих лекций, напичканных терминологией? Или как популярное издание для мам и бабушек? Как тексты передач, обращенных к израильским эмигрантам и специально для них переработанных (с примерами на иврите и других языках)? А может быть, как пособие по развитию детского творчества?

Я думаю, что вернее всего опубликовать эту книгу полосатой, как кошка. Пусть каждый найдет для себя по возможности то, что ему интересно, и выпустит лишнее. Только заранее я прошу читателя не удивляться неоднородности языка, не сердиться на стилевое несоответствие. В прежние времена не войти, попытка выглядела бы искусственно. А наши дети, как никто другой, чувствуют фальшь.


ГЛАВА 1.

НЕСВЯТОЕ СЕМЕЙСТВО.


Писать стихи и прозу, а тем более популярную литературу - занятия совсем разные. Вероятно, еще и поэтому я не отважилась на художественную прозу, а выбрала нечто среднее - художественно-литературоведческое.

Первая книга посвящена совсем маленьким детям - своим и чужим, которые, конечно, мне очень дороги, а некоторые из них по забывчивости называют меня мамой - потому, что у них ни мам, ни пап нет.

Эта книжка начиналась с расплывчатой мысли: известно, что все ребятишки легко придумывают стихи и сказки, но вскоре это проходит. Можно ли удержать склонность к сочинительству? Реально ли раньше приблизить детей к литературному творчеству, чтобы ребята записывали первые стихи не со второго класса, как это обычно случается, а хотя бы с шести лет?

Когда моей дочери исполнилось 2 года 4 месяца, я отметила в блокноте, куда заносились ее изречения: "Продолжить "От двух до пяти". Фантазия - и когда это уходит".

В то время я еще не читала знаменитой книги Корнея Чуковского; не слышала и о Нашей Маше Л. Пантелеева, и о книге В. Глоцера. Я просто пыталась сопоставить творчество старшеклассников и `игры моей дочки Аси, видящей в корке хлеба корабль, машину; разговаривающей с ними и доверяющей свои тайны. Носовой платок становился то простыней, то самолетом; оживали окружающие предметы.

Еще раньше, записывая первые высказывания дочки, я обратила внимание на то, что во многих славянских и романских языках слова мама, папа, баба, дед, есть, спать и другие первые наши слова являются переводами с детского: ведь это международные звуки, издаваемые грудным ребенком. Особенно наглядным мне это показалось в испанском, португальском, иврите, английском. С этим явлением сталкивались и специалисты в области других языков, но, возможно, не все обратили на это внимание и тем более зафиксировали.

И тогда я стала пристальней наблюдать за детским словообразованием. Постепенно появилась мысль написать книгу - не чисто лингвистическую, а более популярную, творческую, живую. За эти годы подрос мой сын; я постоянно общалась с детьми, начиная с их четырехлетнего возраста, в одном из ленинградских детских домов. Ребята сочиняли рассказы и сказки, придумывали стихи, загадки, страшные истории и просто все время переговаривались между собой, и кое-что я записывала.

Одновременно работала в литературном объединении со старшеклассниками. Поэтому с самого начала книга разделилась на главы - о детях разного возраста.

Понадобилось сравнить нынешнее поколение с предыдущим - и появилась дополнительная глава.

Я намеренно опускаю филологические изыскания и термины, а также постараюсь не повторяться там, где это возможно. Книжка будет писаться и дополняться, а пока ее первым главным героем станет моя дочка Ася, которой сейчас четыре с половиной года (рукопись написана весной 1988-о года и намеренно не исправлялась постфактум). Запись высказываний и поступков Аси велась параллельно и дословно, дозвучно, так что я рассчитываю на определенную объективность. По мере взросления девочки записи прибавлялись. Стало возможным их рассмотреть тематически. Наши семейные обстоятельства за этот период менялись несколько раз, Ася вынужденно взрослела, вероятно, быстрей благополучных детей. Мне бы хотелось, чтобы она оказалась той Алисой, которая своими дорогами хоть ненадолго проведет читателей в ее собственную страну чудес.

Давайте познакомимся. Вот список действующих лиц, как это положено в пьесе. В этой семье всех называют по именам.

Ася (Алиса) - ленинградская девочка развития обыкновенного, ходит в детский сад. Саша маленький (Сашок) - ее младший брат, разница в возрасте - два с половиной года.

Оля - бабушка, Вадик - дедушка.

Где-то вдалеке подразумеваются бабушка и дедушка Саши - Аня и Марк, прежде дети виделись с ними.

У нас есть также прабабушка Аня. Вероятно, будут упоминаться другие родственники, но мы их почти не знаем.

Сережа - это Асин отец.

Саша большой - это отец Саш'ка и человек, какое-то время считавшийся в нашей семье Асиным папой.

Ляля - автор записок и по совместительству мама. Иногда, по настроению, - мама Ляля.

Таков небольшой список этой трагикомедии, а теперь позволю себе еще несколько слов, объясняющих специфику нашего образа жизни - впрочем, социальные различия мало влияют на словообразование в раннем детстве, следовательно, на примере Аси и Саши мы пока можем говорить о других детях. (Правильней по форме говорить о различиях микросоциальной среды, а по сути в контексте небольшой книжки трудно доказать, что влияние незначительное, - мне приходится в данном случае говорить общо; чтобы изучить различия досконально, нам нужно было бы более глубоко понять особенности детской психики представителей разных поколений и социальных сред. Предоставим это сделать тем, кто еще будет, хочется верить, работать над этой темой. Никуда не денешься и от конкретного биологического субстрата, но от буквализма я вынуждена отойти).

Итак, первый год я растила Асю одна. Когда ей исполнился год и месяц, наша семья увеличилась, и у Аси появился обожаемый ею папа (отчим). Вскоре родился Сашок, второй герой этой книжки. С папой в семью пришли и его родители, впрочем, они быстро исчезли вместе с Сашей большим, причинив первое детское-взрослое горе моим ребятам. Какое-то время мы жили одни, видя только Олю и Вадика, а в четыре года Ася познакомилась со своим настоящим отцом. Не сумев разделить любви к двум мужчинам, Ася не приняла Сережу. Зато в доме все чаще стали бывать интересные добрые люди - мои друзья, нередко - со своими детьми. Днем ребята посещали сад и ясли, я работала в детском доме и доме пионеров, вела кружки поэзии и прозы. Материал накапливался. Вот почему, не откладывая, я и решила систематизировать записи. Так родилась эта книга.


ГЛАВА 2.

ФИЗИОЛОГИЯ.


С чего начинается интерес к живому, к людям? Как зарождается творчество? Начну - в строгом хронологическом порядке - с истоков. Эти примеры мы потом развернем тематически, отдельно они могли бы восприниматься как детский юмор, но попробуем сначала поговорить о них серьезно, как полагается взрослым.


Любой ребенок с раннего возраста массу внимания уделяет физиологии. Когда годовалая Ася скучала со мной в заточении на карельском хуторе, почти не видя людей, я рисовала ей близких, с которыми она играла точно так, как с живыми, называя по именам и пересчитывая, как бы кто не "ушел".

Известна рекомендация по обучению полуторагодовалого малыша чтению: дайте свою фотографию, написав на обороте "мама". Изображение, слово и человек сольются в его представлении.


Ася листает журнал мод. Все темноволосые девушки для нее - мама Ляля: - Это Ляля, тоже Ляля, это тоже "девучка" Ляля, это тоже холодильник, тоже Ляля... (1 год 10 месяцев).

В данном случае мы могли бы говорить и о застреваемости.


Ася сажает куклу и аккуратно взгромождается ей на колени.

Кукла для нее - живая, ей можно причинить боль. Все размеры для полуторагодовалых детей - "резиновые". Ребенок надевает на себя куклину шапочку. Он пытается слизнуть ягоду, нарисованную на картинке. Дети еще живут в двух мирах - реальном и сказочном, свободней ориентируясь в царстве вымысла. Нужно удержать эту свободу: после раскрепостить ребенка будет сложней.


По телевидению танцуют дети. Ася подходит вплотную, говорит им: - Давай! давай! - приседает, приглашая танцевать и прыгать. Близкое и далекое сливаются в воображении ребенка. (1,10).


Ася научилась топать. Ей приходится слышать выражение "дождь идет". Ей также объяснили, что телевизор стоит на ножках. Ася отбегает, топает, спрашивает: - Топ-топ-топ? - приглашая играть телевизор, одушевленный для нее предмет.


Укладываю спать ее брата: - Саша, ножка спать хочет. (Реакция:

- А пальчик? (на ножке). (Саша, 1,10).


К двум годам у малышей просыпается интерес к телу. Они начинают сравнивать: мужчину - и женщину, людей - и животных, одушевленные предметы - и неодушевленные.


В два года ребенок замечает в глазах собеседника собственное отражение, может даже определить, на кого оно похоже (например, на папу). Малыш констатирует: - А там тетя.


Или: - Папа на глазике. (2,1).


Он хочет передать нам некое сообщение, но как это сделать?

- Нос идет, нос идет! (то есть пошла кровь из носа). (А, 2,4).

Можно говорить и о том, что это было так вычленено из громоздкого предложения (и так воспроизведено).


Указательный палец по ассоциации называет "наказательный" - им предупреждают и корят. (Л.Пантелеев отмечал: "Указательный палец называет показательный, ведь им показывают"). (Наша Маша. Л., 1976,с.9)).


Ася падает с велосипеда: - У меня попка свалилась! (2,4).


Качаю Асю на качелях, жалуюсь: - У меня ручка устала.

(Находчивый ребенок отвечает: - А давай ручку покатаем!)


У Аси не получается надеть трусы. - Оля, она не дает мне ногу, - девочка жалуется на себя бабушке. (2,8).


И попка, и ручка в этом случае живут самостоятельно, они - независимые существа. В представлении малыша они могут слушаться или выходить из повиновения.


Вот случайно подслушанный телефонный разговор (на другом конце провода - воображаемый собеседник). Ася "звонит" дедушке: - Адя? Ася говорит. Да. Да. Что-то плохо тебя слышно, Адя! Ну.

Да. Что? Ну ладно, я потом позвоню. (Продолжение такое: - Аденька, ты устал? Я читаю, здесь написано (в книжке). Что делать?! Шляпы нет?) (2,4).


Ребенку хочется больше знать о чувствах и ощущениях. Появляется развязность - ради самоутверждения. Ася прыгает мне на живот: - Как чувствуешь? Чебуренка моя! (2,4).


Лесть - это тоже детская хитрость, о которой у нас еще пойдет речь. Ребенок понимает, что может быть наказан за свою дерзость, и защищается - заранее, на всякий случай.


Берет в руки мой крем для лица: - Этот крем пахнет Лялей. (2,4).


Жду рождения сына, Саш'ка. Асю спрашивают:

Это кто?

А: - Мама Ляля (показывая на огромный живот).

Это живот, а не Ляля! А где Ляля?

А: - А где Ляля? Ляля под жи'вотом! (2,4).


Малыш по инерции повторяет за взрослым слово или фразу, когда он в растерянности и не может дать ответ сразу. В данном случае реакция Аси ясно показывает, что предметы живут отдельно, и хотя все неустойчиво, крохотный детский мир непоколебим, от него и ведутся отсчеты. Как только ребенок восстановит необходимое равновесие, он успокоится.


Постепенно начинает работать абстрактное мышление ребенка. Но я приведу пример обратный - конкретики (трогать - значит "руками", а носиком - как бы и не трогать).

Бабушка включает приемник, говорит: - Не трогай, пожалуйста.

(И видит, что Ася прислоняется к нему носом...) Тут же звучит оправдание: - Ася носиком трогает... (2,4).


Маленьким хитростям в книжке посвящена глава. Нередко хитрости - то же творчество или его предпосылки. Вынужденная игра. Понятно, что поведение героев книжки поэтапно полностью совпадает с поведением сверстников нескольких поколений (параллель объясняется).


Малыш растет. К 2,5 слышим: - Я себя уронила. - Я себя подняла. - Зайка уронил себя.


Или: - А где тень на пальчике? Уронила тень.


По телевидению показывают кошку. - Отойди, Асенька! (В ином возрасте - реакция прежняя. - Ребенок подходит вплотную: - Нет, я хочу киску поцеловать. (2,5).


Кошка сгибает лапку и моется: Ася: - Она умеет хлопать в ладоши. (2,5).


- Будильник чешется! У него ножки тоненькие, они чешутся. Нужно погладить ножки! - гладит. (У девочки аллергия, и она переносит свои ощущения на другие, одушевленные для нее предметы). (2,5).


Неприятная сцена в Ленинграде, в метро. Увидев негра, Ася кричит на весь вагон: - У, какой немытый мужчина, не хочу на него смотреть! (2,5).


Там, где у взрослого - литературный прием, метафора, у ребенка - ее естественный предшественник, реализация метафоры, и как следствие - возможность предметной самоидентификации.


У Аси есть любимая лошадка, девочка непрочь иметь вторую такую. Ася знает, что скоро родится ее брат. Она слушает мамин живот и мечтательно произносит: - Там мальчик и конь! (2,5).


Слушает ухом бабушкин живот. - Что ты там слышишь? (Отвечает: - Мамочку...) (2,8).


Таковы первые познания о преемственности, о продолжении рода. Здесь царит веселая путаница, времена и понятия смещены, малыш с легкостью производит одушевленные предметы от неодушевленных; старших от маленьких, и наоборот. Асе очень хочется стать снова маленькой, чтобы ее носили на руках, как младшего брата. Она даже в мыслях не допускает, что этого может не произойти: - Когда Ася вырастет маленькая, она будет у Оли на ручках. (2,11).


Или так: Оля говорит, что (большой мужчина) Саша умеет играть на гитаре.

- Маленький? - доверчиво спрашивает Ася о брате, родившемся на днях. (2,8).


Оля пьет кофе с коньяком. А.: - Олечка, я хочу вот это (коньяк). О.: - Нет, маленькие коньяк не пьют. Вырастешь - будешь пить. (Пауза продолжается минуты две). А.: - Олечка, я уже выросла... (2,7).


Ребенок пытается подчинить себе время. Он по-своему свободно ориентируется и в нем, и в пространстве (а на самом деле вовсе не ориентируется, потому и вольничает, подменяя действительное желаемым).


Я выпускаю многие банные откровения, они хорошо знакомы родителям. Вот только несколько примеров (2,8).


А: - Это что такое?

- Это грудка.

А: - Я тоже такую хочу. (Скользит взглядом ниже). А это что у тебя на попе?


Про игрушку - с сочувствием: - У Зайки пупка нету. Вырастет, и так и не будет пупка.


Провела пальцем по Олиной руке. - У тебя что - усы? (волоски на коже).


- Киска сядет на качели попкой. У нее есть попка?


Асе говорят: - Если я сейчас не схожу в уборную, то напущу лужу.

Проходит пять минут, беседа возобновляется. Ася: - Ты лужу напустила?


Ребенок потешно реагирует на физиологию.


В 2 года 11 месяцев мало что изменилось.


- У меня кругом все завертелось головой, - говорит Ася, смотря вверх ногами.


Несколько раньше детей начинает интересовать примерная физиология зверей и предметов (как мы убедились, одушевленных). Проявляется антропоморфизм. В 2 года 8 месяцев сыпятся первые вопросы такого типа: - А крокодил как говорит?

(С позиций антропоморфизма ясно, что крокодил должен разговаривать, как мама или ребенок).


Кое о чем ребенок догадывается сам: - Велосипед хочет кушать, но нету ротика - нельзя. (А, 2,8).


Малыш растет. В начале четвертого года слышим провокационный вопрос: - Папа, ты хочешь стать дедом?


И затем: - А когда я буду мужчиной?


(Есть и неаппетитная серия вопросов, подобных следующему:

- Как зовут пи-пи? - Моча. - А как фамилия мочи? - А, 3,1).


Из той же серии: Ася завидует простуженному брату. - Какие мыльные "пузури" Саня носом пускает!..


Или: - У меня не тошнит голова.


Раз голова "не тошнит", можно попробовать попросить сигарету.

Дедушка: - Женщины не курят, - видишь, мама не курит? (Ася - с надеждой: - А когда ты будешь женщиной?..) (А, 3,1).

-Справедливость должна быть восстановлена.


Дети не поспевают за собственными вопросами. Любознательность совмещается с жестокостью. Поражает детский цинизм.


Помню потрясение, когда моя любимая большая кукла Бим-Бом сломалась, у нее выпали глаза на стол, и обнажились пустые глазницы. Долгие годы я боялась брать кукол в руки. До сих пор отчетливо представляю голубые кукольные белки, почему-то чувственно-натуральный рот, из которого вытекает залитое мной же лекарство, чай или суп.


Давайте по возможности щадить нервную систему наших детей - и опять же по возможности разумно.


Мы не должны заострять внимание детей на натурализме, предлагать съесть пирожное-утку или булочку-зайца. Не стоит позволять за столом разглагольствовать о частях тела поедаемой рыбки, о способностях бывшей "курочки" летать и питаться, - той самой "птички", про которую ребенку рассказывают сказки, читают стихи, которую он рисует или заводит ключиком. Никогда не предугадать, как это открытие повлияет на малыша, и что в действительности подготовит его к будущим ударам. Пристальное же внимание к процессу перевоплощения, трансформации сделает ребенка жестоким и равнодушным. Не лучше, если оно заставит испытать детское горе, которое ничуть не слабей взрослого, только быстрей забывается. (Л.Пантелеев писал о своей дочери Маше, когда ей было 2 года 4 месяца: "В этом возрасте горевать не умеют. Впрочем, кто знает..."). ((с.53)).


Детское горе беззащитно и неотразимо, ребенок пытается, но не умеет бороться; писатель не зря сомневался. Если заострить внимание малыша на идентичности, появится нервозность; от столкновения со взрослой жестокостью произойдет резкое повзросление. (Мы можем говорить о психологической защите методом отчуждения).


Впрочем, не всегда ребенок отождествляет рыбку - и рыбку. Так в 3 года 5 месяцев, уплетая шпроты, Ася спокойно спрашивала, облизывая остов: - А где ее головка? А хвостик? Она в озере плавала?..


Своеобразно представление детей о росте и величине. Ася говорила о брате: - Сашуня меньше, а я больше. Поэтому ты его меньше любишь, а меня больше, да?

Вот пример попытки объективизации, выявления абстрактно-логической связи, личностно замотивированной.


Неаппетитная серия продолжается и в этом возрасте. Ребенок пытается сопоставлять, зачастую мысля аналогиями, стереотипами. Отсюда рождается фраза: - Пи-пи в попу ушло на работу, оно там работало, а потом ушло в горшок.


Или - помягче: - У меня в животе кто-то сказал: ку-ку! (А, 3,6).


В 3 года 5 месяцев та же Ася на вопрос "Сколько лет твоей маме?" ответит, как понимает:

- Много-много.


И через четыре месяца она - вместе со сверстниками - продолжает эту цепочку. Л: - Ася, у тебя глазки молодые, а у меня нет. Сегодня мой день рождения, мне лет много. А.: - У меня в день

рождения тоже будут плохие глазки?


И спросит: - А когда мама была бабушкой?


Физиологические открытия играют большую роль в развитии ребенка. Девочка видела живот беременной, но вряд ли пока представляет, что мамами могут быть только женщины. Вот характерное полу-заблуждение в этом возрасте.


Ася скажет о себе и брате: - Мы играем в папу и маму.

Оля: - А дети у вас есть?

А: - Нету, у нас пока в животике дети.


Малыш учится делать первые выводы; все его представления по-прежнему организуются с помощью противопоставления и отождествления.


Оля мажет Асе лицо от аллергии, Ася дует: - Я свое лицо не достаю губами. (3,9).


- Нужно, чтоб было в носе насморк, а у меня во рте насморк. (3,11).


Ребенок стремится к равновесию. В 4 года те же вопросы он ставит несколько иначе, например: - Меня тогда еще не было? (- Да.) - А с кем я не была?


Все чаще он заявляет заученно: - Девочки - слабый пол, а мужчины - мужской пол.


Но нас по-прежнему ждут и неожиданности:

- Знаешь, какой это крем - черный, специально для негров.


Некоторые открытия дети продолжают делать самостоятельно:

- Лупу нельзя брать, потому что от нее грязные ногти получаются...


Большинство высказываний повторяются, почти не варьируясь. Все приводимые сентенции общеизвестны и безусловно распространены в среде ровесников.


- Колешко, а это - рукешко (то есть локоть). (А, 4 года).


- Я когда буду школьницей, испорчу глазки - буду очки носить.

(А, 4,5).


- Карандашики с ногтями, как у меня. (А, 4,5). (Какой это точный образ!)


- Камни из лужи воду пьют (неодушевленный предмет "оживает").

(А, 4,5).


Вопросы о животных основаны на чистой ассоциации, - вопросы по сходству. - А у зверей бывает день рождения?..


Маленький брат все время кусает Асю. В доме творчества ее предупреждают: - Здесь есть кусачая собачка Шарик. (Ася реагирует: - Кусачий Шарик и кусачий Сашуня...) (4 года).


Ася смотрит на портрет Глеба Горбовского в его книжке; она знает, что сегодня у поэта болит зуб. - А у него здесь зуб болит? (то есть на фотографии, сделанной тому назад лет десять). (4,1).


В доме творчества, о котором я рассказываю в отдельной книге, на сосновом стволе получился сам собой снежный человек; Ася сочиняет о нем сказку: - У человечка есть собачка, он ее любит и все время подбрасывает в небо, под облака.


Неожиданное с нашей точки зрения представление о приятных (?) ощущениях! Ребенок еще не в состоянии чувствовать за другого. В данном случае Ася не ставит себя на место этой собачки, а фантазирует - довольно абстрактно (при конкретных объектах и действиях).


Мы следили хронологически за развитием детских представлений о физиологии и человеке. Здесь, вероятно, будет уместно сравнить представления ребенка одного поколения с умозаключениями малыша поколения предыдущего, но той же социальной среды. Вот эти высказывания, еще более конспективные.


Ребенок замечает в глазах собеседника свое отражение; может сказать, на кого похоже:

- А там тетя.

- Папа на глазике.

Слышит, как пукают:

- Попа ворчит. (Л, 2,1).

Л. кормит куклу Бим-Бома. Прибегает к своей матери Оле:

- Бим-Бом съел ложку! (ложка проломила кукле рот и провалилась внутрь).

- Голубю мама разрешает ходить по лужам?

- У собак нет рук?

Вопросы об одиночестве:

- А где у собаков мама и Катя? (это имя знакомой; интересно, что похожие вопросы приводит в своей книге Л. Пантелеев. Маша и Ляля - почти сверстницы, обе принадлежат поколению начала 60-х годов).


В пять лет.

По радио поют. - На чем они поют? (Оля начинает петь для наглядности). - Что, рот раскрывают и поют?


В шесть лет.

- У тебя начинают цвести волосы.

- ???

- А как это так черные превращаются в белые?


Вопросы, касающиеся проблем человека, - это лишь блик неудовлетворенного детского любопытства и любознательности. Обратим внимание не только на интересующие малыша вопросы, но и на его собственное поведение, чтобы лучше представить ребенка этого возраста - примерно с года до пяти-шести лет: эти вопросы мало что говорят педагогу в отрыве от поведения, поэтому так важно проследить в период от года до шести проявления маленьких хитростей. Поведение определяет игра, но хитрость - это еще и способ защиты, к которому прибегают все дети.


ГЛАВА 3.

МАЛЕНЬКИЕ ХИТРОСТИ.


Малыш, которому еще нет и двух лет, начинает хитрить. И к этому его вынуждаем мы, взрослые. Сначала это проявляется довольно примитивно - например, так:


- Маму любишь?

- Лю'бу.

- Папу любишь?

- Лю'бу.

- Бабу любишь?

Ребенку надоедает отвечать все время одно и то же, он морщит лобик и произносит:

- `Тозе. (Л, 1,8).


Таким образом маленький человек, развиваясь, ищет и находит выход в борьбе. При этом он, конечно, копирует взрослых. Если его ругает мама, малыш не выдерживает:


- Сколько можно говорить (то есть говорить одно и то же). (Л, 1,10).


Если ему не хочется, чтобы над душой стояли с ложкой, то он, например, вспоминает, что мама перед этим убирала в комнате, и неловко просит:


- Мама! Иди, пожалуйста, вытирай пол... (Л, 2,1).


Писатель Пантелеев, рассказывая о дочери, приводит в своей книге такую детскую хитрость. Мама, укладывая спать двухгодовалую Машу, объясняет: " - Маленькие дети должны спать в маленьких кроватках.

- Маша большая, - отвечаешь ты.

- Большая? А разве большие дети когда-нибудь пи-пи в штанишки делают?

- Маша маленькая, - говоришь ты, и выясняется, что наша дочь за словом в карман не лезет". с.47-48).


Хитрить по-взрослому ребенок еще не научился, поэтому все его уловки так потешны и непритязательны, и чаще всего они касаются самых обычных вещей - еды и сна. Но малыш уже пытается хитрить и с самим собой, - в этом также проявляется его самовоспитание.


Ася проснулась ночью: - Не хочу спать...

И тут же уговаривает себя: - Хочу спать, хочу спать... (2,1).


Бывают и грустные хитрости, вызванные неосторожным поведением взрослого. Собираемся с папой в ясли, папа говорит:

- Если ты не будешь слушаться, я возьму в яслях другого ребенка - послушного.

Л: - Папа, пойдем в другое место, где нет ребят... (2,3).


Малыш, конечно, не подозревает, что мы разгадываем его хитрость, он ею защищается и наверняка растерялся бы, если б его разоблачили прилюдно и лишили этого оружия. Поэтому его лукавые советы всегда искренни.


Ася на улице всю дорогу несет тяжелого зайку.

- Ася, дай я понесу зайку.

- Зайка не устал, это Ася устала! (2,4).


Подобные уловки могут возникать подсознательно, ребенок не всегда отдает себе в них отчет.


На столе изюм для гостей. Алиса незаметно его таскает в рот.

Саша большой: - Ася, нельзя!

А: - А давай пополам: половину тебе, половину - мне!


Так возникает сговор... (2,5).


А вот хитрость умышленная, глубоко прочувствованная. Ася не хочет убирать посуду.

Оля: - Ты же хорошая девочка!

А: - Нет, я дрянь. (2,8).


Интересно, что неискренность взрослого вызывает ответную резкость, крайность. Ребенок вынужден защищаться ожесточенно: ведь он слабей.


Ася намочила во сне простынку. Ругаю: - Ты так плохо поступила, так плохо.

А: - Так плохо сделала - слышать не хочу! (2,10).


Вот мы и вернулись к высказыванию годовалого малыша: - Сколько можно говорить! - и увидели, как медленно совершенствуются хитрости, если их применение не вызвано острой необходимостью отразить удар. Ребенок воспитывает сам себя.

У более старшего хитрость и фантазия взаимосвязаны, хитрость может быть для ребенка формой творчества, в то время как малыши часто ограничиваются простым подражанием взрослым.


Ася не хочет есть:

- Ляля, капуста плачет: я не хочу быть в супе! (3 года).

Девочка обороняется сказкой.


Вот еще один пример находчивости. В три года пять месяцев замечаем: Ася часто слышит, что она приехала на дачу пить молоко и дышать. Она развивает за ужином эту тему:

- ...А потом - шоколадину. Мы сюда зачем приехали? Гулять, дышать, пить молоко с шоколадой. (3,5).


Шоколада - какой сладкий, внушительный образ! Ребенок мечтает хотя бы увидеть огромный кусок шоколада, и мечта эта усугубляется своей недостижимостью: Ася знает, что у нее диатез, и ей позволят отломить только дольку.


Спать ужасно не хочется. Ася говорит:

- Я пошла спать (пауза). А сама буду игра-ать! (3,9).


Высказанная хитрость, подобная этой, даже если она неосуществима, наверняка успокоит ребенка и поднимет ему настроение. Это самая настоящая психологическая, и безусловно подсознательная защита - от неизбежности подчинения взрослым.


Еще пример находчивости, не требующий комментариев:

А: - Я просто показала, как я умею в штанишки делать, - чтоб ты знала. (3, 11).


В этом случае малыш не обманывает себя надеждой, будто ему поверят, и все же идет на хитрость...


К четырем годам детская тактика становится изощренней, богаче.

Дома ведется борьба за эстетику, но так хочется поговорить о запретном!


- Мама, ты любишь червяков?

- Нет.

- А бабочек?

- Да.

(Ехидно): - А у бабочки внутри червяк... (Л, 4 года).


Какая работа мысли!


Прежде чем обратиться к двум основным темам нашего разговора - детскому словообразованию и детскому литературному творчеству - хотелось бы затронуть еще одну небольшую, но важную для понимания психологии малыша тему, условно названную здесь Земля и небо. Ни один ребенок ее не минул. И в интересе к ней кроется, возможно, зарождение детской фантазии - так же, как она сама является порождением этой фантазии.


ГЛАВА 4.

ЗЕМЛЯ И НЕБО.


Попробуем вспомнить, как развивается восприятие внешних воздействий у ребенка, в частности, как видит он самое яркое - свет; чем представляются ему светила - небесные и земные. Рассмотрим максимально кратко и то, как меняется с течением времени восприятие малышом удаленных предметов.

Владение проецированием детали на воображение читателя-слушателя позволяет также определить достаточно точно уже к трем годам, каковы мышление ребенка и пути его дальнейшего развития, склонен ли он к гуманитарным наукам или техническим. Камертоном являются своеобразные тесты, опробованные, как мы увидим дальше, в 80-х годах на сотнях детдомовских малышей, - тесты, представляющие собой набор специально подобранных игр-упражнений: продолжи сказку (первые фразы заданы), расскажи об абстрактном и конкретном изображениях, назови, что на что похоже, и так далее. Это знание поможет и нам отстраниться от текста и увидеть его подробней.

Но не будем забегать вперед. Ограничившись преамбулой, вернемся к разговору о самых маленьких.

Итак, отношения ребенка с небесными светилами требуют появления специальной главы. Вот как меняется восприятие малышом удаленных предметов с течением времени:


1. Все дети к полутора годам так или иначе называют и путают луну с лампой, иначе им не представить источник света.


2. Та же маленькая героиня книжки о детском творчестве Ася показывает в окно: - Солна, солна! (Помолчав, добавляет: - И Атя - солна.) Проявляется фонетическая память: девочку часто называют солнышком.


3. Ребенок показывает на лампу, называет ее, затем указывает на солнце за окном, давая понять взрослым, что оно тоже - лампа. (А, 1,8).


4. Ложась спать днем и мучаясь оттого, что за окном светло, Ася просит: - Оля, погаси свет! (2,2). Корней Иванович Чуковский приводит сходное пожелание крымского мальчика: - Мамочка, потуши солнце.


Солнце фактически приравнено к лампе и является обиходным предметом.


5. На юге пошли гулять к морю. Увидела серп луны: - Солнышко порвалось. (Л, 2,3).


6. По дороге в Чесменский музей Ася увидела луну, приглашает: - Луна, пойдем в церковь!


7. Некоторое время луны не было видно за домом, потом она появилась. - Луна прилетела! (2,4).


Образ жизни луны и солнца независим. Впервые замеченные месяц и звезды привлекают детей скорей эстетически, что само по себе важно. На лице малыша - наслаждение.


8. О: - Видишь, солнышко уходит? (А.: - Солнышка нет, небо только есть.) (2,5). Т.е. солнце уже почти закатилось.


9. Тем не менее, через 3 месяца Ася спросила, что же такое "солнышко уходит".


10. - А кто луну на небо посадил? (Л, 3,2).


11. Засыпая: - Посмотри, там луна! Ей тоже спать пора, да? (А, 3,5).


12. В этом же возрасте Ася прибегает с криком: - Я бросила ложку в небо. (Иду искать на улицу, не нахожу, возвращаюсь и объясняю). Девочка спрашивает доверчиво и удивленно: - А ты полетала на небе?


Ребенок учится соразмерять расстояние и собственные возможности. В то же время он знает, что взрослому доступно больше, почти все, - возможно, мама и впрямь с небом на "ты"?

Но самые интересные суждения о светилах и светильниках следуют в 4 года.


13. Ася сказала, что, засыпая, мы видим солнце. (4,4).

Проследив за собой, убедимся, что сну предшествует вспышка света. И это традиционно считается областью взрослых открытий.


14. - Как дома и небо отражаются в луже, как будто мы ходим по небу! (А, 4,5). "Как будто" разграничило реальность и сказку, ребенок выбрал мечту.


15. Оля - с сожалением: - Солнышко ушло.


А: - Ну и что, нам и вдвоем хорошо.


Предположим, что малыш замечает светила к году; к четырем годам он может использовать термины, но живут они в сказке: ребенку кажется, что ему непременно удастся побывать на небе, потрогать луну; он объясняет природу солнца по сходству, и солнце превращается в доступный предмет или птицу, связующую землю и небо. Солнышко рвется, луна летает. Закрадывается сомнение: где у солнышка ножки? Но малышу столь дорог этот зыбкий и в то же время яркий образ, что он гонит сомнения. И наконец, когда побеждает реальность, ребенок играет с отражением в луже, почти довольствуясь им: хотя бы тень неба, зато близко. Луна и солнце - еще "живые" предметы, и когда солнце прячется - это прячется и прощается Друг. Не зря в сказках небесные светила называются с большой буквы, как имена героев.


Спрашивая, кто посадил луну на небо, малыш задумывается в безветренный день: - Мама, а куда ветер девается? (Л, 2,3).


Ветер можно и попросить, существует избранность: - Ветер, не дуй, не дуй на маму. (Л, 2,3).


Живое и небо; вот его заволокло дымом, и Ася говорит: - Небо улетело! (2,3).


Но раз одушевлены небесные светила, может быть, живая и лампочка? Ася вечером скажет Оле: - Лампочка на меня смотрит. (2,4; 2,8). Из лампочки бьет прямо в глаза яркий свет. Так похоже на солнце! Динамика подобных представлений в индивидуальном сознании точно повторяет эволюцию космогонических идей человечества, в т.ч. и сходство мотивов.


Вот цепочка ассоциаций (без ассоциативного мышления обеднено творчество), Ася выстраивает ряд, глядя на блестящее блюдце: - Льдинка... Солнышко... ("догадалась", радуется:) Лампочка! (2,8).


"Ассоциативное кольцо", о котором мы будем говорить во второй книжке, одна из любимых поэтических игр взрослых учеников В.А.Лейкина, развивающая также логическое мышление.


Ребенок продолжает изучать предметы. Ася пытается зажечь в машине свет, не получилось. Ищет лампу в другом месте. Догадывается, что светить может фара: - Лампочка - на колесе? (2,8).


Весьма плодотворна в этом возрасте самолетная тема. Предположим, малыш не видел самолета вблизи, но должен как-то объяснить для себя это "явление". - Рождается мини-сказка.


Трехлетней Алисе говорим, что самолет улетел в другой город. Ребенок радостно подхватывает: - Домой. У него там маленькие самолеточки.


Не напоминает ли это антропоморфический атавизм?


В четыре года Ася видит в машине "дворники", ей самой тоже хочется все "мочь". - Я могу взять щеточку и снять туман. (Ребенок подсказывает вариант игры: ты всем управляешь).


Отношения к небесным светилам потому так любопытны, что долгое время не дают детям покоя: малыш начинает нервничать, если его лишают привычных предметов - перекрашивают стены в комнате, меняют кроватку, уносят любимого мишку. Больше всего, вероятно, детьми ценится постоянство. Но как объяснить солнце и небо, если они не даются в руки, неожиданно меняют окраску и форму, а иногда "исчезают"? Потому-то маленький человек так много о них говорит - фантазирует и размышляет. И происходит это почти одинаково у разных детей по крайней мере нескольких поколений. Наша дремучая атавистическая тяга к стереотипам, стабильности и в последующие годы жизни заставляет нас втискивать многообразие и неоднозначность мира в убогую прокрустову кроватку обыденного осознания (та простота, что хуже воровства, и которую мы наблюдаем с детства).


Заканчивая эту главу, я хочу призвать родителей быть внимательными к своим детям, к их поступкам, словам. В этом возрасте у ребенка чаще всего еще не нарушена тесная связь с матерью. Не потому ли, что и моя дочь Ася еще не далеко ушла от меня и недавно была мной самой, нас связывают общие переживания? До сих пор это происходит у моей мамы и, вероятно, ваших собственных мам, когда дело касается чего-то серьезного в нашей жизни.

Если температура у Аси, она мгновенно повышается у меня; вслед за ней я тут же кашляю; передается любое отклонение. У нас болят зубы и портится настроение в строгой последовательности. С самого начала ее жизни я высаживала ее в нужный момент на горшок, когда - вот-вот. Но я всегда успевала, потому что бежала заранее. Всегда чувствую, что она падает или сейчас упадет. Так же знаю, что она проснулась (проснется)... Эту близость нужно максимально использовать, чтобы лучше понять малыша. Знание и понимание нам еще очень понадобятся.


ГЛАВА 5.

СЛОВООБРАЗОВАНИЕ.


Обращали ли вы внимание на то, что во многих славянских и романских, например, языках слова мама, папа, баба, дед, есть, спать и другие первые наши слова являются переводом с детского? Ведь самые распространенные из них - это международные звуки, издаваемые грудным ребенком. Особенно наглядным мне показалось это в испанском, португальском, английском... В иврите, например, также идут двусложные рифмованные - аба, савта или просто двусложные - например, има - мама. Все эти слова как бы специально созданы для легкого запоминания. Буквы дублируются: в иврите, который особенно важен для нас как древний язык, - дода или повторяются - бааль. Эту своеобразную игру звуков интересно использовать при обучении ребенка любым языкам.


Попробуем проследить за словообразованием, начиная с годовалого возраста малыша. Постараемся по возможности обойти все, уже подмеченное и сказанное К. Чуковским. Нас не будет интересовать здесь словообразование само по себе, в отрыве от детского воображения. В данном случае оно рассматривается только для облегчения понимания природы детского литературного творчества и развития фантазии, поэтому иногда высказывания будут приводиться в конспективной форме, а пояснения к ним опущены.


На втором году жизни малыш пользуется необъяснимыми словами, которые могут оставаться в его лексиконе долгие месяцы. Но это вовсе не абсурд, так как ребенок произносит слова, вкладывая в них определенное значение: например, Ася называла гребенку, волосы и действие причесывать одним словом - лю'ко, в то же время четко произнося заце'пи, если гребенка застревала или пряталась в волосах. Может быть, гребешок лежал далеко, отсюда и родилось люко?.. Но мы знали также, что люка - это определенно телефон, а не что-либо другое.


Полуторагодовалые дети любят и используют в основном повелительное наклонение. Ася требует: - `Эми! (что означает вымой меня); - Кор'ми! (1,6 - 1,8). Причем произносит это просительным голосом.


В повелительном наклонении большинство ребятишек употребляют глагол спой как спей, и держится эта ошибка иногда до пяти-шести лет. Л. Пантелеев замечает, что его Маша говорит спей (с. 55); спей говорят многие шестилетние детдомовские ребята. Правда, старшие дети обычно коверкают слово по забывчивости или перебивая друг друга - дополняя, например, рассказ товарища, сочиняющего необыкновенную историю.


В 1 год 9-10 месяцев еще встречается удвоение по принципу ма-ма, ба-ба и т.д. Корабль малыш назовет калебо'бо (с удвоением слога), существует масса подобных примеров.

Ребенок все больше использует в своей речи ласкательные суффиксы, что само по себе является ярким примером подражания взрослым, говорящим с детьми на уменьшительном языке.

- Ася, ты Асик.

Алиса немедленно вторила: - Лялик, Олик, Сашик, Вадик, `мамак.

Точно так же самостоятельно заговорил в этом возрасте ее младший брат, склоняя всех - людей и животных - на один "ласкательный" лад.

Детям года 10 месяцев свойственен французский прононс: не хон горшок - обозначает не хочу на горшок или не хочу брать горшок в руки, - таким образом этот глагол произносили в разное время Ася и Саша. Прононс проходит не сразу, мы еще вспомним подобные примеры.

Такое произношение связано с упрощением слова - и с тем, что малыш ловит на слух ударный слог либо слог, вызывающий у него определенную ассоциацию:

Ка'кась - пипифакс

Спа'си - спасибо

Па'пайя (по'пать) - пить.


Папайя в данном случае, конечно, не связана с одноименным соком, - ребенок его не пил. Это случайное совпадение. (С, 1,10).

Алиса Володимерова живет в Ленинграде звучит как Алиса Ам'ди в Ин'га. (1,10). Фраза упрощена и слова сокращаются.

Дети выделяют самое существенное, фонетически яркое, отражается это и в произнесении слов, причем впоследствии способность видеть главное иногда утрачивается. Можно это обозначить и так: малыши выделяют несущественное с семантической точки зрения, зато острое в звуковом выражении.

Ин'га - это и виноград у Аси.

Володимерова Ася - Ася Ам'ди, Амди Ася!


В то же время детям доступно уже произнести слово целиком, заменяя непроизносимые буквы легкими:

ака'батик - халатик (С, 1,10), и т.д.


Очень интересен зеркальный эффект, когда ребенок переворачивает слово почти целиком: конь - нок (С, 1,10).


Если есть необходимость, то малыш быстро запоминает новое слово. Например, однажды я дала Асе булку без масла, она тут же потребовала:

- `Малса, малса!

До этого, как в известном анекдоте, надобности не было (иллюстрация к понятию мотива поведения). То же самое повторилось с Сашком.


Асю я часто качала на качелях, и она долго путала слова всё и еще, называя почти одинаково - у'то. Думаю, для нее катание не было любимым развлечением, так как позднее она боялась каруселей и луна-парка. Для Сашка качели были приятным времяпровождением, он чуть не в год четко усвоил еще.


Ребята очаровательно произносят слово не хочу. В 1 год 10 месяцев Ася и Саша говорили:

- Не хаху, не канько, не кань'ку, не хань'ку, хочу (имея в виду обратное).

Сашок раздраженно кричал: - Не хчу!

В более спокойном состоянии звучало:

- Не ха'ту. Не ха'ку, ха'ку, не ка'чу, не ка'ку.

И здесь также бывают слышимы отголоски французского прононса. Думаю, это пример устойчивой ошибки, стереотипа.


В 1 год 10 месяцев появляются многочисленные неологизмы. На некоторые из них хорошо бы обратить внимание нам, взрослым, и позаимствовать: малыш невольно восполняет пробелы родного языка, он его формирует по-своему.

Сплошь и рядом звучит:

Клю'чить - глагол, означающий открывать ключом, - любимое занятие в этом возрасте. (С, 1,10).

Л. Пантелеев на странице 170 рассказывает о Маше, которая очень волнуется, что родителям предстоит жить в лесу:

*Дает мне совет:

- Вы домик постройте. И спрячьтесь. И з а к л ю ч и т е себя.*


`Зубочка, щетка - зубная щетка имеет двоякое произношение.


Теперь отвлечемся от строгой хронологии и проследим, какие же неологизмы появляются у детей до пяти-шести лет.

2 года 4 месяца. Вероятно, довольно распространенный неологизм - ошибка. Ася погасила свет:

- Лампочка уга'сила.


2 года 5 месяцев:

- `писатка - авторучка.


- Подзонтик. (Это всего лишь зонтик, но так точней!).


Легко возникают новое существительное и глагол.

Пальто - паль'по, а надевать пальто - соответственно, паль'пить.


Вот еще один типичный пример словообразования в этом возрасте:

- Ася, неужели тебя комары не кусают?

А: - Ужели.


В возрасте около двух лет практически все дети произносят несуществующее слово как (производное от никак): - Тебе никак не сделать?

- Как. (То есть получится).


Забегая вперед, приведу похожий пример:

О: - Больше никогда не будешь целоваться?

А: - Когда. (2,8).


В 2 года 8 месяцев Ася произносит замечательный и совсем простой (как только взрослые не додумались!) глагол:

- Мясо'рубить.

Ребенок сейчас активно знакомится с техникой.


В особую группу можно было бы выделить неологизмы, рождающиеся от стремления малыша к уточнению и конкретизации (впрочем, все неологизмы служат именно этим целям). Например:

Куриный бульон - бульон петушкий. (А, 2,8).


Впрочем, все неологизмы - своего рода уточнения, просто существует группа точного попадания, к которой относится предыдущий пример.


В 2 года 10 месяцев Алиса объясняет:

- Зайку поро'шочу (понимай - посыпаю порошком).


В 2 года 11 месяцев:

- Где метро стоя? (то есть эскалатор).


- Я скакалка, я скачу!

Это прозвучит и на пятом году, как и следующая фраза:

- Я проводник, я провожаю!

С проводником, работающим на железной дороге, реплика вовсе не связана.


Мы добрались до серьезного рубежа, до трех лет. Дети перестают уже взрослеть именно в свой день рождения, как это было в определенный день каждого месяца на первом году жизни и пореже, но обязательно скачками, после. Три года - это заметный и резкий прыжок к повзрослению.

Так и хочется сказать: ребенок становится самостоятельным.


После трех лет еще появляются неожиданные находки в области словообразования, но их количество уменьшается, и когда я играю в неологизмы с пяти-шести-летними детьми, они уже не в состоянии придумать что-либо самобытное непосредственно. Искусственно это не получается так хорошо, хотя ребенок старается и даже еще понимает, чего от него ждут. Ему интересна эта игра, как любая другая, но результаты печальны: нельзя играть нарочито.


А в три года малыш мгновенно реагирует на все непривычное.

Саша большой трет сыр.

А: - Все пальцы насы'рил!


У детей трех лет, трех лет и одного месяца случаются и менее удачные находки, чем прежде, - слова, от которых предшественники отказались в процессе истории:

- Задом наоборот.


- `Взвешалки (то есть весы). (А, 3,1).


Уместно привести и такой диалог:

- Ася, поиграй в лото, а потом Олю полечишь.

А: - Я хочу сначала в `лече играть!

Малыш, не подозревая о наличии существительного лечение, сократил его и получил лече.


Вот как знакомый мальчик Митя в этом же возрасте воспринимал имя Мойдодыр (вероятно, К.И. Чуковского это бы нисколько не удивило, хотя первоначально слово обозначало Мой до дыр, от глагола мыть; от него образовалось имя). Но когда папа читал Мите книжку, ребенок не сомневался, что Додыр - только его, - он так и звал его:

- Мой Додыр.


Примерно с трех лет пяти месяцев малыш в состоянии объяснить, как рождалось придуманное им слово. Иногда версия звучит малоправдоподобно, но рациональное зерно в ней есть. Ася говорит:

- Мама дочку похвалила,

Что ребенка запас'лила.

Спрашиваю, что это за слово.

А: - Это он сливы ел и устал. Значит - запас.

И экспериментирует дальше: - Ребенок запас'ливый.


Последний пример интересен тем, что дети вообще редко используют в своей речи, а тем более придумывают, прилагательные.


По-прежнему многие неологизмы появляются от элементарного незнания, от ошибки, но часто становятся самостоятельными словами, которые обращают на себя внимание:

- Зачем ты у'весила? (обратное от повесила).


Или: приготовились уезжать на дачу, взволнованный ребенок чаще выдает сентенции:

- Платок уготованный.


Вот три уточняющих слова:

- Душный шарик (воздушный).

- Кидайчик (раскидай).

- Точки (мясные биточки, маленькие и круглые, как точки).


Вот слово обычное, лежащее на поверхности. Ася говорит:

- Оля, какая ты целунья.


Все понятия и предметы малыш соотносит с собой и со своими близкими, с тем, к чему он привык и что знает. Ася поет, вставляя свое имя, - самое любимое, что у нас есть:

- До ре ми фа соль `А-си до. (3,5).


Дети впитывают разговорный язык среды быстрей и раньше, чем литературный. Слуховая память у них несколько опережает зрительную. Появляется соответствующая реакция на употребляемый нами жаргон. Ася спрашивает о плохом мальчике:

- Его отрубили?

Не сразу догадываюсь, что это производное от глагола вырубить, то есть побили и пресекли действия.


Если невольную ошибку не заметить и не поправить вовремя малыша, неверная ассоциация может держаться годами. Я, например, до старших классов считала, что поликлиника - это поликленика, исходя из существования глагола клеить. Известно, что это вообще распространенная ошибка.


В четыре года дети еще очень ласковы и хотят быть такими. Это отражается на их поведении и речи. Четырехлетняя Ася придумала имя брату - `Сусик. Оно мгновенно прижилось, так как в нем слышна и наша нежность к малышу, и ирония старшей сестры, наблюдающей за ребенком; и само слово дает нам представление о мелком шалуне Саше. Понятно, что в то же время это отголоски словечек, придуманных прежде и теперь почти забытых детьми и нами: Лялик, Олик, Асик и т.п.


Когда речь пойдет непосредственно о развитии детской фантазии, мы вспомним следующие примеры:

- Враги - от слова врут?

Асю интересует сам процесс словообразования.


Восприятие мира ребенком основано на наблюдении, копировании, сопоставлении.

Асю, кажется, еще не занимали автоматы газированной воды, установленные на улицах. Нет у нее и стреляющего автомата. Впрочем, она иногда заходит в телефон-автомат, а также слышит это слово от детсадовских мальчиков. По поверхностной ассоциации называет томатный сок автоматным.


Оля спрашивает: - Что же у тебя горлышко такое сипатое?

Ася улавливает размер, ритм и отвечает: - Потому что я А'сятая.


Стоит заметить, что с этим ребенком дома никто никогда не сюсюкает.


Когда вы учите своих детей первым буквам, вы используете обычно алфавит - будь то кубики или магнитные палочки, или просто нарисованные и приклеенные возле манежа картинки. Точно так же в дальнейшем любой урок мы стараемся преподносить в образах. Об игровых и образовательных метафорах мне представляется важным поговорить подробней.


[В первом издании на этом месте стояла ГЛАВА 6. СЛОВООБРАЗОВАНИЕ НА ДРУГИХ ЯЗЫКАХ. Азы. Мы приводим ее в сокращении.]


Хочу сказать об упражнениях на иврите. Игры на запоминание слов лучше давать ребенку таким образом, чтобы он затверживал сразу несколько значений. Например: шар, мяч, патрон, пуля, таблетка, пилюля обозначаются в иврите одним словом - ка'дур. Его легко обыграть, приготовив перечисленные предметы. Этим вы сразу сумеете заинтересовать малыша. Для того, чтобы сосредоточить внимание, сначала скажите: воздушный шарик - кадур пореах. И дайте в руки ребенку шар.


Когда вы учите малыша писать слова, подберите для него такие, в которых изменение всего лишь одной буквы влечет за собой совершенно иной смысл. Например, милон - это словарь, малон - гостиница, мелон - дыня, и так далее. При успешном запоминании кусочек дыни можно предложить в качестве приза.

Примеров можно подобрать очень много.

.......................................................................


Ваш ребенок начал знакомиться с техникой? Предложите ему игру на образование глагола или существительного, связанного с машинами (параллель в русском языке - детский неологизм "мясорубить").


В ваших силах не только изучать языки существующие, но и "придумать новый", чтобы занятия не казались ребенку скучными. А как разговаривает крокодил? А носорог?..


Все перечисленные выше упражнения, подчеркну это снова, можно применять в других языках. Мы выбрали иврит, потому что это язык точный, многое звучит для нас, как калька, особенно обороты речи. Часто это напоминает нам дословный перевод туда и обратно, потому такие детские примеры, как в русском языке "я скакалка: я скачу", можно легко придумать и на иврите.


Не забывайте, что дети редко используют в своей речи, а тем более придумывают, прилагательные. Играйте с ними в "глаголы и существительные".

Когда вы попросите малыша изобрести слово (любое, близкое к заданному вами), он прочней запомнит исходное слово на чужом (или своем) языке. Необходимо только быстро переключить его внимание на что-нибудь еще более интересное. Всем ясно, что невозможно полчаса сочинять только неологизмы.


Замечательная игра - составление производных от существительного. Обратите внимание малыша на мишкаль, он почувствует строение слова, сам с радостью образует слова.


Гамма - замечательная игра, к тому же это еще и "песенка". Наверняка в ней встретится нота, особенно приятная и симпатичная вашему малышу.


Дети впитывают разговорный язык среды быстрей и раньше, чем литературный. Это можно использовать по контрасту. Слуховая память у ребят несколько опережает зрительную. Речевую ошибку поэтому следует немедленно исправлять, чтобы она не закрепилась в памяти. Отталкиваясь от ошибок, можно придумывать смешные игры. Для этого следует подобрать похожие по звучанию слова; в большинстве случаев сама ошибка будет смешной, ребенок это заметит.

Вот готовая игровая сценка. Дети часто путают малознакомые слова. Девочка хочет сказать: - Люди ходят на потолке (соседи топают наверху).

И произносит: - Люди ходят на поводке.

Сама хохочет, когда понимает. Говорить для малыша означает - играть, что нам легко использовать на уроках.


Вспомним, что детишкам 2,5 лет нравятся красивые слова. Самое время расширить ребячий лексикон, дать почувствовать фонетические оттенки слова.

В это же время дети выхватывают из нашей речи слова "взрослые", трудные. Следовательно, мы должны им в этом помочь.


Малыши хорошо чувствуют рифму, слышат ее в нашей речи. Подбирайте слова по окончанию, пойте песенки. Не забудем, что звук вызывает богатые языковые ассоциации.


В раннем возрасте ребенка интересует больше всего он сам. Он сравнивает себя с окружающими. Вот пара примеров, относящихся к физиологии, - перевод с иврита.

В 4 года девочка спрашивает о недавнем прошлом, о собственном небытии:

- Меня тогда еще не было?

- Да.

- А с кем я не была?

Так проявляется отрицание и небытия, и одиночества.


4-летний же Марик спрашивает маму:

- А где я был, когда меня не было?

- В животике.

- А что я кушал?

- То, что и я.

- А ты вкусно кушала? - с надеждой и подозрением задает Марик волнующий его вопрос.


Мне посчастливилось слышать спор этого мальчика с 4-летней Нили, оба приятеля родились в Израиле, их русский язык - особенный, не совсем натуральный. В этот раз дети разговаривали по-русски:

- Ребенки идут в зоопарк, - сообщил Марик.

- Это не ребенки, это дети, - возразила Нили.

- Нет, - сказал Марик, - это ребенки, потому что они еще маленькие.

Обратите внимание, какие нюансы способны различать в этом возрасте ваши дети!

Но мы не всегда их слышим.


Дети тянутся к нам, а мы часто равнодушны и заняты. Одна девочка жевала конфетки-горошины, забыв угостить маму. Доедая, наконец спохватилась:

- Тебе надо назад эти горошинки?


А воображением обладают все дети, его нужно только развить. Один десятилетний мальчик, давно привезенный в Израиль, так отвечал на вопрос: - Ты еще помнишь, как деревья покрываются инеем?

- Да, они испаряются как бы. Становятся прозрачными.

А ведь действительно, точный художественный образ! Печаль сопутствует вдохновению и размышлению.


[При переиздании нами опущена ПОДГЛАВКА 7.

ЭКСКУРС В ИСТОРИЮ (глава ненаучная).]


ГЛАВА 8.

ОШИБКИ.


В особый раздел, помогающий разобраться в процессах детского словообразования, следует вынести ошибки, звучащие в повседневной речи ребят. Заметим, что ошибки эти - закономерное явление, они отражают уровень зрелости "речевой" коры, что известно всем логопедам.

Существуют ошибки простые, они подстерегают практически всех малышей. Так, обычно для большинства детей произнесение:

- Соби'рила (собрала).

- Игрушки сплят (спят).

- Прине'сила (принесла). (А, 2,2).


Мы уже упоминали распространенное спей и т.д. Чаще всего эти оговорки устойчивы и происходят они от повелительного наклонения глаголов.


В 2 года 4 месяца слышим:

- Ася, ищи.

А: - И'щила...

Ищила и не нашла.


Многие не проходят и мимо лампочки, которая уга'сила, то есть погасла.


Я тебе помогу Ася произносит в порыве к труду как:

- Оля, дай те помо'гом!.. Дай те помо'гить!


Если она хочет поцеловать Сашу, то прямо и говорит:

- Хочу питилуть Сашу! Пицилуть!


Клеить, конечно, `келить, по принципу упрощения, - таких примеров может быть очень много. (А, 2,4).


Все ребятишки одинаково потешно коверкают слово петушок:

- Ася, кто это?

- Писисёк!

- Кто?!

- Питу'хук!


Ее брат в год и 9 месяцев возмущался:

- Не хочу питу'хука!


Интересно, что дети ошибочно произносят во фразе, как правило, только одно неимоверно искаженное слово (в процессе его грамматизации), зато второе, подчас более трудное для маленького человечка слово звучит отчетливо и верно (сложное воспроизводится точно путем механического копирования).


Два разных слова (понятия) могут одинаково обозначаться малышом, эта ошибка в данном случае держится на ассоциации: вкусно и кухня Ася произносит одинаково -

- `Куньтя. Я иду в `куньтю.

Ведь ей вкусно именно в кухне!


В этом возрасте всё, как правило, больше ребенка, все для него весомо. Ася просит:

- Дай попить кусочек воды!


В другой ситуации она сказала бы кусок, но кусочек содержит просьбу, привносит просительную интонацию. Ребенок ее различает.


Малыши часто путают малознакомые слова. Ася хотела сказать:

- Люди ходят на потолке (соседи топают наверху), - и произносит:

- Люди ходят на поводке...


И сама смеется, когда понимает ошибку. Это очень распространенная по типу оговорка.


Говорить для малыша означает - играть, поэтому его занимают и увлекают слова. Воспользоваться этой ситуацией хотелось бы пожелать всем родителям и учителям.

Но ребенок еще слишком мал и, услышав новое словечко, неожиданно произносит все вперемешку:


- Культура... а потом - бублик! (А, 2,4).


В два года 5 месяцев все дети не только любят ласкательные суффиксы, но безошибочно чувствуют, где и какой именно нужно употреблять. Ребятам этого возраста нравятся красивые слова, так как сами по себе слова уже их интересуют. Что ни спроси, в ответ раздается:

- Изумительно!


Дети хорошо чувствуют рифму, прослеживается это и в обычной нашей речи. Когда малыш произносит ам'дём, ам'дю вместо возьмем и возьму, ясно, что он слышит окончание, ориентируется на него, и амди - это рифма к возьми, правда, неточная, но очевидная.


Ошибки не исчезают, они сменяют друг друга - иногда поспешно, иногда - нет. Слово петь звучит: - Ася будет по'ить!

Это общая поверхностная ошибка.


Привет произносится совсем похоже: - Пи'эть!

Часто трудно разобрать, чего именно хочет ребенок.


Популярны и такие ошибки:

Стриг - стригл,

Кошка говорит мляу.


Они легко объяснимы лингвистически, и многое об этом рассказал К.И. Чуковский.


Вот пример ошибки, граничащей с неологизмом. Малыш расширяет словарный запас:

- Смотри, какой несто'ятый! (А, 2,5).


Большая роль отводится звучанию, ребенок выделяет в речи прежде всего звук и на него ориентируется. Звук вызывает определенные ассоциации. Маленькая Ася называет Марка Комарик, Тамару - Ка'мара.


А совсем крошечная Алиса звала папой Олю. Папы тогда рядом с ней не было.


Во время моего продолжительного отсутствия (впрочем, не более двух недель) Ася называла мамой мою свекровь. Подобная ошибка повторялась и у совершенно взрослых, совершеннолетних моих детей.

Я приехала, и Ася растерялась, стала называть мамой Сашу большого, Марка, всех домашних мужчин. Впрочем, это пример не совсем по теме, так как здесь отражена борьба за позицию Д-Р, нет Р Ляли, подставляются персонажи из "ближнего тыла"...


Мальчики рано обращаются к слову гвоздь, хотя молоток и гвозди в этом возрасте интересуют всех ребят, независимо от пола. Ася объясняет:

- Саша моло'током ударил гость.

Поправляем ее: - Ася, молотком.

А: - Молоком...


Вот ряд ошибок, вызванных словесными ассоциациями:

- Какое это дерево?

- Весна. (То есть сосна).


Рассказываю: тут живет собака боксер. Через некоторое время Алиса спрашивает:

- Здесь живет собака таксер?..


В два года семь месяцев Ася читает уже все простые двусложные слова. Алфавит она выучила раньше. Ее, как и других детей, занимает словообразование. В 2 года 8 месяцев она по-прежнему все уменьшает: например, занозика - это заноза, и т.д.

Серьезную роль в этом возрасте играют суффиксы. Малыш не просто говорит о больших предметах: ло'шадина, пыле'сосина (возможно, как производное от машина?), - он выражает этим свое к ним отношение - отношение маленького к большим. Разве лошадь для него - лошадка? Только любимая игрушка может быть уменьшительно-ласкательной, но не настоящий зверь на лугу или в зоопарке. А непонятный подвывающий пылесос - это разве не пылесосина?


Наряду со всем вышесказанным встречаются обороты:

- Оля сложила, а Ася нет сложила. (А, 2,8).

Обычно так говорят иностранцы, начинающие изучать русский язык.


Еще продолжаются смешные склонения петушка:

- У пету'шока; и т.д.

Это напоминает моло'током и многие другие примеры.


В 2 года 11 месяцев Ася спросит:

- У нас есть пос? А путушок? (петушок и пес).


Как трудно ребенку учиться! Но он прилежен, у него получаются старательно-смешные фразы:

- Я хочу с те'бам спать. (То есть с тобой).


- Я тебя почесала, чтобы тебе не было чешется. (А, 2,11).


Лопнуть и хлопнуть для Алисы и многих ее сверстников - одно и то же. Читаю вслух, как лопнул, хлопнул, вот и все мяч под колесом мотоцикла - Ася хохочет, просит без конца перечитывать. Я-то боялась, что она пожалеет мячик! Кстати, в более позднем возрасте ее брат ненавидел сказки с плохим концом, не давал закончить или просил переделать финал.


Несу Асю на руках. Она чешет носик. Прошу:

- Три нос об меня.

А: - Где же я тебе возьму три носа?!


Многие слова малыш производит сам, перед нами частично проходит история возникновения русского языка, так как для ребенка все открывается впервые, - и это само по себе любопытно.


- `Греечка. (Это грелочка). (А, 2,11).


Немало трудностей вызывает фонетика. Мышка пропищала звучит как:

- Мышка проси'пала; и т.д.


Не буду повторять, что три года - определенный рубеж для ребенка. Начинается совсем другой период. Впрочем, и в 3 года 1 месяц мы услышим обычные ошибки:

Подтяжки - тин'тяжки,

Цукаты - цука'тай;

- Кава'рай (каравай), паво'роз (паровоз).

Все это ложится в определнную схему.


Малыш без устали склоняет себя в женском и мужском роде - наоборот. Ася говорит о Сане:


- Он сама пополз.


Сашок в свою очередь с года и восьми путает сам и сама, упоминая себя в женском роде. Раньше он просто не употреблял это словечко. Напомню, что его в основном окружают женщины, хотя неразбериха со склонением и родом - вообще чрезвычайно стойкая повседневная ошибка. Ее легче всего устранить, придумывая специальные, речевые и образные игры на употребление рода (если любимого медвежонка назвать она, малыш быстро заметит ошибку, засмеется и запомнит, как говорить нельзя).


Продолжим ту серию ошибок, о которых мы говорили несколько выше. Ася спрашивает Олю:

- А почему ты без `бруках? (То есть без брюк).


Свою любимую колыбельную Алиса интерпретирует так:

- Спи, моя радость, усни,

В доме погасли окни.


О том, что окни - это окна, а не огни, мы догадываемся не сразу, - только тогда, когда ребенок показывает рукой на то, о чем он поет.


Ничего неожиданного нет в этих ошибках. Они случаются и позже, в 3 года 5 месяцев:

- Побри'кос (абрикос).

- Отгрызок (огрызок).


А вот как дети, льстя, могут воспринимать комплименты. Прислушайтесь к заискивающей интонации малыша. Ася говорила:

- Оля, какая ты хорошенькая!

- Почему это?

- Потому что ты слушаешься Асю.


В 3 года 9 месяцев Алиса угрожает наказанием себе или кукле:

- Когда ты мне по'лучишь, когда ты мне будешь получить? Когда ты мне будешь по'лучишь?


К 3 годам 11 месяцам ошибка может походить на оговорку:

- Сосательный круг. (То есть спасательный). (А, 3,11).


В это время мы пожинаем плоды раннего образования и акселерации.

Ася гордо объясняет Сашку:

- Феррум - это же'лез!


Здесь же я напомню о тех ошибках, которые цитировала уже в другой главе:

- Зачем ты у'весила? (обратное от повесила).


Приготовились уезжать на дачу, слышим:

- Платок уго'тованный.


Конечно, эта книжка написана в основном на примере высказываний двоих детей, но оговорки, хитрости, ошибки и высказывания в целом выбираются характерные, общие для ребят этого возраста. Продолжая начатый разговор, приведу и такие примеры.


Многие из вас помнят замечательную сказку Маша - расстреляша, или Маша - растеряша в действительности, - но сегодня уже отцу Алику Белоусову в детстве было удобней называть ее именно так, по-мальчишески. Кстати, этот же, когда-то пятилетний, Алик, ожидая с папой у пристани прекрасный, дымящий трубами корабль, волновался, что это чудо вовремя не придет.

- Папа, ты закрал в мою душу сомнения, - говорил Алик.


Мама Алика, логопед, как и все специалисты в этой области, усиленно правила неверно произносимые детьми звуки. Часто ей приходилось утрировать ошибку и норму. Однажды в советском еще детском доме она принимала ребенка лет шести.

- Повторяй, пожалуйта, за мной, - говорила эта чужая мама-логопед. - Са.

- Са, - повторял мальчик.

- Со.

- Со, - говорил ребенок.

- Су.

- Су, - повторял он охотно.

- Сы.

- ...Не хочу, - удивленно, но твердо звучал ответ.


А вот более приличные высказывания детей помладше. Когда внезапно рассыпались специальные учебные кубики у малыша трех с половиной лет и его спросили, что случилось, то он воскликнул - в дословном переводе с иврита - так: - Что случилось, что случилось! Никакая вещь не случилась! (Ма кара, ма кара! Клюм давар лё кара!)

Примеров на других языках у меня накопилось немало, но за неимением места и потому, что книга пишется на русском, я стараюсь ими по возможности не пользоваться.


В 4 года и 5 месяцев Ася переживает: - Меня больше не стош'няет? (Вспомним ее же сентенцию: У меня не тошнит голова. Теперь это ошибка не смысловая, а чисто лингвистическая, да и голова уже действует менее самостоятельно от ребенка - в его собственном понимании).


- Гармошка дуд'ная. (Губная, - ведь в нее дуют, дудят!). (А, 4,5).


Многие ошибки, как мы помним, держатся длительное время. Поэтому и пяти-шестилетние дети нередко говорят:

Спей (то есть спой),

Убежу (в значении убегу).

Вообще же число ошибок и оговорок к этому возрасту заметно уменьшилось.


Попробуем снова вернуться на четверть века назад по отношению к Асе и Саше и посмотреть, какие ошибки мог допускать ребенок, воспитывавшийся в этой же социальной среде.


ПОДГЛАВКА 9.

ПРЕДЫДУЩЕЕ ПОКОЛЕНИЕ.


(СТРАНИЦА РУКОПИСИ УТЕРЯНА. ЗДЕСЬ ДОЛЖНЫ БЫЛИ БЫТЬ ТЕМАТИЧЕСКИЕ ПРИМЕРЫ.

Ряд из них - очевидно, такие. Ико - означало "яйцо", кабась - колбасу, Дррыч - Николай Федорович.....).


тесё, ти'ся - еще, т.п. (Л, 8 мес).


Дети в этом возрасте часто напевают, Ляля убаюкивала себя песенкой, как впоследствии - Ася.


В 1 год 8 месяцев стала придумывать ласковые слова для близких: папуся, папуинка, мамуинка, - точно так же, как это делают все дети.

Повторю и некоторые приведенные раньше примеры. Ошибка по сходству:

Мария Казимировна - Малина Зимировна, от ягоды малины и времени года зимы. Все требует параллели...


Представление о языке пока еще самое расплывчатое.

Поет Ив Монтан. Оля объясняет, что он поет на французском языке. Ляля пританцовывает:

- Я танцую на французском языке.


В два года пою:

- Шишки-бай,

шишки-бай,

ступай бука

под сарай, -

первое стихотворение, песенка. Шишки-бай - это, оказывается, перевод баюшки-баю.


Учусь правильно произносить буквы. Наконец прихожу в отчаяние:

- Мне в горло попадает воздух, который неправильно говорит.

Своеобразная детская хитрость, стремление свалить с себя часть вины...


Но в 4 года 5 месяцев ребенок уже обращает внимание на созвучия, не всегда, правда, вполне осознанно.

- Мама, а Щорс был собачка? А почему его так звали?


Это удачный пример, подтверждающий то, что ребенок чувствует созвучия. Мы знаем, слуховая память опережает зрительную, и в этом возрасте, вероятно, она все еще развита лучше - тем интересней поставленный вопрос. Слово Щорс краткое и острое, оно действительно легко может ассоциироваться с кличкой, и ребенок это услышал.


Напомню, что до старших классов считала поликлинику поликленикой, исходя из корня клеить. Это также ошибка, популярная у многих ребят.

Я приводила различные примеры, подтверждающие предыдущие выводы.

Вот теперь, уделив также внимание природе и подспудным течениям детского словообразования, попробуем отвлечься от конкретного образования слов и посмотреть на него уже с точки зрения развития детской фантазии.


ГЛАВА 10.

РАЗВИТИЕ ФАНТАЗИИ ДЕТЕЙ МЛАДШЕГО ВОЗРАСТА.


При работе со старшими дошколятами и младшими школьниками возникают как минимум два вопроса: чему мы хотим их научить и как. Научить быть талантливыми нельзя, зато можно поставить ребенку вкус, развить слух и показать, как делать не нужно. Поэтому раньше мы часто отталкивались от обратного - в игре давали ребенку возможность посмеяться над ошибкой и показывали, как говорить и поступать нельзя.

Дети пяти-шести лет великолепно владеют рифмой, потому многие упражнения имеет смысл строить на подрифмовке. Поскольку все упражнения - игра, то никогда не следует выстраивать учеников в шеренгу, сажать по двое за парты и заставлять класть руки на стол, - развитие детского творчества не предполагает строевой дисциплины. Нельзя делать ничего, что охладило бы детский пыл, остудило интерес и сковало фантазию. Если вы работаете с целой группой детей и чувствуете, что сегодня какой-либо ученик подавлен, расстроен, то занимайтесь с ним индивидуально. При скованности, зажатости обычно хватает одного-двух уроков, чтобы ребенок вошел в форму и раскрепостился. Все это возможно только в процессе игры. Вы не можете заставить ребенка творить.

Несколько слов хочу сказать о специфике работы с обездоленными детьми, ведь в семьях любой национальности совсем не всегда все благополучно. Если у ребенка неполная семья, не стоит делать акцент на безоблачном существовании счастливых семей. Дети всегда сами - герои любой сказки. Им важно знать, что на свете есть такие же маленькие, обездоленные существа, как они сами - Маленький Мук, Золушка, позже - Маленький Оборвыш и другие; не подчеркивайте роль героев-родителей в сказке, это может травмировать ребенка. В то же время полезно иногда рассказать про злую мачеху на фоне положительного героя, выражаясь казенным языком; про человечка, тяжелая жизнь которого вознаграждена после разнообразных веселых и грустных приключений, мытарств. На русском языке детям стоит читать Заходера, им интересен Гауф, английские и шотландские баллады, некоторые русские народные сказки, африканские сказки о животных (не слишком жестокие), стихи и рассказы сверстников, некоторых, например петербургских, поэтов (С.Махотина, М.Яснова) и другие.

В этом возрасте дети уже избегают повторов и безо всякого удовольствия слушают известную им книгу. Рассказы, сказки, баллады я читаю кусками, а не целиком: ваш ребенок выслушает отрывок и может дальше фантазировать сам. Просите его закончить сказку, стихотворение, а если он еще плохо знает язык (например, иностранный), то подрифмовать, придумать нового героя для продолжения сказки. Важно, чтобы ребенок чувствовал себя автором или хотя бы соавтором и видел ваше внимание к его творчеству.

Интересно, что даже таких подспудных весельчаков, как классики марксизма-ленинизма, занимала проблема фантазии. "Напрасно думают, что она нужна только поэту. Это глупый предрассудок! Даже в математике она нужна, даже открытие дифференциального и интегрального исчислений невозможно было бы без фантазии. Фантазия есть качество величайшей ценности", писал, как Вы могли догадаться по стилю, В.И. Ленин в "Заключительном слове по политическому отчету ЦК на Х1 съезде РКП(б) 28 марта 1922 года". Эту замечательную цитату приводит К.И. Чуковский в своей книге "От двух до пяти" в издании 60-х годов, когда ему приходилось доказывать и отстаивать каждую свою мысль и благодаря подобным репликам. Это теперь нет, наверное, среди нас человека, который не знал бы имени Чуковского... Но сегодня, как и вчера, встречаешь недоуменные вопросы: зачем заниматься проблемами детского творчества, ведь не все ребята станут профессиональными прозаиками и поэтами?! Одни родители радуются каждому свежему слову, любой литературной находке своего малыша, другие отбирают и показательно жгут тетради, строго судят и безапелляционно диктуют условия. Одна моя ученица прятала тетрадку со стихами от мамы на антресоли в старой детской коляске, - бывает и так. Впрочем, очень сомнительна радикальность перемен в отношении к детскому творчеству...

Для того, чтобы разобраться в этом и подобных вопросах, обратимся к точке зрения самого Корнея Ивановича, сопровождая ее иногда примерами и дополняя.

Вряд ли мы хотим видеть своих детей сухими практиками. Фантазия искореняет голый практицизм, но это не значит, что она выбивает у ребенка из-под ног реальную почву.

"Если верно, что поэзия вдохновляет всех, то пишущих стихи она вдохновляет вдесятеро сильнее", писал Владимир Глоцер, также большой знаток психологии ребенка (с.53).

Мы поем детям колыбельные песни, декламируем невероятное количество стихов, сказок. Мы с самого начала воспитываем у малыша уважение к языку: учим правильному произношению, не разрешаем сознательно коверкать слова, не позволяем ругаться. Случается, мы даже перегибаем палку: так в нашем доме никогда не говорилось мамка или папка, и меня еще в старших классах неприятно задевало слово папка, когда речь шла о картонной папке для бумаг. Инстинктивно я не употребляла это слово и в присутствии своего отца, боясь его обидеть.

С первых дней жизни малыш, помимо нашего воспитания, обучает себя сам. Грудной ребенок постигает язык с помощью беспрестанного повторения звуков. В тарабарщине он видит смысл и никогда не говорит просто так, используя случайный набор звуков. Видимо, в этом лежат истоки первых ассоциаций: произносимые звуки определенно что-то значат и для грудного ребенка.

Наши чада часто повторяют слово, стремясь его заучить. Им нравится музыкальность звука, языка, звучание слова, поэтому дети быстро открывают рифму, нередко исходя из противопоставления, подыскивая словесную пару:

Вода стоячая - лежачая; затем желток - белток и т.д.

Слово подгоняется под созвучие. Рождаются ритмизованные строки. Так или иначе мы говорили об этом в предыдущих главах. Слова становятся двойниками "не только по смыслу, но и по звуку", как говорил К.И. Чуковский. Антитеза заставляет не просто слышать, но и думать: первые зубы - молочные, тогда каким же станут следующие? - Конечно, кефирными. Детская логика очень строгая, и в том, что взрослому по забывчивости слышится абсурд, ребенок всенепременно видит смысл.

Малыш мыслит "парно" - по сходству и противопоставлению:

Мамонт - следовательно, должен быть папонт (см. книгу Чуковского); осуществляется перенос парности на слова и понятия. Грудные дети "жонглируют" парными слогами, производя из них слова. Дети до двух лет подгоняют под трафарет имена окружающих (Олик, Асик, т.п.). В то же время они стремятся к упрощению речи, отсюда появляются "свои" глаголы и существительные - такие, как ключить, и многие другие. Повторение слогов ведет к рифме, а рифма для ребенка в возрасте двух лет - замечательное упражнение в фонетике (К.И. Чуковский). Благодаря рифме малыш воспринимает работу как игру. Дети идут от стихов к прозе, а не наоборот, повторяя историю возникновения языков различных народов, и так постепенно овладевают прозаической речью. Еще поэтому важно не позволять детям коверкать язык и не допускать бо-бо, мням-мням; тёть и дядь по отношению к посторонним мужчинам и женщинам, независимо от возраста ребенка. Даже годовалый человек в состоянии пытаться произнести сложные слова мужчина и женщина, и звучат они в его исполнении гораздо красивей слов не исковерканных, но неточных.

Все вышесказанное говорит о том, что дети с первый дней имеют дело с литературой: либо их обучают с помощью литературных образцов, либо они творят сами.

Это может происходить и в том случае, когда детворе не поют колыбельных (ни Алисе, о которой мы больше всего упоминали в этой книге, ни ее брату Саше никогда не пели колыбельных песен, хотя, безусловно, напевали другие и в иное время, не перед сном - и детские, и взрослые).

Ребенка многому учат собственные и чужие ошибки. Интересен процесс контаминации, процесс слияния слов (шавкала - шавка тявкала, и так далее). Очень важно влияние неологизмов своего, собственного сочинения.

Ассоциация - толчок развитию детского словотворчества и фантазии с первых дней жизни. К.И. Чуковский обратил наше внимание на ассоциации по смежности и по сходству, считая ассоциациями по смежности совпадение по времени: в воображении ребенка пересекаются два факта (если однажды на закате убили бешеную собаку, то возможно, потрясенный малыш каждый раз при закате будет говорить - собаку убивают). Ассоциации по сходству более распространены: например, индюк - это утка с бантиком, и т.д. С тем и другим видом мы непрерывно сталкиваемся, следя за развитием ребенка.

Антропоморфизм играет существенную роль в нравственном формировании ребенка. Одухотворение вещи, оживление литературного героя вызывают сочувствие к живому, происходит духовный рост маленького человека. Впрочем, это не мешает детским песенкам, сочиненным самими ребятами, не быть грустными (об этом также пишет К.И. Чуковский). Оптимизм - защитная реакция детей, и все ребята ненавидят и избегают плохих концовок.

Нет, наверное, малыша, которому было бы неинтересно играть в рифму. Обычно дети играют в такие игры на ходу - в автобусе, по дороге в гости, т.д. При этом они часто и тут подгоняют, коверкая, слово под рифму, - от этого им становится еще веселей. Самым маленьким слушателям нравятся сочетания чудо-юдо, мальчик-с-пальчик, гоголь-моголь. Бессмысленные построения и созвучия вызывают у ребят хохот. Начиная чувствовать стихотворный размер, дети невольно подгоняют и под него слово в строке, нередко ради этого его усекая или на слог увеличивая и не заботясь при этом о правилах. В игре существуют только те правила, какие диктует сама игра.

Писатель Л.Пантелеев примерно указал время сочинения первой сказки. Маша рассказала ее в 2 года и 5 месяцев (с.57). Дети не только избегают сами придумывать плохой конец, - многие из них кричат и топают ногами, предвидя грустную концовку уже слышанной ими народной или авторской сказки. Дело в том, что ребята могут полностью отождествлять себя с героем, а иногда - сразу со всеми персонажами, бывает и так. Они как бы испытывают на себе причиняемое ему или им (героям) зло, и, если этим умело оперировать и об этом помнить, можно сознательно развить в ребенке чувство сострадания, которое так пригодится ему в жизни и сделает его человеком.

С трех до четырех лет дети часто сочиняют бессмысленные сказки, - то есть не имеющие смысла в самом деле. Как правило, произносимые сочетания слов абсолютно ничего не значат для уха взрослого. При этом малыш любит смотреть в книгу и рассказывать то, что в ней якобы написано, вслух себе самому. Вот он забыл все на свете и лепечет на каком-то щенячьем диалекте, из которого мы не поймем ни полслова. Ребенок рассказывает убежденно, серьезно, - таковы правила игры, и кто из родителей, педагогов за этим не наблюдал?..

Подобное состояние часто провоцирует рифмовку.

Ученым еще предстоит разобраться в творчестве детей самого младшего возраста, чтобы понять творчество детей старших. Почему годовалый ребенок рисует вместо троллейбуса одни каракули, упорно называя их все же троллейбусом; но он, мы говорили, очень похоже на нас, взрослых, рисует поезд. Удивительно то, что все троллейбусы он всегда рисует одинаково, именно так, - так же, как всегда одинаково рисует поезда, - только одни поезда, и ничто другое.

То же самое происходит в разговоре: малыш всегда знает, что он имеет в виду, произнося ту или иную фразу, и "бестолковые" в данном случае, как правило, мы, а не дети. Вспомним, как совершенствуется хронологически речь "среднего" ребенка с года до двух.


В родильном доме Ася кричала, когда мне несли ее кормить, совершенно отчетливо и всегда одинаково: - Ля-ля, Ля-ля... (мое имя - Ляля, это совпадение, а суть в том, что Лялей потому и называют маленьких, это их любимое и самое детское слово).

В год происходит частое удвоение слогов: горшок - гор-гор, ботинок - бо-бо, душ - ду-ду.

Я жалуюсь своей маме Оле: - Научилась спать в собачьих условиях.

Годовалая моя Ася услышала знакомое слово. Кричит: - Ав, ав, ав!

Дети нюхают цветы на картинке. Даже в 4 года 5 месяцев Алиса еще пыталась трогать рукой изображение от кинопроектора, видя впервые диафильм на экране.

Возможно, стремление к удвоению слогов как-то связано с рифмой (мы об этом пытались говорить). Ребенку проще напевать. "На пол в тапках" Ася произносила как `ня па в `тапа, рифмуя и ритмизуя фразу (1,6).

Детям присуще произношение "по-французски":

`ба'мам - бумага,

шта'нан - штаны, т.д. (А, 1,6 - 1,8). У мальчиков это может проявиться позже - с 1 года 9 месяцев.

Видимо, нашим карапузам проще запоминать имена и клички. Любимую кошку, собаку легко включать в развивающую ребенка игру. В год и семь месяцев мои дети свободно и уверенно владели словом Чезик - так звали их единственную близко знакомую собаку (1,7).

А вот как звучит сложная фраза "поезд поехал там" в 1 год 8 месяцев:

- Пое, пое, пае, пае, там, там!

Удваивая, ребенок уясняет для себя явление "окончательно" и одновременно привлекает наше внимание к происходящему событию или предмету.

Малыш не понимает, что существуют предметы и явления, которые нельзя потрогать. Ася слышит гром: - Гом, гом!

Подумав, ищет: - Где гом, где?

Пришло время вспомнить о резиновых размерах. Дети не умеют правильно соразмерять; например, они могут ничего не бояться, кроме... бабочек. Возможно, это происходит по аналогии с кусающимся комаром, тоже маленьким, но опасным? (1,8).

10.Существуют необъяснимые слова, которые могут держаться в лексиконе ребенка месяцами. Так Алиса называла гребенку, волосы и "причесывать" одним словом - лю'ко, при этом четко произнося зацепи (зацепилась).

Калебо'бо - мы понимали - означает "корабль" (1,9 - 1,10).

11.В два года я сочинила стишок, начинавшийся шишки-бай (то есть "баюшки-баю"), и именно так в этом же возрасте заговорила Ася.

Пожалуй, самый "продуктивный" для словообразования возраст - 1 год и 10 месяцев. В это время малыши постоянно используют ласкательные суффиксы, речь их становится осмысленней и мелодичней.

Этот процесс сопровождается неодинаковым усвоением материала.

"Прабабушка Анечка" Ася произносит очень ласково:

- Па'бабапка Анечка, - легче справляясь с более трудным, казалось бы, словом.


Яркий пример роли подражания в словообразовании ребенка:

- Ася, ты Асик.

Реакция не заставляет себя ждать:

- Лялик, Олик, Сашик, Вадик, мамак.

То же самое произносит в 1,9 Сашок: - Олик, Адик, Лялик, - т.д.


- Ася, есть мужчины, женщины, люди.

А: - `Людя поет! (по радио).


Вот несколько разных высказываний.

Редкий пример - зародыш будущей возможной сказки. Говорю Сашку: - Саша, ножка спать хочет.

С: - А пальчик? (На ножке; он готов продолжать игру, воспринимая ее в то же время серьезно. Ножка - "сама по себе", она может хотеть или не хотеть, что в этом странного?). (1,10).


Через неделю мы застали Сашка за таким занятием: сняв самостоятельно штанишки, он приспосабливал к себе кукольный горшочек размером не больше полутора сантиметров и пытался сделать в него пи-пи.


К двум годам малыш начинает все уточнять - величину предмета, подробности. Он тянет ручки, пытаясь достать до потолка, и уже сознает, что вот хотел достать и не смог. После неудачи он сильно расстроится.

Но он учится сдерживаться и не плакать. Моясь, приказывает себе:

- Закрой рот! Закрой глаза! Не плачь! (А, 2,1).


Малыш переносит привычное представление на все явления.

Едем в машине, Саша сигналит. Ася волнуется:

- Ляля, там звонит телефон!


Ася за едой испачкала пальцы, показывает каждый пальчик в отдельности:

- Этот для каши, этот для супа, этот для масла, - какой чем пачкать. Во всем свой порядок, ребенок действует вполне осмысленно. И вместе с этим фантазирует изощренней.


Алиса выдумала имя "Ая", причем настаивает на этом произношении. Ее очень радует, что удалось придумать что-то свое.


Посмотрела мультфильм, в котором хором поют бабки-Ежки. Тут же нашлась:

- Бабки-Ежки, бабки-Аськи!

Очень довольна.


Упорно называет Деда Мороза Баба Мороз, так как у него на голове действительно что-то женское и очки, как у знакомых старушек. Снеговик - одно, Баба Мороз - другое. Ребенок подчеркивает разницу.


- Ася, что ты ела в яслях?

- Пюре.

- Пюре с чем?

- С ложкой.


В это же время записали первую рифму (это, конечно, не значит, что все ребята начинают рифмовать "хором", могут быть временные отклонения):

- Оля голя! - зовет Ася легко одетую Олю.


Ребенок рифмует дополнительно, чтобы быстрей запомнить понравившееся ему стихотворение; он часто коверкает слово, подгоняя его к предыдущему. "Мяч" Маршака в Асиной интерпретации звучит так:

- Желтый, `кантый, голубой,

Не у'ганты за тобой!

("Желтый, красный, голубой,

Не угнаться за тобой").


Малыш в этом возрасте постоянно рифмует по два слова, стишки все перемешивает. О стихотворчестве в это время подробно рассказал К.И. Чуковский в главе "Тяготение к рифме". Поэтому мы вернемся к рифме несколько позже, когда ею начнут увлекаться более старшие дети.


В 2 года 4 месяца ребенок усиленно осваивает пространство.

На остановке Ася видит мальчика. Через некоторое время спрашивает: - Где мальчик?

Оля объясняет: мальчик сел в трамвай и уехал. Ася плачет, думает.

- А где трамвай?..


- Ася, Вадик просил тебя что-нибудь нарисовать и подарить ему.

Рисует.

- Ася, что ты нарисовала?

А: - Что-нибудь...


Ребенок замечает все больше деталей, это отражается и на его рисовальных успехах. Точками обозначает коленки в положенном месте. Пририсовывает без подсказки кармашки.

Предметы, рисунки еще живые для ребенка, они способны чувствовать, с ними можно общаться на равных.

Алиса взяла книжку:

- Это что за баба Степа?


Рассматривает эту же книжку после прогулки. Дядя Степа на картинке идет по улице.

А: - Мы погуляли, теперь мужчина гуляет.


Герои любимых книг - близкие друзья малыша. Он выступает теперь сам в защиту животных и восстанавливает справедливость.

Ася говорит:

- Собачку зовут Жуська, а киску - я не знаю как!

(Жучка - из сказки о репке).


Ася учит букву "о".

Оля: - Видишь, буква как мячик.

Через некоторое время спрашивает: какая буква?

А: - мячик...


Услышала новое слово: - Культура... а потом - бублик!


Детское перемешивается со взрослым. Причесывает своей гребенкой зубную щетку... Думаю, что перед этим поступала как раз наоборот, так как два предмета явно находятся в родственных отношениях.


В свою очередь явления, связанные с удаленными предметами, можно теперь объяснить так:

- Самолет летит, когда ветер. (А, 2,4).


Малыш философствует, не зная, что это такое. Вот простой пример непроизвольной детской философии:

А: - Саша!

Саша большой: - Что?

А: - Ляля!

С: - А что-нибудь умнее можешь сказать?

А: - Саша, Ляля, Ася!


Это и есть мечта всех ребят - чтобы родители были вместе, рядом, тем более, когда случается это так редко.


Ребенок в возрасте двух лет 4 месяцев только смутно догадывается о человеческих взаимоотношениях и их проявлении. Ася грустно вспоминает:

Я лампочку разбила.

Саша большой: - Плохо. Мама тебя ругала?

А: - Ругала.

С: - А что она сказала?

А: - Асенька!


Обратите внимание, ребенок в этом возрасте уже чутко реагирует на интонацию.

В возрасте 2 лет 5 месяцев речь ребенка малыша, становясь правильней и разнообразней. Витой ремень от детского комбинезона Алиса представляет дымом:

- Это дым, дым! - кричит она радостно.

В то же время углубляется конкретное мышление и стремление к конкретизации явлений, предметов.

Ася проснулась, ее зовет Оля: - Иди ко мне, по дороге захвати свою одежду.

А: - Это не дорога, это - дом. (2,5).

Дело действительно происходит в помещении, а не на улице...


Или такая ситуация. У нашей соседки на даче есть овцы. Ася видела и пастуха, который иногда проходит со своими коровами мимо дома. Алиса зовет Олю:

- Пойдем. Я тебе покажу, где пастух.

Ведет и показывает: соседка "пасет" овец, они самостоятельно и недалеко щиплют травку.


Воображение маленького человека поражает буквально на каждом шагу. Ребенок "может" свободно гулять по проводам, - у него свои отношения, и весьма добрые, с электричеством. Рассказывая (сочиняя) сказку, Ася представляет себя в любой ситуации, всегда проживая в воображении этот момент. Вот она сама "гуляет по проводам", рассуждая вслух:

- Девочка будет высоко... - и так далее.

Ребенку удается уже чувствовать за другого человека, - недаром в этом возрасте малыш постоянно телепатирует со взрослыми. Ученые считают, что телепатия - это атавизм, не потому ли первобытные люди, дикари из африканской сельвы, вымирающие племена передают мысли на огромном расстоянии? Ребенок еще недалеко ушел в развитии и во времени от "первобытного" состояния, потому, возможно, телепатия у него развита больше, чем у ребят старшего возраста, оторвавшихся от мамы, и тем более взрослых.


Мы гуляем, дома осталась бабушка. Неожиданно Ася произносит:

- Аня плачет: где моя Асенька? (то есть "плачет" дома!).


Многочисленные проявления телепатии, записанные Олей, я пропускаю, стараясь не уходить далеко от темы. В это время вы развиваете в ребенке участие к другому человеку, учите малыша преодолевать эгоизм.


Мы часто мажем Алису мазью от аллергии. Ася говорит совершенно здоровой Оле:

- Я тебя намазала, чтобы аллергии не было. (То есть впрок; пример позиции В-Д).


Малыш все так же борется за справедливость в свои два с лишним года, - конечно, в своем собственном понимании. Он любит порядок во всем и начинает заметно нервничать, ощущая дискомфорт, если действительность не совпадает с его представлением о ней.

Говорим: - Положи зеркало Вадика на место.

Ася: - Это мое зеркало: там - я.

(Отражена-то действительно девочка!)

Игры с зеркалом вообще представляют особый образовательный интерес: это игры-перевертыши.

Если бы в Асином зеркале отразился Вадик, она, вероятно, нашла бы другую причину не отдавать предмет, и осталась бы столь же искренней.


Принимаясь фантазировать, малыш часто невероятно возбуждается (и наоборот).

Оля: - Посмотри, сколько кошек сидит - и черная, и черная с белым, и рыжая.

А: - А зеленая где? А синяя где? А красная где?

Экзальтацию нужно регулировать, особенно если ребенок не вполне уравновешен, легковозбудим.


В 2 года 5 месяцев мы услышали первые стихи, Алиса очень обрадовалась своему произведению, бесконечно его повторяла и варьировала. Это было первое осмысленное сочинение, хотя кусочки, начала и концы сказок появлялись и прежде. Больше всего самой Асе понравилась рифма в стишке о собачке по кличке Чезик:

- Чезик встретил медведя,

Погулял и встретил маму,

Прыгнул в яму.


Оптимизма явно не много, но это стихотворение рассказывает о собачке, а для нее одинаково нестрашно повстречаться и с медведем, и с мамой, несмотря на то, что Чезик немедленно прыгает в яму.


Многое в этом возрасте связано со сказкой.

Человечку в коротких штанишках 2 года 7 месяцев. Оля показывает Алисе золотой зуб. Мгновенно возникает ассоциация:

- Золотой гребешок (сказка).

Другого золота ребенок просто не знает (конкретней - не замечает).

Или прямая ассоциация, повседневная: в поезде спит и храпит женщина. Ася шепчет:

- Она что делает? Журчит.


Во всем хочется видеть сказку, это пока так естественно.

Малыша очень волнует, кто, что и как делает. Оля стирает салфетку, объясняет, что салфетка грязная. Ася спрашивает загадочно:

А она чего делала с грязью?

Понятно же, что все предметы связаны определенными взаимоотношениями!

Ребенок ищет и "находит" эту связь. Сказывается эстетическое воспитание. Алиса показывает пальцем на горы:

А: - Какие красивые горы.

Оля: - Пальцем показывать нельзя.

Ася растопыривает пятерню, протягивает, показывает уже всеми пальцами, впрямую не нарушая запрета.


В этот период у Аси рождается брат. Она живет долгое время с Олей на даче в Карелии, не видя родителей. В дальнейшем это отразится на ее мыслях, поведении, разговоре. Девочка скучает без детей и близких. Ей не дает покоя понятие "люди", она пытается его осмыслить сама:

- Папа уходит в `людину работу? (2,8).


Ася находится у Оли в гостях:

- Людин дом. (То есть дом жилой, где много народу, - очевидно, именно так). (2,10).


Наделяет куклу человеческими качествами, придумывает имя:

- Пи'щавая кукла. Ее зовут Плома. (А, 2,8).

Имя должно быть необычным, ведь кукла - друг, ее необходимо хоть как-то выделить, и с ней должно быть интересно, тем более, что для взрослых она ничем не отличается от остальных кукол.

Такое же "очеловечивание" произошло с любимым зайкой, но в данном случае ребенок попытался снова схитрить. Оля ахает по дороге, что у нее тяжелая сумка. Ася, на полном серьезе:

- Зайка и донесет вещи.


Этому возрасту, помимо всего прочего, вообще свойственен антропоморфизм, оживление предметов и наделение их способностью "жить по-человечески". Например, Оля спрашивает:

- Где комар?

А: - По делам пошел.


Как полезно возвращаться и нам самим с нашими малышами в микромир! Помните книжку про Карика и Валю? Какие это могут быть увлекательные путешествия!


Вот еще примеры на антропоморфизм в этом возрасте. Поезд, в котором мы едем, остановился (это, точней, образный блок; поезд - тряска, стук, проплывающие за окном верхушки деревьев; нет движения - и появляется следующее изречение:)

А: - Поезд кончился.


Ребенка волнует, не холодно ли шмелю.


Алиса видит, что овцы залезли в крапиву, и (на всякий случай) сопереживает:

- А они босиком?

Конечно, овцы "босиком", и это еще долго тревожит девочку.


Повторяются такие выражения:

- Цветы не нюхаются (т.е. не пахнут).

- Цветы очень нюхаются. (А, 2,8).

Зависит от сорта цветов.

Таким образом действие со стороны цветов воспринимается как направленное, ребенок предполагает активную ответную реакцию цветов. Не совсем точно было бы назвать это антропоморфизмом, - кора не дозрела до дифференцировки залогов.


Одушевляется даже такой неживой предмет, как горшок.

А: - Горшок хочет тут стоять.

(Не следует забывать, что этот предмет играет большую роль в жизни малыша, ребенок проводит с ним много времени и воспринимает вполне одушевленно).


Соскучившаяся Ася слышит мычание, она наконец дождалась хоть какого-то общества и радуется:

- Это два корова идут со мной в игрушки играть. (2,8).

Какова сила установки!


Многие сентенции в этом возрасте касаются еды - возможно, потому, что еде уделяется большое внимание (бабушка - блокадница, да и сама Ася медленно поправляется после гипотрофии вследствие такой распространенной сейчас аллергии):

- Ася, назови, какие ягоды ты знаешь.

А: - Земляника, смородина, черника и варенье.

Оля: - Как называются эти ягодки? (Речь идет о черешне).

А: - Че-вишня. (По картинкам она знает только вишню, но о черешне слышала).

Конечно, продолжаются уточнения:

Дай мне котлеточку с мясом.

Бульон петушкий.

Хитрость ведет к углублению мысли:

Давай - кашу без изюма. А я буду есть изюм без каши.


Непосредственны, милы и другие фразы, произносимые в этом возрасте большинством ребят. Напомню, что это не научная книга, а, по возможности, живая, вовремя схваченная "в воздухе", сочиненная самими детьми, а потому о ней стоит судить на их же родном языке - детском и творческом. Высказывания вынужденно повторяются в зависимости от темы нашего разговора.

- Сколько тебе лет?

- Два пальца.

(Уверена, это один из самых распространенных ответов разных детей различных поколений).

- Ася, у тебя есть дед?

- Есть, дед Мороз.

Малыш вслушивается в нашу речь, отдельные слова вызывают у него четкие ассоциации; дедушку в нашем доме никогда не называют "дед", и, может быть, в этом дело.

Мимо едет машина с ограждением для перевозки обреченного на убой скота. Ася внимательно смотрит, сравнивает:

- Сундук едет.

Оля учит: - Стоять и смотреть с открытым ртом на чужих людей неприлично.

Ася показывает: - Я закрыла рот.

Ребенок часто хитрит сознательно в поисках разрешения ситуации (помните пример, где протянутый палец был заменен растопыренной пятерней?).

Дети воспринимают буквально все наши фразы. Если предложить ребятам игру на придумывание буквализмов (пошел дождь, папа выкручивается, молочные зубы, т.д.) и на их противопоставление, эта игра даже в раннем возрасте, когда, казалось бы, малыш сам еще все вопринимает "в лоб", вызывает смех. Так я экспериментировала с детьми 4-5 лет, все они реагировали однозначно.

Ребенок использует странные, но очень нежные и часто книжные обороты. Например, Алиса говорит:

- Олечка, завернись на бочок.

Вроде бы все понятно, но создается более зримый образ благодаря неожиданно точному слову.

Напомню, что в это время Ася заметно телепатировала и часто выполняла то, о чем на расстоянии только думала бабушка. В этот период обе были "на взводе", переживая тревожное время и "подзаряжая" друг дружку. Ася нередко фантазировала направленно; уже сейчас ребенок подсознательно лечил себя (одиночество свое и печали) сказкой, это нельзя не отметить. Стоит сочинить историю с близкими людьми в главных ролях или нарисовать тех, кого не хватает рядом, и на душе ребенку становится легче. Именно так формируются уроки литературотерапии. Если вы поэкспериментируете с фотографиями членов своей семьи или с их рисованными портретами, сочините вместе с ребенком о них сказку, то результат будет налицо. Только нельзя, как обычно, играть больше пятнадцати минут в одну и ту же игру, так как это оказывается утомительным для ребенка, и часто он потом долго не может остановиться.


Итак, в два с лишним года появились высказывания, связанные с литературой, пра-сказки.

Ася рассматривает иллюстрации к "Сказке о царе Салтане".

- Ася, это кто в бочке?

- Мама и Ги'дон. (Молчание). А где папа?

Прочла ей "Кто сказал мяу?"

- Ася, так кто сказал мяу?

А: - Ав-автор! (В книжке щенок говорил ав-ав, это отложилось в ребячьей памяти).

В это время Ася осознанно назвала "новую букву". Оля по причине измученности ее не запомнила, но это так.

Оля рисует букву "о".

- Какая буква?

А: - Колобок.

Рисует снова.

А: - Часы? (не просто часы, а именно буква - "часы", это важно).

И вот в два года 8 месяцев рождается первая сказка!

А: - Мышка села под окном и говорит: - Га-га-га.

Не от незнания, ведь любой ребенок в этом возрасте рассмеется, если мы скажем ему, что мышки "гогочут". Неисповедимы пути фантазии, ее непостижимые правила. Они здесь строго выдержаны, соблюдены, хотя некоторые взрослые цинично могут мне возразить, что тут правил нет. - Благодаря многолетнему опыту я не согласна.


В 2 года 10 месяцев дети используют хитрость и прямо, и исподтишка:

- Ася, ешь пюре и пей компот.

А: - Давай вместе: ты дое'ди пюре, а я буду компот.

А: - Как зовут бабочку?

Оля: - Не знаю.

А: - Мотылек.


С питанием по-прежнему связано большинство интересных высказываний, причем как правило они самобытны, индивидуальны.

Учу Алису: это нота "соль". Ася забыла. Соль и совок стоят на кухне близко друг от друга; Ася мучительно вспоминает:

- Нота совок.


Или так.

- Вот рогалик, кушай. (В России продавалось мучное изделие - рогалик).

А: - А где голова рогалика?

(Рядовой пример антропоморфизма: еще немного, и рогалик "оживет").


Толчком для работы воображения становится любая мелочь. Обычно именно мелочь, деталь, и очень редко - что-нибудь крупное.

Ася сидит в ванне, в пене. Замечает, что "исчезла" царапина на руке, опущенной в воду. Восклицает изумленно:

- Царапина растаяла! (2, 10).


В следующем месяце слышны такие простые сравнения, как:

- Зубной порошок пер'чит.

И такие усложненные, как, например:

- Смотри, какие желтые листики (в парке).

А: - А Оля какая синенькая... (А, 2,11).


Малыш продолжает сравнивать, подгоняя неизвестное под хорошо знакомое и привычное. При этом сказку он может "приземлить" таким образом.

Ася в Павловском дворце в России, с Олей. В зале сервирован стол.

О: - Наверное, здесь принц встречал Золушку.

А: - А он сам ей готовил обед?


Один из любопытнейших примеров для исследователя детского творчества и для родителей - осознанная трансформация сказки. Известно, что дети не любят в сказках страшных мест и тем более - плохих концовок. Я прошу Асю рассказать мне сказку про Колобка и слышу в ответ скороговорку - ребенок словно боится, что его перебьют и заставят повторить то, что написано в книжке:

- Жили-были дед и баба, Колобок у них поужинал и спать лег. Вот и сказке конец, а ты - молодец. (2,11).


Нужно добавить, что как раз Алиса почти никогда не избегала мрачных сказок и уж тем более не плакала, слыша что-нибудь грустное (в отличие, например, от ее брата). Скорей, у нее всегда был повышенный интерес к подобным сценам, и мы только следили за тем, чтобы он не перешел границы. Именно в это время ее больше всего привлекали сказки с бабой-Ягой, смертью, ужасами, бесконечное сказочное сиротство и обиды со стороны мачех. Ася представляла, как и все дети, себя на месте героев, при этом мы часто слышали, что ее "родители умерли", что у нее "нет ни папы, ни мамы". Произносить это вслух и даже думать об этом мы никогда не позволяли, но всегда честно отвечали на вопросы о вечности и смерти. Прошли годы, и время подтвердило ту взрослую правоту.


После того, как человеку в коротких штанишках исполнилось три года, он делает заметный скачок в своем развитии, и с ним становится интересно благодаря его неиссякаемой любознательности, постоянным детским открытиям, нескрываемому восторгу, который он от них испытывает. Три года - это определенный заметный рубеж. Ребенок по-прежнему подражает нам; проявляется это и в его поведении, и в речи. Современная Ася утверждает:

- Герда и Кайф. (Слово из новейшего лексикона).


Но она же во всем ищет корень и смысл.

Сложив бумагу трубочкой, смотрит, разглядывает так и сяк.

Оля: - Это называется подзорная труба.

А: - А как она тут дымит?


В три года, мы говорили, усложняются детские уловки и маленькие хитрости.

Алиса не хочет есть и объясняет:

- Ляля, капуста плачет: я не хочу быть в супе! (3 года).

Приглядимся внимательней: это же не просто хитрость, а настоящая мини-сказка!


Еще через месяц мы обращаем внимание на то, как дети от простого идут к сложному - и тут же наоборот; от плохого - к прекрасному и от сказки - к реальности:

Ася видит автобусную остановку - домик.

- Здесь царевич живет?

Заметила финские санки, спрашивает:

- А почему женщину в коляске везут?

Мужчина на улице несет что-то длинное в бумаге. Говорю Асе, что это... или лыжи, или клюшка...

А (мечтательно): - Или колбаса...

Она привыкла видеть именно палку колбасы в бумаге и, кроме того, как все дети, желает то, что находится для нее под запретом.

Увидела двойной троллейбус с одной парой "рогов", сообщает:

- Автобус в троллейбусе вместе едут за веревочку.

Рассказываю Алисе, как взять аккорд на пианино. Комментирует:

- Так, чтобы посередине ехала машина (вариант - плыл кораблик, то есть клавиша).

Ребенок и сам настраивает нас на игру в учебе.

Люди и звери достаточно тесно переплелись в детском воображении. Меня стригут, Ася нервничает:

- А твоей гриве не больно?

Важно, что ребенок в этом возрасте способен сопереживать.

Малыш постоянно ищет и ждет перевоплощений, для него все еще слишком часто меняется в этом мире.

Оля говорит: - Я еду учиться быть парикмахером.

А: - А когда ты будешь Олей?

Ведь обычно Оля - друг свой и домашний, а неведомое ремесло семейного парикмахера отдаляет ее от ребенка, которого это тревожит. Здесь налицо борьба за стабильность Д-Р, сопротивление Д-В.


В 3 года 1 месяц звучат вопросы, обычные для малыша, воспитывающегося в коллективе (Алиса ходит в сад, как большинство ее сверстников). Мы слышим самое распространенное:

- Как стены открыть?

Вероятно, и ваши дети задавали вам этот вопрос. Звучит и следующая чисто советская сентенция:

- А я синий кофе люблю. (Значит, на воде, садиковый или больничный, действительно водянистый и голубой).


Асе подарили набор открыток: кот ловит рыбку.

- Кот не утонет, потому что держится за удочку, - успокаивает себя ребенок.

Снова изобретаются невероятные поступки и приключения ради того, чтобы сказка не кончилась плохо... Творчество может быть оружием психологической обороны.


Когда малыш произносит:

- Я тоже хочу дирижорить, -

он входит в роль, представляет себя на месте другого человека. (А, 3,1).


В этом возрасте детей часто преследуют их собственные ночные крики и страхи. Ася рассказывает, что крылышко бабочки колется, веточки бегают по кровати. У меня, четверть века назад, в это же время и чаще при температуре случались подобные ночные видения: пауки на кровати, змеи (слишком явственно и, насколько помню, до самой школы) - складки пододеяльника, покрывала. Бывало это и в том возрасте, когда я уже знала при высокой температуре, что нужно просто сразу включить свет.


3 года 1 месяц - период, когда малыш, невзирая на нелюбовь к пасмурным сказочным концовкам - поеданию Колобка или бабушки из "Красной Шапочки" и т.д. - интересуется отрицательными персонажами и постоянно спрашивает о Снежной Королеве, Бабе-Яге, мачехах, людоедах. Это, правда, вполне может соседствовать и с сочинением таких непринужденных мини-сказок, как следующая, - помните?

Говорим Асе, что самолет улетел в другой город.

А: - Домой. У него там маленькие самолеточки.

И это тоже пример психологической обороны. Любой ребенок защищается от несправедливости и тревог.


Не новость и такие наивные советы Аси:

- Оля, почему ты без шапки?

- Я не люблю их.

- Ни шапки, ни капюшоны?

- Да.

- Давай, я сяду к тебе на головку и тебе будет тепло.

Девочка-то действительно любимая и теплая!


В 3 года 5 месяцев сочинение стихов и сказок - самое обычное дело. Все образы, которые представляет и описывает ребенок, по-настоящему зримы. По-прежнему к буйству фантазии подталкивает ситуация, в которой нужно собраться, сосредоточиться; подводят к этому экстремальная ситуация, спешка, волнение. При этом ребенок начинает утрировать и уточнять.

Повторю пример. Мы приготовились ехать на дачу. Ася переживает: нужно все не забыть взять, сложить игрушки, а главное, не забыть саму Асю. Она кричит:

- Платок уготованный!

В это время на четвереньках пробегает брат Сашок, Алиса все пытается успеть и, конечно, поиграть; мимоходом, но деловито она отдает приказание:

- Саша, ты будешь кошкой.


Еще одна похожая ситуация, на которую Ася реагирует так:

- Мы ходили в музей, а там очень крепко закрыто было.

Видимо, выходной день - или опоздали?


Экстремальная ситуация может возникнуть на проезжей части, ребенок это чувствует. Маленькая Ася успокаивает меня, совершенно не соразмеряя наши возможности:

- Ты не бойся машины, я тебя за руку держу.

При этом она и не думает шутить! За меня отвечает.


Малыш старается наделить все слова ласкательными суффиксами и музыкальными окончаниями. Он хочет, чтобы и мы с ним были добры и приветливы:

- Мне не нравится имя Алиса и Ася. Мне нравится только Алик и Солнышко.

Какая показательная фраза!


Из этого же ряда и следующая хитрость:

- Сашуня меньше, а я больше. Поэтому ты его меньше любишь, а меня больше, да?

Произносится это самым невинным тоном и, разумеется, без тени игры. Эта проблема волнует старшую сестру, и девочка искрення. Если и в вашей семье больше одного ребенка, то подобный вопрос актуален для вас.


Остаются в этом возрасте и такие, совсем детские, вопросы:

- Ася, это злая собака, не трогай.

А: - А когда собака станет хорошей?

Конечно, собака тоже должна побывать хорошей - так же, как должна побыть лисой, цветком, человеком...


Вот стихи, которые мы дома услышали в это время:

- Мяч кидается,

Кругом все разлетается!


Произошла, вероятно, двойная подгонка к рифме. Мяч - живое существо, и это не зависит от рифмы.


Ася сочиняет песенку:

- Саня, мой дружок,

Светит Саня-колобок,


Саня дружочек,

Саня колобочек!


В дальнейшем круглые предметы в детском воображении часто будут "светиться" по ассоциации с солнцем. Это любопытное явление, мы еще поговорим о нем подробней.


- Мама дочку похвалила,

Что ребенка запас'лила.


Я спрашиваю, что за странное слово. Алиса отвечает убежденно и серьезно:

- Это он сливы ел и устал. Значит - запас. (Вариант: ребенок запас'ливый).

Ася поет:

- Прыг-скок, прыг-скок,

Это зайкин голосок.


Мы размышляем с вами о возникновении первых сказок, ранних собственных сочинений. Речь идет о возрасте трех с половиной лет. Конечно, одни и те же законы действуют на разноязычных детей. Вот, например, билингв, русско-иврито-говорящий ребенок рассматривает картинку, на которой изображены непонятные плоды загадочного дерева. Малыш произносит на иврите:

- Я понял! Папа приклеивает звезды и облака! (Еванти! Аба маркив кохавим вэонаним!).

В воображении ребенка его всемогущий, большой папа может с лестницы прикрепить звезды к небу. Почему бы и нет?


Наша прозаическая жизнь с ее бытовыми проблемами безусловно затрагивает воображение малыша. Другой русскоязычный мальчик участвует в таком диалоге. С ним заискивает, заигрывает мужчина:

- Это что?

- Карман, - вяло отвечает ребенок.

- А что у меня для тебя в кармане есть? - заглядывает в глаза взрослый.

- Деньги, конечно, - уверенно отвечает мальчик. Что для него может быть интересного в чужом скучном дяде?

Между тем, ему еще даже не исполнилось трех лет... Но творчество продолжается.


Мы видели, что детские стишки, появляющиеся в это время, еще весьма сомнительного художественного качества: мысли в них меньше, чем совершенства формы, но все же в них обязательно присутствуют размер, ритм, мелодичность, рифма. Ребенку ужасно нравится самому сочинять, он стремится к гармонии.


Любопытно искажение чужого текста, наблюдающееся довольно часто. Например, Алиса поет:

- Баба села на горох.

Тут же объясняю, что значит "сеяла", а что - "села". Ася запевает дальше:

- Стала русого плясать,

А потом вприсядку. (3 года 5 месяцев).

Но речь ведь идет о русском танце, а не о зайце!..


На следующем месяце жизни Ася сочиняет сказку, и снова в зачаточном состоянии. Но если ребенка попросить, то он довольно интересно разовьет свои мысли. Такой сказке может позавидовать взрослый писатель (во всяком случае, на этой основе я написала потом стихи).

Мы постоянно ходили к колодцу, Асе нравилось кричать над водой и слушать эхо. Эхо стало для нее живым существом, персонажем:

- Мы ведро опустим, а там Эха схватит. (3,6).

Эха жила не только в колодце, но и в лесу, в трубах. Она могла быть злой и доброй...


Видимо, в 3 года 7 месяцев дети уже способны выделить сон из реальности. Маша у писателя Пантелеева говорит (с.176):

" - Я во сне видела, что мы с бабушкой купались.

- Где вы купались?

- В море. Мы плавали с бабушкой. А тебя не было. Ты, наверно, дома остался. А ты тоже этот сон видел? -

и - Маша рассказывает сказку, утенок в этой сказке утонул в ванне. Машу спрашивают: не жалко утенка?

"- Жалко...

Потом подумала и говорит:

- Но ты знаешь, это ведь было во сне!" (с.179).

Малыш в возрасте 3 лет 7 месяцев отдает себе отчет, что сон - это сказка, то, чего "почти не бывает".


Характерны для этого возраста такие ошибки, - повторим их по примеру К.И. Чуковского, чтобы вспомнить и сделать выводы.

- Какое это дерево?

- Весна. (Сосна).


Говорю: тут живет собака боксер. Через некоторое время Алиса спрашивает:

- Здесь живет собака таксер?


Ребенок "примеряет" знакомые слова и понятия. Все неизвестное он способен объяснить только через привычное, доступное или прибегнув к вымыслу. Если прежде все было внове, то в этом возрасте малыш многое знает, отсюда и возникают такие смешные слова.

Срабатывает ассоциация: Алиса говорит мне на даче, думая про бывший Ленинград:

- Ты надела летнее платье, чтобы в Летний сад идти? (3,7).


Ребенок начинает употреблять художественные, тонкие сравнения.

Скосили траву. Ася говорит об оставшейся:

- Легкая трава. (3,7).

Какой это точный художественный образ! Взрослому уже трудно т а к видеть.


Из этой же серии - зримый образ, вызвавший такую лингвистическую ассоциацию, основанную на жаргоне. Ася спрашивает о нехорошем мальчике:

- Его отрубили? (То есть "вырубили", выключили, побили). (3,9).


В 3 года 9 месяцев дети часто говорят фразами-фабулами. Если такую фабулу развить, получится сказка.

- Пес поотдыхал и пошел на реку.


Объясняла Асе, что делать, если она в лесу заблудится. Через несколько дней слышу (Ихала - это довольно далекая от нашей дачи деревня):

- Если я заблужусь, пойду в Ихалу на почту и буду кричать: - Ау!


Расстояние все еще "резиновое", легко путаются в воображении неблизкий Ленинград и крохотная карельская деревушка.


А вот пример "оживления" неодушевленного предмета. Алиса вернулась с дачи в город, вспоминает:

- Здесь раньше росли качели. (3,10).

Можно ли не пожелать нашим детям, чтобы качели как можно дольше росли вокруг них в изобилии!


Отвлеку немножко читателя, так как для восприятия некоторых будущих высказываний нужно знать, как в это время жила рассказчица, Ася. Она вернулась с дачи в Ленинград перед поездкой за границу, и август мы провели с ней вдвоем в Чехословакии. Путешествие существенно расширило ее кругозор; за месяц Ася выросла чуть не на голову, окрепла, много занималась спортом и всю, тогда одну, страну проехала на машине и прошла пешком. В Чехословакию мы летели самолетом. Придется добавить, что Ася познакомилась с голодом, так как в те сложные времена в Чехословакии нам еды не хватало. Боюсь, именно голод станет главным ее впечатлением о Чехии и Словакии, где мы жили в семье друзей.

Теперь мы будем иметь дело с несколько иным, резко повзрослевшим человечком, соскучившимся без родных, знающим, что такое родина и что значит скучать без нее, - а об остальном Алиса расскажет сама.

Итак, мы в Ленинграде.

Ребенку исполнилось 4 года. Это уже взрослый, довольно разумный, рассудительный, по-своему опытный и самостоятельный человек. Умеет поддержать беседу, пришить пуговицу, мыться, также моет посуду самостоятельно, одевает младшего, помогает родителям, ленится читать, но часто в состоянии не спеша прочесть фразу. Конечно, все картонные книжки с картинками уже позади.

Какое представление о собственном творчестве складывается у малыша в это время? Он гордится своими способностями, ему интересно их развивать и не терпится афишировать. Он уже различает оттенки слова.

А: - Оля, слушай: Радостный поезд поехал в салют.

О: - Это ты придумал?

А (обиженно): - Это я не придумал, это я сочинил.


Вопрос: - Враги от слова врут?


Познакомилась с режиссером Юрием Маминым (тем, что поставит впоследствии Окно в Париж), фамилию восприняла буквально. Через несколько дней увидела его впервые по телевидению, кричит:

- Мама Юрин!


Оля: - Что же у тебя горлышко такое сипатое?

Рифмует, подыгрывает: - Потому что я Асятая.


Пытается (а часто это получается непроизвольно, просто так удобней общаться) рифмовать. По-прежнему любит читать по книжке заученные стихи, -"чтение наоборот".


Автоматный сок (то есть томатный), - ассоциация звуковая.


Малыша увлекают слова. Это очередная его игра, может быть, более длительная и таящая в себе неразгаданные возможности. Как приятно не просто ответить на вопрос, а подрифмовать точно и весело, доставив удовольствие себе и близким!

В то же время ребенок не отрывается от реальности - наоборот, он стремится все уточнять.

Гуляя, часто приходится заходить в магазин.

- Куда мы идем?

Оля: - Гулять.

А: - А на самом деле? Что покупать?


В 4 года и месяц Ася попала на короткое время в литературную среду, в дом творчества Комарово. В это время мы чаще всего общались с прозаиком В.Е. Насущенко, поэтами Д.Г. Толстобой, Г.Я. Горбовским (пересекаясь на прогулках и в здании) и другими. Мимо бегала туда-сюда собака Шарик, иногда кусалась, - жизнь шла своим чередом, достаточно распланированно и равномерно. Вот некоторые интересные фразы, оброненные Алисой в то время:

- Ты ясельная, а я са'довая. (То есть когда-то ты ходила в ясли. А я посещаю детский сад? Или нахожусь просто в обычном саду?)


Маленькое стихотворение:

- А почему я в садике не спала?

- А потому, что я тебя забрала! (Сама себе отвечает).


Детям все удается легко и они достигают высот тогда, когда игра не превращается в заданность, в работу, то есть именно тогда, когда им интересно то или иное дело. Как правило, любое увлечение кончается в тот момент, когда мы предлагаем ребенку взглянуть на него всерьез. Это касается музыки, литературы, других видов искусства.


- Запасной вагон, потому что он запасает людей. (Попытка думать логически).


Говорит о собаке Шарике:

- Я смелая, я `Шарки не боюсь. (Как бы принижает собаку, уменьшает ее, называет пренебрежительно, чтобы было не так страшно).


Диалог об известном ленинградском поэте:

- Это Дима Толстоба.

А: - Почему он Толстого? (То есть писателя Льва Толстого, о котором рассказывали Асе).


О Глебе Горбовском, чье имя оказывается труднопроизносимым:

- Гриб Яковлевич?


О Владимире Егоровиче Насущенко:

- Я'гурович. (Яга переплелась с ягуаром - вероятно, так).

Это обычное фонетическое смещение в четырехлетнем возрасте, таково образное осмысление окружающего и происходящего.


Вадик как-то привозил в Комарово мой любимый сладкий хворост. В следующий приезд Ася вспоминает:

- Где творчество?

- ? (Немой вопрос).

Объясняю, что это за понятие.

А: - Нет, я у тебя ела желтое, сладкое. Творчество.

Л: - Творог?

А: - Нет, прошлый раз.

Долго соображаю... - Хворост?!


Асе 4 года 4 месяца. Она говорит:

- Подсливочное масло. (Означает - подсолнечное, по ассоциации смешавшееся со сливочным. В России тех лет другого масла на прилавках и не было...).


Вот еще одна чудесная, распространенная ошибка:

- Я проводник, я вас провожаю.


Интеллектуальный пример:

- Ты знаешь, кто такой всадник?

А: - Да, знаю. Всадник - это Петр Первый.

То есть Медный всадник... Как недалеко этот пример отстоит от недавнего Асиного же убедительного высказывания: "феррум - это желез!" Издержки принудительного раннего образования.


Малыш пытается самоутвердиться в своих и наших глазах. Возможно, поэтому он любит оперировать малознакомыми или вовсе непонятными ему словами, причем чем необъяснимей и "нереальней" слово, тем верней оно влечет за собой рифму:

- У всех зверюшек на виду

Сидела курица в аду.


Мы всегда поощряли стремление ребенка к употреблению "взрослых" слов, но сразу расшифровывали значение и часто предлагали то же слово на других языках.

Ася ходила в детский сад, поэтому с определенного времени я уже не могла следить за всеми ее интересными высказываниями. Но к этому моменту мой домашний опыт уже обогатился работой с детдомовскими детьми, о чем речь пойдет ниже.


В 4 года 5 месяцев ребенок продолжает думать о словообразовании. Появляются первые "абстрактные" вопросы:

- Что такое мир? сила?


Малыш расчленяет слова:

- Че и три - это четыре.

- Мы читатель (следует понимать как мечтатель).

Мой сын, кстати, так до 10 лет и произносил: мечитатель.


По-прежнему ребенок часто отталкивается от созвучия: "балалайка" в 4 года звучит как бала'вайка, от глагола "бало'ваться".


Показываю Саш'ку из окна грузовик, Асе хочется поучаствовать тоже, бежит к нам с криком:

- Очень грузовик? Очень грузовик? (То есть большой ли?)

Вот подтверждение тому, что в приподнятом состоянии дети свободней производят слова и пользуются широкими языковыми возможностями.

Многое еще связано со зримыми образами, от них малыш отталкивается, приходит к абстрактным понятиям или уточнению.

Зимой на улице Алиса замечает:

- А где у собачки подтяжечки? (Т.е. поводок).


Вот простой пример. Продолжается отождествление себя с предметом одушевленным или неодушевленным. Ася хочет пить. Ворона пьет, стоя в луже. Ася: - Хочу быть вороной.


- Я поцелую муравья! - с криком бежит к древесному жучку, действительно пытаясь поцеловать на радость маме...

Мы помним, как еще недавно ребенок садился кукле на колени или приставлял к себе игрушечный ночной горшочек.

Если наша методика насильственно насаждаема и неверна, об этом подскажут дети.


- Ракета - это петушок, потому что у нее наверху гребешок красный, - говорит Ася о детской металлической ракете-горке, которая стоит во дворе.

Это замечание интересно больше всего тем, что оно искусственно, ребенок хочет порадовать взрослых очередной выдумкой, - сравнение "в принудительном порядке", именно то, на чем кончается творчество.


Вот удачный образец поведения взрослого, - следующая ситуация, Оля и Ася пришли в Петровский магазин в Ленинграде, облицованный плитками с изображениями животных. На одной кафелине отчаянно грустный бык с кольцом в носу. Ася спрашивает, почему бык печален. Бабушка отвечает:

- Потому что ему вставили в нос кольцо, чтобы он не кусался, и он не может отсюда уйти.

А: - А давай вынем кольцо и заберем быка домой, пусть кусается!


Эту реплику хотелось бы прокомментировать. Сказка может ожесточить ребенка, но при нашем желании она способна его воспитать, привить и развить гуманизм. Ася ценой собственного благополучия готова спасти животное, которого не может не бояться: бык для нее огромен, и он кусается, его даже держат на привязи. И все же главное для ребенка - помочь, выручить, сохранить.

4 года 5 месяцев - очень непростой период для малыша. Его раздирают внутренние противоречия, отсюда частые сбои в поведении: неделю ребенок может быть покладистым, предупредительным, ему нравится вести себя хорошо, и вдруг его не узнать - дерется, грубит, делает все назло. Поэтому высказывания, которые мы записываем, тоже неровные. Какая внутренняя работа должна была быть проделана девочкой, чтобы она произнесла:

- Я научу Сашу большого быть хорошим, я ему расскажу...

Ведь Ася говорит об отчиме, который ее оставил и которого она не в состоянии - да и не хочет, потому что любит - забыть. Похожие фразы характерны для детдомовских ребятишек, горько переживающих свое сиротство.


Вот следующий пример:

- Я когда буду школьницей, испорчу глазки - буду носить очки. (А, 4,5).

Все ребята мечтают носить очки - "как большие", и вот малыш фантазирует, строит будущее.


Летом в Чехословакии Ася кувыркалась на перекладине. В Ленинграде пришли с Олей во двор - грязь, март. Ася просит покачаться:

- Давай попробуем, зацепившись за сапожки. (То есть вниз головой).

Пробует, не получается. Оля объясняет:

- Наверное, надо другую обувь.

А: - Надо в другую страну, тогда получится.


Малыш пробует мыслить масштабно, что интересно, не говоря о том, что уже в этом возрасте Чехословакия для него предпочтительней холодной, "немытой" России.


Жив антропоморфизм:

- Камни из лужи воду пьют...


Стоит приглядеться, а что особенно интересует детей в этот период?

Вот Ася смотрит в зеркало:

- Как будто я нарисована.

Самое время предложить ей развивающую игру с зеркалами.


Многие высказывания этого возраста можно отнести к ошибочным и говорить о них в главе "Ошибки", но нас в данном случае они привлекают своей необычностью, непосредственностью; в них ярко отражены представления ребенка о мире и роль воображения в это время. Вообще же с 4 лет 5 месяцев подобные записи теряют смысл: ребенок уже взрослый, легко сочиняет сказки, легко их видоизменяет, подражая признанным авторам. Есть дети, которые в этом возрасте читают Дюма и Шекспира. К ним не могут применяться прежние мерки, подходившие для маленького человека. "Незажатое" формулировками и сте-реотипами время кончается, но пока малышу еще легко сочинять (чем меньше в нем "взро-слости", тем легче). Отныне он просто будет уметь это делать; сейчас же он сочиняет, потому что ему это нравится, хотя как взрослый писатель придумывать еще не умеет.


Давно ли вы играли со своими детьми - независимо от того, маленькие они или большие? Все равно для нас они - всегда дети. Мы уже говорили о том, что ребята любят рифмовать, нередко при этом напевая. Одну из самых распространенных и простых игр предложил Даниил Хармс, - вы помните его стихотворение (см с.34)? Там пропущены рифмующиеся слова, и, конечно, вы сразу догадались, какие именно, - не секрет это и для ваших детей. Попробуйте придумать сами похожий стишок или песенку, ваш маленький или подрастающий уже ученик будет очень доволен! Кстати, Хармс нередко использовал характерный прием всей русской литературы нашего, да и не только нашего, 20-го века: эзопов язык он распространял и на детские, казалось бы на первый взгляд, стишки. Поэтому его стихи одинаково интересны и детям, и нам, взрослым. Это всего лишь один пример, а сколько их!

Все это время мы с вами говорили о малышах и совсем забыли старших ребят, школьников. Просто еще не пришло время поговорить о развитии их творчества, так как процесс развития - постепенный. Но не обделили ли мы их вниманием? Чтобы этого не произошло, я позволю себе напомнить, что самое главное сейчас для больших ваших детей - это общение. А учить общаться их начинали или начинаем мы, самые близкие. Прежде всего нам самим нужно научиться понимать своих ребят, так как иначе настоящее общение не состоится или скоро прервется. Я говорю о взаимопонимании, о неравнодушии друг к другу. Как важно встретить улыбкой ребенка, пришедшего из садика или школы, - не пустым и ничего не значащим: как дела? - а ненавязчивыми подробными и заинтересованными, что основное, расспросами, чтобы малыш почувствовал ваше внимание к нему, как к маленькому взрослому. Он уже - личность, не перебивайте его, постарайтесь расслышать побольше подробностей, найдите на это время. Малыш ведь преодолел сегодня настоящий рабочий день, у него было столько занятий, уроков! Он непременно хочет поделиться с вами своими радостями, проблемами, а если молчит - то просто не умеет выразить словами переживания. Придется признаться, что это вы сами вовремя не научили его рассказывать. Слушать - ведь это искусство! Конечно, ваши мысли заняты больше всего тем, как научить ребенка, если ему, скажем, лет семь, зажечь плиту (хорошо, если у вас микроволновая печка, а не газ или не дровяная плита), не вывернуть на себя горячую пиццу, научить открывать дверь ключом на веревочке, не терять кошелек; обучить его ездить на автобусе и убирать ноги с сиденья хотя бы тогда, когда об этом объявит водитель, - ну и так далее. Все родители проходят через эти неловкости и неприятности. Пройти медленно - не пробежать. А потому мы вернемся к нашим действительно малышам, не забывая о старших детях, - продолжим постепенный разговор о развитии детского творчества, о его этапах. Иными словами, вернемся и к нашему детству, к сказке.


Алиса объясняет брату:

- Орешки не грецкие, а "булочные". (Т.е. на сдобной булке).


- О-па, о-па, ду-ду-ду,

Все я шлепаю, иду.

(Вариант "топаю", и без конца звучит песенка в таком духе).


Показываю Асе восходящее солнце, самого его еще не видно, но край тучи красиво освещен. Ася перебивает мои рассуждения:

- Солнышко встает, и это солнышкина простынка светится, а матрасик у него в полосочку, и подушка горит в огоньке - далеко-далеко, как светлячок.


Какое точное сравнение края тучи с отогнутой простыней, которой закрывается во сне ребенок! Чуть больше напряжения, драмы - и "сюжет" выйдет за рамки ласкового антропоморфизма. По стереотипу Алиса подгоняет солнышкин быт под свои представления о сне, она приближает солнышко к себе, одновременно входя в роль и за него "чувствуя". Если задать следующий логический вопрос, то наверняка можно со всеми подробностями услышать, когда солнцу тепло и холодно, жесткая ли у него постель и т.д., но - мы торопимся в садик...

-------------

Мы проследили хронологически за развитием детского устного творчества представителя одного поколения второй пололвины 80-х годов. Приведем хотя бы несколько примеров для сравнения с иным, предыдущим поколением, но не будем отступать от правила и займемся высказываниями представителя той же среды за четверть века до этого - соответствующими "изречениями" Асиной мамы. Их можно было бы оставить без комментариев после всего вышесказанного и дать как сравнительный материал.


Ляля могла не заметить крупное, но мелочи, соринки, пушинки - во все это тыкала указательным пальцем; способность упускать главное и видеть второстепенное осталась на всю жизнь, как особенность восприятия.

Пыталась снять со своей мамы Оли двумя пальчиками родимые пятна. (8 месяцев).


В 8 месяцев заговорила внезапно - все слова с удвоением: мама, папа, Ляля, дада, баба, дядя, дай-дай...

Процесс удвоения мы рассматриваем в этой книге особо, говоря о других языках.


До одного года убаюкивала себя песенкой, как ее будущая дочь Ася, хотя, в отличие от Алисы, в детстве слышала колыбельные песни.

В этом возрасте - и в дальнейшем - дети постоянно говорят (мурлычат, поют), это по-своему интересный период, вслед за которым и происходит рождение первых стихотворений (как мы видели, в самом раннем возрасте).


В 1 год 7 месяцев, заслыша летящий самолет, просила:

Дж-ж-ж. Те'сё. (Подай самолет, и все тут, - так отразилась несоразмерность с реальностью).


Малыш чувствует себя хозяином в своем мирке, пока не столкнется с недостижимым и непонятным-пугающим.

Как вы понимаете, дорогие читатели, я называю далеко не все характерные для данного поколения и возраста особенности, поскольку стараюсь не выходить за рамки "легкого чтения". Тем не менее, подобным образом поступали, примерно так развивались в массе все дети моего поколения и возраста. В данном случае нельзя не воспользоваться дневниковыми записями моей мамы и не попробовать хотя бы примерно сопоставить характеры и времена.


Смотрю книжку вверх ногами:

- Коляса упала. (Коляска). (1,9).


Мария Казимировна произносилось мной как Малина Зимировна (по сходству и выделению главного, яркого - так же, как Николай Др-р-рыч - Николай Федорович). Ассоциация не может быть абстрактной, ее вызывает только нечто очень конкретное.


В этом возрасте появляются смешные высказывания. В 1 год 10 месяцев, после поездки в зоопарк, меня спрашивают:

- Ляля, что ты видела?

- Мишку.

- Что он делал?

- Кушал

- Еще?

- Играл.

- Как играл?

- Лопаткой...

Опять происходит очевидная подгонка под стереотип, но, кроме того, здесь сказывается длительность разговора: ребенок в этом возрасте не в состоянии долго сосредотачиваться и вести столь продолжительную беседу, он просто забывает, о чем шла речь. Эти разговоры утомляют, от них хочется скорее отделаться. Это тоже может спровоцировать нарочито неверный ответ.


Хотела ударить Олю, она сделала сердитое лицо, говорит:

- Что надо сказать? (То есть "прости, пожалуйста").

Ляля с перепугу отвечает:

- Не буду трогать печку.

Оля (сдерживая смех): - Еще?

Л: - Спокойной ночи.

Как это напоминает разговор с иностранцем... Агент-манипулятор попался с поличным: забыл "рабочую" легенду и пытается приспособить старые.


А вот первая детская хитрость, милосердная ложь во имя спасения.

Переела лекарств (проглотив 10 таблеток), утешаю свою маму и говорю ей:

- Лекарство было невкусное... (1,10).


Почти два года. На огороде сняла с себя бантик, повесила на лук:

- Пусть бантик растет.


И бантик, и лук - такие же дети или по крайней мере живые существа. Мы опять сталкиваемся с антропоморфизмом, оживлением предметов.

Вот как действуют на детей в этом возрасте ассоциации. Играла в мяч. Он скатился с лестницы.

Оля: - Мяч ушел, так как Ляле надо кушать.

Поела, снова играю, скатывается мяч, бегу к своему стульчику, собираюсь сесть:

- Мяч ушел, Ляле надо кушать. (Такова ассоциация по сходству).


Основные принципы постижения мира проявляются одинаково в различных поколениях. Время на них почти не влияет.


В два года записали первое стихотворение:

"Шишки-бай,

шишки-бай,

ступай бука

под сарай".

Конечно, это стихотворение-песенка, как и "положено" в этом возрасте. "Шишки-бай" - это "баюшки-баю".


Два года с хвостиком - коайне любознательный возраст, малыша трудно испугать даже "шипучим дядей" или прочими детскими кошмарами-страшилками. Они вызывают только интерес и радость (в том числе у Ляли, затем у Алисы), потому что наступило время ускоренного познания мира.


Пройдет год. Так ли уж много изменилось в самом подходе ребенка к познанию окружающей действительности? Осталось прежним стремление во взрослый мир, подражание старшим:

- Зачем папа уехал, только ребенку нервы расстраивает... (Папа уехал в командировку). (Л, 3,2).


Малыш в этом возрасте становится вдумчивей, а его фразы - осмысленней.

Прежней осталась лингвистическая изобретательность, но теперь она интересна и нам, взрослым.

Прабабушка говорит:

- Я твоя прабабушка.

Ляля отвечает: - А я твоя пра-Лялечка.

Здесь обнаруживается стремление к созвучию: подошло время!


Хочу еще раз напомнить о принудительных обучающих играх, которые очень опасны, они зажимают ребенка и ограничивают его непосредственность, пресекают творческий стимул. На записанных примерах сказалось насильственное обучение. Мало детскости; мне, например, старались не давать кукол, зато в книгах недостатка не было.

Учусь правильно произносить буквы. В отчаянии жалуюсь:

- Мне в горло попадает воздух, который неправильно говорит.


Поет Ив Монтан. Оля объясняет, что он поет на французском языке. Танцую и говорю:

- Я танцую на французском языке.


Ребенок имеет еще самое смутное представление о языке как понятии. Тем не менее пытается философствовать и рассуждать, как взрослый, о политике. Я говорю в свои три с половиной года:

Л: - Мама, об Хрущеве можно теперь не думать.

О: - Почему?

Л: - Он не работает, дома сидит, а что о нем думать.

Очевидно, это отголоски где-то услышанного во время оттепели 60-х.


4 года 5 месяцев - самый, пожалуй, интересный возраст в отношении попытки литературного творчества, даже ошибки ребят в это время особенно привлекательны.


Л: - Мама, а Щорс был собачка? А почему его так звали?

Правомерный вопрос, - уже ведь опубликована информация, что никакого реального Щорса не было, его выдумали.


Малыш самостоятельно приходит к выводам, не всегда, правда, верным. Ляля общается с мастером Ленгаза.

Мастер: - У тебя есть папа?

Л: - А я сама не знаю, есть у меня папа или нет. Его никогда не бывает дома.

(Папа чаще всего в командировке). Горькие мысли...


Для пяти лет характерна следующая фраза.

`Плачу вечером. Оля говорит: - Не плачь, ты мне мешаешь читать.

Л: - А ты положи на ушко подушку, а я буду плакать, ты и не услышишь.


В более старшем возрасте я слышала нечто похожее от бывшего соманежника Дани, который говорил своей маме: - Не мешай мне плакать. (В то время как она всячески пыталась его успокоить). Детям нужно иногда выплакаться, не держать обиду в себе, а пристальное внимание в данном случае не обязательно.


Опередим наблюдение за развитием современной девочки Аси, приведем высказывания, появившиеся у ее мамы Ляли к шести годам:

- Всем война не понравилась, а про нее есть почему-то хороший день. (То есть 9 мая).

Думаю, что родители вспомнят это "почему-то", которое так любили или любят их 5-6-летние дети.


- Смотри, какие красивые живые цветы!

Л: - А где убитые?

Сразу перед глазами встают примеры из книги "От двух до пяти", мы их вспоминали в начале.


Речь становится образней и разумней. Ляля рассуждает о Медном всаднике.

О: - Люди всего мира мечтают увидеть его, он уникален.

Л: - А почему не сделали их больше? (Это уже 6,5).


Если раньше можно было перенять что-то наиболее удачное из детской речи (см главу о словообразовании, неологизмы), то теперь вот-вот появятся такие же необычные, иногда полезные мысли, заставляющие задуматься взрослых.


Но наши слова еще прямолинейно, в лоб воспринимаются детьми.

- Картошку режут кубиками, - говорят Ляле.

Не веря, бегу за детским деревянным кубиком, пытаюсь им резать...


Мы поговорим отдельно о возрасте после шести лет, но сейчас, заканчивая эту тему, мне хотелось бы привести первую загадку, придуманную малышом: загадки появились в 6,5 лет. Вот одна из них:

- Железное, а в нем вода, а в воде глаза - что это?

У вас есть варианты ответа? Попробуйте догадаться.

Ответ такой: - Наш мишка плавает в корыте.

Загадки ваших детей этого возраста мало чем будут отличаться от приведенной; они создаются по одним и тем же законам творчества. Все разновидности можно предугадать и объяснить. Чаще всего они объясняются особенностями среды проживания, уровнем начитанности ребенка, но не более.


Эти записи нет нужды комментировать, их нужно было только расставить хронологически в соответствии с темой и сравнить с предыдущими. Безусловно, какие-то несовпадения есть, они бросаются в глаза, но расхождения, повторю, легко объяснимы, несущественны для нашей работы.

Эту книжку написали дети, пусть она остается не слишком научной, радостной и непосредственной. Вторая ее часть требует более серьезного подхода, потому что, несмотря на явную беллетристичность, планировалась она как учебник. Попрощаемся с пустосмешеством и пустосмешением для того, чтобы через слезы и шишки прийти ко взрослому, умному смеху.


ЧАСТЬ ВТОРАЯ.


МЛАДШИЕ ШКОЛЬНИКИ.

ПРЕДИСЛОВИЕ.


Хлеб, соль и вода -

Вот и вся моя еда.

Лена, интернат N 15.


Воспитывая собственных детей, много лет я вела различные литературные объединения во дворцах и домах пионеров и так далее, а затем параллельно стала вести ЛИТО и в детских домах. Как не подходят эти слово к раскрепощенной фантазии, творчеству! ЛИТО - значит литованный, прошедший цензуру. Детский дом - чаще всего символ несправедливости, боли. В Ленинграде три кандидата наук всю жизнь мечтали создать экспериментальный дом для одаренных детей, лишенных родителей. После долгой борьбы с бюрократией им это удалось, открыли "Золотой ключик". Был объявлен огромный конкурс, постепенно набраны лучшие педагоги, в том числе музыканты, художники. Я начала работу еще до открытия дома. В мою функцию входило объезжать все детские дома Ленинграда и области, отбирать в них творчески одаренных детей. Те, кто имел дело с подобными заведениями, отлично знают, как высок в этих домах процент трудных детей, ребят самых низких в данной группе способностей и с подчеркнутыми особенностями поведения, но всегда среди этой горькой, на первый взгляд однообразной массы есть жемчужины - настоящие, хотя часто не развитые таланты и открытые души. Постепенно мне пришлось выработать определенную методику, единственную в России, так как после К. Чуковского и В. Глоцера никто и не мог заниматься серьезно подобной проблемой в условиях советской специфики. Я разработала примерно сотню упражнений-игр, о которых мы поговорим и с помощью которых реально определить уже в самом раннем возрасте, во всяком случае в три года, каков склад ума ребенка, насколько возможно в принципе развить его воображение, как он этому поддается и так далее. Мы начнем разговор со вполне благополучных, часто заласканных домашних детей и воспользуемся, как и раньше, их собственными высказываниями. Конечно, неправда, что эти серьезные взрослые люди - младшие школьники - вовсе не шутят. Просто смех стал осмысленней, в том числе и самими детьми. Например, с моей уже 13-летней дочкой Алисой, посещающей теперь уже в Иерусалиме две школы - еврейскую и русскую, Мофет - у нас состоялся такой диалог:

- Мама, у нас учительница родила и урока не будет!

- Где, - спрашиваю, - в Мофете или обычной школе?

- Нет, родила она не в школе, а дома. - Непосредственно отвечает ребенок.

Да, в том-то и дело, что все же - и долго еще - ребенок!

А когда я сообщила своим детям, что заканчиваю диссертацию, в этот день по совпадению в Иерусалиме полыхал салют.

- Диссертанчик ты наш, защитница! - говорили дети. И спрашивали искренне: - А салют в честь тебя?


Даже от 13-летних мы слышим знакомые уже, распространенные ошибки. Например: - Я смотрю, спля.

А может быть, спя?..

10-летний мой сын Саша месяц назад наблюдал в Синае грозу без звука, только вспыхивали на берегу Красного моря на горизонте зарницы, а звук, вероятно, глушили иорданские горы.

- А кто молниям звук убирает? - задумчиво спрашивал сын.


Слышала я в Израиле и такой, уже не философский монолог:

- Ты козел через "а", и нет на тебя проверочной буквы!

По-моему, это замечательное детское ругательство, раз уж без них вовсе нельзя обойтись.

Как мы видим, наш, вернее, их юмор еще далеко не иссяк. Но если серьезно...


Не всегда это так забавно, и главу о младших школьниках я предваряю эпиграфом - вот такую песенку постоянно пели интернатские дети в России: "Хлеб, соль и вода - Вот и вся моя еда". Думаю, что и сегодня детдомовские или оказавшиеся на улице дети поют в той стране то же самое. Если поют.


Давайте не будем забывать, что не все наши дети благополучны, даже если мы забрасываем их шоколадками, пичкаем информацией, на наш взгляд самой полезной; таскаем в кружки. А как понять, что действительно происходит в душе ребенка?

Не всегда подход к нему должен быть одинаков. Очень часто игровые занятия с ребенком возможны только в индивидуальном порядке, хотя нередко уже после двух-трех встреч вы можете встречаться с ним и в коллективе, будь то большая или совсем маленькая группа детей. Зависит это от степени раскрепощенности и общительности вашего подопечного, от его способности подладиться к конкретным условиям, а часто - и от перемещения в заданные условия, от личной необходимости ребенка жить в коллективе. Нередко ему просто не оставляют другого выхода, не предоставляют выбора, и маленький человек вынужден приспосабливаться. Волей-неволей ему приходится отвечать на вопросы при всех, потому что бывает и так, что не отвечать - невозможно. Засмеют, не поймут, и будет хуже. Часто ребенок чувствует это инстинктивно. Почему я так долго говорю об этом? А потому, что одна из наших с вами задач - раскрыть внутренние резервы организма ребенка, помочь ему выявить определенные ресурсы, помочь раскрепоститься и приспособиться: всю жизнь ему придется заниматься именно этим! Мы учим малыша общаться: сначала - с нами, близкими родственниками, затем - с приятелями, учителями и так далее. Вы видели, сколь непосредственен ребенок в 4 года, но всегда ли у него будут желание и возможность проявлять искренность, доброту, заботу? Как закалить такого малыша, чтобы он выдержал удары судьбы? А если это творчески одаренный ребенок, то чем именно можно и необходимо ему помочь?

При работе со старшими дошколятами и младшими школьниками возникают два основных вопроса: чему мы их хотим научить и как. Как мы знаем, научить писать стихи или сказки нельзя. Зато можно поставить ребенку вкус, развить слух и показать, как писать не нужно. Мы отталкиваемся от обратного, подыскиваем отрицательные примеры (они помогают утвердиться пишущему ребенку), читаем классические образцы (с помощью которых воспитываем вкус) и все это обязательно подаем в игре.

Мы будем говорить о дошколятах в основном на примере ребят из детских домов.

Все дети пяти-шести лет, как вы помните из нашего разговора, великолепно владеют рифмой, - они придумывают ее и строчат, как пулеметы. Рифма поддается даже ребятам с сильными нарушениями, с наследственными проблемами. Уже в этом возрасте резко выделяются дети, рожденными мамами, больными шизофренией. У таких ребят особенно бурно работает воображение, они сопровождают речь обильной жестикуляцией, экзальтированы, придумывают самые оригинальные сказки и литературные приемы (что может впоследствии исчезнуть совсем).

Перед началом занятий я, например, искусственно расшевеливаю ребят, вызываю всеобщий смех, а расстроенных детей успокаиваю словом и лаской, сажаю на колени, создаю непринужденную, домашнюю обстановку и комфорт (насколько это возможно) и в довольно приличном темпе провожу литературные игры. Поначалу меня пугало непослушание, необязательность посещения занятий, разболтанность, но в итоге я все же отказалась от, скажем, российской системы, применяемой другими педагогами: построить всех в шеренгу, усадить по двое за парты, руки - на стол, вызывать отвечать по очереди. Это, конечно, принудило бы к полной посещаемости, обеспечило армейскую дисциплину, но охладило бы детский пыл и сковало фантазию. Единственное, что я оставила за собой - это соблюдение справедливой очередности, так, чтобы времени хватило всем. Если чувствовала, что ребенок подавлен, расстроен, то занималась индивидуально; обычно хватало одного-двух занятий, чтобы малыш вошел в форму и раскрепостился в коллективе. Это возможно, повторю, только в процессе игры. То же, кстати, относится и к многодетным семьям.

Сразу встал вопрос, что читать и чего нельзя читать обездоленным детям, учитывая специфику жизни в детских домах. Интуиция подсказала, что не стоит делать акцент и на счастливых семьях (о чем мы говорили в начале). Дети всегда сами - герои любой сказки. Помните, им важно знать, что на свете есть такие же маленькие и несчастные, как они - Маленький Мук, глупенький и постоянно обманываемый Буратино, его друзья, подчиненные Карабасу; подчеркивание роли героев-родителей в сказке может травмировать ребенка, но полезно иногда читать про злую мачеху на фоне доброго героя. Мы подобрали в процессе занятий специальные книги, о которых я говорила выше. Мы читали их не циликом, а кусками, чтобы малыши могли дофантазировать фразу и ситуацию. Эти же методы не трудно применять самим в ваших семьях.

Дети очень хитры (вспомним о психологической защите). Если им заказано упоминание о маме, никто вокруг, кроме них самих, не поддерживает разговор на подобную тему; но все сказки, в которых дети чувствуют себя раскованно, закручены только вокруг мам (в крайнем случае - пап, если ребенок еще не полностью расковался). Причем сказка может начаться с медведя или бумажного кораблика, но один раз в середине, а потом обязательно в конце на сцену выступит мама, как правило - очень хорошая, даже если в жизни она бросила ребенка на произвол судьбы или так занята, что практически его не видит, не посещает. Популярен такой поворот: мама выгоняет героя из дома, а "другая женщина" (которая неизменно сливается в воображении с собственной мамой) его приютит и накормит. Малыш великодушно прощает, забывает или делает вид, что забыл, как в начале она обидела героя - то есть самого рассказчика (выгнала, положим, из дому). Малыша невозможно сбить с толку, по ассоциации он неизбежно выйдет на маму, как бы вы ни старались увести в сторону разговор и сюжет. Дети после того, как поделятся своими тяжелыми мыслями или пофантазируют вслух о хорошем, становятся спокойней и счастливей, что бросается в глаза. Я никогда не видела, чтобы ребенок стал или остался подавленным, рассказав сказку о маме, которой у него нет или общения с которой ему не хватает. Вымысел, хотя бы на короткий срок, отчасти компенсирует отсутствие желаемой реальности. Это говорит о том, как необходимо детское творчество самим детям. Если вы последите за теми сказками, которые сочиняют ваши собственные малыши, вы узнаете, что больше всего их тревожит.

Вышесказанное касается не только литературы, но и живописи, и даже мягкой игрушки, если ребенок создаст ее сам - сошьет, например, куклу и начнет представлять, что это его мама. Но если малыш проделал все это не самостоятельно, он начинает нервничать, может заплакать. Его будет трудно успокоить. Ему необходимо прожить сказку самому, он должен управлять ею, герои должны ему подчиняться. Таково условие воздействия на ребенка психотерапией, и мы можем по своему желанию достичь определенных положительных результатов.

В момент творчества ваш малыш углубляется в себя и в сказку так, что окружающие перестают для него существовать. Поэтому прерывать его нужно крайне осторожно. Если же малыш знает, что его отвлекли только на время, а потом позволят договорить или выслушают все, что он пожелает, то он спокоен.

На занятиях, всегда построенных непринужденно и обязательно игровых, я постоянно использую и поощряю коллективное творчество. Не всегда есть возможность уделить время всем детям, но обычно достаточно дать слово каждому ребенку, в этом случае дети по очереди продолжают свою (все равно - свою) сказку: один - начинает (я обязательно даю толчок, предлагаю примерную тему или называю первоначального героя), второй участник игры подхватывает очень точно, как будто все с самого начала сочинял он сам, но уже со второй фразы его вполне может "занести" совсем в другую сказку - тоже свою; интересно при этом, что дети цепко держат в памяти основную линию или героя, они никогда не сбиваются и мгновенно поправляют друг друга, если кто-то сфальшивит. Дети немедленно реагируют на любую несправедливость и ложь.

Им удается никогда не "перегнуть палку": такое впечатление, что они все время ходят по острию, вот-вот сорвутся, но, рассказывая о чем-то ужасном, они все и всегда вовремя себя остановят; даже к любимой "маминой" теме социально неблагополучные дети умеют подойти вплотную, проговорить на нее полчаса, так ни разу и не назвав все своим именем. Подразумевается - мама, но речь может идти внешне совсем о другом.

Если обмануть их надежды и не дать на занятии слова, в следующий раз они начнут буквалньо драться за это право прямо с порога, применяя всю свою хитрость и упорство. Дело иногда доходит до драки в прямом смысле - так важна для ребенка возможность выговориться, рассказать. Процесс называния, высказывания вслух облегчает жизнь малыша и особенно необходим детям, воспитывающимся в казарменном, барачном коллективе. Высказывание - своеобразная защитная функция организма, возможность сохранить свое "я", утвердить и развить индивидуальность. То же можно наблюдать в многодетных семьях.

Ребенок ищет точности, в то же время охраняя свободу, свои отношения с языком. А отношения эти подразумевают наличие богатой фантазии, иначе не может быть. Без существования фантазии нет игры, а игра в возрасте пяти-шести лет - это жизнь.

Я прошу подобрать рифму к простым словам. Игра начинается серьезно: Оля - Коля, Оля - поле, но потом (причем первыми называют эти полуслова самые нетерпеливые дети) прорывается несуразное: Оля - голя, Оля - соля, т.д. То же самое можно пронаблюдать в иврите, английском. Ребенку трудно объяснить, что рифмой является только существующее в языке слово. Он, конечно, согласится, но через минуту скажет: корона - макарона, корона - рона. Ребенок очень старается, полуслова рождаются в его голове не из шалости, просто у него есть свое представление о языке. "Рона" не только развеселит его, но рона и соля для него - существительные, наполненные в данный момент понятным и обязательным смыслом. Это вполне реальная подмена, и малыш с трудом постигает разницу.

Сочинение одного стишка влечет за собой немедленное сочинение следующего, поэтому мы сейчас говорим о рифмованных упражнениях, - если малыш возбужден игрой. А он, как правило, возбуждается мгновенно, придумав, особенно впервые и осознанно, что-то "свое".

В логопедии, нейрореабилитации, просто лечебной физкультуре давно известно: движение очень помогает детскому творчеству. В движении ребенок напрягается, собирает все силы. Интуитивно и мы пришли к игре "Рифма в движении" - горячо любимой игре, сопровождаемой шаганием по кругу и приседаниями в момент произнесения точной рифмы.

О роли движения и тяге ребят к ритмизованной прозе и стихам говорит обилие детских считалок, которыми пользуются все дети и на всех языках. Я не встречала ребенка, не принявшего бы условия игры: чего не бывает на свете? разве вещам не скучно ночью (подразумевается развитие темы ночных игр: вещи бегают, пока ты спишь?)? и т.д.

Но специфика занятий в детских домах такова, что любые игры обязательно выполняют роль ликбеза. В процессе занятий необходимо "вложить" в ребятенка максимум информации, только не слишком заметно для него самого.

Вот очень простой игровой урок по творчеству Даниила Хармса. Давайте вспомним его пророческое стихотворение "Из дома вышел человек", в котором Даниил Иванович фактически предсказал свою собственную гибель, когда он сам по воле Сталина "И в дальний путь, и в дальний путь отправился пешком", и так же как его герой "шел все прямо и вперед", не сворачивая с выбранного пути, преследуемого и запрещаемого. "Темный лес" 30-х отразился не только в этом стихотворении, которое так любят дети, не понимая второго плана текста, его сути. Любопытно, что в русских изданиях Хармса обычно предваряет это стихотворение другое - "Врун", конец которого зашифрован также согласно законам времени. "А вы знаете, что до? А вы знаете , что но? А вы знаете, что са? Что до носа ни руками, ни ногами не достать". Слоги "до, но, са" выделены в книгах другим шрифтом, сегодня это отчетливо читается как "доноса". Современники Хармса хорошо понимали, что не остановить стукачество; но кто, как ни Даниил Иванович, так великолепно раскрепощал фантазию ребенка? Поэтому и сегодня мы прибегаем к его глубоким и жизнеутверждающим текстам, стремясь развить детское творчество.

Мы много говорим о социально незащищенных детях. Их немало вокруг, но живут они и в наших семьях: это конфликтные ребята из неполных семей, или те, кто по каким-то причи- нам бросает школу, это наши подростки, которые часто не могут самостоятельно спра- виться с проблемами переходного возраста, и которых нужно поддержать и направить, заинтересовать, чтобы - нередко - в буквальном смысле спасти. Не все родители замечают проблемы детей, а ведь иногда так легко протянуть руку, помочь!

В детских домах я столкнулась с тем, что мы с преподавателями составляем противовес: если на уроках логопеда все должно быть правильно и логично, борьба идет за обучение ребенка "чистому", непогрешимому языку, то у меня цель - раскрепощение фантазии, а не за-тверживание голых правил и истин. Конечно, противоречие это только внешнее, так как по сути мы приходим к одному и этого добиваемся: маленький человек обязан чувствовать родную речь и знать литературу, отличая хорошие образцы от плохих, и наша задача сделать для него родным не один язык, а два или несколько.

Для достижения своей цели и руководители кружков поэзии и прозы, и логопеды используют зависимость ребенка от сказки и его личную заинтересованность в творчестве. Запрещать сочинять - значит ограничивать детей. Интуитивно я всегда чувствовала, что дети не могут не "творить" в трудных семьях, в колониях и детских домах, так как им нужен хотя бы фантазийный и приблизительный выход в трудных условиях. Если взрослый поэт пере-кладывает свою беду в дневники или стихи, он как бы освобождается от нее, - то же самое ощущает маленький сочинитель: ему необходимо поделиться горем с кем-то или чем-то, то есть хотя бы бумагой. Такова роль дневника, но "помощь" истинного литературного творчества сильнее. Все помнят, особенно женщины, как в 14 лет вели дневник и роняли на страницы слезы, доверяя ему самое сокровенное. Здесь проявляется литературотерапия в действии, в данном случае - автотерапия, когда мы можем помочь сами себе - как правило, письменно. Созвучную мысль высказывал К.И. Чуковский: "Почти в каждом детском доме, в каждой школе я видел даровитых ребят, из которых при других обстоятельствах могли бы выработаться неплохие писатели, но их дарования глохли в тех антилитературных условиях, в которых они находились" (с. 248).

По этой причине я и решила записать часть упражнений-игр, которыми пользуюсь на занятиях с ребятами. Список игр практически бесконечен; у каждого педагога, несомненно, существует свой испытанный набор; в некоторые игры мы играем по разу, другие же - ребята любят особенно и напоминают о них сами.

Некоторые игры я заимствовала у руководителя кружка поэзии при редакции газеты "Ленинские искры" в Ленинграде - лучшего нашего литературного объединения, о котором снимались фильмы, писались книги; у руководителя, который сам, надеюсь, скоро издаст свою книгу, представляющую поэтический учебник для ребят - замечательного поэта и моего учителя Вячеслава Абрамовича Лейкина.


[Список игр приведен в первом издании книги].


Примечание: все ударения в книге сто'ят перед ударным слогом.


Выброшенные стихи на рубеже 2004-2005

Ну и что Ты еще уготовил, насыпав за ворот

Полновесно трухи, шелухи, оплеух этих, остьев?

Это осень блестит, это в саван дождливый завернут

Крестный путь мой и млечно-заплечно-игральные кости.

Как ночная горбатая бабочка, я озираюсь,

И ни зги там, и ни зазеркалья надежды во взгляде

Твоем, Господи, только одна непролазная ярость,

Беспросветная патина, как на церковном окладе.

Да окстись ты, мой памятник, что ж тебе женщину мучить

До угара любовного бы, ну а тут - гробового,

Что ж ты слова не вымолвишь на эту скотскую участь,

И любимых отняв, и детей раскидав, чтобы оба

Повторили меня, словно слепок на глинистом поле

Непроезжем,  в ботве заплутавши худыми ступнями,

Ну за нами-то родина, это вестимо, - доколе

Ты швыряешься в блудных своих не камнями, так днями?

Я давно заподозрила, боже мой,  дело неладно,

Если б счастлив ты был, то дозволил бы разве такое?

Так мне жарко с тобой, что и весело мне, и прохладно

От тебя заслоняться в крови перебитой рукою.

(израильское).

здравствуй, родинка! как ты живешь,

пьешь кагор и стучишься об стенку

в это небо стального оттенка

под автобусов крупную дрожь?

как ты солью посыпала путь

местный крестный, чтоб не оглянуться,

пока крутится блюдце, и куцый

этот месяц летит как-нибудь,

освещая водителю смерть?

хорошо ли там видно, что в мире

снизу смотрят, как будто бы в тире,

упадет ли фанерка с гвоздя,

и вздыхают: как тихо в квартире,

пусть бы что бы случилось шутя.

* * *

1.

бродит бабочка на слух

завязью и зеленью,

на коленях спит петух

на земле постеленной,

на волне блестит душа,

прилунившись замертво, -

вот и ты нехороша

и никем не занята.

- и в той жизни голубой

розовой и пенной

я звездою над тобой

упаду степенно

и зароюсь в жмых.

петух

склевывает зерна

стрекозиных слез:

потух

день во льду озерном.

2.

что ты плачешь надо мной,

небывалый человек?

без меня какой ценой

ты прошел насквозь, навек

через облачную блажь

от наркоза до нырка

в то, за что потом не дашь

ни живой воды глотка,

ни смирительных щедрот

от моих протяжных дней,

вот щека тебе, но влет -

и щеколда вот при ней,

чтоб не щелкала душа

соловьиный перебор,

да не шаркала, греша,

да не шапка, и не вор,

а корит - не догорит -

перегаром: гаркни, брат,

в чистом поле сибарит-

ствующие многократ

это песенку сожгли,

напоследок, уходя,

загасили корабли,

чтоб не плакало дитя,

а хотя бы напослед,

где стоишь ты, небывал,

сколько зим и столько лет -

поразило наповал.

3.

тоже в кольцах и ножах,

поцелуях, чтоб духи

напросвет пошли на швах

жизни, - розой в лопухи,

нас обеих, носом ткнув, -

бьешь чеканно, по щекам

предпочтя меня одну

распластаться по счетам.

ну держи же, запрокинь

через озеро рассвет,

где встречаются - аминь,

да меня в помине нет,

где соперница в петле

по-над лесом, как своя,

и при музыке светлей

воспаряем ты да я.


4.

воцарюсь я над водой,

где гадали без любви,

по луне твоей витой

загоняли корабли,

воском капали в песок,

с плеском падали в висок,

визгом шмыгали, носок

отрывая от земли

неопрятной, чтоб глазок

проглядеть на вас вдали:

как там катится волна?

канем, кинемся, луна?

с кем окажешься одна,

девочка распятая,

пока любят в отворот,

как реки набрали в рот,

как не к, а точно от

спят они, не ты и я?

мы забудемся с тобой,

просочится пламя - боль,

но не быль уже, не бой-

ся, моя приемная,

наконец-то эта жизнь

подошла к концу, держи

за воздушный шарик, шире

плечи, ночка темная.

* * *

да за что же мне этот шарнир

убегающей лунной дорожки!

но за пядью земли облака

на прицеле такие крутые,

что опустится в воду рука -

там и встретимся: милая, ты ли?

* * *

спите, чувства, я не трону эту боль.

не заломит, не заплещется листвой.

у меня над изголовьем всё с собой -

эта память, эта плетка, этот вой.

там в подушке похоронены слова,

не найти меня на бранном и на брачном,

и на смертном не застать меня, едва

день зайдется этим солнцем однозначным.

пусть горит оно тебе и шелестит,

а я вышла по кровавой той росе

от улыбок и улиток - бог простит, -

прогуляться мне самой себе в овсе

с васильками, где по памяти мы все

как стояли хороводом и гуськом,

так и выжили, - куда-то же ушли

этот дом, и эта улица вдали

с убегающим к скворешне молоком?

* * *

я забыла, как тебя любила,

ни лицо не помню я, ни имя,

что твердила песнями моими

и губами плакала сухими, -

и где падала, не отыскала.

вот и женщины глядят из окон -

взгляд, как бритва стертая, опасен

разве только зеркалам крапленым.

но когда по улицам зеленым

я иду и вдруг тебя встречаю -

берегись меня, была цепною,

а не постоишь ты за ценою.

- ишь, явилась!

* * *

мышь напела мне, что было.

я уже забыла думать.

у меня сверчок снотворный

между рамами, где вата

и рябина от тоски.

я ни в чем не виновата,

ты же сам разжал виски.

ну-ка мы по стопке, что ли,

или елочкой занюхай,

по игрушкам не ходи.

а ни зрения, ни слуха -

только память впереди.

я-то, милый, погадаю,

но тебе не нужно знать,

как сама я пропадаю,

как по имени позвать, -

то ли белый, то ли черный,

горько-сладкий, но живой, -

ты сияешь мне озерный

под водой сторожевой.

* * *

никогда не нужно думать,

как там было и прошло.

хлопнул дверью, свечку сдуло,

платье искоркой прожгло.

что теперь она дымится,

эта память за стеклом -

так, поди, опять двоится, -

мало выпил. поделом.

я стряхну подолом крошки,

все проходит навсегда.

я летаю - понарошку,

а воистину - вода

залила тебя по горло,

и стоишь ты под рекой,

чтобы в радости и в горе

я была бы под рукой.

заходи на огонек,

посидим не торопясь.

остальным и невдомек:

нерушима эта связь.

там они мертвы, где мы

вместе ждем своей зимы.

* * *

этот вальс у тебя на руках -

говорят, мы уже в облаках,

ставят свечки и плачут ночами.

погляди, у тебя за плечами

столько солнца, что мне не обнять,

это память, чего ж тут понять.

новый год мне приносит тебя,

к елке ставит, по комнате кружит,

жизнь мою сокрушает и вьюжит,

оттеня, оттесня, отчего

мы бессмертны? хотелось бы лечь

на плечо к тебе и не проснуться.

вместо этого головы с плеч

наших падают снова и бьются,

чтобы мог ты хоть там улыбнуться.


Что ты жив


Дамский военный роман


Часть первая.

Любые совпадения с реальными героями и персонажами книг - только наша галлюцинация.


## Глава 1. (Юлий как гость-живописец, вступление рваное).


\*Те, кому претит журналистская проза масскульта, могут эту главу пропустить, обозначив ее как "гости съезжались на дачу", и начать читать со второй.\


С утра, обгоняя неприлично пышущие из каждого сада, как девичье белье, кружевные яблони-вишни, непрестанно тянулась местная самодовольная мелочь - поглядеть на диковинку-Гостя, чтоб "после бала" грациозно посплетничать за бокалом и по мобильнику.


Господа вносили с собой шарканье и охапки то черных, то синих тюльпанов, за одну луковицу которых еще недавно здесь можно было приобрести особняк; шлейф кипящей не улетавшими из этих легких краев лебедями разнеженной улицы - и разномастное целованье пустых знакомых по блату (как принято, троекратно).


Гость был длинен и худ, с висящими книзу руками небесной, крапленой породы. Он забился отчаянно в красный угол подраненной, горькою крысой и скрючился у мольберта, делая вид, что ушел в себя и работу. - Накануне той презентации, ради которой явился он в эту чужую страну эмигрантов и спонсоров.


Его картина - зеленоватый портрет собаки, если смотреть как обычно, а мысленно перевернешь - отражение кошки со скелетиком рыбы и мышкой в натуральную величину (которую он упорно звал копией прежней жены, запутывая сонных искусствоведов), висела тут же, задернута простыней, будто бы в доме - покойник.


А впрочем, играла приторно музыка, день сиял и переливался паромными гудками и спесью барж, фривольным повизгиваньем мосек и гроздьями лиловых-сиреневых-розовых веток, любопытно стреляющих в окна; зрители не умолкали в ожидании чуда, и все вокруг сулило светлое будущее, - если б не сам костлявый и виноватый художник, подернутый загадочной болью и охрой.


Диваны сдвинули, освобождая пространство, и подвалившая публика угощалась тут же а-ля фуршет. Еще не установился тот ровный шум, когда уже и неважно, заметят тебя или нет, и можно было бы делать в толчее что угодно.


Одна разогретая обилием тел и нещедрая меценатка, страдая приливами климакса и бледнея назад, воздевала очи горе и потолку холеные руки, - ее называли Ильяна.


Другая, без имени, голосила ответно о том, что кто-то вечен, как кофе и алкоголь (кто именно - было неслышно), и что сама она никогда не поставит стакан на портреты в газетах и книгах: ее смущали глаза или сразу астрал, - разобрать в этом гомоне сложно.


Парировал ей скупердяйчик в очках, перехваченных ниткой, - мол, грязные мысли к невинному не прилипают.


Ильяна, певица в отставке, баритонально хрипела скабрезность на забытом, классическом русском, спасенном в неволе белогвардейскими предками:


- Дамы, я отказала свое тело Медицинскому институту. Все решат, будто я отошла - а я стану смотреть на них из облаков и веселиться! Пусть их, еще немного пощупают мою грудь. А, каково? Убере-о-шь меня цвета-а-ми, посмертно, - запевала она, кокетливо выставляя виды видавший бюст. - Ха-ха-ха!


Кошка Паша метнулась от трелей солистки к цветному балкону, Гость вздрогнул и выронил мастехин, и все замолчали протяжно - только Ильяна трясла телесами, срываясь на бас и перебирая в игривой надежде перстами в стеклярусе:


- Они меня будут щупать, а я с неба - на это смотреть. Ах-ах-ах!


Кошку Пашку спас когда-то от музыкальной щекотки престарелый Егор, муж хозяйки, откупив с трудом у Ильяны. Лишь только заслышав голосистую благодетельницу у подъезда, исчезала рыженькая Прасковья на двое суток. - Суровое детство...


Примостившаяся возле Ильяны красотка Нино поправила младшей дочке Сонечке развязавшийся бантик и отвлекла тарталеткой: у недоношенной, меленькой будущей балерины застыл в глазах

дешевый, блаженный испуг.


Она оставалась целыми днями в огромном их доме одна, палкой стряхивая паутину с портрета на тот свет отошедшего подозрительно как-то отца. - И страдала от его немого укора, пытаясь молиться то Энгельсу в книжке, то правящей королеве с журнальной картинки.


ПапА погиб смутно: Нино сварила ему напоследок обед на три дня - кориандр, чеснок и курицу в корице и грецких орехах - и, после мелочной ссоры, с детьми улетела в Москву. На разведку, возможно: ее уж тогда иссушила стойкая жажда любви - под прикрытием официальной для нас ностальгии.


Родственники позвонили вдогонку и сообщили, что все уже кончено, да и не стоит вскрывать, - больное же сердце, понятно...


Сонечка не привыкла спокойно сидеть, она спрыгнула с равновеликих коленок Нино и Ильяны и подбежала к художнику, заглядывая из-под колючего локтя на стерильный холст без каких-либо признаков жизни. По инерции встав в третью позицию и давясь тарталеткой и страхом, Соня так стремилась быть кошкой Прасковьей и тоже удрать на балкон... Но Гость ничего не заметил.


Он грезил о мягкой перине и молоке перед сном, от которого легче забыться. Он бы стеснялся очков (да и так их терял постоянно, как память и голову; а то - глаза нагревались и свербели за окулярами), и потому смотрел теперь сонно и тупо в сплошное пятно, вызывая испуг и сочувствие.


Ему остро жала новая обувь, упакованная намедни мамулей, совсем уж прозрачной, в дорожную сумку - там, за морями и долами, - и вот уж придется носить (он поджимал пальцы ног и шевелил ими, протирая дырку в носке и морщась от рваных краев, забитых в испанский сапог).


Он был надменно рассеян, брезглив к тривиальному быту, но не забывал никогда запастись шоколадом с изюмом и сигареткой "Dunhill", чтобы так скоротать последние светлые сны за этюдником или мольбертом, приготовленным приглашающей стороной.


Но больше всего, перебирая над несвежей палитрой гранеными пальцами эдакого верзилы без возраста и без прикрас, неприрученного счастьем, он желал рисовать - так, как тоскуют по женскому телу, но только бесплотному, сотканному из протяжных лучей... И он тихо вздрогнул, как от обморока, от блаженства.


По жестяному карнизу протарахтела ворона, будто бы на каблучках, и кварцевой бусиной косо уставилась в вечность. Тут же все это пропало - должно быть, приснилось.


Здание протряслось вслед удалявшемуся кораблю - и, как ни в чем ни бывало, вернулось на прежнее место. Он дал победный гудок и по расписанию сгинул.


Тали, соседка Егора, приставала без интервалов все с новыми тостами к тем, кто еще соглашался внимать ей. Так лижется живность, не ведая цен на чулки и наших прав на искусство, - когда позовут меня в гости.


Нино тряхнула ухоженной масляной гривкой и протянула рюмку скрипачке, - своей старшей, Тамар, поминутно разрабатывавшей раскрасневшуюся подростковую пятерню восходящей звезды. Так олененок выскакивает к шоссе, и водители уступают дорогу; но самой-то Тамар представлялось иначе - что у дворовой вороны першит в горле до рвоты, никак не прокашляться, бедной...


Тамар было неловко до слез, когда все глядели на ободранную и гусиную кожу ее кистей (даже если ей прямо в глаза). Она выпила залпом, что было, и облокотилась нечаянно на лучезарного гея Базиля, гарцевавшего несколько томно в их же ряду.


Его полный друг - парикмахер, жена и француз - как раз умащал накануне мамины мертвые волосы муссами-лаками, скользя сверху вниз и обратно, - на выездной манер, в том особняке привидений с портретом отца.


Пошатнувшаяся Тамар предательски, преданно вскрикнула и поперхнулась напитком; а между тем Ильяна, слушая только себя, низко шутила вполоборота и скороговоркой:


- А я оптимистка не зря: когда мне было три года, то моя мамочка открыла газовый кран и задохнулась, оставив нас всех выживать, и с тех пор я боялась наследственности. Не очень хорошая мама, я сразу ее разлюбила. А Бог мне простил, господа!


Тамар выпорхнула гадким утенком вслед за сестрой и в дверях едва не сбила хозяйку. Извиняться ей было и некогда, и невмоготу. Вместе с Сонечкой, теперь им обеим казалось: их все осуждают.


Наклонив тихо голову, как преданный пудель, возвращенный с дождливой панели, внесла Белка разрезанный торт, утыканный незажженными еще бенгальскими свечками и фейерверком. Все это должно было вспыхнуть колючими искрами чуть позже под продирижированные хозяином аплодисменты гостей.


Поверх любопытных взоров посетивших... нечто определенное смутно, как Презентация, скажем, Будущего Шедевра, - Бела окинула долгую спину художника. Впрочем, она его чувствовала в упор на любом расстоянии и не глядя, - но не понимала.


Гость усердно ловил короткое светлое время для живописи; не считался ни с кем, включая себя, потому что был трудоголиком с неизлечимой редкой болезнью, неизменно несытый и злобный - но ведь нежный внутри, как кроличья лапка и сладкая вата! И все-таки гений.


Их столь модная нынче любовь-дружба по переписке закончилась нынешней встречей, вместившей два поцелуя, незамеченных, кажется, Гостем - и пару натужных фраз. Причем он опасался и силы ее осторожных духОв, и следов телесного цвета помады, и вскользь заданного вопроса - так, о пустом. Например, удалось обронить:


- Как ты думаешь, Юлий, солнцу не страшно, что сегодня - его затменье?..


- Что, конечно же, Гостя бесило, возбуждая всплеск аппетита отнюдь не ко времени и лишая его вдохновенья - то есть единственно важных, прижатых к сердцу минут. А хотелось-то ей дотянуться и просто погладить эти детские волоски на затылке, птичий пух счастья, - чужого.


В свою очередь Белка уже не пыталась перебить аромат дорогих гостевых сигарет, шоколада - и запретного общего нищенства. А после выкраденного в темноте поцелуя, задохнувшись переспелой кладбищенской земляничиной и глотнув влажного сумрака ночи - потрясена происшедшим, не мылась, сколько прилично. (Пуристам читать - не по рангу).


...Гей Базиль пересказывал пряные новости: по случайности, вчера, в день рождения Ленина японцы вывели настоящую, не компьютерную мышку от двух мам, без отца:


- Это праздник на улице лесбиянок! Вы только представьте, можно дедовским способом, а кто хочет - пожалуйста так!


- Ах, откуда мы вообще знаем, что верно представляем океан или море? - его супружница Поль скромно прятал глаза и розовел начисто бритой макушкой, на производстве потраченной в юности хной.


Нино возражала судьбе, закругляя царственным жестом:


- Никакого удовольствия, доложу я Вам. И это в век повального одиночества! Посмотрите в окна напротив. Соседи то тут, то там швыряют на мостовую железные банки от пепси, чтоб самих их кто-то заметил! А музыка на всю катушку? У меня знакомый дедуля, так он лег здоровым в больницу. Говорит: там рядом хоть будут живые!


Неожиданно Гость вдруг фальшиво запел, и все разом стихли. Осознав - и удивившись присутствию остальных, он произнес очень кстати:


- Меня не интересует Ван Гог. Я люблю классику - Толстого и Чехова, Рембрандта, особенно малых голландцев. До которого часа открыт ваш главный музей?


Все засуетились, отвечая наперебой, невпопад. Белка боялась лишний раз улыбнуться: он опять решит, что любИм, и затаит эту злобу (Бела кисло смотрела в окно - как собачники здороваются друг с другом по расписанию; как мальчонка в разноцветных шнурках застрял со скейтом возле машины с дикой надписью наискосок - Дискотека "Пенелопа").


Ждала терпеливо и знающе - что реальность для Гостя вот-вот ускользнет на задний план, а силовое поле напряженной внутренней жизни установится снова на первом, - и придуманное это счастье продлится. Примерно вот так.


В коридоре шум нарастал: осаждали все новые зрители, не вмещавшиеся в квартиру. Белка вспомнила, что аэропорт был той ночью пустым совершенно, хотя освещен лучезарно (welcome!), и после дневного столпотворения это вышло обидно: Гость перепутал свой рейс, и встречали, конечно же, зря. Зато по прибытии - не здороваясь, впился в нее поцелуем, развлекая глазастых прохожих и обезоруживая - просто так, по привычке - не свою Незнакомку.


Где-то "в кустах" пробило три, и Егор, переваливаясь торжественно и надменно, словно селезень под окном, с зажигалкой приблизился к торту, а Белка взялась за край простыни на картине. Так, будто боялась помять неровную, нервную память.


## Глава 2. (Егор, как Белкина ноша).


Его часто считали дебилом за доброту и назойливую открытость к животным. Не то чтобы слюни текли или брюки спадали, но улыбка была безразмерна, подслеповатые глазки лучились земляным юморком и мальчишечьим хулиганством - а между тем Егор мог цепенеть весной-осенью, когда мнительность сжимала свой обруч в затылке и повсюду мерещился враг. Тут он готов был убить - соседа ли, кошку, неважно. Он локтями обхватывал лоб и сначала метался по дому, скрипя крошевом челюстей, как рассыпчатым ржавым железом - ища спрятавшихся по углам приемного сына-подростка и Белку; а Паша заранее чувствовала синдром и исчезала надолго.


Егора терзали фантомные боли, а на вискИ затекали, когда он валялся и мысленно так издыхал, холодящие слезы. К ночи он наконец напивался с безумной тоски и засыпал, где и был.


С утра себя он не помнил, и снова сквозь комара на стекле обозревал целый мир, младенчески чисто. Мог зачем-то найти себя в ландышах, которые рвал в подмосковном лесу еще в детстве, вытягивая тугие и гибкие стебли, бледневшие книзу, из влажного дерна, - они отлетали рывком, разбрызгивая росу или дождь, и Егор падал с хохотом на худенькие лопатки от удовольствия и удивления, щекоча охапкой лицо.


...Так вот напившись крови из прошлого, без дела и цели, он замечал вкрадчивый голос кого-то к нему обращавшегося из домашних (как ко всем больным старикам), или фиксировал себя самого на экране, пытаясь поймать вдруг свое же лицо в гремучей толпе новостей.


Но в полнолунье слепое отчаянье достигало предела, он снова метался, желая присвоить всех мертвых и понимая бессилье шамана и жизни. Барьер не пускал его дальше - додумать о том пьедестале, который всех нас подпирает, - Егор ощущал эти восемьдесят миллиардов навек безымянных могил у себя под ногами - и грудью, еще судорожно вздыхавшей, захлебывавшейся при виде еды или Белки, как главный рефлекс.


Он сызмальства был приучен не откликаться на свист, но на стук тарелки уже привставал на локте, и чуял протяжно, как зверь, что критерий скупого домашнего счастья весОм и надежен: к нему ненависть вплотную не наступала.


Совсем недавно, однако, решили - Егор помирает. Он уже не сучил так ядовито крахмальной ступней в простыне, будто думал, что пол посыпают в столичном метро сырыми опилками, и ему невозможно пробраться; и не отталкивал двухметрово-широкую швабру на мраморных плитах.


Он не вздрагивал и не скулил в вековечном бреду, прорываясь сквозь зимнюю армию и минуя замерзшим и красным солдатом дерьмо на снегу, еще дымящееся пунктирно и спросонья жилое.


Он уже не вел себя так, будто страх, что укусят его водяные, мешал ему свешивать руку по локоть с лодки-постели, - выцвело и другое: как по крошке Цахесу, по нему уже можно было воскликнуть постфактум - "...так, значит, он умер от боязни умереть!".


Впрочем, он уж теперь себя самого не пугался в волнах колыхавшихся крон забытого было леса, когда непонятно, как вроде удара о рельс: то ли колокол где-то звенит, или это последний трамвай, или вскинулась птица...


Он уже плыл облегченно сквозь лепестковые ливни навстречу, и только сиплою ночью спирало дыханье, чтобы всердцах уколоть так яростно и одержимо, что он не мог застонать, а сжимал бы холодными пальцами грудь или руку жены - что ему подвернется щадяще. И пододеяльник пах утром пОтом и кровью, отхаркнутой, возвращающейся агонией - свидетельство полусмерти.


С ним возились, как с младшим в семье, и даже пасынок Венька, из неприязни к Егору лелеявший думу устроить мамино счастье пусть как бы иначе, смирялся и размышлял. Он заваривал сладкий и слабенький чай для сердечника, суматошно толок порошки и отвешивал плавные гирьки направо-налево. Загораживал комнату, тикавшую часами, и охранял тень, расхолаживавшую подушки от субфебрильных простраций и оскомно вязких кошмаров.


Пока Белка так нервно и скудно организовывала презентацию с персональной выставкой Гостя, бросаясь то из аптеки домой, то на вернисаж, где вколачивали унылые гвозди и резали листья на рамах, то перестилая жилье уже в привычных декорациях спальни, - полноправный Егор приучился быть эгоистом и требовать мелкого рабства.


Да вдруг он восстал в одночасье, не ясно ни как, ни зачем, - одними молитвами.


Он потягивался теперь, облизываясь на диванных подушках и попивая целебную дозу нектара богов, и разглядывал сумрачно кошку с собакой да мышь.


Холст был напросвет, сквозь него пробивало весну, но Егор никогда и не слышал не то что капустный зеленый, - окись хрома представлялась ему той пеленой, текущей из глаз рваными зимними облаками, что беспокоила давеча галлюцинацией, отдававшейся в левом плече и под языком. Он различал и капустный, и останки рыбки с картины - на запах, как перед обедом, прислушиваясь к упавшей шумовке и крышкам кастрюль и гадая, какое сегодня меню.


Ему чудилось и еще больше мутного белого, чем было свойственно и угодно гостевой кисти, почти что все краски смешавшей прихотливо с белилами (так птичья кровь, засыхая, светлеет) для отражения мата и матовости приглушенного севера, где Гость родился и мысленно доживал, заедая свой век тишиной.


Петербург - не тот, что пронзительно реет во Флориде и позванивает крошащимся от жары океаном, а как раз этот, опущенный в трущобы серого неба и прополоснутый снегом пополам с пронзительным ветром - создавал отсутствие колорита, ощущение боли и смерти.


Не узнал бы Егор и неудачного фона, неправильных бликов; неверно выбранных, черным с похмелья - теней, - но он вонзался своим утомительным зрением в фиолетовое зачем-то кошачье ухо, переходящее при вращеньи в промежность собаки, - и тупая его голова стремительно начинала кружиться и булькать, сползая с подушки на дно.


Он пытался фиксировать послабевшим вдруг разумом зеленое пламя их глаз - и кошки, и крыски, давно уж догнавших друг друга, потому что мышиная блажь на картине горела без шкурки, - а только земная душа, выбивавшаяся из скелета шнурком от ботинка, тревожила память Егора.


Белка чувствовала неладное и прибегала с тарелкой, наливая запить из графина, и расплескивала на свое же воздушное платье, которое некогда было ей снять или всунуть в передник кухарки, привязанной денно к плите. Старый муж, глупый муж, Ну кому же он нуж... - привычно крутилось в ее голове, замутненной бытом и горем, и она прижимала к себе эту склочную шевелюру по сути ребенка, одинокого и прощенного за неимением не то что бы жизни, но признака происходящего здесь, наяву.


Белка держала в руках это спящее чудище-чудо и тоже пространно глядела в пушистое ухо собаки с оставленным острым по краю, и где тело просматривалось, переданное мазками, шерстяным и душистым, - и взгляд ее затекал в тот же красный кошачий язык и такую же подпись слева внизу в ярком ободе, как в ореоле: родное тяжелое имя.


Она вспоминала прошедшую ночь - точнее, и не забывала. Вошла к тебе - крадучись, впервые в несносном замужестве, в спальню, где Гость с венценосным именем Юлий в одежде уснул на кровати, свешивая ступни и разметавшись, - уткнув кулаки в тупую подушку.


Он как-то неловко вскочил, разбивая пространство и, различив в полутьме полуголую женщину, прелестно еще молодую и ждущую счастья, всплеснул сухими руками:


- Господи!.. Ты же меня разбудила. Как ты могла? Что теперь делать, ведь я уже не засну!


В смертном отчаяньи, со смятенной избитой душой, ретировалась она - словно все ему только приснилось, - но эта злость изнеженного и возлюбленного ленивца метрономом стучала в виски, курилась в глазах и уже до рассвета не дала ей, конечно, забыться.


Птица плюхнулась, будто блин, плашмя на железный карниз и прошла до обрыва, переваливаясь от любопытства и сытости. Строчки вдруг возникали в сознании Белки, как распускались цветы, и тут же гасли навеки. Трассирующе сдвигался корабль - запахло невнятным бензином, и растворилось.


Егор, как привык, прикидывался столь усердно больным и, прищурившись, подмечал сквозь белесые ресницы бойницами почти альбиноса и дауна все эти сквозные промашки: тугое дыхание Белки, стекавшие слезы, недужный пятнистый румянец и застекленную страсть. По определению...


Но что делать, он знал, ловелас и удачник по жизни: для женщины главное - всенепременно любовь, заполняющая судьбу и весь день до затменья, лишь бы некогда было очнуться. Ни семья, ни работа, - любовь в ее нерасчлененке на страсть или нежность. На то, чего дать он не мог ни как долг, ни как милостыню.


Он видел Белку этим выцветшим скудным прищуром - в легком платьишке, как на качелях, взлетая; и как при лампе, когда все прозрачно до дна, которого нет у Бельчонка. Он ощущал ее телом и ниспадающий душ, колючий и злой после секса, и едва уже утоленный голод желанья - конечно, к другому мужчине, - себе он и прежде не лгал.


Его песенка и госпожа, а еще ведь недавно - гражданка, для которой любой пьяный мент - соловей-разбойник, Дубровский, на голубом глазу ей слагающий о возвышенных чувствах в подъезде...

Но это отставить.


Его раздражал сквозь пригляд и колотил непритворно, однако же, не полицай-соотечественник, а новый принц на горошине, этот фраер, попивавший на сон медовое молочко вместо водки, прикладывавшийся к подушке, как будто и он есть Егор, - трижды в сутки, ни больше ни меньше. Он вызывал в нем не ненависть, но тяжелое равнодушие приятеля по грядущей, неотвратимо-отвратной беде, по ответственности за теперь уже общую Белку, что на двадцать и десять лет обоих их младше и не нужна никому, никем не подобрана с полу.


## Глава 3. (Верни вернисаж).


Простыня картинно упала, и зрители повытягивали шеи и приподнимались с сидений - тыкали пальцами, убеждая друг друга в серьезности произошедшего будто не с ними, а с этой кошкой-собакой, обглоданной рыбой - не красной уже, раз зеленой, и шелудивою мышкой (что в прошлом, шептались, - былая супруга художника). Бенгальский огонь содрогался.


Ильяна, пыша-шурша бренным телом и гогоча на свой лад, рванулась одна к живописцу, как на амбразуру, опрокидывая бутылки в тарелки и переминая гостей, - экстаз можно было списать на ее близорукость.


Нино оградила прическу и сделала нимб из ладоней, перемещаясь по комнате плавно и гордо: ее пошатнула как собственная непросвещенность в мире искусства, так страстная тяга к художникам вообще, к скрипачам и танцовщикам в частности.


Тамар, обняв Сонечку, робко смотрела с балкона; а Поль первым делом сверился с впечатлением, произведенным картиной на мужа, Базиля - и засиял своей лысиной во вседозволенности.


Венечка, сообразно своим же неполным шестнадцати, с удивлением не зомбированного еще европейца глядел мимо рамы: за ней, в том же красном углу, возвышалось литое несчастье художника, весь вид которого выражал лишь презрение к ближним, зубную сварливую боль и лавровый венец отрешения.


В его неподъемных глазах слишком ясно читалась угроза: мол, Белка, исчезни навек, ты мешаешь картине и застишь мне солнце. Об остальных - даже мысленно лучше не спрашивать: уж он бы огреб их во всем сладострастии смерти.


Веник скосил свой разбуженный взгляд на картину, перебирая украдкой булавки и кнопки ремня на тощеньких бедрах. Тарелка в форме глупой луны, но без небосклона - годится; поверх - зеленый скелет с неразбавленным фосфором, а потому-то и блюдо не очень уж белое: рыбешка дает рефлексы, бликует - и падает, если перевернуть вместе с рамой... (Он незаметно пригнулся, как будто бы что-то поднять). Фингал под глазом у кисы вполне натуральный, сойдет, - фиолетово светится даже во тьме: Юлий по пьянке смешал тут синий, красный, белила... - И Веник легко заскучал от всезнайства: ему было влом.


В эти минуты Ильяна устрашающе близилась к Гостю, чтоб облобызать ему остекленевшие пальцы, и всхлипывала на расстояньи плевка, но не поцелуя.


Тамар обреченно в углу расчехлила скрипку, не замечая, что крошит канифоль; вечно слишком летучие ноты, как за палочкой дирижера, привычно порхали с пюпитра. Сонечка стала в позицию босоножки и приготовилась к празднику... - и Егор отвернулся к окну, за которым все так же плавились лайнеры и пожилые туристы скучали в шезлонгах, скулили собачки и выли баржи на блюдце в форме луны.


Егор - глупевшее убыстренно к финалу судьбы и уже ослабевшее (но когда-то ведь сильное в деле и сексе) животное хищной, скорее, породы - напрягал осколки проезжих извилин и по каким-то своим, неведомым ему же путям, трактовал эту явь, совмещая поочередно то с прошлым, то с будущим.


Так, он теперь оставлял жену вместе с Юлием по возможности дома одних - не чтобы проверить на прочность, а дабы потом не жалеть о своем несвершенном: он сам их толкал на грешок, меж тем откровенно читая в ухмылке заморского Гостя, что ему интересен один только разве что... Веник.


- То они вместе курили от Белки тайком, то походя пересмехались и тыкали пальцем, - ему уже было неважно, поскольку он знал и финал. - И сытый Егор направлялся в укромное логово дремы ухаживать за собой, будто был он беременен и прислушивался к организму, выводя его не из привычного горя, но из запустения жизни.


Касательно Белки - он числил, что она в своем мире иллюзий пробуждается точно не с ним, а с кем - время расставит, - не по своим же местам. Жила она все выше пояса, не осознавая в великорусском, извечно порочном наиве, что природа твое отберет, и самый назойливый, стойкий вкус - у человеческих выделений - крови и пота, а не у приторных красок с чужого картона.


Егор рассуждал многоопытно-закономерно, что физическая боль однако же быстро осядет, но что душа-глупышка у Белки поверила зря, ее-то прилежно убудет. - Кому отпевать?


Также сам он желал втихомолку теперь и того, чтобы Гость притворился, сыграл, будто может любить и жалеть, лишь бы Белка воспряла - но не очнулась от грезы.


От этой дразнящей мечты и отвлек властелина, кусавшего затхлые губы, присыпанные как бы пылью, трезвон в их надежную дверь: припозднились чужие.


Одновременно - промолчавшая утро с краешку третьего ряда - советский профессор Мари оказалась вдруг вдребезги пьяной и заливалась слезами по поводу кошки-собачки, разумеется, не утешаема Гостем. - Опираясь на собственную грудь, как на столешню, она причитала о родине и двортерьерах.


Так замечаешь разность мироощущения, живя то на первом, земляном этаже, то в небоскребе, на крыльях. И так зАпах отвергнутого с похмелья ерша доносится через киноэкран... - Стадия опьянения, когда боишься еще, что стакан выскользнет из рук и разобьется со звоном - и другая, тогда наконец все равно.


Две монашки в белых платках и черных накидках пронеслись на мотороллере под балконом, где размахивал дутыми кулаками приглашенный к Гостю нахал по имени Тёма. Так подчас заворачиваешь за угол дома и сталкиваешься, со всегдашней опаской, с подоспевшим не к месту прохожим... Тёма шумел, что он будто не помнит, - а между тем это был прохиндей, укравший билеты на выставку и продававший их втидорога через подставных, да пойманный, кажется, расторопной Белкой с поличным.


Его избранница Тали, разбитная забавная девка утраченной свежести, кричала всем что-то свое. Но ее перекрыли запевный вопль Ильяны и скрежет скрипки Тамар, совпавшие столь гармонично, - а также движенье в прихожей.


Там Базиль выгружал чемоданы, а Поль с хореопластикой секса их подталкивал сзади ногой, заслоняя широкой фактурой фигуры прибывших. Наконец они кубарем втиснулись, разваливаясь по рядам, и тут стало видно вблизи самих опоздавших, - зато успевших к штрафной.


Первой вплыла, будто солнцем всех нас осветила, прелестница Вика - пусть лет тридцати с небольшим, но все ж еще фотомодель - и жена ближайшего друга и Белки, и Гостя. По имени Джонни.


Ее пухлые губки да мелкие зубки почти были скрыты очками от личного ясного счастья при судорожном непостоянстве лисицы. Сквозь стекла, однако, в лицо созерцающим била печать проститутки - несмываемая, как известно, подобно другому клейму, что проставил сам себе гномик и пьяница Ваня, ровно в полголовы облысевший, но очаровательно между тем добродушный и милый пижон в бархатной детской куртенке и бриджах на ярких подтяжках.


Он был сомнительным Белкиным флиртом, как Бонапарт на привале, уже перед тем много лет. До появления Юлия. Жили все эти трое в общей и быстрой стране. А сюда прилетели на выставку, на две недели.


Веничка зачарованно изучал это чистое пламя - лилейно свежую Вику, а Белка крутилась с посудой, подталкивая Егора занять хоть как-то гостей, уже кончивших временно плакать и ссориться.


Снова вспыхнула скрипка - и жалобно смолкла; на Рейне вспотел пароход и зажмурился в туче закат. Вика взмахнула ладонью и пригладила Венику челку, мерцая живыми духами и уже мысленно было зачислив его в свою коллекцию-2004 новой и лишнею жертвой. Интересно, с какой периодичностью повторяется очередное "другое" поколение юных... А все же?


## Глава 4. (Музицированье взаперти).


Бифштекс был для него жестковат, суп - слишком разбавлен и тепел, и вообще Гость считал себя - знаменитостью, окружающих - чернью. Кроме того, жали туфли-сапожки, и мама ждала его так далеко за границей... Стучало сердце: как мог ее он оставить?! Так нервозно к себе возвращает промасляная бумага: твоя шариковая ручка на ней все никак не распишется, расширяя круги на воде.


Белка маячила, мешая сосредоточиться и мысленно провести эту линию - челку мальчишки - сангиной. А между тем он считал, что любил эту женщину до содрогания памяти, как воплощение дома, семьи и покоя - но не отделяя от Венички, как ни пытался.

Оба они, будто книга, что увлекла и задела: перечитаешь и выходные данные, и возвратишься к портрету - оттягивая расставанье.


О совращении малолетних Гость, уж конечно, не думал, - он просто все это знал. То же можно припомнить по всей захолустной Европе, Азии, а теперь и России - закрытые их пансионы, интернаты ребячьи и для сумасшедших, прицерковные якобы школы или больнички... Но Юлия вся эта боль волновала не как потуга вмешаться и упредить преступленье извне, потому что сие нереально - а как некоторая процентная стабильность добра и зла, что, кажется, держит мир в чистоте-грязи, но порядке.


Он и сам был намедни стервозней, прекраснее Принца - пока не стерлась замедленно пауза губ, порочно растянутых так, что казалась прибитой улыбкой (теперь уж по-женски надменной). У него затекло словно высушенное пустыней и пыткой лицо убийцы-раба, и эту маску никак теперь не зарубцевать или спрятать усмешкой.


Он лизал тихой Белке лицо или походя - нос, целовал между узеньких пальцев и брал их в рот, словно горсточкой - колонковые кисти, чтобы не капала краска, - он заглядывал слишком твердо в глаза, но думая о другом, привычно-нездешнем.


Волновало его одиночество, безразмерные кошка-собака, и как данность он принимал свое отвращение к близости; он мечтал о мальчишке - не так, но запретно по-своему, и звал Белку в надежде - мой мальчик.


Между тем, это все не мешало ему размышлять о пятничных нардах и картах, - табльдот, что желал бы устроить он как замену общению с жизнью. О тех мужских посиделках за ломберной домашней лагуной, что перетекали, понтируя, из века в век и бросали, как тень, иллюзию на уплощенные будни. И это вся светскость.


Он перестал или нет физически быть мужчиной - не веря, что это предел и не проверяя себя, но изумляясь, очнувшись, и равнодушию, и этой вялости плоти - точнее, души. Он полагал, что достаточно погасить в себе страх, как воздействие сумерек - тревоги и боли, по Блоку - и все вернется опять горячо и свободно, что было всегда без усилья, - без мысли и лишнего чувства. Вот почему он хотел поначалу поставить Белку в позу собственной музы - и он промахнулся.


Значит, есть еще гибельный путь - в себя влюбить все живое, что дышало и билось от ужаса перед той силой забвения и равнодушья, которой он принадлежал. И он выпустил мысленно щупальца, все сметая подряд по проторенной этой тропинке для паутины и неопытных насекомых, дрожащих от пагубы счастья.


О чем-то подобном Белка не то догадалась о сыне, не то сочинила по-свойски Базилю и Полю, что-то такое там-там -


я с этой болью слажу и ссужу

ее

мальчонке с напряженным пухом

щеки, - не отворачивай, скажу,

зрачка,

когда ступаешь по ножу

босой ногой и виноватым слухом

к себе.

Мы только посуху пройдем

до ближнего, не озирайся, милый,

пока я розу пьяную всажу

шипами вверх у краешка могилы.

- Или на берегу могилы? Не так уж и важно на фоне той мужской, нерушимой и спаянной нежности-дружбы, тяжелых стонов и клятв, - но как же все быстро промчалось!


Кошка Пашка наведалась к нему в гости и терлась о длинные и сучковатые ноги. Она замирала и поднимала мордашку, когда Джонни, устроившийся за белым, как девичьим, пианино растягивал новый романс, установив модератор для немузыкальных соседей. А пел-то он клево, как констатировал Веник, - и так же играл.


Вспоминалось вне очереди, как в юности жарили голубой сулугуни, тогда еще в голод; и как Джонни, паскудник, замочил костер в турпоходе, отослав скромно девочек в лес...


И как делили один косячок на троих, когда вместе служили (укол в бедро - по-военному, через штанину, а болевой шок догоняет парня без спросу, - бросай его, где застал, потому как - приказ)...


Но - кто что вспоминает под музыку! Веник - свою гитару с лопнувшей накануне струной, дребезжащей от сквозняка; Белка - должно быть, одни сковородки и миски, а Вика - родимый бордель. Егор - ...


Только Юлий мог прервать Джонни эгоцентричным потусторонним общением, слыша себя самого, и как всегда невпопад, в "Отцвели хризантемы":


- Уменьшительные имена Гитлера, ох как любившего смотреть на звезды с балкона, с тех пор потеряли всю прелесть: Дольф, Ади, Альф...


- Ты имеешь в виду, что можно только облегчить страдания человечеству, - той его части, которая слышит и мыслит?..


- Да, и не больше.


- Ну я же не возражаю. Иногда приходится зарывать, чтобы помнить... Мой фюрер, как звала его Ева, всаживая удары по заднице, - ты ж не заблуждаешься на их счет? У Творца была Муза-блондинка.


Юлий как будто не слышал - протягивал язвительную интонацию, как бельевую веревку:


- У Гитлера тоже болело горло, он всегда кашлял...


- И, конечно, боялся воды, - ставил временно точку Иван, сбивая звук с модератора и принимаясь играть.


Белка из кухни, под звуки потока из крана, запоздало выкрикивала под первые переборы, - замедленная реакция:


- Сегодня я бы монтировала кино о войне так: первый кадр - переспелые яблоки и абрикосы висят на ветках, набухая от сока - и под взрывы бомб разлетаются в клочья... Джонни, прости.


Иван разворачивался на стуле-вертушке от пианино и красноречиво тер лысину, спускаясь на грешную землю. Он складывал руки, как в школе, с видом примерного парня:


- Ну давайте поговорим, изумрудные, раз вам невтерпеж.


Белка ретировалась, а Юлий был весь углублен в удачный рисунок. Как только Иван, кивнув утвердительно, снова брал ноту, чтобы распеться - Гость заявлял, обращаясь к карандашу:


- Это ставка на мгновенность человеческой жизни: в доброго царя-батюшку веришь-надеешься-разочаровываешься. А когда наконец осознАешь, то не останется сил мстить - и внукам поведать: мол, завещаю свой скепсис. - Возьмите Израиль, Россию. У политика и тирана сегодня есть шанс всю жизнь прожить, как он хочет, но свою старость они в этом случае в виду не имеют. - И Юлий переходил на бурчание в пепельный ватман.


Белка заново напряженно вживалась в тексты старинных романсов, в которых все, в общем-то, сказано задолго до нас, терзающих друг друга и любящих рьяно и странно. - Она старела от боли и напускного равнодушия Гостя и мысленно плакала над чужим несвершившимся счастьем: Все пронеслось... и Вы ушли с другим...


Егор с видом генерала-дегенерата воспринимал эту вязкую полуреальность так, когда наконец понимаешь, что к собственному организму нужно относиться, как к еще точным часам, и по нему сверять время. Иногда поправляя пивное веселое брюхо лихаческим жестом, он по праву испытанной боли пыхтел и дышал нам в лицо.


Он жил своей жизнью, плоско разглядывая то самолет за стеклом, царапавший небо, то по ассоциации возвращаясь к осколкам осенней листвы, ломкой и режущей его мясистые руки. - Память в подслеповатых слезах наплывала на явь, оживляя фантомные боли: раскрошенного былого, развдаивающихся, как змеиные головы, чувств, ныне смахивающих на обмылки. Так незаметно пожившие люди начинают испытывать зависть к старинным домам потому только, что те нас перестоят.


Вика пилочкой чистила ногти, не догадываясь, что дело сие неприлично в общественном месте, - ее заботила полировка и внешний радужный блеск, побрякушки и фенечки. Веник поглядывал, часто моргая - бочком, как собака, на эти холеные руки учительницы из массажного кабинета, переква...лифици...ро-вы-ва-ющейся - еле выговорил мысленно он, переводя для удобства на легкий английский - в садистку, - как слышал от взрослых.


Белка, вернувшись к сидящим, вникала в мелодию слов, машинально уставясь в глянец черного кофе, забытого кем-то на ночь на дне пиалы и превратившегося опять в порошок. Она себя видела в зеркало, - Поль недавно подстриг ее, где-то примерно по грудь, и теперь оказалось, что ее волосы вьются. Но Белка себя не любила, изверившись хоть в какой-то взаимности, призрачной пусть и недолгой. - Все не было повода.


Она вспомнила так, как всплывают картинки во время секса и сна, без видимых ассоциаций, как вчера уколола железная дужка от лифчика надменного, отрешенного Гостя, зацепившего Белку в прихожей и распустившего руки. И как боялась сама оскорбить его тлевшие чувства ненужной любовью. И...


Тут начала она думать без всякой связи, как рыла почти во младенчестве в детской подкоп, чтобы выйти в другую страну за феей с фонариком (и еще не под глазом). А под гвоздем крошилась, со стуком отваливаясь, пупырчатая штукатурка, - и Белочка замирала, не услышит ли няня за стенкой.


Похожее ощущение робкого счастья с оглядкой, но веры в иные миры испытала она накануне - готовясь к приезду веселого, как ей грезилось, Гостя: когда выбирала ему полотенце с Ван Гогом (кто ж знал, что его он не ценит - так и подсолнухи, впрочем). Когда...


Она больше всего опасалась своей говорливости, даже неслышной, - произнести больше слов, чем он внутренне ей бы позволил и отпустил, как грехи. Белка пыталась уже играть через силу - поступая именно так, как этого ждет в идеале мужчина, - влюблять его и оставаться загадочной, но прохладной, чтоб не потерять.


Она понимала, что, верно, нужны и духИ, - свой особенный запах, привораживающий самца, раздражая сквозь сон и призывая в пространстве. Вот гусеница-листомерка сложилась стремительно вдвое и рухнула за перила. - Так Гость вычислял, ей казалось, поступки ее, как шаги...


Она взглядывала, очнувшись, еще туманно на Юлия и, даже не видя, пристально ощущала и эту шерстку, растущую вниз от удлиненного локтя в закатанном рукаве, и блеск упоительного эгоизма запредельной той личности, отшумевшей - и испытывавшей, должно быть, тревожный оргазм разве только от столкновения с властью.


- Гость машинально потрогал шов на рубашке... Развитая форма общения - молчанье друг с другом. А ведь что-то здесь есть.


Часть вторая.

"Некотор<ые> фамилии действ<ующих> лиц по их [просьбе] желанию и по соображ<ениям> автора изменены". А.П. Платонов,

7-ая записная книжка, 1931.


## Глава 5. (Вика, гулящая девка).


Низкий Джонни бил Вику нещадно - в периоды частых запоев и в трезвеющей страсти, и от немого отчаянья - перевоспитать; и беременной, ковылявшей от мужа по клетке подвала, - но все было зря. Они не могли ни расстаться, ни временно выжить.


Вика ему не прощала ни собственного отвращенья, ни разницы лет, пока еще не ощутимой, но скоро грядущей обратным неравенством брака, - одно было стойко и прочно: ее женская мелкая глупость, мещанство - и поздняя прелесть.


Не поднимая голов от избытка одежды, разбросанной по полу, собирались они теперь в плаванье - легкой случайной компашкой на корабле-карнавале прокатиться на викенд в Ньюкастл, в соседнюю Англию.


Впрочем, Вика осталась бы дома, у Белки с Егором, - а хозяева с Джонни и приглашенным народцем, хвалившим картину, отчалили б наконец вкушать суеты и резвиться. Да все уже были согласны.


Вика шутила и пела совсем не таясь, как при постоянном после-оргазме и в ванной. Омрачала телушку-пеструшку лишь аллергия на Пашу: в глубине ушка чесалось, там, где достать невозможно, и Вика водила хищными челюстями справо-налево и дергала мочку, всердцах срывая серьгу и кидая в Ивана.


Вот точно так же - он злился, сжав кулаки - она бросила дочку и сына, пристроив в приют, чтоб ни разу их не навестить. Дитя не плачет - мать не разумеет, на Руси добавляли по полной.


Он, конечно же, был сутенером по общим меркам, скрывая сей факт, как смерть близкого от старика, смотрящего в вечность. Все толкало его на предательство: уязвленность Орфея, пытка нищенством на глазах у цветущей подруги, отсутствие должного роста (хотя он казался высоким - с повадками Наполеона, но комплексом карлы).


Купец по натуре и дальнобойщик в архиве, - он, мордобойщик при случае, не презирал и напиться, и славить крепленые вина крутым перегаром, кому-то в астрале грозя торжеством и мнимым бессмертием.


Искривленные позвоночники французских лоз мерещились по ночам, а с утра колыхались навстречу крымским мускатом, похожим улыбкой на Викины мокрые губы.


В комнату, как в конюшню, не стучась, вломился Егор. Он не мог долго быть без Виктории и без Победы, и лез с разговором: они нашли общий язык - преимущественно о погоде да отпуске.


- Там конкурс показывают, "Замуж за миллионера". Придете смотреть? - Угрюмо, но по-детски освещен так же радостью встречи с тем, кто хотел его слушать, прочавкал Егор.


Вика мгновенно воспряла, лукаво припрыгнув на месте: - Да что Вы, серьезно?!


Словно обнюхиваясь, как две собачки противоположных полов, они изъяснялись то жестами, то ухмылкой.


- Прошлый раз они нас всех обманули. Был мало того что... гей, так еще и не миллионер! - гордо поведал Егор, споткнувшись на остром.


Вика презрительно задрала опушенное плечико. Ей было знать не по рангу, что Егор неуязвим из-за стажа и общей прострации: такого обидеть нельзя, он непроницаем для игл, - ну разве больничных...


Иван, раздражаясь все больше в силу давнишней инерции, выделывал голосом фиоритуры, чтоб заглушить эту чушь. Перешел он на итальянский, в котором по нотам был дока. - Что не мешало ему, несмотря на раскрепощенную память, не выучить за все годы Белкино имя. Перед приездом Гостя он ей позвонил и сказал:


- Мне не улыбается делить тебя с кем-то, тем более с другом. Ты делаешь выбор сама.


В спальню, скусывая заусенцы сообразно и лени, и возрасту, сунул нос Веник, - он тоже без Вики не мог, сам об этом не зная.

Чемодан был захлопнут, пожитки Джонни готовы и сложены кое-как, а между створок торчал любознательный лацкан рубашки.


...Эта барышня вообще не бывает задумчивой, - напряженно соображал Джонни, - мало что не читает, и даже женскую прозу ей не осилить, хотя медалистка и что там окончила с красным дипломом... От избытка ума, разумеется, кожа сохнет и вянет, а ей полагается быть ослепительно гладкой на ягодицах и щечках.


- И Джонни благоразумно отвлек себя арией о в неравном бою поверженных римских чувствах.

Надрывая связки, он вышел на поиски Юлия.


Тот упаковывал скудные краски в гостиной, размышляя, что брать, что оставить, и перекладывая их без остановки туда и сюда. В то же время умудрялся он расуждать о ревности-зависти, и что любой позитив наш требует усилия воли, а негатив естественно льется, как желчь и жестокость. Быть добрым - уже отклонение, небеспричинно...


Он замечал невыключавшимся, как компьютер, боковым зрением живописца, что за ночь расправились листья и стало не видно ни Рейна, ни кораблей, - хорошо, что скоро отплыв, и вокруг будет море.


Впрочем, ему сейчас больше хотелось ходить бы по крышам, а не по воде, - как в Старом Иерусалиме и вообще на востоке. Он коснулся креста на груди и улыбнулся в усы, снова отросшие со дня приезда к Егору и Белке.

Джонни вдруг произнес за спиной:


- Ты не задумывался, что отношения "Бродский-Россия" - это та же мазохистская связка, к примеру, как "Таня Ларина и Онегин", поначалу раб и тиран?


Юлий запнулся на миг, взглянув на Ивана:


- Слышал Белкин стишок? - Тарарам, рам... Весьма актуально -


"на овощебазе,

в тухлятине и оскользаясь, -

на зависть подружке,

в петрушке морковного членства

пусть кпсс,

даже лучше - и всем вам назло -

как мне повезло,

а татьяне -

по радио ленский,

грачи прилетели,

и к дому большак развезло".

...Так что ты прав, брат: меняются разве что темы. - Не как сойти с ума - а как выдержать, не как умереть - но как выжить.


Под окном прогуливалась блондинка с двумя негритятами, и прохожие, все по очереди, на нее оборачивались, представляя в постели раздетой.


- А ты считаешь, что эмиграция не только закаляет и обогащает думающего человека, но что и вообще важно, - Джон замер легко на секунду, - где ты живешь?


- Все равно же приходится пригибаться на публике, визуально уменьшаясь в размерах - личностно, иначе не примут, - размеренно вывел Юлий, обводя абстрактно рукой леса и чуждые веси. - И разве может не-личность быть крупным писателем, художником, композитором? Невзирая на работоспособность. Конечно, живешь пять в четыре. Так этого мало!


- А как же тогда успевает внешне опаздывающий, медлительный Восток, который всегда впереди?.. Нам нужно вечно раздваиваться - это как минимум. Ники, шизофрения в разрезе.


Неизвестная сочная и весной занесенная птица, на слух между дятлом и детским молоточком для еврейского праздника, музыкально и приторно звонко заколотила свое.


Щенка под окном усердно звала хозяйка, и он явственно ей пробубнил носом в грязь, почему-то по-русски: - Щас иду, щас иду, щас...


Неуклюже вздыбленный под самую люстру Юлий взирал сверху на друга и мысленно держал спич о том, что ты существуешь открыто и напоказ, как в сыпнотифозном вагоне, где все умирали наружу.


Темно-красное блоковское лицо Джонни от унижения жизни сводила частая судорога, и глаза, обычно казавшиеся мутными и ускользающими, цепенея, наливались опасным огнем.


Он издевался над Белкой, не замечая, - пел длинно, когда она просила не растягивать ноты - не потому, что так вместе им в долгоиграющем звуке не продержаться, а оттого, что переживала по-женски за его дыхание и исчезающий при знакомых припадках голос.


Она прятала вместе с Викой пивные бутылки - Иван поступал всем назло, превознося свое пьянство и совращая любимых. Спасало его внушаемое христианство, - все реже, когда вспоминал, что оно еще есть.


Вслух Юлий высказал, впрочем, иное, поймав себя на произнесении точки в конце пути:


- Вечность располагается по ту сторону творчества, вдохновения. Больше всего я боюсь, что мой мозг перестанет работать позже, чем физически сам я исчезну. Представляешь, если инфаркт останется последним воспоминанием об этой жизни, - его острейшая боль... боль... боль...

Оба взглянули в сторону звука - самолет раскраивал ребристое, веснушчатое небо, - боком летел, как бежит обычно собака. Эхо затихло, и тут же утка вниз головой бросилась в воду канала, как самоубийца - решительно, шумно.


Вика прошествовала через салон в обнимку с Егором, закатившим белые очи от сахарной слабости. Подхихикивая ему и вихляя налитым бюстом в полной готовности, - ...шептались они о погоде. В балконную дверь пролезть у них не получилось - и пришлось разлепиться, смеясь.


Джонни туда не смотрел, но сжался и выдал, как дым сигареты:


- Обыватель сторонится смерти, хотя она и магнитит. Как избегают знакомых, утративших близких!


- И мстят родителям за свое же рождение, - вставил Юлий, - не могут простить, что кто-то старше на жизнь.


- Все духовно и материально, - как эхо, откликнулся Джонни. - Свобода от жизни подразумевает свободу от смерти... Теперь понимаю, почему тебя так воротит от борделей с музеями секса.


Его еще мучил и знойный Викин смешок, и равновелико лопнувшая триада - деньги, слава, любовь - как привязка к земному. - Оставалось, как всё, позади: так отпариваешь вельветовые штаны давно мертвого нобелевского лауреата, читая статейку о трутне, - подмена пространства и времени, да уж почти и себя.


А что поделать маленькому человеку с подробностями города, которого больше нет, с сожженными книгами на полке за океаном?

И Джонни таинственно осветился той самой печальной улыбкой, что шла ему и озаряла нам жизнь.


...Между тем он взял в руки и повертел напросвет пустую бутылку из-под кабернэ совиньон, пристрелялся к балкону. А что? Сутенер и алкаш, с меня взятки гладки.


## Глава 6. (Посиделки перед отплытием).


Принудительно Юлий пытался не раз уже быть, как все, и вернуться на землю, всматриваясь в завесу ветвей и надеясь, что вдруг там за ними окажется не то что Рейн, но неподъемно тяжелые волны свинцовой Невы, и он даже почувствует вкус железа во рту, как от коронок с лимоном. Но он с тоской узнавал себя в прежнем притоне, на дне.


Белка держала вечно открытыми жалюзи, чтоб не задеть мужскую доблесть Егора (как будто была). Лишь только Гость наклонялся к щеке с поцелуем и просовывал руку под платье, как он понимал, что на них нацелен бинокль соседского гея и даже той школьницы сверху. - Любовь отменялась.


Напрасно Белка порхала без нижней части белья, открыта ветрам - но, конечно, не Гостю, который бы не ослеп, привычно всеяден. Ей по сценарию оставалось тоскливо дергать себя самоё за ниточки Павлова, да объедаться бананами, подражая счастливой мартышке, и шоколадом с изюмом-орехами, перенимая у Гостя.


В призрачной сей гастрономии секс пах бы гречневой кашей, селедкой и огурцами - а то корюшкой питерских улиц, пенат, роднящих нас с Юлием. И по той же причине у Белки постоянно тянуло внизу мелодично и приторно, обрываясь от будущей несостоявшейся близости, что-то заветное - как пастель или темпера. - Грелка.


Она отчетливо видела, не покупаясь на фальшь: вот уже рушатся все мечты, последний воздушный оплот, - жизнь проходит, а Белка стоит на обочине, протянув руку для милостыни среди этой гогочущей пьяни...


Белка может еще пригодиться любимым полубогам лишь неподтвержденным своим умом и талантом, загубленным у плиты и постели Егора. А что одаренность? - Белка что-то такое пописывала, как все электронные дамы, - да не станцевалось. И ну никак не умела она рисовать - ни овал и ни угол.


Она уже понимала, что в Юлии любит неоправдавшиеся надежды на счастье, и ей-то хотелось - не говорить бы, но слушать! Гость упорно молчал о своем, драгоценном, и не снисходил до нее.


Между тем, он читал в отрешенных глазах все бездны и взлеты, - и что хором при нем не пела сознательно, не штриховала карикатур, боясь оступиться. И что нравственна - не согрешить, все это с годами окрепло. И лежит - бережет себя при поворотах, как будто при гриппе, по сей же нежной причине.


Юлий думал, что Белка долго еще, а то для него и всегда сохранится желанной и юной. Что секс - как наркотик: к нему привыкание - но и наоборот, если нет его изначально - о страсти не вспомнишь. Это условность остановленного вдруг времени, зависающего произвольно: сколько прошло, в самом деле, как ты все это читаешь?..


Или - он думал - вот так человек блаженствует на спине возле моря, вдыхая прилив и выплевывая отлив вместе с ракушками и галькой. Он валяется в расслабленьи на травке и на песке, а перед ним вырастает вдруг чья-то фигура - сначала босые ступни, потом джинсовые брючины, оторванные от четырехугольных колен. И наконец понимаешь по знакомой шикарной улыбке, что это, к примеру, Иван.


Гость вернулся в туманную явь: так после солнца глаза еще долго различают все приторно мутно...

А было бы вкусно расцеловать в обе щеки эту поникшую Белку; гормонально ли, гармонично - не суть.


Юлий переключил машинально телепрограмму: северная принцесса отплясывала буги-вуги в группе прохожих. С охранником, вынужденным в кругу за ней танцевать, как ни в чем ни бывало.


Неестественно огромные от боли глаза Белки молили о чуде. Оно, впрочем, явилось - как звук бритвы теперь по утрам, - знак, что ты не одна, и что в доме как будто мужчина. А то вдвойне и втройне, точно одеколон.


...На корабль "Королева Скандинавии", бегущий на викенд до Англии и обратно, пригласили в конце концов, кроме совсем уж своих, двух милых гомиков Поля с Базилем, смешную старушку Ильяну, Сонечку-балерину - и сестрицу, скрипачку Тамар (без Нино, их мамули, да чтоб под ответственность Белки). Разбитную Тали - без Тёмы, укравшего два билета на близящийся вернисаж, - остальных-то мы не забывали.


Дома решили остаться Вика в качестве няни - и Веник, да кошка Прасковья, воды не любившая с детства. Веня хмурился и вдруг пунцовел, подчистую грызя заусенцы. Его первое увлечение выказывало брезгливость и было вполне ледовито, но жалось в темных углах к крахмальному пузу Егора.


Голубиное турецкое воркование доносилось весенне из окон, - а Вика тянулась все больше во Францию, где вдоль дорог то заметишь коня плывущим по грудь в поле сурепки, то неведомые ветви деревьев не с гнездами, а с шарами (такая уж вроде болезнь, красоты несравненной). И подснежники запоздалые - с одуванами рядом, совсем уже не по сезону.

Вечно Вике хотелось развлечься - вдали от Ивана.


Он все ей грозил безответно то хмельным суицидом, то трезвым раскаяньем - одинаково самозабвенно, упиваясь ее отвращеньем к любви и спиртному. Он так часто вещал ей о чести - она уже знала, что сам он в итоге обманет, не Солженицын - но Ветров. Превозносил символ веры - его это все не касалось. Мечтал о таланте и славе - за ними стоял страх утратить и голос, и Вику. Одного она только не знала: как он ее отыграет - не в карты; не на рояле?..


Он машинально хватался за ноты, а Гость проповедовал о той любви, которую нужно нам взращивать. И что на деле понятия не имеешь, как поведешь себя сам, поставленный в ситуацию - перед выбором, фактом... - Джон думал о мыльной веревке, а Гость ему вторил:


- Цареубийство 1881 года - Желябов, Перовская... Ну, ты включился? Когда казнили Кибальчича. Так вот вторым был повешен Михайлов, но как!


Иван оживился, прислушался.


- Петля разорвалась - и тогда он еще смог подняться. По всем законам православные дважды не вешают. Но палач снова сделал удавку и выбил скамейку. Михайлов сорвался опять.

В третий раз он взойти на помост не сумел, но как только повесили, веревка стала перетираться, - архивные данные. Так палач задрал голову и накинул вторую петлю, дублирующая есть на рисунках, я видел.

Каково милосердие - русских, царя и толпы?.. И там еще третьего вешали, все это время прождавшего. Тут уж они постарались, помогли ему - наверняка...


Юлий вживался в историю, распрямляя свой трудный и суетный рост, ладонями задевая колени. Как всегда, проявлялась всесокрушающая его страсть политика - минуя преграды, внезапно.


- И сегодня - страна блатняков, - протянул Джонни. - Комсомольские лица невыводимы, как пятна... Оттуда грядет только страшное; недаром на родине был уже при советах принят закон - казнь с двенадцати лет.


- А я вспоминаю Россию сквозь березовые прелести и лес цвЕта птиц, - мечтательно вставила Белка, закинув за голову тонкие руки. - Но уж слишком ко-ш-шмарные сведенья!


На балконе еще повозились, охотясь за кошкой Пашкой, Вика с Егором; им под ноги бросился Веник, и снова все стихло.


Каждый думал о прошлом и будущем: Бела - как когда-то морозной зимой вывешивала авоську с продуктами за окно коммунальной квартиры, и как масло хранили все дружно в банке с водой, пока еще было лето. Егор помнил - о беленькой Вике, и по-хозяйски о том, что перевозишь всегда за собой эти ненужные вещи - реликвии и подарки: картинку от мамы, а бусы - от бабушки, но никого больше нет... Веник, естественно, думал о клевом компьютере и его мегабайтах, а Вика - впервые о ею брошенных детях. Все остальные - старались скорее забыться.


Егор-победоносец вдруг вернулся к погоде, - когда все ее сводки оборачиваются военными, на службе у вражеской армии. Но он не умел это выразить свеженькой Вике, стрелявшей в него изо рта черешневой сдвоенной косточкой на черенке.


Виктоша глядела с тоской в его мятое ухо в морщинах, на услужливо преклоненную и всегда ледяную наощупь макушку под сеном волос.

Вика стрельчато супила бровки, решая кроссворд о беременных - совсем на себя не похоже: а может быть, сколько страданий и схваток при родах, ровно столько заложено боли и в жизни рождаемого?.. Так это же - интернет!


Белка думала ей параллельно примерно о том же: когда гинеколог - твой единственный, главный мужчина, то это, то это...

Прервал ее Юлий, фальцетом запевший Иванов старинный романс - он считал, "убаюкать" себя и хозяев перед непопулярной у прочих сиестой.


Он принял покорно - рафинированный интеллигент, ломающий здесь дурачка, - что однажды ему станет муторно одному просыпаться в постели, и что хоть пока его отвлекают от мук быт, служба (вот термин!), погоня за медью, и живет он хоть памятью, раз уж в жизни хватило безумств и любовной отравы, - но близится скорый финал.


Его смятые пальцы еще долго вот так оставались скомканы в месте нажатия; и он быстро утрачивал зрение через болезнь, стареющий блоковский юноша.

Впрочем, согласно профессии, Юлий видел Белку насквозь - с позвонками, как врач, раздевая заранее взглядом. Различал он и пудру, поспешно оброненную пуховкой на еще более бледные щеки.


- Повседневность его усыпляла, и он удалился от мира на пару волшебных часов.

Белка устало и верно глядела вослед: безразлично же, на кого направить любовь, - объект не так важен, как личность и сила субъекта, - ведь все невзаимно.


Страсть неудержимо толкает к предательству и убийству. В таком состоянии не то что стихи слагать, - Белка прятала руки, пропахшие луком и уксусом, а перед глазами все еще плюхались в кипяток ошметки парного мяса для привереды-Гостя, морковка-капуста, обжаренная в сметане натертая свекла, по украинским рецептам. Да специи, утвержденные им свысока. Мама велела ему натощак глотать чесночину, чтоб не простужаться... (От себя - позволила Белка укроп, и то незаметно для Гостя).


Откровенно ждал он подарка судьбы и поклонниц: получил же Шаляпин не обжитый им крымский мыс, а Бердяев - кламарский свой домик...


Портативные чувства и карманная боль разбавились, как плохое вино, водой и эссенцией: выплыла Вика с массажной печатью лица. Ей очевидно нечего делать с мужчинами, как только кокетничать, совращать, кого еще можно. Чем это, однако, порочней тех виртуальных подруг, передаваемых, как эстафета, по почте, среди которых саму себя числила Бела?

Электронный сей треугольник в разрезе.


Белка, скорчившись, озирала сухими глазами живопись Гостя, это тусклое солнце и шелковые облака, привинченные к небосклону... Ее затошнило всерьез, укрыла бурячные руки подальше. - Как будто он умер! Променяв ее, шоколадницу и белошвейку, пусть даже на вечное творчество.


Конечно, здесь еще он рисует вполголоса (и не рискует). Ведь если раздроблен талант - сразу ко многому, разностепенному, - то беда с ним, он чаще нереализован. А разве мог Юлий думать о чем-то не поочередно?!


Она приготовилась впредь просыпаться - и понимать, что не выжить, раз его нет. Надо как-то бы действовать, двигаться: самое трудное - это заставить себя шевелиться, тогда уже выдюжил! Но - через убийство Обломова.


Академический юный рисунок изрядно хромал на четыре, - зато колорит бил из-под холста земными-небесными соками. Впрочем, теперь уже рисовал Гость намного лучше, чем прежде - и если б делал картину с собакой и кошкой сейчас, то точно иначе.


У Белки он ищет покоя, - но только не с ней; все для живописи, - не для близких. Она внутренне заскулила какие-то тусклые строчки:

"все равно помираешь от гриппа, в больничный халат,

как в холстину, завернут, - глумятся фальшивые звезды...".

- А точнее - от Юлия в состояньи аффекта. Когда вспыхивают беспричинно глаза, обычно подернуты дымкой, как у змеи.


И действительно, между Гостем и публикой установилась та грань, что свойственна кладбищам, - легчайшая тишина, когда ветки беззвучно раскачиваются, шелестя только в памяти, через двойное стекло.

И он ближе не подпускал никого, - кроме Вени.


## Глава 7. (Их ночь на двоих).


Ильяна, забежавшая удостовериться, что чемоданы пакуют и все состоится, размахивала руками и густо басила в прихожей:


- Ну, душенька, ставить шишками самовар - это же первое дело! И экономно, поверьте. У Вас устарелые представления о том, как мы отдыхали. А ночью я выходила перед занавес и кланялась, так что болела спина, а директор театра голосом женским, как у Тургенева, меня поздравлял, аплодируя вполоборота, вот так. Голубушка, нет, каково?!


Тали, соседка из русских, заглядывала в салон и задорно подначивала:


- Нам за это положено выпить! А кто скажет тост?


Егор согласно бурчал:


- Еще утро, забыла? Ну разве что чаю, к закуске.


Он, конечно, мечтал о еде, а что ему водка? - Вода. Он предвидел от пуза, что умирать будет в голоде, и питался теперь уже впрок, запихивая в растопыренный рот что попало и пахло. Даже между обедом и ужином он насыщался по памяти, иногда обливаясь слюной: это те же фантомные чувства, когда руками, кажется, загребаешь печной сытный жар. Ах, как в юности стОит побиться об стену кудрявой башкой, чтоб теперь уже все это знать: что здоровье-то нужно беречь, и все вообще - преходяще.


Жир перекатывался по-тюленьи в Егоровых складках, и Белка не прятала отвращения, когда муж дышал ей в рот почти переваренной жизнью. Но ей было страшно подумать, что вот этот огромный, бесцельный мужчина усох бы от немощи к смерти, - и она подносила десерт.


Егор был привычно рачителен, совершая те мелкие кражи, что стали ему точно пО сердцу, впору - на пользу семье еще накануне приотступившей болезни. Как добрый хозяин, готовился он к уходу и размышлял на своем постоянном досуге, как Белке вернется кольцо, давно уже вросшее в палец, - отчего оно кажется тусклым и узким на плесневеющей коже - словно после воды.


Он жертвенно и осторожно, предвидя и чуя кончину, отучал себя от жены и ребенка, - а им притворялся нездешним. Он подыскивал мысленно Белке такого нового мужа, чтоб тот подошел и пустому мальчишке, которого он никогда не лелеял. И в этом был весь Егор.


Преднизалон его встряхивал, как стакан раздольного виски, открывающего перспективу на стороны света и тьмы. Егор мучился дальше.


Звонил Барт, его вечный враг, а нынче - единственный друг.


Все это было от женщины: Барт прожил в постели с ней ровно семь лет, но вместе с Егором и Билли, - и тогда они четверо вовсе не спорили. Незаметная Лика рожала своим каждый год по ребенку, и вот с последней девчонкой там было не ясно: Егорова - или не вся.


На этом они и расстались, а через десятилетия втемяшилось это Егорке - найти себе Барта и Лику, чтоб разобраться с потомством.


Он раскидал объявления по правильной, кажется, улице, где также висело на кнопках: щенки бультерьера, с гарантией, - и соседи звонили неделю: что Барт там у них не живет, и что он такого наделал, и куда теперь номер Егора - хранить или выбросить?.. Прощаться они не хотели: сплошь зуд и сыпь одиночества.


Сам Барт - отозвался недавно, среди малышей-бультерьеров, надежных по списку; про Лику и дочку однако забыли, хотя повидаться смогли.


Так книга, казавшаяся подрастающему человеку и трудной, и неподъемной, внезапно устаревает, становится детской. Но не про них.


Барт был расцарапан по морде наискосок родной сиреневой кошкой; а прочие - все по ненадобности от него уже отказались. Однако завелся дружок еще осенью, - вроде строже-моложе, и Барт попросил его было принять на хранение деньги, а то вдруг помрет: украдут. И в пакете от хлеба принес миллион, перевязан тесемкой.


Поскольку жизнь весела и увертлива, как девица на выданьи, то друг этот - Брут и крепыш - скончался назавтра.


Но накануне успел он еще вызвать Барта, и битый час они спорили, платить ли им пару евро за трамвайный билет до ближайшей больницы... - Наш был готов уж для лучшего друга пожертвовать даже и бОльшим - к врачам все одно опоздали.


После, в подушках у кореша, отыскался и кровный лимон, и дополнительный - Барта. Правда, уже без двух евро...


У Егора в туманном мозгу расплавлялись Белкины строчки: этот запад, западня, был в запасе у меня...

Но он в смысл не вникал. И Барт ведь уже не звонил. И все были заняты Англией.

...Белка захлопнула дверь: не могла никак слушать музыку, тем более тексты романсов (как будто у нас кто-то умер). Так вороне сразу не скрыть, что с ветки - упала, а не слетела специально, - изумленно топорщится глаз.


Но Белка уже понимала, что ей, лишь бы как-нибудь выжить, нельзя позволять себе думать о Госте и собственном счастье: в детском саду называли нас всех по фамилии, официально, - и пусть будет так. Наивность - это порок, а надежда - обман. Неудавшийся стихоплет, оператор кино, плюс комплексы домохозяйки, - и не обольщайся.


Ну как если бы ты прислонилась к машине, а она бы взяла да поехала. Молодость - в прошлом, а в будущем - только ненужность.


Ей давно пора принудительно умирать, убивая в себе все желания, - атрофия музыки - ведь это лишь первый сигнал. Все машинально, а потому обнаруживаешь себя то под душем, то за разговором среди живых и знакомых... И проваливаешься опять в несуществование.


...Белка на сей раз спала. Ей привиделось, что рядом посапывал Юлий, и она придвинулась ближе, стараясь его не тревожить. Она продолжала ласкаться в багульнике сонным котенком - но муж лежал как бревно, без ненужных реакций. Так ведет себя или держит мужчина, никак не любимый подругой, - будь то голодный-холодный Джонни, или сытый чрезмерно похлебкой Егор. Где ж тот счастливый наш возраст лет четырех, когда видишь не выше колена отца или матери?..


На правах застарелой боли Егора и Юлькиных требований - жить только сегодняшним днем и не заглядывать в Завтра, белка, себя ощутившая мелкой древесною крысой, прорылась к мужу бедром из-под одеял.


Все слилось тут помойным отливом - высокие Ванины мерки к любому, но не к себе, недоноску и недобитку. Тот новый лифчик, что весь день скрипел устрашающе вдетыми скрепками так, как в прошлом, должно быть, корсет на венчальном толстовском балу. И смятение перед Юлием, что есть верный признак любви. И вот эта раздвоенность белки на Белу и мышь на картине, когда нет любимых - и бесконечное множество Юлия, Джонни, Егора и их нежилых отражений.


Все они разом вошли в ее бренное тело кривыми осколками чувств.


...После близости, возвратившись в такую же даль, Егор ничего не испытывал и молча мучился правдой.


Белка спустилась на землю, точней, на ковер под босыми ногами, изображающий дерево - и ее вырвало. От себя, от них - и за эту никчемную, стадную, стыдную жизнь.

.............................................................................................


На другой день, когда Джонни разглядывал через окно уже лысые, несмотря на весну, и скользкие стебли одуванов, Ильяна все порывалась с ним петь в унисон дребезжащим старушечьим баритоном сентиментальный романс. Иван еще сопротивлялся: в буфете звенела посуда.


Венька с Юлием тут же у кассы перекидывались соображениями по поводу армии - вожделенной мечты пятнадцатилетнего капитана, на откуп отданного боевикам ( - пока еще фильмам). Мотивировал Юлий историей:


- Не просто ногу Анатолю пилили посредством спиртного, но раны в войне двенадцатого года присыпАли порохом, юноша. Вершина науки! А что ты знаешь про инвалидный экспорт в России сегодня?


Джонни встревал в надежде отделаться легким испугом в вопросах дуэта и неги:


- Открыл бы ты, парень, газету. А там черным по белому: правительство не несет ответственности за продажу людей в рабство. Недельку в приюте перекантуешься, и снова на улицу. Еще сам их попросишь, - куда ж ты безрукий-безногий?


- Не понимает он, Ваня. Романтика боя! В Чечне подрывать старух с малолетними, вроде него самого. Глядите, написано: крадут пацанов в деревнях, ампутируют спортивные конечности, сажают тулово в тележку - и с утра до ночи, на солнцепеке и в снег, выклянчивай милостыню. Другой работы калеке найти там почти невозможно. А президенту и Думе - по барабану. Уж гайки там точно закрутят.


Венька чуял, что в чем-то исконно-посконном они все правы. Поколение, трахавшееся от самих себя втайне, прожившее с кляпом во рту. Так вскрываешь вздутую банку консервов - оттуда прет вонь и обливает губы помойно, хоть вроде стоИшь высоко над столешней.


Какую родину вообще защищать? Или неважно какую, а лишь бы - от темных сил? Это мучило теперь и Егора, он пытался не раз объяснять - и захлебывался пустыми словами, как полоснув мылом горло.


Венька слышал: где-то сейчас шла война. Стороной. Но она же всегда где-нибудь да идет, во все времена и народы!


Да, конечно, остался реал русских тюрем: мы эмигрировали - это значит, лишь отвернулись, а никуда не уехали; то есть всё там - на прежних местах. И кто-то глумится сейчас, в этот миг, пока Венька спорит и вспоминает, над ребенком в чердачном борделе и над рабом, посаженным в яме на овчарочью цепь.


А что будет с матерью? Когда у взрослых нет своей жизни, они всасываются в детей, перенимают их время. Но не быть же, как Юлий?


Тот весь в политике, но глотает быстрей, чем успевает почувствовать вкус и радость, - как отчим. И мать увидит, что не только с нею он близок, для него секс - ничто, а "родных" таких - множество. Гость пытался убить ее в воображении - заштриховать, залить краской не потому, что отвлекает от живописи, а оттого, что не может он за нее стать ответственным, - ни за кого вообще, пускай это мышь на картине.


Ты же нравственный импотент, а вовсе не гей, каким притворяешься. - Зря мать относится к Гостю, будто он хрустальная ваза. Он принц на горошине, цедящий из соски теплое молочко вместе с кровью; лет тридцать не целовал женщину в губы, проговорился, а мамка все верит в любовь!..


- У Вени вспухли мышцы под рукавом, - словно дрожь сотрясла перед дракой; он замер в предвкушении своего же удара левой, наотмашь - и заставил расслабиться тело.

Юлий боялся Белке признаться, что живет преферансом и ходит на разные злачные сайты, - но фиксирует муттер хоть что-то! А как сгибался тут Юлий от ее тяжеленной и одинокой любви?


Тут вот цеплялись в разговорчиках за Гончарова: у того, говорят, очки на носу были синие. Ну так и что же он видел?!.

Во что вырасти Вене, оставшись при вас в парнике? Очередной неграмотный русский писатель, из тех, что сначала прописываются в Израиле, чтоб затем разползтись недушистым горошком по Европе, Америке?


Вот Юлий, он служит идеям и переживает крах - прежде всего критериев. Что же дальше? Рано повзрослеть можно лишь от ответственности, - и на этом поприще, в армии, где нет бытового подсиживания и конкуренции, зависти-ревности, сплетен и буден, еще можно выбиться в люди и стать настоящим Шварцнеггером не в больничном халате, а в форме! Это же счастье, что я не узнАю, какая музыка будет скулить на моих похоронах, и что за лизоблюды вынесут гроб на руках...


Тут Венька настырно отвлекся: ему претили дурацкие мысли о смерти. Джонни перепевал военные песни подряд и показал глазами, что хочется выпить столичной; Веня немножко подумал, налил и себе.


Егор из угла пробурчал:


- Как раньше говаривали, молодежь, - дорога была шоссирована...


Юлий неслышно ответил, опять о своем:

- От народовольцев мы резво пришли к Аль-Каеде...


Джонни взял высоко: Враги-ии сожгли родную ха-ату...

...Но Венька снова отвлекся: да вот хоть природа. К политике, войнам - индифферентна? - К тому, что все - конкретно: детдомовцы, слезы, горшок под температурящим задом или дезодорант апосля вошебойника, резкий и колющий. Инфантильность - но не невинность, однако... (В голове у него слегка помутилось от горькой). Тут перед лотками с двухлетками предки советуются, что да какого цвета им покупать, - ну а толку?


В России знакомая пианисточка Настя (там школа другая!) в шесть лет играла с оркестром, а репетировала с пластинкой, под запись Рахманинова: вслушивалась изнутри. А здесь, в Европе, выращивают младенцев: инструкция к любому предмету, хоть к газонокосилке - анекдот, в самом деле. - Механизм, предназначенный для укорачивания вашей травы в личном саду. Котлета - это еда, которую нужно положить в рот, разжевать и еще не забыть проглотить. Сплошные приколы!


Земля мясокомбината - это и есть моя родина, щедро политая кровью. Как у Сереги Бодрова, гора ему пухом, - никаких нравственных ориентиров, призывал пацанов к убийству с особой жестокостью. А где же не промолчи, ответственность старшего брата?


Не-ет, удрать в войска - это самое милое дело, а если посмертно награда - так глаз уж не видно, закрыты в цинковом-то гробу, - травил себе душу Веник. - Но родные самоубийц или просто погибших всегда уверяют, что это так, - лишь почувствовав. А почем они знают?


Не осуждай меня, Прасковья,

Что я пришел к тебе такой:

Хотел я выпить за здоровье,

А должен пить за упокой, - неслось из салона на кухню, где Веня добавил еще по одной, за того парня, удивившись упомянутой полной кличке кошки Пашки - и вдарив по новой.


Он думал: украденная Егором соседская подвесная баба-яга на корявой метле принесла только бЕды в их дом: она, видать, охраняла прежних хозяев, сейчас отомстила ворам...


Ах, Юлий! Поэт без героя. И как многословно - всё, - вначале слОва. И ведь если приложишь руки к столешне, то почувствуешь: там дрожит живая душа компьютера, - и никого тебе ближе!


Сойдутся вновь друзья, подружки,

Но не сойтись вовеки нам...

И пил солдат из медной кружки

Вино с печалью пополам. - Под старую военную и никогда им не слышанную допрежде песню залег Веня на кухонном полу горько плакать о своем никаком прошлом.


Молотя по линолеуму кулаками, он рвался отсюда на фронт. - Как мама однажды сказала, глядя сквозь луну на стекле: мне хватает дыхания на бессмертие, но я задыхаюсь от воздуха и мороза...


Веньке грезились гуси в воде на прошлой неделе: один, живучий, вытаскивал из канала дохлого корешка, - клювом за шею и крылья, совсем уж растерзанного. Потом догнал и обидчика, наказал его, гада, пока были силы... Затем потопил сам же мертвого этого брата - совсем как военный корабль: такие у них, знать, законы.


Тогда же примерно в их этой Англии объявили по телику конкурс красавиц - и хором выбрали. Не блондинку, - брюнетку. Но урожденную мальчиком! - Веня уже и совсем ирреально подумал о Госте, заливаясь обильной слезой.


Он пил - солдат, слуга народа,

И с болью в сердце говорил:

"Я шел к тебе четыре года,

Я три державы покорил..."

Хмелел солдат, слеза катилась,

Слеза несбывшихся надежд...

Тут он не выдержал и разрыдался в открытую. Ильяна басом завершила куплет, - и все отступило в туман.


Часть третья.

"Писатель, как судья, должен быть бесстрастен и бессострадателен". П.А. Вяземский, "Старая записная книжка".


## Глава 8. (Мои двойники).


Джонни был сутенером - но не самозванцом. И пел он божественно, как напоследок: понимая отчетливо, что предает свой талант, и за это воздастся. Он гнал эти властные мысли, и тогда вишневые скулы сводило мерцающей судорогой. Он издевался над Белкой и Викой - привычно, скорей по-домашнему, как над родными.


Вика глядела от скуки в окно - как рабочие грузят помойку из зеленых пластмассовых контейнеров в перевозчик, по традиции обвешанный плюшевыми медвежатами.


Сердечник-Егор отдыхал на софе, позабыв, что физические муки похожи на крест, - будто сам ты в пространстве летишь на распятии; а о нравственных слышал он вряд ли - они были подобны сверлу, брызжущему вкруг оси, - или в крайнем случае этой стремительной белке, замкнутой внутрь колеса.


Егор-солдафон уставился на картину пустыми, как суп, глазами, и Джонни подумал, что когда кто-то болен, то так же разбросаны туфли, опрокинуты склянки перед отъездом в больницу, - временность-призрачность сущего, как сейчас - от неряшливости несчастной хозяйки, так же смущала бы взгляд. Впрочем, только не Джонни.


Вика, садистка в душЕ (которой там быть невозможно), автоматически переключилась на Венины кнопки-булавки, утЫкавшие ремень, и браслеты из кожи. Она облизывала, как кошка, вечно влажные губы и водила от аллергии мелкими челюстями сюда и туда, без остановки.


Ивана буравила глухо тоска: слабак он и раб, - а поди сам преодолей любовь к недостойной, прерви эту страсть, от которой ласкается сердце на легкое имя! Когда улыбаешься от силуэта и тени.


Джонни сузил протяжный взгляд прикрытых и скошенных к кончику носа, как для засыпания, глаз: хотел углубиться в себя. Почему он мог увернуться ночью из дома и стучать на панели жестянкой для меди - в образе нищего, обливая прохожих то жалостью, то ностальгией по чужому и светлому детству? Зачем ему было бродить безработным калекой, приковывая к себе посторонние женские всхлипы? Однако, характер. Типаж. Так утлая Вика, жена, лоб царапнет - а начинает усердно и тонко чихать, как от щекотки: отдается нездешне.


Если б, как Юлий, Джонни работал наскоками, отдыхая и отвлекаясь, - копя золотую энергию шмеля или бабочки-однодневки, - ему еще было бы проще. Но он же не друг, который то терзался противоречивым желанием - наблюдать их с Белкой за трапезой секса (от большой обоюдной любви к ним, как сам себе лгал), то ратовал за аскетизм по воле искусства.


Егор заворочался на диване, источая кислотный запах подушки, и произнес без запинки:


- Вика, для Вас анекдот. Муж с женой разглядывают драгоценности на витрине. Муж спрашивает: - Дорогая, ну как, тебе нравится это колечко?.. (А дальше Вы знаете?)


Вика перебирает бусы на горле и страдальчески смотрит: еще не слыхала.


- Да, ох как нравится, милый!.. - Муж говорит ей: - Завтра снова придем поглядеть. Хха-хахаха!


Егор подымает в воздух ступни и колени: равновесие нарушено гоготом, и он падает навзничь, обратно - наверное, в ландыши уже очень близкого детства. Но Вике приятно.


Джон мысленно изматерился, но это без пользы. Все его попытки самоубийства, со знанием японского - харакири, итальянского - вендетты, русского полузабытого - самогона... Месть каждой женщине за Виктошину невзаимность, свою ущемленность, духовную семейственную нищету.


Он вскидывался ото сна лишь тогда, - как певец, который не может слушать пение непрофессионально, - когда рождалась музыка рядом, струилась ее ключевая вода и дышала черемуха. Восприятие его пальцев пианиста было несносно, пронзительно - тело то или клавиши инструмента, - как Белка писала:

"Ты музыкой божественной своей

вернул меня на суетную землю".


Впрочем, она же подметила истину - Викин диктат:

"Ты истопник для этой женщины,

Не пацаненок, - пациент".


Но Джонни рифмованного не понимал и уж точно не помнил, как неиностранный язык. С запоздалым раскаянием он для себя констатировал, что настоящая Гостева живопись, или музыка, литература - живут без улыбки. А он просмеялся весь век - над собой и другими, не замечая, что от возраста-времени скальп сползает, соскальзывает, как бы перемещаясь по облысевшему черепу, меняя пропорции зрения-слуха.


Горе заразно и зло, но только в присутствии Вики становился он мягче, как отболевший ребенок, вынесенный на террасу: уже и весна. - Вот и тема ее спекуляций...


Ильяна явилась пересчитать пакеты и сумки - скрохоборить, должно быть, в пути на бутербродах и пиве. Она восторгалась собой:


- Нужно было принять закон о бездетности! Разве можно рожать в наше время?! Представляете, милочка, я навещаю свою компаньонку, ослепшую от диабета. А у нее там в больничной палате на тумбочке лежит учебник... о беременности и поздних родах! Я спрашиваю, что такое?.. Не видит - но отвечает, что она хочет ребенка!


Венька - от скуки, похоже - вставляет:


- У нас в октябре День зверей. Тогда всем ежам чистят зубы.


Вика ему отвечает, наконец оторвавшись от мишек:


- По телику передавали, что шимпанзе крали бананы в своем зоопарке. Родиться бы мне обезьянкой...


- В нашем пятизвездочном доме престарелых есть отделение, куда детей вообще не пускают! - Волновалась Ильяна. - Не цветы будущего, а просто сплошные колючки. Но еще ведь бывают и внуки! - Она смачно перекрестилась и сплюнула через плечо.


Джонни подумал, чем могут быть заняты в эту минуту отобранные у него малыши, его безымянные дети. За окном заиграла передвижная шарманка - это значит, сегодня суббота. Вдоль балкона процокала лошадь, и Джонни отстраненно зачислил, что у холеной кобылы повадки дорогой проститутки - от монотонной и сытой жизни.


С потолка спустился на леске паук - словно лампа без абажура, когда зияет каркас, оплетенный белой бумагой... И Джонни забылся от боли.


Белка смотрела на друга и читала по сжатым губам то, что с ним происходит, боясь оскорбить своей помощью. Она бросилась бы, конечно, к пыльным ногам, оплела его нежностью, растопила любовью и жалостью в том старинном значении русского слова, что теперь уже напрочь забыто. Взяла б его горе себе, - это Белкин характер.


Казалось почивший, эпистолярный жанр однажды воскрес электронно и создал иллюзию общности - на долгие годы, проведенные ими обоими с разных сторон монитора. Белка думала, что была однолюбом: вынашивала свое эфемерное чувство, привязалась к Ивану, словно собачка к картине, пестро глядевшей со стенки.


Постепенно любовь оказалась тем общим, где уже незаметны нюансы. Но раздвоение вкралось: Джонни придумал себе совершенную тень, или ник, сетевого певца - по набоковской страсти к высокой игре.


Беле было неловко, тревожно от этой нечестности, - еще больше тянуло к единству. Теперь обращались к ней оба: и Джонни, и Тень, дублируя разные роли.


Белка мучилась мыслью об однолюбах, - их добровольно-вынужденной ограниченности, незамутненной их цельности. Для себя все щелкала ускользающий этот вопрос, и безрезультатно. Мешали ноги танцору: с обоими Джонни обречена она существовать в разных странах по очереди, - просыпаясь, ее провожали ко сну на чужом континенте.


Ей оставалось одной глядеть на звезду - чтобы после, из вечности посмотреть из нее же на землю... Белке казалось, что эта звезда, заторможена над случайным окошком, вбирает свечение глаз.


Еще она занимала себя принудительно тем, что Блок смешно записал как приказ в дневнике: "Стать поэтом-куплетистом"... Или как современник Нефедьев, уточнила бы, что ей ближе: "Все это малоинтересно. Но печатаю все подряд. Чтобы перечесть на том свете".


Ей окрасила и воротник не смываемая с пальца пыльца лилий, подаренных Гостю поклонницей на презентации кошки-собаки. Не все еще переболело... Зато Белка уже перестала стесняться, как Юлий на людях, и впервые надела очки, - сразу стало заметно, что нет ничего своего: оправа с гримаской - отца, скоро старческие от хлорки ладони - бабушки, упрямство - сынишки...


Совсем недавно еще остановил их с Гостем на улице пожилой индус в чалме (впрочем, йоги обычно - без возраста), чтобы сказать: - Какое у Вас счастливое лицо, девушка! (В переводе могло звучать и как приносит удачу). - На том все и кончилось. К вечеру он ее уже не любил. Или так, не собой притворялся.


Переболели мной?! - Билась мысленно Белка, разрывая льдинками губы и обожая друзей широко, глубинно, взахлеб. - В среде стариков не услышишь хрупанья целого яблока, там нет ярких красок, всех этих трудных металлов - кобальта, и от него - лазурита, сапфира, озвученного как шафран...


Как писала в "Ересиархе" Инара Озерская, "Но могу ли я, Мария, уверовать в книгу, коей не читала?" С этим всем нужно как-нибудь жить. Или, впрочем, зачем?


Дай хоть каплю любви, притворись! - Умоляла при смерти Белка, прислушиваясь, как боль наконец отпускает, чтобы снова вернуться лавиной. Всеобщая Муза, укачивала сама себя потом на кровати, поворачивая осторожно направо, собачьим взглядом к прохожим.


Она все не могла пережить унижение безразличия, то терзая себя, что пусть он заплатит ей за такси, как проститутке (и где это, в собственном доме? И кто же из них?). То перечисляла, загибая мертвые пальцы, чего же такого боялась, - нарушить какие заклятья.


Она соорудила прическу в том самом мраморном месте в надежде, что кто-нибудь да увидит, - не только же в бане? Вон у Гостя усы отрасли (он сбрил их по глупости и лукавому злому совету приревновавшего Джонни перед прилетом) - а никто не заметил, все заняты красками, нотами. Да играют, как в кости (цвета слонового бивня на бедрах, дышащих солнцем), по ней.


Ворона брела по карнизу и будто бы чувствовала, как Белка возбуждена, и прилетела проведать?.. Но эта дурочка занавешивала окно от себя же самой: перед вороной ей точно было неловко.


## Глава 9. (В Северном море).


На небоскреб "Королевы Скандинавии" взбирались по трапу гурьбой, кое-как захватывая выгибавшимися пальцами и раскачивая веревочные поручни, спотыкаясь о сумки, жестикулируя, как флагом, свободной рукой и перекрикиваясь друг с другом совсем о пустом. Карабкались радостно. Только Белка подумала вдруг о возможной, конечно, аварии, когда Бог стирает семью чернильной морской резинкой, сметая со скатерти катыши-крошки.


Аквамариновые глазки Егора тепло и палево отражали ярко-зеленую палубу, белые масляные перила с синими поручнями, потрескивавшие над головами раструбы громкоговорителей с шуршащей по ветру музыкой, - то зазеркалье, что так китчево воспринималось бы Юлием, Джонни и Тенью.


Пугающая сажей труба в поднебесье - и оранжевые пятна спасательных кругов на борту, густой запах рыбы - и волны жженой резины, бензинная вонь дырявых машинных колес... Прохлаждающиеся пожилые пары - и одиночки, мамаши с визгливыми младенцами - или гиперактивные юноши с пивом в высоких прозрачных бокалах и темных бутылках.


Корабль задымил свирепо серо-желто-зеленым, взорвался оркестр литаврами и барабаном, потянуло жареным с бака и началась вибрация под ногами, от которой сотни лебедей по правому борту прибились к берегу, а по левому дальнему альбатросы и чайки лениво обматерились и камнем попадали в небо.


Затяжной гудок перед самым отплытием предупредил провожающих, корабль-город чуть дал и отпрянул назад, и живой оркестрик, напомнивший скорый поезд в Москву по прибытии, когда исполнялся гимн, подступала слеза и уже не мелькали платформы и дачки, - послушно погас.


Мимо будто поехал киноэкран: гигантский маяк, проржавевшие сейнеры, коробки контейнеров и подъемные краны, зеркальные здания фирм, отразивших лайнер в движении. Резво умчались назад дрейфующие и выездные бурящие станции - мрачно-серые и обремененные вышками, резьбой и винтами. Все поглощала с азартом серебряная, перебегающая, колышущаяся чешуя моря.


Рядом Тали было вздохнула о проворовавшемся Тёме, лишенном сего променада, - но ее перебил шелест крыльев и крик морской птицы, тут же слизанной новыми кадрами по часовой стрелке. На боку корабля колыхалась маслянистая тень между солнцем и бездной.


Джон сзади ладонью утрамбовывал карманы джинсЫ - как обычно, оттянутые бумажником или связкой ненужных ключей. Он, может быть, думал о Вике.


Миновали угольные огромные трубы соседей, зеленеющие в пучине буи и береговые размокшие сваи; корабль с затрудненным дыханием преодолел еще один полный разворот, и сгинули навсегда почти вертикальные булыжные мостовые на кромке воды и земли, покрытые металлической сеткой от оползней.


Базилю и Полю стало жарко загорать на скамье, они содрали друг с дружки одинаковые футболки и бросили под ноги, провожая глазами отстающие трехлопастные мельницы, выросшие до небес и дающие берегу естественную энергию, а также врытые бункеры Второй мировой, никогда еще не старевшие.


Белка вспомнила, машинально вглядевшись в разбегающуюся волну, об оставленном дома Веньке - и тут же переключилась на мелкие дачки и воздушных змеев над ними: калейдоскоп путешествий. За бортом теперь проносились полуразмытые дамбы и кое-как набросанные булыги на краешке мыса - осколки скал, блеклые погремушки богов.


Близорукой Ильяне мерещилась, может быть, юность, потому что она всплеснула в ладоши и едва не всплакнула всерьез при виде синих солнечных батарей, составлявших мозаику берега.


Плыл корабль-вертопрах, воздев брызги и трубы, а за ним расстилалось в теснине прямое шоссе. Джонни нагнулся над пропастью на уровне пятого этажа и размышлял о своем: исполнитель-интерпретатор - но ведь никак не творец! Не пишет он музыки или текстов романсов - а только читает с листа. Ущербное творчество, полчеловека. - Тут Белка, должно быть, права.


Сонечка и Тамар посматривали с опаской то через перила, то на высохшее лицо пустынника-Юлия, казавшегося раком-отшельником, отъединенным от суеты и веселья, даже в этом каскаде света, смеха и влаги. - Гость иногда скулил в голос, не замечая себя в наваждении смерти. Хотелось его разбудить.


Тамар была рада, конечно, отсутствию скрипки и мамы, а Сонечка - тихо счастлива выйти из мрачного дома на дикий простор целины. Но все ж это был не могучий корабль на воздушной подушке, а, как взрослые им сообщили, списанный датский чартер с несколькими ресторанами и бессменным набором туристических фокусов, которые бегло подметили сестры у входа. - Слегка начинало качать.


Пересмеивались уже захмелевшие гомики, цеплявшие то рукой, то сандалией пробегавшую Тали - как всегда, разбитную и жаркую от впечатлений и плоти. Тараторя жеманно, она им махала.


Натюрморт затмевал только Юлий: впивая вечность глотками, он все еще мысленно плакал от того, что не мог быть простым человеком, - он гений, один, подневолен большому искусству. На секретной службе у Бога. Вот он длинен и худ, его руки сутуло повисли, до костей пробирая бедой, и виноватая охра проступила сквозь дымные губы тяжелой усмешкой. Но сам он подумал о Джонни, теперь уже вслух, в никуда:


- Обнаженное в страсти лицо пианиста... В "Контроктаве" у Пастернака, в рассказе об органисте в Ансбахе, кажется, было такое? Рычагом задавил своего же ребенка, забравшегося в орган. Фанатик... как его... Кнауер? - А ведь вылитый Джон.


Вся подвыпившая компашка, перекрикивая друг друга, вываливалась с верхней палубы в бар, как ссыпаются по ступеням круглые бусы. Никуда не спешил лишь Егор - но и он вспоминал не о ландышах.


Белка читала ему в тот отвальный период воспоминания Герцык, на созвучие не надеясь, конечно, - но что-то его вдруг пронзило пощепетильней магнезии, некая снежная оторопь. И услышал Егор сквозь потемки, что остаются главным у смертных, проникших за облака, лишь анестезия да хлеб.

Он ворочал упорно рассеянной памятью, восстанавливая по частям все эти утопии счастья - выполнение супружеских клятв, как дань призрачной близости; ощущение любви друг к другу, вернее, к врагу; насыщение плоти горячей и спелой похлебкой, стекающей по подбородку да застревающей в горле. - И улыбался, как ангел.


Между тем он прозрел от удушья и отказывался делиться с непрошенным будущим - этим Юлием, чтившим уютно Толстого, как фиксированное отражение, не забегая вперед. Или с тем вон Иваном, боявшимся Белкиных писем и до сих пор не понявшим, что он увековечен ею же в прозе, стихах, как Егор - в эпитафии.


При последнем вздымалось в нем гулкое море, с которым он сам бы не сладил: Егор рвался жить! И разве можно отбросить его и топить-топтать, как футболки твоих педерастов, чужими ногами? - Он затыкал себе уши, поросшие мхом, чтобы лучше расслышать любовь.


Егор перешагивал через лужи на палубе, захлестываемой мыльной пеной, и фотографировал зрением шлюпки - на восемнадцать... на пятьдесят семь персон... максимум. ЧИсла цепко держал он в прощальном уме.


Вода била вокруг фейерверком, как на презентации Гостя, и мимо пронесся с подносом их давний приятель Роман - метрдотель еще русского ресторана из прошлой растаявшей жизни. Галлюцинация вкуса.


Егор спускался к толпе - туда, где сцена в квадратиках пола, умноженная зеркальным потолком на себя и его самого, вытесняла танцующих на проспиртованные ковры и пан-бархат сумрачных кресел. Тоненькая полуголая девочка пела-плясала в составе трио с улетным визгом гитар; затейники переливались в чешуе, будто рыбы и море, но их песни скрипели, как лаковый пластик и кожа.


Встроенные в потолок округлые лампы - цветные и мелкие иллюминаторы глаз - будоражили мертвую память. Индонезийцы-официанты при галстуках-бабочках и с вечной ненавистью рабов к чисто белым и гложущим раков туристам подчеркнуто низко склонялись и прятали лезвия губ.


Сигары першили, сладко тянулся гашиш, обсчет никуда не спешил, как неизбежность и утро, но Егор уже сунул проворно меню в изящной обложке за пазуху свитера: он почел себя переплатившим за грядущий ирландский кофе, к тому же холодный.


Егор впивался сырой водицей зрачка в алюминий перил вокруг танцев, застолбленный навеки, чтобы пьяные в пляске хотя бы не падали кубарем. В них стреляли оборванными концами струны гитар, подвязанные у грифа астральным букетом, - и то было эхо. Им отзвякивали не в такт перевернутые над стойкой пустые бокалы.


Егор машинально отметил беззубых соседок - что малолетнюю дочь молочного прикуса, что ее престарелую мать. В бурлящем зале уткнулись в книжки лишь двое, отстегиваясь от витого пояса дыма - чей-то нежный ребенок и Белка.


Официанты в жилетках, лоснящихся от утюга, надвигались на дальних, за нас лузгая мысленно то алый арбуз с пронзительной сердцевиной, то - мякотью желтый без косточек, а то лишнюю рюмку.


ЗеркалА в потолке отражали шампанское за пузырящийся палубой, еще круче укачивая - и столбеня пешеходов, опрокидывая нас то попеременно, то разом в плюш пришпиленных к полу диванов. Егор наблюдал: наряд тонкой соседки по левому борту - буйно розовое с Угольным, почти отсутствующее платье; пара ведущих дамочек в смокингах и аспидно-ядовитых (он слыхал и эту змеиную краску от Юлия) шортах-трусах, тоже будто бы несуществующих и несущественных.


Надо было скорее напиться, чтоб укачало не сразу и с пиететом к недавнему аппетиту, - Егор уважал это чувство, но как откровение. Он еще отвлекался разумно на встречные и боковые в шипучем окне корабли: казалось, что вот уже врежешься, - но миновали.


На сцене возник ипподром - там толчками, как рвоту и секс, передвигали шестерку фанерных и плоских лошадок и делали умные ставки. Разноцветные взмыленные бока вдохновили Егора, - он решился, как в платье, на розовую - и волновался по-детски.


Он ставил на Белку. Внезапно воскресло и взмыло здоровье, воодушевляя на подвиг. Он сумрачно думал, какой.


Многосветные прожектора невпопад разбивались о металлические перекрытия бара и попадали в глаза. Егора надменно мутило. Лошадка процокала рядом и раскололась по шву; он снова упрямо взял розу, не пряча бумажник.


Егор, егерь, герой горой стоял, сидел и пытался сосредоточиться, цепляясь за ландыш, на жесткой линии горизонта, но его отвлекала и оттягивала за собой то буровая нефтяная станция на просторе ветров, то собственная еще жена, примостившаяся с компьютером на ладони и явно читавшая письма. Ивана ли? Тени? - Кто б ему подсказал понаслышке, что был - не ушел Баратынский:

"Ты сладострастней, ты телесней

Живых, блистательная тень!"

Но Егор бы не смог виртуально, привыкший наощупь.


Англичане, немцы, голландцы - здесь не было, кроме нас, только русских по непопулярности музейно-коммерческой линии - если резались в карты (амнистер? вистующий, импасс. консоляция? трельяж, шестерик), то сохраняли осмысленные как бы лица; все прочие спали и пили. Свои - наливали из купленной тут же в валютнике фляги виски и пину в барный фруктовый бокал, - нализаться до пульса дешевле.


Вся сделанная, фальшивящая рулады певица средней руки и ноги благодарила so much отупевшую публику. Тали пыталась с ней чокнуться, взвиваясь и падая к кресло, и продолжала свой тост на расстоянии сцены. Нежные гомики Поль и Базиль как-то пристально наблюдали эту картину и тыкали пальцами в кровью густеющий воздух.


Между тем, Егор проиграл. И в нем нарастал свежий шторм.


## Глава 10. (У прилавка).


Веньке немного мешала зализанная гелем вверх челка: он все время к ней возвращался и проверял, а так ли она торчит, и не слишком ли коротко. Смешной мотивчик бился в ушах - то ли скерцо весны, а то ли попроще - мазурка легкого утра, - сменяя друг друга. Теперь-то все будет ништяк: родичи схлынули; Вика грациозно застряла бедрами в кресле-качалке, задрав ногу на ногу и облокотившись на поручень, и можно было пересмехаться с ней, сколько угодно. Немного смущали открытые Вики-коленки, совсем без загара, но Венька туда не смотрел.


Он запрыгнул на верхнюю деку и бросал своей няньке конфеты в цветных серебристых бумажках, болтая совсем ни о чем.


- Мама давала урок русского по картинкам: - Вот это "мать", а это...

Слышу, местный великовозрастный балбес ее радостно перебивает: - Я знаю! Сам скажу! Мать - и пать!


- Мамонт - папонт! Это что, - заливалась Виктоша, качая ногами в тапках с помпонами на самом краешке пальчиков, - я раньше работала в магазине одежды, так заходит покупатель-мужчина и просит юбку. Я спрашиваю: - Вам для кого? А он говорит: - Для меня!


Им было просто и весело, особенно когда Веник забывал про этот дразнящий мениск - и еще мысленно взвесить, насколько легкая Вика, если поднять ее на руки. Она сосала конфеты, бросая фантики на пол, и хохотала:


- А еще было - африканец приходит и просит: - Помогите мне выбрать постельное белье, которое бы мне пошло.

Я испугалась, конечно! - Вот бананового цвета... но вам лучше кофейный.


Венька сгибался, рискуя свалиться на пол: - Нет, черный! Чтоб его на кровати никто не нашел.


- Я когда вижу, что в магазине понятливые, нормальные люди, так сама к ним бегу: устала от глупых... Женщина как-то спрашивала раз двадцать: - Где трусы? где трусы?


- На тебЕ трусы! - Сломавшимся тенором смешливо выкрикнул Венька и отчего-то смутился.


- ...Или дамочка покупала колготки без упаковки. Ну не верит никак, что этот цвет - серый. Я ей сто раз объясняю: не черный. Пришлось звать девчонок на выручку...


- Мать тоже вначале работала. Она худенькая, так всё время ушивала форму: еще моделью была, как Вы... ты... а ей выдали размер ххl. На складе у них другой не было.


Под балконом Веньке свистела подружка - пойти погулять; но он знал ее всю жизнь, от первого размера лифчика, как сказали бы пацаны, и отмахнулся: нет дома.


Мотивчик в душе резвился, конфеты не таяли, часы на руке шли исправно, и вдруг замирали, как солнце и сердце. - Ух ты! - Со значением Венька думал про Вику. А большего было не нужно: улыбка мадонны.


Дева Виктоша любопытно смотрела на тощего мальчика и не очень-то знала, куда подевались ее причуды садистки да массажистки железным хлыстом, и все это наносное, такое казалось привычное. Вика сглотнула случайные слезы. Альвеола меж ног задрожала, как скрипка Тамар - и струна отпустила.


- А у нас начальник не может на работе сделать замечание гомику насчет его стрижки, - донеслась до нее Венькина скороговорка. - Чтоб не оскорбить права человека.


- А у нас, - парировала Виктоша, - в дешевых магазинчиках все отказываются от пластиковых пакетов с эмблемой, чтобы скрыть, что покупают по бросовым ценам одежду.


- А у нас уже дергают кассиров: будет ваш хозяин праздновать Синта-Клас? (Это такой... маскарад). За целых полгода выстраиваются - ждут подарков!


- А у меня в магазине сумасшедший как-то держит трусы и спрашивает: - А что с ними делают?.. Что, не веришь? Клянусь.


- А я хорошо понимаю иностранные языки, если на них разговаривают не сами местные. Произношение проще.


- А ты...


Мотивчик разросся, и уже множество пианистов, казалось, сидело за карманными своими роялями и играло кто во что горазд, независимо от дирижера. И Венька, кощунственно возликовав, спрыгнул с белого пианино, прогнувшись в костистой спине.


Дальше Вика хвалила тряпье и жаловалась на Джонни, объясняя, что ему нужно быть нищим, иначе он снова запьет, и зачем он искал жену-маму. Она передвинулась к Веньке вместе с качалкой и вдруг положила руку ему повыше колена, продолжая все так же болтать. Он покраснел и смутился, потому что так и не знал, сделать вид, что это нормально - или заметить.


- В магазине со мной все советуются, что купить, - тараторила Вика, поблескивая мелко зубами и едва поводя нижней челюстью, - а поскольку это вроде клуба для одиноких, то очередь к кассе может тянуться на двадцать человек, но какая-нибудь бабуля будет про всю родню подробно рассказывать, и все ее слушают. И мужья своим женам выбирают и покупают белье, прося нас прикинуть на глаз.


Венька снова заволновался и честно хотел отодвинуться - но не мог же он перебивать.


- Тут старушка лет девяноста приобретала фломастеры, и попросила две пачки. Я так удивилась: у вас сразу два правнука? - Нет, - отвечает, - это правнучке и мне, я с ней вместе рисую, - положила Вика вторую руку ему на лопатку и слегка притянула к себе.


- А другая старуха, представь, посреди магазина на все пальцы надела "кукольный театр" - маленькие такие игрушки, у тебя тоже были в России, - и сама с собой разговаривает по ролям! Одиночество - просто дикое, - Вика вымазалась гелем от челки и вытирала ладонь о Венькины новые джинсы с той стороны, где случайно не было кнопок. - Я та-а-акое каждый день видела!.. Разговорились мы с украинцем, симпатичный парень. - А ты давно здесь? - Два года. - У тебя жена-американка? - Американец! - И ведь никогда не подумаешь, Венечка.


Они лежали вдвоем на софе, в кислых диванных подушках и разбросанных глянцевых, пыльцой красящих лилиях Гостя, и Вика жарко шептала в прилежный мотивчик, перебивающий сердце. Рот пах карамелью.


- Как-то явилась малюсенькая старушка с гигантским таким рюкзаком, - коснулась Вика запретного. - Ходит, разглядывает майки-трусы, подняв гордо голову. Рабочий спрашивает кассиршу: - У вас нет случайно отвертки?.. А бабуля радостно отвечает, расстегивая свой рюкзак (Вика с Веньки стянула футболку с наклейкой пингвина-линукса и принялась за тугие пуговки брюк): - У меня всегда все с собой, на все случаи жизни! И достала (тут Вика немного замешкалась) отвертку и молоток. - Им надо там было раскрыть то ли фонарь с батарейкой, то ли что-то такое проверить. Да ты повернись. Причем эти предметы старушка потом в магазине забыла, - они до сих пор ее ждут.


Вике мерещилось, что этот прелестный и нежный мальчик рвется из ее спины, а может быть, живота, - она уже не разбирала, стиснув зубки, но продолжая сквозь них отвлекать свое робкое чудо. До Веньки едва доносилось:


- Входишь в рабочую комнату (Венька вошел в нее глубже, не понимая, что делает), примыкающую к торговому залу, а там на сссстоле тысячи евро разбросаны проссссто так, окно открыто, ссссквозняк, и все это дело летает по комнате. Бери - не хочу (Венька брал ее с шумом и счастьем).


Он собирал переспелый виноград клавиш и отрывал лепестки у ромашки: любишь - не любишь? Вместо слов под языком каталась ласковая робкая галька, но иногда вдруг музыка выплескивалась через край прозрачной волны, и тогда рыбки в аквариуме сначала слишком быстро крутили золотистым хвостом, а потом замирали недвижно.


Но Венька уже ощущал, что гасить боль можно только еще большей, истошною болью, и Вика ему говорила: - Не плачь.


Она так привыкла, что у мужчин после близости жирный и трепетный бас, и они засыпают мгновенно - а тут бежал ручеек совсем детской речи, трепыхался резво и пел. И она его обнимала, прижимая к затихшей груди вместе с бездомным приютом и обездоленностью василькового поля, качающего петушком или курочкой все еще зеленеющей ржи.


От нее отступили на шаг виноватые строки, как земные сроки - такие:

"по запаху измены ты придешь

мне поклониться: пленница вспорхнула",

и также вот эти:

"когда ты бил меня наотмашь,

мой сутенер и обольститель",

а пришли настоящие, близкие -

"Порочней и барочней губ его,

Разомкнутых ребячьей кожей,

Не может быть, а впрочем, ничего

И не было, и стать не может".

Или стало быть?


Но все равно она дальше не помнит, все, что часто цитировал Юлик, - просто снова пыталась беззаботно болтать, покачивая тапком, висящим на крашенном ногте ноги, очаровательно женской. А Венька пах темным сахаром и вторил теперь ей без продыху:


- Мы когда праздновали приезд Синта-Класа в прошлом году... Это не Дед Мороз, а такой добрый, испанский что ли, старик, в честь которого праздник, и тогда детей пугают черными Питами (Петями то есть, а не арабскими булками), - Виктоша натужно хихикнула. - Эти Питы мажутся сажей и в клевых костюмах пугают мелких, а послушным бросают конфеты и печенье на каждом углу. И вот Синта-Клас приплыл на корабле, его бурно встречали, - может быть, у вас там тоже показывали по телику?.. - Венька быстро взглянул на мадонну. - А еще праздник такой - малыши ходили с фонариками по чужим домам, звонили, а им дарили ириски: стыдно не дать. Так что тут весело!


Он перевел воспаленный взгляд за окно и увидел каштаны, цветущие белым и розовым, через ствол, но все гроздья смахивали на крабовые консервы с ярко-красной прожилкой внутри.


- Отчим выписал по каталогу будильник, и вот привозят огромную лампу, классно так вроде, и циферблат при ней, мля. Но там в чем фишка, имхо? Сначала утром загорается свет, а потом - через целых двадцать минут! - будильник орет. Представляешь? Почти полчаса догадались украсть у сна! И ведь патент есть, конечно.


Вика мысленно целовала музыкальную венку на его покрасневшем виске, и старалась вернуться на землю, все еще не узнавая себя и свой ласковый, нежно жалящий медом клеверный голос. Ей стоило сил посмеиваться, но точно не к месту.


- Тут Егору прислали, как больному, дармовой комплект белья, - а так он дорогущий, тянет на триста евро, и отчим проспал на нем пару дней. Потом мамка смотрит - можно только раз в год стирать! Значит, сверху еще полагается что-то натягивать, а это чехол был. Но самое главное, что скрипит так - на весь дом шум! Повернуться ночью нельзя. И вот это изобретение сбагривают за три сотни: заплатил - получи себе в кайф!


- А к нам, Венечка, столько русских приходило, когда я работала. Подвалила однажды сразу целая семья, пять узкоглазых казахов, но они же не знают, что я понимаю по-нашему. И старый дедушка, лет девяноста, все время кряхтел, разглядывая белье в магазине: - Ну-у! Это с Москвой не сравни-ить!


- А у нас тоже те еще русские... К матери черный с ребенком явился. Он, наверное, никаких языков больше не знает, а потому с ней по-хохляцки беседовал: просил помочь выбрать колготки жене! Мамка говорит, что она все ждала, когда разговор о телесном цвете зайдет... Но мы же с тобой не расисты? Я так думаю, каждый в своей стране должен жить, - только если б не войны...


Вике удалось наконец вступить в такт, кивнуть и потом засмеяться по делу, отвечая примерно по теме:


- А у нас воровали свои. Мы хотели принести из дому видеокамеру, установить дополнительно.


- Но ведь у вас, если за кассой стоишь, над головой должен глазок висеть и фиксировать?


- Да через их камеру не то что деньги - даже кассиршу не видно!


...У Виктоши звучал в это время в переставших чесаться от кошки ушах какой-то нелепый, назойливый и легчайший мотивчик:

"Плакал мальчик у воды,

розовый и милый"...


## Глава 11. (Конец света - начало).


Если бы кто-то вошел или вдруг зазвонил телефон, то она уже знала: услышат разве что равнодушно-отстраненный ответ, - как всегда после близости, попытки самоубийства или написания прозы-стихов-картин у этих несносных мужчин. Мы все наготове, нацелены в светскость и ложь.

Но никто не тревожил, и Вика осталась одна.


Она изучала в пудренице свое прежде злое лицо виноватой жены и кукушки - а теперь опушенную светом и поздней юностью страсть. Так чахоточные по рецепту когда-то глотали сперму, а Виктоше дала исцеленье - ее любовь.


Она слушала раньше так пристально музыку Джонни, поскольку просто не запоминала ни произведений, ни такта. Сейчас - ей довольно намека, бемоля, ресницы, и сама она догадалась, пожалуй, что результат, воплощенье - важней всех нас, вместе взятых и слишком кратко живущих.


Впрочем, звуком управлять легче, чем словом: передавать напрямую. А высказанное - всегда перевод, примечание к мысли и чувству, расцвеченная фотография, - но Вике до этих высот еще ползти и взлетать.


Так и то от нее далеко, что - стемнело, и Венечка шел и насвистывал, вспоминая (точней, ощущая повсюду: в нагнувшихся ветках сирени, на карамельных губах и ладонях) одну только Вику-Марию.


О чем-то он думал попутно... Остановиться - запомнить свое состояние, уловить его смысл. - Лишь бы любили и ждали, шепча эти ласковые слова, такие на вкус непривычные. - Обрушившаяся на тебя и все затмившая нежность от чужого одиночества, когда на грани срыва женщина спаслась своим состраданием, удлинив ваши общие крылья?


...Или мелькнуло внезапно такое: как пианисточке Насте крохотной пятерней удавалось тогда брать октаву? - В перекидного?.. И кто кого слушался: оркестр - солистку, или все вместе - Рахманинова, а он, может быть, только вОрона?..


Как всегда, лучше видится то, что случилось лет десять назад, а не что было только вчера: и отстоялось на воздухе; и лишь кажется, будто ты помнишь...


- Поравнялся Венька с субару, откуда истошно вопила какая-то девушка. Замедлив шаг, он всматривался во тьму, а рядом с машиной трое парней махали руками ей через стекло, и Венька уже разобрал:

- Не надо, не делай, оставь!


Дверь субару была приоткрыта, и когда цокнул выстрел почти что беззвучно, как семечка, то сначала брызнула кровь с этим дождливым и жутким, а потом пистолет покатился, подпрыгивая через рукоятку, к Венькиным джинсам и ударил его по кроссовке. Сзади мотивчиком стихли убегающие следы незнакомых мальчишек.


Венька знал, что все впереди - и теперь помочь уже некому. И что точно ништяк - но ведь нужно кого-то позвать, потому что он честный и добрый. А как же бывает иначе?! И что... Он заметил, верней, просто понял приближавшийся воющий фолькс, и когда к нему бросились трое мужчин в синей форме, он уже подавал им оружие, преданно глядя в глаза.


В ту долю секунды его еще удивили наставленные ему в лицо вальтеры, слепящие в темноте, будто лампы у следователя в боевике; и что его сбили с ног, заломили за спину руки, всё как по-настоящему.


И рояль тут вдруг выставил когти, показав Веньке желтые зубы, и верный мотивчик пропал. - На него оглянулось, как цитировал Юлий Ахматову, "черной музыки безумное лицо...".


- Оскал его страшен и дик.

............................................................................................


У Белки екнуло сердце, она оглянулась к Егору, но решила, что все так и нужно, - обычная качка, ништяк.


Альбион приближался, сопя и орудуя рыбами под рукавом горизонта. Там дрожал мерцающий свет - и такие же волны, бликующие и блейфовавшие в карты и казино за соседним столом - так что не помогал алкоголь, и салатики есть невозможно.


Кто-то даже читал от безделья, и моложавая Тали скороговорила тосты, но уже вяло и зыбко, так что Ильяна советовала возвращаться, пожалуй, в каюту, - полночи поспать.

Егор проиграл откровенно: лошадка его прибежала последней и спотыкалась у стойла, теряя подкову на счастье, - совсем уж чужое.

С непонятной самому ему отрезвляющей злобой наблюдал он прискорбно и немо сей местный плавучий зверинец - вздымающий юбки канкан, опрокидывающий наполненные бокалы; полутьму-полусвет красных-синих-зеленых лампочек (он силился вспомнить цвета); залегшую под это дикое шоу разбитную компанию наших, и в холле-баре, за столиком в кресле, едва напряженную Белку.

Оперетта буянила и сводила с ума - во всей своей милости и омерзении: туземные дамы с хвостами из перьев, выделывавшие чечетку; вихляющая певичка, орущая ежевечерне всем по-английски: "Вы - лучшие!".


Редкие белые барашки в темнеющем море казались Егору обманчивей: он чуял, что близится шторм. Не заслонял от него это чувство ни дым, блуждающий в баре, ни проливаемое из-под соседской полы спиртное, пронесенное контрабандой, ни даже Белка, смешно остужавшая обожженную мышку компьютера, так как над водой - а кто знает? - другое давление. - Белка, видимо, думавшая в этот самый момент, как там Венечка дома один.


Полумраморные стены холла засвечивали непрекращающееся шоу, и уже две мыльные лесбии выскочили на подиум под свист разгульной толпы, но их согнали охранники. Тогда одна, что активней, уселась на поручень стойки и поползла по металлу перил, вонзаясь, казалось, по вмятую грудь в основание. Эта развратная пляска изнеможила Егора, но он совладал и держался.


Перевел он тупые глаза на полуголых подружек весьма средних лет и увидел, что когда собираешь их вместе, то возраст заметней и жестче; поодиночке они все еще прихорашиваются и светят, - кому-нибудь интересны.


Егор отклонился от курса и обозрел исламиста, обхватившего бледными лапками тем не менее - пиво; его борода торчала саперной лопатой, а серо-голубое подобие вывязанной кипы не мешало туристам вздрогнуть - может быть, террорист.


Лесбии лизались под аплодисменты, опять пошли плясы, и Егор осознал, что группы педерастов и этих вот хищных баб не соединяются в танце. Так в общем движении гомики не принимали мужеподобных девиц, - а только пассивных, попроще.


Змеиный шелк музыки заволакивал в омут Егора, - он сопротивлялся, но рокот и рок поднимались со дна. Под небом взлетала уже синяя к концу дня, бритая голова Поля - смущенная, как бы сквозь пепел, и отзывалась блестящей - Базиля, и даже в кудряшках - Тамар, и в лентах - танцующей Сони.


Юлий с Иваном попеременно тянули Белку стать в круг, но Гость при этом хотел бы занять ее место, а Джонни - уткнуться в компьютер. - Егор различал только руки, пронзенные по четыре - к жене через рампу. И он наливался тоскливо бурлящей по горло смолой, как шоссе под катком, - и не сразу заметил, что эти двое исчезли.

Половину бара занимали мотоциклисты, не переодевшие кожаных брюк или курток, и парящиеся в спиртном. Это замкнутый возраст мужчин от сорока до пятидесяти, когда если ты не импотент, то сурово уверен в себе и упрямо надежен. Девицы косились на них и щурили бантиком губки.


Уже привычные, скоро родные здесь лица участников свалки - пловцов поневоле и вере, скребущих по песку ластами и цепляющихся за жизнь, как на вертеле - белки, - перетаптывались они и вращались перед глазами Егора, - вот-вот его Бела, разгрызан мускатный орешек.


Он приподнялся, раскачиваясь и пытаясь зажать в кулаке улетающую сквозную душу, и приблизился крабьи вразвалку, почти что ползком, к ее восхищенным ногам. Он теперь понял, что делать и как задержать эту жизнь, сочащуюся через рот вместе с дыханьем и словом.

Ни щетинистые мужики, ни распаренные их вертушки на стальных каблуках, ни лошадь из роз и фанеры не в силах остановить его рваные трудные мысли, прорастающие во влажном лесу опоенного севера, расталкивая прошлогоднюю хвою и вереск, осоку и костянику.


Если Белка уйдет, - буравило сонный висок, - я всех вас, домашних животных, прикончу, вот как... - сжал он бумажный стаканчик от крем-брюле, из которого струйкой потек... - перехватил он бутылку. Thank you so much! - орала певичка со сцены, вываливаясь из декольте и атласных трико.


- You are the best! - отражал потолок ласку моря и нож между пальцев Егора.

............................................................................................


От спиртного и качки заметно сникшая Тали наконец добрела до каюты и, магнитной карточкой вместо ключа открыв дверь, за ней обнаружила, что и всегда: купейные полки и впаянный столик, табуретку и шкаф, отдельную ванную комнату...


Внутри сразу же стало понятно: здесь страшно трясет, а потому в ящиках сложены стопками не гостиничные конверты для деловых и скучающих графоманов, а гигиенические пакеты - что у тебя в самолете.


Так же быстро она различила по звуку за стенкой соседку, с которой столкнулась у трапа: воспитатели негуманно прогуливали на морском и для себя неподнадзорном просторе группу дебилов, птичьи прикованных к вечным креслам-каталкам.


Каюта была без окна, с откидной второй койкой; с полотенцами, мылом и минералкой, в пластике и коврах.


- Еще повезло, что нет шторма, - устало подумала Тали (а в детстве - Наталка из Порхова, коммунальный сарай у реки).


Дрожащей рукой она плеснула в стаканчик из домашнего термоса чай, потому что любила грызть испитые лимоны, в противовес этикету. Инвалидка справа лупила чем-то тяжелым по крану и методично призывала на помощь обслугу - конечно, гудящую в баре.


С другой стороны, Тали знала, слева и она могла перестукиваться с этими милыми гомиками - томным Базилем и скромным, лысеньким Полем, которые горькой лечились в соседней каюте. Как тут было, все дружно сидели компашкой на пристани, и только Поль - не хотел, все отнекивался да смущался... Словно в зале суда, после выстрела солью, когда воровал на бахче.


Тали пыталась сосредоточиться на отвлеченном, сочиняя характеристики Юлию, Джонни, Егору: длинный тот, например, никогда не шутил, а этот маленький - скрытен, о себе нипочем не расскажет, другой, толстый и старый - охранник, и не допускал фамильярности...


Она переключилась на женщин. Качало нещадно. Почему-то ей вспомнилась Паша. - Так же звали и Поля, смешно.


Часть четвертая.


"В Амальфи, там, где кончается береговая полоса, есть мол, уходящий в море и в ночь. С него слышно, как далеко за последним сигнальным огнем лает собака".


Кортасар (А. Барсуков).


## Глава 12. (Невиртуальное братство).


Вика кинулась было к Тали, поскольку - соседка, но тут же сообразила, что и та - в Альбионе.


- Не плачь, детка, - твердила она, захлебываясь сухими слезами, то себе, то глупому Веньке в их совместной и опустевшей квартире-мертвецкой, а навстречу тянулись лишь грязные ногти и полусгнившие зубы ухмылявшегося пианино.


Вика думала, как сообщить на корабль, что адвокат обещал скостить пятнадцатилетнему Веньке пятнашку, если всем им такая везуха, - но четыре придется сидеть, это как дважды два. И никакой экспертизы, - зачем брал оружие!


От холода силы иссякли, от боли клонило лишь в сон, от аллергии - в забвенье.


...Музыка ткнула под самое сердце, прося ее грудь, - и забился мотив, как ребенок. Виктория зажимала в отчаяньи уши, но звенело там громче, заставляя ее ненавидеть и звуки, и эти стальные порядки. - Мой солнечный мальчик, - рыдала она, зарывая увядшие лилии в кислотные перья подушки.


Вика хватила столичной так бодро, как делает Джонни - и перекрестилась, как он, теперь уж не веря ни в черта, ни в целибат. - Накапай мне, закопай, - отвечала ей винтовая пробка, наглея и не убывая в процессе.


Виктоша задрала ногу повыше, совсем как Егор, покатившись от истеричного хохота в пьянство, и продекламировала наугад, вниз лохматой шикарной башкой, то, что виновато засело в стеклянную глотку:

"так сутенер, приникши к образам,

вбивает в раму гвоздик обольщенья, -

и за прекрасных дам ему воздам:


седые яйца заглотив, как мог,

взбирается по паперти вьюнок

и просит папы, истины, прощенья.


тебе давая грудь или мимозу,

как под наркозом, смахивать слезу", -

сменила она не самую ловкую позу и двинулась на четвереньках, раскачиваясь и вращаясь, по перистым облакам к картине с кошачьей собакой.


Ей было смешно от того, что она - обезьянка из зоопарка, - та самая, что грызет ментолку, запивая ее поминутно водой, чтобы не было остро (Виктоша хлебнула еще). В результате ре-ин-кар-нации (перевела она на какой-то мартышкин английский, как делает Венька, - шимпанзе происходят обратно от нас.


- Когда вы будете разглядывать сквозь лупу мои признанья, господа и принцы Оран... оранье...танги, - с выражением непотребным осилила дева Мария, - примите на грудь... во внимание, что мужчина априори мудрей женщины, я не спорю. Ваша инертная масса страшна тем же, чем нынче в России, - стараясь быть важной и умой, споткнулась Виктоша о загнутый угол ковра, - общий средний уровень, гражданин начальник, присяжные. Это гораздо заразней, чем строгое разделение на философов и дебилов! - Она выдохнулась и упала на пол плашмя. Покатилась пустая бутылка, застыв у картины.

............................................................................................


- Повезло русским, что у Пушкина был Ганнибал: запоздалый, с оттяжкой, расизм, - ответил Юлий, провожая скучающим взглядом изломанное, на шарнирах тело переросшей лесбиянки, и отвернувшись от Джонни вполоборота.


- Напиши по-английски Егора, - почти что "Евropa"... - Водил Иван по салфетке трубочкой от коктейля. - Все ж таки каждая эмиграция приподнимает твой горизонт.


Они приступили к десерту, и старались не замечать лишний раз шведский стол, выставивший раскаленные панцири и бисер усов, казалось, живых еще морепродуктов - и уже победивший себя самое обилием красок и лакомых вздохов. Так трапезничаешь на могиле - рыб ли в пучине, поминках ли за кутьей и разъезжей-расхожей слезой.


Юлий сложился как вчетверо, загибая сухие суставы, - умерил свой суетный, кольчатый рост.


- Заметил, что Белка никогда хору не подпевала, пока другие зазывали и завывали? У нее исключительный слух. Старается быть при нас меньше?


- Дохристианская эпоха, - невзирая на веру. До-просвещение. - Не то и не так поймут... Воспроизводя по нотам, заново сочиняешь музыку. - Знаешь?.. Так Бродский советовал учить стихи наизусть - пройти путь их создания.


- Конечно, поэзия, мощная по языку проза возникает как музыка: те же сцепления и резонансы.


Юлий щелкнул чуть слышно пальцами, прося официанта подать другую бутылку, и усмехнулся:


- Музыканта принято было потом напоить. И вдруг поможет от качки?


- Белкин переводчик, взявший ее рифмованный роман, вдруг прислал такое письмо: - Не знал, что стихи могут быть о чем-нибудь неконкретном, о высоких материях. Начинаю догадываться... - Дипломированный филолог.


- А она тебе говорила, что одна их старая прозаиня, местный толмач, Белку уведомила, что "хоть роман ей лично прочесть невозможно, но, невзирая, в этой стране масса авторов пишет в таком точно стиле"? Понимаешь, по-русски - в другом, а вот у них тут...


Джонни хлопнул цветными подтяжками, и на него оглянулись сидящие в просторном, прозрачном и призрачном зале. Он немного боялся пить больше, чтоб невзначай не прикочевала обратно пляска святого Витта, повадившаяся зимой с алкоголем. Теперь он старался знать меру, но так, чтобы жизнь походила еще на себя.


Мимо с фаянсовым блюдцем почти по прямой прогарцевала пожилая и статная немка. Было видно, что с возрастом необратимо, теперь уж до смерти вернулась ее юная фигурка, с худобой - стройность и грудь. Осознанный высший дар; она напоследок светилась.


- В стране правящего криминалитета Белку прочтут: их книжное время вернется; бандиты - бессмертны. Как ты думаешь, это - про Веню? - И Юлий, разрубая немного накуренный воздух костлявой рукой, шамански запричитал, вдохновенно не к месту:

"ты серебришься, вьюнок,

и шалит между ног

чья-то душонка,

и пьяная вишня мошонки

сердце вздымает

последним дыханьем, - сынок,

не подходи,

стой в сторонке"?..

Они взвешенно помолчали, о своем каждый, и Джонни ответил:


- Я видел, как Венька в шутку писал в поисковой системе: - Дяденька Гугль, скажите, пожалуйста, что такое... - ну и какую-то чушь там спросил. Смешно, а работает! У него теперь все друзья хачат лет с девяти, акселераты... - он выругался, изучая в бокале вино напросвет - тугое и томное, как венозная кровь или южный закат над водой.


- Ты действительно Белке пишешь за двоих сразу? - Спросил Юлий - и пожалел, так как Джонни обожженными ресницами скрыл опасно блеснувшие, подчеркнутые эпилепсией глаза добряка и, когда вынуждают, убийцы. Гость поспешно добавил: - У меня почему-то всегда происходил полный разрыв с женщинами, а с мужчинами отношения крепкие, что бы там ни случилось. Но я уж давно отпускаю грехи себе самому...


- Ты знаешь, что альт - инструмент двуполый?.. И не зря ж ты рычишь на бездарных студентов, так что бегут потом плакаться, побросав свои кисти, - осветился вдруг Джонни своей наивной улыбкой, столь обманчивой и чарующей незнакомок, как солнышко в грибной дождь. - Наша связь такова, что она - вечна: ссоры давно не влияют.


- Но ты продолжаешь ходить на свиданья на разные чаты и форумы... Белка не знала, что делать, когда ты с другого материка решил вдруг покончить с собой в сети, у нее на глазах. - Через монитор протянешь не руки, так ноги! Модерн ритуальных услуг.


- Если б ты мог, то скрыл бы и от меня, как в реале выглядит Белка - оставайся мы виртуалами. Ты же считаешь ее красавицей - по своему положению-возрасту? - Юлий печально кивнул. - "Когда всю муть сменяет кровь оргазма, снимая разом...". - Как там дальше, забыл... А ты топишь любимую романтично, как Разин, - предпочитая ей краски. Кстати, Платонов в записных книжках завещал нам, что в каждом природном явлении - все формы энергии, - словом, единая, и только мы разлагаем ее на цвет, звук и так далее, что там еще нам доступно. Хотя бы нашли промежуточные - расширить возможности... А Мандельштам о поэзии Данте, коей свойственны все виды энергии?


Юлий подумал о близящемся вернисаже, в ушах заговорщически зазвенела реакция публики - похвалы желтой прессы и женский щенячий восторг. Он вспомнил о брошенных дома холстах, и о Веньке отдельно от секса, о невозможности близости, и как только недавно ему все было легко и доступно. И что ждут от него - непомерно...

- Безразлично, кому в старости греть ноги, - а я должен жить один, чтобы понять себя в новом качестве, вообще что такое - Любить... - Произнес он нечетко, по привычке дрожа от одной только мысли, - вдруг кто-то под боком поселится. Но все это не совпадало с глубиной его острого чувства; разговор же струился поверх называний, по-прежнему молча.


- Таланты прямопропорциональны внешнему облику: наш тихий или буйный вид сумасшествия, особенно у мужчин... Фактор возраста, Юлик. Две жизни - как два способа мышления, сОрта ума: философской прозы - и Талкиных тостов, гимнастики анекдота.


Мимо пронесли спящего малыша, пахнущего, как все домашние дети, кофе с молоком. Гость перебирал, как бемоли-диезы, в своем расщепленном сознании, сосредоточенном только на живописи: вот он женится - на мужчине? Или все же на Леночке Жемчуг, обещавшей карьеру, и это, к тому же, привычно-давнишнее... ощущение - да, но не чувство. Кто еще может выдержать Юлия?..


Джонни за ним наблюдал, как за старшим в семье, подавляя ревность-сочувствие. Вот уедут они навсегда, а в вазе еще с месяц будут пылиться цветы с презентации. Затем - с вернисажа, все эти воздушные шарики, припасенные Белкой для встречи-прощания, и ей придется блуждать среди мгновенного прошлого, ирреального, как все мы сами и жизнь.


Явились из небытия - и туда же вернемся, призраки виртуальной пустыни, - проплутав по полосе полюсов между частным и общим.


## Глава 13. (Сиреневые глаза).


Вике казалось, что Джонни сидит с нею рядом, поет и играет романсы. Она тихо следила, как мелькают его пальцы над клавишами, а сверху смотрит картина, не завершенная Юлием: справа серебряная - там, где коричневый струнный профиль (она в инструментах не разбиралась, - должно быть, альта?) отражался зеркально в голубом с шоколадным налево. - Не умел Гость без сладкого, грезил плиткой с изюмом, - чтоб в фОльге.


Как двойные морщины иссохшихся рук в масляной живописи, бороздили многочисленные линии общих их судеб парЯщие крылья Ивана. Так рассекала картину посередине - расщепленная скрипка Тамар.


Воздух пах дождевыми червями; гудели баржи и позванивали велосипеды, гоняя собак. Вика вспомнила вдруг про Егора: он все удивлялся, но не мукам оргазма на лице пианиста, а тому, что Иван не потел, - и муж бегал с платочком к клавиатуре, имитируя прачку. Эта глупость казалась потешной, ему самому...


Друзья, а точнее - в постели враги, напоенные женскою местью, никогда б не признали публично Белкин талант, - как будто бы не замечали. Она возненавидела, кажется, живопись, как теперь музыку - Вика. Соблазн самоубийства звучал неотвязно Апухтинской мухой.


Виктоша себя отвлекала. Так Бела с Иваном, болтая по телефону годами до встречи, старались понять интонации, ведя как бы два разговора; и молчаливый тот параллельный - обоим им был важней.


Виктоша закрыла глаза, но муха жужжала: всегда слышишь лучше, не видя, и продавщица упругих телес сосредоточилась на том обыденном, которое было родней.


Так, Егор, слишком крупный старик, хотел заказать в ателье себе новые брюки, ему дали адрес талантливого портного, но он потерял - и поехал искать на авось. В турецком районе нашел он "Ремонт одежды" и смекнул, что там должны шить, а Белка внушила восточному эмигранту, будто видела те шедевры, что он якобы мастерил первоклассно и нерукотворно. И что мчались издалека - к непревзойденному магу по супер-трико.


Тот замерил пугливо параметры, - но ведь ласка приятна и Пашке; и вот впервые в жизни (как поняли позже) от распирающей гордости сшил этот нищий две пары чудесных штанов, - приглашал оценить материал и сбавил наценку. Чудесные выдались шкары! Что слегка турецкой рацветки, так это неважно: Егору, поди, не до жиру.


- Вика учила себя как бы заново жить... Заставляла теперь глядеть за окно, заглушая венозную муху: напротив обетовала балкон, увитый лианой, соседка, загнанная энцефалитным клещом в инвалидное кресло; она не сдавалась беде и продолжала сниматься в кино, оставаясь фотомоделью.


Если ей или Белке еще предлагалось поспорить-померяться со всеми красками мира расцветкой южного лета, то Вика педантично себя хоронила и не в силах была уже слушать ни романсов, ни просто беседы с Иваном: в гОре звуки молчат. Так Булгаков, которого Вика едва ли могла одолеть, завещал проводить себя глухо, без музыки: он ее слишком любил, то есть жил ею прежде.


...Так же Виктоша не знала, конечно, Берггольц, - а то бы она поняла свою женскую долю - и участь: схоронив двух мужей, трех детей, поэтесса навек онемела, - ах, если бы Вике сказали, что ты не одна. - Как та мертвая за рулем, что звала за собой в поднебесье.

Не различила она, разумеется, спора Ивана и Гостя о некоем Мандельштаме: у того лицо было поднято, - вечно готово к удару.


Вика мучилась тем, что фашисты расстреливали заключенных из двенадцати винтовок одновременно, и видела дула, как будто она была - Венькой. Но муха тогда шла на лапках и щекотала висок.


И все же - остановись, задержи и запомни это мгновенное счастье любви к тебе, шепот, улыбку! Ты вымолила взаимность - хотя б на прочитанную строку, на минуту воздушного поцелуя. "И руки заломив, не чувствую себя твоей"... Но герои всегда оживают, казня и комкая автора. Так пусть же продлится вечно их трудная, страстная жизнь!


Пюпитр Тамар и Ивана пылился в углу. Одежда убывшего хозяина висела-валялась повсюду, очерчивая нежилое пространство. Явственно раздавалось лишь от пианино и мухи, как апелляция к памяти:


Пей, моя девочка, пей, моя милая,

Это плохое вино.

Оба мы нищие, оба унылые,

Счастья нам не дано.

Нас обманули, нас ложью опутали,

Нас заставляли любить...

Хитро и тонко, так тонко запутали,

Даже не дали забыть.

...Что ты далеко, что ты ждешь, - отзывалась мелодия.

.............................................................................................


Тали старалась пилочкой снять заусенец, но при качке никак не могла уследить, водить проще сверху по пальцу - или двигать им в противовес.


ПолнОчи корабль подбрасывало в волне, затормаживало - и швыряло Тали на койку. Инвалидка за стенкой монотонно стучала по крану, - никто к ней не шел.


Они слышали иногда разговор задержавшихся в коридоре: то мужчины, выбывшего навеки из секса (судя по тембру), то климактеричной Ильяны, а то Сонечка-балеринка смеялась навстречу Тамар. Потом все надолго стихало.


Тали думала, чтобы хоть как-то отвлечься, о прозрачности лжи своей близкой подруги, Маринки, - у более совершенных и развитых мы всегда на ладони: они сочиняли обман и заранее знают поступок, проверив на собственной шкуре...

Наталка же хоть молодится, - но Тёма, воришка - последний ласковый шанс, лебединая песня.


Впрочем, Тали, влюбившись, ощущала себя на шестнадцать, - за что бы и выпить (пошарила под столом, роняя бутылку из-под минералки)... Юлий тянет небось молочко, свою пина коладу.


Она снова листнула роман, утыкаясь в ширять винтом, и долго пыталась понять, что же это - любить в натуре, или трахать членистоногим?.. А вдруг - наркота? Для нее, несмотря на замашки, и это вновинку.


Тут под дверью слегка завозились, вставляя магнитную карту, и Тали метнулась на голос открыть: наконец-то свои, дорогие. - Она же, однако, не знала, что спор на нее без понтов и виста завершился да в чью-нибудь пользу, и что геи-бисексуалы в лице и широком тазу Васи-Базиля и Паши-кота с вертлявой пластикой танца - ... Перпетуум мобиле.


...Тали пытали от чистого сердца и всеохватной души, растравляя сытую плоть и взбивая колтун на ее голове вцепившейся пятерней, с оттяжкой и хрястом.


- Вася как будто бы требовал тостов по новой: а где ж твоя прыть, разбитная соседка, когда ты куражилась прежде? Накося выпей за маму... - Совал ей в распластанный рот свое липкое Поль, подмахивая напрямую, - неслабый Белкин монтаж для бессловесного фильма.


Ее ляжки ударами вбили в столешню, обтянутую металлом, и Талка карабкалась вверх, не соображая от боли: ползла вертикально на небо в осколках алмазов, точнее, в блевотину глаз. Царапая по невидимой простыне и обоям, искала она точку рая, точней, равновесия, а еще верней, собственной смерти, пока наконец ее рот не стал открываться беззвучно, как рыбий по воле волн-валунов.


"И плакать над тобой", в ушах билась строчка романса и интонация Джонни, но Талка теперь понимала, чтО именно "над", извиваясь под торсом Базиля. - О ней-то не будет никто. Христианнейшие всё люди! - Скользило у Талки из глотки, заполненной спермой, и продувало стихами: "Порок ортодоксален и вменен, вино струится из твоей гортани". Когда ж это Амен, братва?!


Между тем, в дверях, привставая на цыпочки, шейку тянула прелестная девочка, выглянув из-за сестры и вцепившись в рукав ее платья в горошек, - не в силах разжать кулачки. По привычке она стояла в третьей позиции, а с лица, ожидавшего счастья, все никак не сходила улыбка. По фигурке ее пробегал ветерок, освежая легкость и свет наступившего утра.


Ее сестрица, царевна Тамар прощалась в эту минуту и с детством, и с музыкой, Музой. За плечом, где стоит ангел смерти, пахло тоненько ландышем, но никто из присутствующих не встречал еще никогда его аромата, - и бил на борту фейерверк.


## Глава 14. (На твой голос).


Сиреневые глаза кошки, как всегда, завалившейся сладко спать после секса, теперь оживали и разгорались ровным рассветом; людей же объединяло только одно - просыпаясь, они все включали компьютеры и шарили свежую почту. Писали письма и, не отправляя, стирали их кнопкой - надеясь, что это навеки.


Пашке, конечно, слегка не хватало очарованной улыбки Ивана да вспыльчивой ласки горячих Гостевых туфель, и она еще озиралась на звук подъезжавших машин: у каждой - свой голос.


Касательно Бэлы и прочих - решающую роль играют писательские гормоны, физиология творчества, и поэзия - это стихия, а вовсе не голая мысль; как проза - совсем не картинка, и живопись - ... Но Прасковью немного тошнило.


"Рыбный патруль" плыл навстречу, почти задевая на скорости каменный, иссеченный строкою, как очередью, маяк. А крепость дрожала и бликовала в утренней строгой серости почти без дождя и тумана.


Барт, исцарапанный кошкой, - но все же фальшивомонетчик, в юности бравший банк и честно подставивший кодлу, - шлепал в домашних тапочках и матерился, лузгая семечки прямо на мокрую палубу и не замечая Романа, с подносом спешащего мимо.

Пашка понюхала воздух и заинтересованно проследила зигзагообразный маршрут: так, поднимаясь в шереметевский дворец, вспоминаешь невольно, как Ольга Берггольц несла туда супчик в судках для Ахматовой и боялась его расплескать на ледяные ступени.


Почему, если думаешь о мертвых, то некий барьер всегда не пускает нас дальше?.. Пашка вымыла мордочку и для порядка мурлыкала, с затаенной ненавистью отслеживая Ильяну, поющую басом о Боге.


Вспоминала Егора, недавно купившего рыбу - замороженные белые тушки в прозрачном пакете, а как оттаяли - то надутые пузыри, внутри полые, - воздух и дырка от шарика. То ли скад, или это запчасти кита?.. Быстро жарили в масле, но есть не смогли, перепало все к празднику Пашке.


Почему равнодушие так подкупает: как ты можешь меня не любить?

- После Юлия таяли недогоревшие свечи. Он прикладывался к постели, измазав ее шоколадом и пеплом, и подветренно забывая не о себе, но о Белке.


Все испытывали словно легкий ожог от полученного письма и звонка в аутлуке... Увидев имя: Бахрах - она вздрогнула так, как будто смотрела глазами Марины Цветаевой.

А в общем-то оказалось единственно важным, что ты просто жив.


У Пашки быстро, позорно, но в целом не больно росли передние ноги; от гордости лопалась глупая полосатая шубка по шву. Прасковья вытягивала, не сгибая, конечности и - разминаясь, прогнувшись до пола в спине - подло тявкала на проходящих.


Чему никто, впрочем, и не удивлялся: собаке положено лаять обло, озорно, стозевно, да иногда подвывать на кромешное солнце.


- Не плачь! - Говорила ей Тень, и клала руку сидящей чуть повыше колена, создавая неловкость. - Ты же видишь, они пробираются по морю-посуху: эти люди ушли; они думают, будто умерли. Но ведь все они рядом!


Юлий, Джонни и Тень, а попросту - Юджин.

Они так и плывут, от войны до войны, на твой голос.


Часть пятая.


Нет слов.

"Домогающимся родства с иными действующими лицами хорошо бы понять, что любой истории присущ лишь единственный персонаж, и тогда утешиться тем, что нашли свои места в мире...". Вадим Фадин.


## Глава 15. (Сыграем в гольф).


Белка очнулась от приближавшегося визгливого лая Прасковьи, царапавшего стекло "Амбуланса". Попытавшись ему улыбнуться, она провалилась в поля, раскачивая их под небом скользящей рукой, но все же удерживая за пуповину арбуза, крошащуюся, но тугую, как когда проверяешь на зрелость чумазую ягоду солнца.


Кавун еще колыхался возле ресниц, переливаясь хамелеоновым спектром, а Белка уже уловила дрожащую строчку из запасных... книжек... Платонова... кто же таков? - где "старуха ходила в гости по родным собакам, розданным ею в разные руки. Собаки выросли, не узнавали ее и рвали..." - Белка перевернулась плашмя на подставленное ведро, макая в воздух скомканные пальцы и челку, - и все растворилось в покое.


Она не знала ни самолета, кряжисто севшего в пыль и бежавшего прочь от Англии добрых десять минут, - он подвозит себя, как такси, на беговой, упираясь упрямой мордой во влажное пекло Болгарии; ни выжженные межи бахчи, - или тыквы, набросанные меж осипших от жара подсолнухов; не знала ни зги, транспортируема по страховке из века в чужое столетье.


Ее до утра не баюкал ни слишком открытый звук ветра, ни голубой заусенец ресничного месяца, постреливавшего в облаках по воробьям и воронам, кружившим над крышей больницы в предчувствии сахарной падали. Из-под нечистой попоны походных носилок высунулась вопросительно Белкина черствая грудь - такая крутая и отрешенная, что соскИ не вжимались обратно, если водить стетоскопом... СК-602Т анестезиологическим ... но где же он в нищем-то Добриче? Ржавое кружево ножек кроватей и капельниц, возведенных полвека назад, отламывалось и слетало чешуйками на крашеный йодом линолеум, срезанный по диагонали колесом инвалидного кресла, щетинистой шваброй и неразборчивым матом палатной сиделки в отлучке, то выскочившей покурить, то сморенной у черно-белого телеэкрана в пустой ординаторской, то обжегшейся, так его, чаем за пасьянсом для неудачливого в любви санитара-стажера - в шелушащихся тапочках Барта.


И пыль на рассвете клубилась у термометра в свете луча венозного, мокрого, рваного солнца.


Время шло, как ступают по давленным сливам и дымчатому винограду, извлекая пупырчатый звук лягушачьей лопнувшей шкурки. Так пианисточка отставляет круглую пятку, поправляя волосы перед игрой, и вытирает платком потные клавиши от предыдущей солистки, а потом забывает, конечно, отпустить вторую педаль, и смазанное изображенье пространства, всех времен и народов исчезает за непроглядными стеклами увеличительных стекол родного стыда и чужого позора.


Неприлично торчащий из середины стебля кукурузный початок зря издевался над Белкой, провозимой туда и сюда на процедуры и ванны, заправляемой в куль из подоткнутого одеяла и конского ворса у губ, запекшихся пеной пластмассы, - еще не ныла на локтевом сгибе пушистая вена, не ломила спина, не сводило ни бёдра, ни рёбра стиральной доской, а лишь спелое безразличие к жизни и смерти наливалось навозною мухой, чтоб зажужжать раздвоенным басом и над стернёй, и над морем.


Между тем, в отделении инфекционном на несколько сот человек, где прятали только лишь Белку сменявшийся врач и усатая медсестра, единственные ее соглядатаи и воздыхатели, равнодушные в принципе к боли, - оживали с утра по порядку токующая кукушка с тоскующей тощею кошкой, просившей на воле, как похоти, нежного тухлого лакомства. А затем, случалось, позванивали кольчужкой собачьи свадьбы, грызущие кости друг дружки с надтреском и хрустом, - и Белка уже различала по оперенью, щелканью, свисту всю эту божью возню, эту мелочь и нечисть, ползущие в ее стылые, простынные и не слишком просторные гости.


Если были простои, и не отзывался никто на ее молчаливый вопрос, то Белка послушно пасла комаров, завсегда обожавших и прежде ее группу крови - не знала, впрочем, какую; и мошек пустого калибра, и мух посерьезней и жестче, со стуком толкавшихся в слух, еще тонкий, как локон младенца.


По ночам все мешалось, давая разлуку на пару уставших часов, и чайки у самой зари кричали совсем как собаки, которые спали, напротив, как птицы, уронив к земле головы и еще не дрожа от предчувствий.


Иногда вдруг от ветра листва выворачивалась наизнанку безмолвно, через стекло, предвещая дождь и грозу, и тогда уже где-то, где может быть сердце, сдавливало истошно, доступно помехам, - но голос был после.


И опять повторялось, как водоворот светомузыки отдаленного моря и приближённого солнца - кукуруза сочилась парным молоком среди черных сентябрьских подсолнухов и покинутых дынь между ними, и грязный ослик трусИл по дороге один, без хозяина, тяжело бегущего за уплывавшей в тумане тележкой среди встречных веселых машин и гудящих спросонья автобусов, чтобы ночью все это сметали стиральной резинкой, как катыши в детском альбоме, осенние мелкие звезды и холодА после бури. И морские протяжные ветры, и первые Белкины слезы: очнулась. Жива.


..............................................................................................


Тот мужчина, свирепый и нервный снаружи, ранимый и гордый по сути, у друзей звался Саш и Сашок, а у женщин - оставим их ласке. Он лежал у края волны и старался заставить себя уловить эту память и шелест, когда рядом идут босиком, и сухой песок оседает и шепчет, пока мокрый - скрипит и канючит у моря сна и покоя.


Саш прикрыл мутноватые синие очи от света и бренди, и еще оттого, что он видел всех женщин насквозь, - не то что раздетыми. Что он вытерпеть больше не мог, возвращая себя принудительно и напряженно то в отошедшее детство ромашек и незабудок, то в предстоящую старость, спасительную, как он не верил, в своем нежилом безразличье.


Он отвлекал себя от снующих туда и сюда у прибоя чем-то вроде обратного разложенья предметов, явлений: предположим, что были у бога одни составные - песок, медузы и водоросли, а из них, совмещенных в ладонях, получилась литая волна. Саш расслаивал маслянистую эту лавину на ее компоненты - гальку, мох яшмы с коричневой проседью, проседающий сразу на суше; останки крабов, стеклянные камни и воду... На "крабах" он засыпал до нового шороха шелковых ляжек и слетающих с лаковых пальчиков брызг, иногда по лицу.


Он продумывал сюжет чьей-нибудь будущей книги: девочка перетекает сквозь стены, катается в полночь на звезды, поджигает ладонью и взглядом, - бытовое ее волшебство не дает ни дружить, ни любить, но полно приключений... Звук, смещающийся от мошкИ к самолету, прерывал его чаянья, а точней, это жизнь нарастала не в геометрической, - в гомерической прогрессии, о чем девочке той невдомек...


Тут он видел через ресницы: мальчишку полностью прячет накатывающая за ним волна, оставляя сухим и истошно счастливым.


Кораблик шипел в микрофон с акцентом розового одеколона и шашлыков на подходе:


- До горизонта и обратно - шесть левов!


Торговка початками монотонно бубнила с подветренной стороны, не сомневаясь в грамматике буден:


- Кокороза горячий один лева, какараза...


Пляж вминался и провисал, как парашют над водой, распрямляемый всхлипами катера.


Море будто вдруг выключили, дав дыханию долгую паузу, - замерло время; и побежало на старте, как стрелка часов, исступленно и жутко.

Так поэзия возникает за словом, как за нотами - музыка, - мальчика скрыла волна.


.............................................................................................


Саш дремал на старинной веранде кофейни, пропахшей гнилью и прелью истонченных жучком и туристами бревен, и ждал наконец свой заказ.

Из пекарни напротив доносилось амбрэ горячего пресного хлеба, и Сашок отщипнул от соленого бублика, припекающего карман слегка болтавшихся брюк, отстающих то от плетеного ремешка, то от тела. Старый угрюмый хозяин "Русского самовара" внес поднос с нерасплесканной плиской и белым армянским кофе с крепко заваренной сахарной пудрой в чайной ложке и холодной водой в стеклянном долгом бокале. Он что-то спросил по-болгарски, глухо назвавшись Романом и скривив уставшие от всего прочего губы. Кивнул понимающе и растворился бесшумно за дверью.


Саш разглядывал ложку с приклеенным сахарным сгустком и думал о том, что миражи в пустыне есть наше будущее. И, конечно же, наоборот. После моря ему было зябко, как от мысли о самоубийстве; он отхлебнул широко глоток коньяка, разлившегося по гортани и нёбу и навернувшегося на глаза прокуренной жалкой слезой.


Он хотел было сосредоточиться на почти растаявшем отпуске и прогнать сумасшествие буден - гонки в вонючую эту Швейцарию, как он выражался кощунственно вслух, и на склад; в Вену, когда помнишь секреты всех видео-камер и полицейских в кустах - и обратно, на тусклую базу подпольной компьютерной фабрички. Надо было подыскивать какую другую - официально - кормушку, по возможности - сторожем в тихом немецком музее или охранником при кнопке на блестящих воротах завода. Отогнать молодую любовницу, ни греха не понявшую ни в нем самом, ни в искусстве, ни в его искусстве любить, а точней - ненавидеть, когда двое сливаются - сахар и молоко, растворяясь взаимно (подавив полувыдох, Сашок звякнул ложечкой в слипшейся пудре, - и немедленно появился суровый держатель кафе, будто ждал за дверью сигнала).


Черный кофий в крохотной чашке не отражал ничего, - но все та же Болгария на рекламной открытке под отколупнутым целлофаном так беззаботно отструившего детства, что даже и не своего... Но пока пятки розовые, а не желтые; и этот голимый ветер, когда, кажется, можно поймать пчелу рукой, подержать, прислушавшись, и отпустить восвояси, - пока нет, не та еще стадия зрения, когда уже не находишь свои же очки на столе, - отчего б не пожить?


За оградой шли мама с дочкой, ехидной и приставучей с перекупа да перегрева:

- Тебе дать конфету?..

- Нет, мы же только что съели.

- ...Ну а заесть.

.............................................................................................


Белка вся впотьмах отдыхала, как пахота перед романом, - вспоминая пастельные снимки, как с памяти пенки: муж был когда-то, и приторно чавкал во сне - вероятно, ел вкусно и пряно, как будто бы в жизни; Бела еще проверяла в силу привычки, не горячеет ли нос, не "отваливается" рука, - не сердечный ли приступ Егора. - Вот. Вспомнила имя.


По мобильнику он звонил сам себе, забывая и удивляясь по-детски:

- Але?


Так сапожник умирает от голода предпоследним: голенища варит и клей.


Белка вслушивалась в наступление утра, предвещавшее сладость подвявших яблок с бочком. - Главный жаворонок - это кукушка, просыпается раньше всех. И не бросила Белку, чужого ребенка, навечно забытого в доме. - Нет, а я и не думаю о белом медведе! Но вдруг кто-то сейчас постучится в больничную дверь и изменит всю жизнь? Так уже было однажды: подозрительная прохожая приближалась к машине так быстро, что, казалось, не обогнет, - а дверь распахнет, ударит наотмашь и остановит судьбу.


Еще Белке неведомо было предпраздничное состояние - как на час удрать из больнички, - она смежала ресницы и выживала покорно.


...Она думала, как так случилось, что когда начала понимать и не путать день с ночью, то за безразмерные сутки ни врач, ни сестра ей не предложили попить, - не то что бы черствую корку, об этом нет речи...


Белка трогала непослушной тонкой рукой ледерин переплета случайной болгарской интрижки, - что ж, добре; вот создать бы сайт новостей, но только хороших: в деревушке Красная Новь телка Манька вчерась принесла совершенно нормального и здорового сына...


Что-то Белке мешало закончить, здесь буксовала несчастная память: нельзя.


Надо было скорей возвращаться домой. Но где он, тот дом?


............................................................................................


Нужно было быстрей улетать восвояси, точнее, под Кельн, но Сашок сознавал уже эту карманную фикцию: некий домашний очаг, поскользнувшийся на осеннем распутье, как разбросанные по дороге запчасти уворованных соотечественниками компьютеров с черных ходов, - только белыми, в дамки. - Чего ни сделаешь, продав родину, душу и мать, лишь бы благоустроить дряхление и усыпить свою память, вернее, беспамятство! Хорошо немцам; не то - евреям: как не покривил душой сгорбленный под общей ношею Фадин, "я нахожусь в таком удобном месте, что все концы доступны и равны; одна забота - сохраненье чести при неизбежном выборе страны"... Он нащупал сквозь кожицу портмоне кредитную карту и запасной паспорт на фамилию Кремер (все спрашивают: - Музыкант? - расплываясь в нелепой улыбке).

Играет, однако, на нервах, - но круче бывало, на то и рожден он мужчиной. Саш заметил, что оба лежавших на столе кулака сжались привычно и побелели, - и распустил их, не привлекая излишне внимания местных. Но кофе - хваленый, курортный, двадцатый сегодня по счету - остыл, а вмятины на подушечках пальцев остались.

После манной каши, которую он смаковал в гостинице "Ленинград", изворачиваясь в перерыв на такси через Литейный, сотрудницы, плакавшие до обеда от его придирок и брани, уж до полдника не рыдали, бывало, ни разу: небесную манку начальник любил больше них - длинноногих, наивных и стройных.


Он подумал, что вот целый пласт из глубинного, враждебного взимоотношения полов разработан им поневоле и не выпадает из поля не то чтобы зрения, - мужества задним умом, скорбной памяти этой нетленки и боевых несвершений.


СашкА отвлекла рабочая малолетка на каблуках в полстопы, окликнув заученным смехом и почти касаясь через перила террасы его стального плеча, - но смешок поперхнулся от острого взгляда навстречу, - а Саш бы, пожалуй, пошел: если выглядишь на пятнадцать, то сколько тебе, целых двадцать?.. Не понял, вспорхнула.


Он раскинулся было о бабах: хлопнешь по звонкому заду, и какая-то вспрядываала, удивленно окатив его взглядом, а другая, напротив, - ...


Но в голове, позванивавшей издалека, пульсировало свое, отточенное навсегда: используем разные клюшки (вуд, айрон и паттер), не менее двух и не более четырнадцати, мяч необходимо загнать в восемнадцать лунок. - В глазах и груди потеплело. - Лункой называется как само отверстие, куда закатывается мяч, так и специально подготовленная площадка длиной в сотни метров, состоящая... - он хлебнул плиски и потянул удовольствие, - из стартовой зоны ти, основной зоны фервея и специальной площадки грин, где вырезана лунка.


Зачесались от предвкушенья ладони, Сашок потянулся и хрустнул суставами, улыбаясь себе и почти что решив: не Германия, - Дания, Гамлет.


## Глава 16. (Сопромат).


Веньку было теперь не узнать. Вместо скрепок, булавок, панковского петуха, раскачивавшегося над темечком, прибамбасов и бутсов, пинавших консервные банки - элегантная выправка дэнди Ники, с готовностью в белую армию, как сказали бы прежде, и с предпочтением воли, как будут мучиться после.


Скейт сменил он на твердое ощущенье пространства - в ожиданье удара (это чувство знакомо спортсменам, когда после соревнований и тренировок парИшь в своем превосходстве над бренной землей, светло и упруго); ролики выбиты были туфлями по завтрашней моде, а сердце - молчало, сжато в кулак размером с морду овчарки, и капало розовой пеной.


Вениамин Вениаминович, - поди-ка произнеси, Витамин Витаминыч в избытке сноровки и юности, опыта страха и страсти, преодоленья преград и себя самого. Он забыл навсегда, зачеркнув поневоле побег из центра Европы в Россию, от тюрьмы до сумы - воспользовавшись нелепым законом, что до суда и убИйцы развратно гуляют по миру, предоставлены новым свершеньям и шуму-запаху крови, испей - не хочу.


Он вытер ребром ладони, подрезав ветер всеобщей свободы и боли, свои занемевшие губы, глотнувшие острых камней в блошиной пыли из-под колес шаланды нижних родимых земель, вывозившей его за пределы детства, семьи и покоя. Перебранку встречных водил - автобусного украинца, не понимавшего от российских челночников ни их москальский, ни польский; своего, проследившего в зеркальце взглядом колонну танков - туда, самолетные крылья - обратно.


Он не знал общих слов из оборванного в середине кинца: - моя прабабка была, - етвою мать, - где раки зимуе, - неможно так, - курва, врешь, падлова... - Хлещет родимая речь, как трава сквозь асфальт, - но он и это не слышал, зашитый в матрац и фанеру, подбитый для верности щедрым армейским гвоздем.


Четыре аиста мелко делили гнездо, игнорируя модерн колокольни и церкви проезжего Вроцлава, а по радио навстречу неслось из икаруса: "...российский писатель Виктор Ерофеев...". А что? Мимо хаты, промчались.


Он не видел сквозь прорезь походного гроба родной соцразрухи - и не гонял на свидание со среднерусской природой, от которой щемило в груди и ныло в низу живота, где душа у подростка теснится в дверях у дантиста... По-польски щебечут сухие прически полей: Матка Боска Ченстоховска, да где же коровки твои, разносившие пряное вымя на скатерть отцветших ромашек?


Облупившаяся штукатурка серебряной Польши, - но и в городе Bytom живут, - оказалось, большой, - а кто слышал?.. Для каждого в мире, открытого вешним ветрам, уже роется теплая норка, проворно и шустро. Не плачь.


Веня спал и на муторной львовской границе, где машины тянулись к таможне на взятках и лести. Миновал в мешковине и древесине украинскую ненависть к русским, коренное заискиванье перед иностранцем и фурой заморских подарков, - череду никогда не смолкаемых звуков, задушенных с памятью тела, ничуть не бывалого счастья.


Расторопна история. Атлантида взыскует во мне, кровоточит: блокадой убит этот Питер, и человек в нем замолк безутешно.


..............................................................................................


Венька гулял навсегда, предоставленный птицам, теперь бывшим ему по плечу, да дикому зверю, ставшему вровень по бровь, рассеченную в первой домашней кутузке утюжком в сером валенке, чтоб рассосался фингал, да осталась печатка.


Нет, еще ныло от прошлого это желанье коснуться дождливой земли возле матери, ухайдоканной пьяным Егором где-то там, в Альбионе другОм, между морем и сушей, как жизнью и смертью, где нет ни улыбок, ни слез. Защемить этот ножик меж пальцев, чтоб память еще поструилась ему одному, напоследок, - но нет, он входил в Петербург осмотрительно тих, невредим и бывал, как похмельный тяжелый матрос - ни к себе, ни к черту, но к богу.


Под угрюмой ногою крошился ледок и пах родиной - обнаженным озябшим червем, попрошайкой в парадном подъезде, разоравшейся с голоду кошкой, старухой с клюкою, сгорбившейся над помойным бачком в ежедневном свершении чуда, штукатуркой сырого особняка в туристическом звоне и глянце. Легальной проплаченной церковью, где не всякой прохожей собаке давали погреться за так.


Он уже понимал, вспоминая без тени улыбки наив свой и дурь, что и он здесь - лимитчик, и беженец, и брюнет, - мишень-нелегал, подрыватель устоев, машин, эпох или наций, - лишенец жилья и прописки. Но он знал и другое, в одном европейском канале, где птичий апартеид свирепствовал наоборот: черные утки семейно заклевывали там белых, с утятами вместе, и бегали так смешно над водой, почти что ее не касаясь, что скучавшие зрители, развеселясь, забывали о главном.


.............................................................................................


Белка слушала голос старой знакомой птицы, напоминавший несмазанную коляску, втаскиваемую на этаж в чьем-то рухнувшем прошлом, и повторяла, как заповедь, строчку Платонова: "Пусть горе мое врастет в меня, чтобы я его не чувствовала", "Пусть горе...".


Между тем, ее иногда выпускали на волю, поскольку - кому было дело, когда все равно весь наглый навар покрывает страховка?


Белка знала уже, что туристы прописаны в гетто, - живут за шлагбаумом с проверкой; там цены, товары - другие, не те, что в больнице для смертных, влачивших быт свой болгар. Они то несли высоко в обеих руках по арбузу среди отгоревших полос все еще дымившей травы, то рубили подсолнухи или катали стучащие на сердце тыквы, стирая улыбки и пот рукавом сквозь голубую щетину, прожегшую голые щеки с рассвета.


Не им было море, где грузный пляжник в кургузой панаме испытывал гамму чувств, как волна, прогреваемая тем бархатным солнцем и до, и после полудня, - и этим стеклянным, ночным.

Не про них была Белка, учившаяся цедить слабый абсент, как лекарство, стараясь не нюхать анис и спектральную горечь духОв: на дырявую плоскую ложку сквозь кубики сахара выливала струйку холодной воды дрожащей больничной рукой, ждала растворенья, как сладкого - в молоке, как любимого - в том, что - душа. Напиток мутнел и был радужно желто-зеленым сквозь белую дымку. Долька лимона... готово.

Чей-то малыш заглядывал снизу прозрачной столешни, вопросами карими вверх, - как с той стороны его видят расставленные в военном порядке фигурки игрушек.


...Как-то вечером Белка, покорно принявши на грудь, что общаться возможно лишь только с героями книжек, - попалась и в русский концерт: старшекласницы-конкурсантки музицировали в шесть рук - это Шива молился над белым роялем.


Впрочем, Белке хотелось удостовериться, правда ли это, что у гитаристов пальцы руки разработанной будут длиннее ленивой... Но интуитивно она убирала с глаз режущие предметы, - даже в бисерной прозе.


Белка помнила, как молитву на исход души, что-то запретное и дорогое, как комната в зАмке, - что опасно назвать и отведать: смертельный поцелуй Синей Бороды. - ЕщЁ кто-то когда-то играл ей цикл из двадцати четырех прелюдий и фуг Шостаковича, опус восемьдесят седьмой: ля-минор (две минуты), фа диез минор (восемь) и ре бемоль мажор (пять). - Четверть часа танца вдоль лезвия, на косках. Все конкретно, Тень, - только тень.


Как хотелось ей слушать стук сердца мужчины, лаская: тук-тук, тик-так, позывные бессмертья. Где прилив сливался с отливом (Белка видела море), где все создается с начала, творится из слова, как выдумал Бог до тебя: тот малыш, или кошка, и переспелое яблоко... - Заново, - словно из глины, как собственной плоти.


............................................................................................


Саша лег на песок у волны, в набегавшую пену. Как медведь-шатун, выгнанный из берлоги, мотался туда и сюда, - Саше тоже хотелось сорваться, сейчас же бежать за беспокойной водой, через Черное море и горы, по щенячьему запаху подосиновиков на припеке, по соли росы и дождя, по первому гибкому снегу. - Тело обдало сполна пузырями и кружевом талых на солнце медуз, масляной пленкой расхожей пучины: не та белизна перламутра.


Саша снова покорно забылся, посчитывая в уме на костяшках висков, прибоя и пульса: первое письменное упоминание об игре - 1457 год, король Джеймс запретил тогда гольф, потому что солдаты манкировали тренировками в стрельбе из лука и отныне чурались войны. Шотландский парламент струхнул. Эрогенные зоны любимого гольфа... различаются высотой травы и препятствий... Ловушки песчаные - бункеры, преграды воды (Саша сжал в ладони песок откатившей волны, не разлепляя прищур), кустарник, растенья... Если гольфист совершает точный удар (проверка, прием!), то с ти попадает мячом на фервей, проводит мяч по нему и выбивает на грин.


Он отвлекся на магнитофон неизбежного аборигена, доказывавшего туристам, что он тут хозяин...


Бела робко ступила в волну, но тело казалось таким воздушным и ломким, и так колола вода, что пришлось бы ретироваться, - да покачнуло и кинуло возле прибоя, сначала наотмашь, затем - развернуло, как еле живую, и грудью зарыло в песок. И вдруг успокоилось море, - так, будто был выключен звук.


Она тихо лежала, стараясь стать незаметней для ветра, лучей и воды, а особенно - мимо текущих в купальниках-плавках, давно уже рьяных и самодовольных мещан, - и так закрылись глаза, доверчивы к тьме полудремы.


...У стихов ведь - другая логика, масть: мысль мешает поэтам, - отчетливей думала Белка. - Отводит к прозе, обратного хода там нет, хотя проза - умней. Значит, филологи должны не разлагать произведение, а изучать сверх - него! - То, что остается над ним. - В

голове помутилось привычно и хрипло, и Белки не стало опять.


Саша выпил, как воду, беду, и наполнил еще - безразмерно: сначала разбилась та самая амазонка, что готовила манку всех слаще, белей и нежней, и с которой они воевали кромешные зимы при мертвенном шипе свиной и угарной свечи; а потом он воспитывал дочь, так похожую нравом и пеплом какого-то пришлого смеха. Дочь отбилась от рук и ушла, не сварив ему каши из топора и березы в пугливых сережках, - и тут понесло его в тяжкие, чтоб расплатиться за жизнь виражами и свежими жертвами: Саш, не признав себя в зеркале, замахнулся на бога и вышел, как верил, в расход.

...Напропалую любя или делая вид для себя и магнитившихся девиц посейчас незнакомого облика, он все сваливал на самогО и копался в душЕ, как в колодце, в поисках звезд. Замордован суетным бытом, он запивал психотропные спиртом, зажженным для света, чтоб видеть не жизнь - так хоть гибель. Его подцепила, как грипп, скоротечно и душно, какая-то милая Грэтхен, в надежде родить себе сына.


Но выдалась дочь, и вернувшийся вовремя муж, его тапочки в коридоре и зубочистки в стакане, - и Саш постоял алиментщиком, вправленным в притолоку кудрявою темной башкой, оформил квитанции - да выскочил за горизонт, чтоб у дочки отец не двоился в шизофрении немецких законов, - уж хватит ей русскости, бедной.


На том была жирная точка в семье и порядке, напоминавших о прошлом раз в месяц банковским счетом, да дыркою на рукаве, что никто уж не то что не штопал, но точно не мыл, - и вот так нарастало в СашкЕ чужое и бранное чувство мужской вседозволенности, накала, азарта, побед.


Белка видела темную гору, а помнила - Крым, его снежные в тучах вершины и плоские звездочки ночью, сквозняк летучих мышей, шелест моря и трав-аллергенов, принудительный отдых, как в Ницце, где - сушь и отсутствие всякой земли. - А только лишь пленные волны от туберкулеза, так, словно инжир в молоке с растопленным сливочным маслом, или компрессы барсучьего жира, и прочего птичьего сала, когда умираешь один на курорте, бескрыло и вязко.


Ей захотелось свалить это бремя температуры и гнета, но ноги еще не несли, и не было веса не то что бараньего, - детского. Белка вяло чудила, что старыми, заимствованными у классиков методами вперед не продвинешься, - сострадания людям тут мало, и несамодостаточно скопировать мастеров, пусть даже крепко забытых. В искусстве придется открывать планы иные - пусть опущенные цепочки, - но переосмыслить не только источник (натуру и фотографию), но еще и собственных предшественников... в музыке, литературе.


Птиц запрещали кормить и приваживать к окнам палаты, стращая пуховой заразой от лебедя - к леде; и не было чуда дождя.


Саш испугался, почувствовав вкус этой крови - сначала бездомной собаки, разрезанной осевой наискосок и продольно; заплутавшей меж фар, как носом шмыгнувшей крысы, запутавшейся во внутренностях; сломанной ветки, задетой боками машины; потрепанной проститутки, протягивающей ладонь в ожиданьи расплаты.


...Он гладил покорное женское тело, вводил его в сон и доверие - и бил наотмашь, как влет, подрубая под корень и наслаждаясь собой. Он проживал себе смерть амазонки, раскроенной встречным столбом, потерявшим свет равновесья и погнутым выплеском крови. Об этом - нельзя. Только гольф. - Играй мяч, как он лег. Играй на поле, как оно есть. И если ни то, ни другое уже невозможно, мой мальчик - ... Три главных принципа, - поступай по справедливости. Где же она, Небеса?

Белка стояла, качаясь, на обжигавшем подошвы песке, - он вытекал из-под ног и мешал балансировать. Темнолицый веселый спасатель затягивал сзади ремни, приобняв ее и наставляя, когда и как тормозить, - а второй болгарин-гимнаст раскладывал парусину на несколько красочных метров, чередуя полоски размером и счастьем жар-птицы.


Белка сделала пару шагов в направлении моря, хотела вбежать в эту воду, но ноги потрогали воздух - и стало легко и свободно Так, будто вернулась домой. Солнце било, как равной, на уровне взгляда. Провожающие уменьшались и отдалялись поспешно, врастая в кромку прибоя и лежаки под зонтами. Слышны были возгласы, шум, но уже тишина подкатила, как сумерки к горлу. Парашют не хлопал да хлюпал, как прежде, мокрым крылом, и Белка раскинула руки, зайдя на вираж, когда Черное море покачнулось и выровнялось под ней, как перед достойной попутчицей, улыбнувшись светло и открыто прибрежной косой, пучиной глубин и течений, островами крупных медуз - и яхт, казавшихся мелкими. Вознесло над двадцатиэтажной гостиницей с перевернутой плоскою крышей, - но Белка была уже птицей.


Часть шестая.


"Можно сказать даже, что персонажей, как и родственников, не выбирают, отчего среди них то и дело попадаются весьма несимпатичные типы...". Вадим Фадин.


## Глава 17. (Цветы вашей жизни).


Ники-Веник вовсю озирался, - так бывает, когда ищешь в болоте рассеивающийся звук: где был он, откуда? Стены Питера не оставляли теней и не отражали ни плача, ни смеха. Облака наплывают, накатывают, бутафорят, - одно поколение полиняет и схлынет, и вот - ваш черед, дети-судьи... Страна повела тебя и повелела дожить - если умеешь и можешь - по собственным вехам и четкам.


Пианистка Настена звала его, прячась за угол гранита, сыро искрящего блестками октября, - чтобы Ники вполне осознал: ускорение на поворотах удлиняет судьбу; эмиграции или разводы - рождают нас заново.


Даты жизни - вот последнее, что останется со мной и будет мне верным, - с усмешкой подумалось Веньке, и он стряхнул этот сон, чтобы не возвращаться бесцельно.


Настя, сказочно крохотная, комплексующая из-за лишнего женского веса царевна Тифлиса неполных осьмнадцати лет, считала, что все позади, ничего уже в жизни не будет, - и не задалось: лишь сплошные концерты, воспринятые от талантливых предков, и череда репетиций с оркестром и без. Никаких личных драм и комедий. Лишь теория вспышек, - сжигая себя и других; остывая и воспламеняясь от нот.


Потрясающая до веселых основ тишь ее глаз и волос, ни разу еще не остриженных, старше ее и длинней; и пушистый румянец наивного персика с просительным знаком лица; и шутейная важность движений, когда так хотелось самой ей задрать это глупое платье и шлепать по лужам босой, заливаясь от детского счастья, - но эти диезы, бемоли... Указующий перст и смычок, дирижерская узкая трубка дозора и долга!

Венька-Ники сказал:


- А я видел, в голландском учебнике на юридическом пишут: "Студенты! Просим вас перед экзаменом выучить материал, - ну или хотя бы прочесть предлагаемое пособие".


Впрочем, было неважно, над чем им еще хохотать, потому что с дорОгой прощаешься радостно и навсегда, не зная начала другой, ждущей за горизонтом.


- Я Тамар и Соньку, малолеток соседских из эмигрантов, спрашивал: видели, что теперь на улице модно? - Да, - отвечали. - Длинные платья и платки у мужчин и женщин!


Настена сбегАла к Неве, задевая ступеньки растрепанной лентой, и восхищалась потустороннему миру:


- В Европе одни мусульмане?! А где ютятся голландцы, немцы, французы?


- На турецких курортах или в Алжире, - я не был. - Гнал Венька скользкую тему.


В нем жило странное чувство: как Грин, державший в сердце Ассоль, и он тоже кружил на извозчике вдоль аллеи в непролазном тумане, возвращаясь к исходной точке в нарастающем ужасе снова и снова, уже не пытаясь свернуть. - Но вот вдруг забрезжило, и судьба для него расступилась; уедешь так в отпуск - а стенные часы идут и ждут тебя дома. Пока ты все трясешься, назад забираясь на полном ходу, теряя память и стыд - как по железной дороге, без гласных.


Так щипачи срезают кончики пальцев, чтоб лучше чувствовать жертву, себя и опасность. Так музыкант и любовник... И Ники смотрел на Настену, стараясь не выдать ни взглядом, ни помыслом жизнь.


Эта девочка-с-пальчик его воскрешала, отпетого с верхотуры и глухо зарытого в боль, а оттуда уж в небытие без участия телодвижений. - И, вырванный из сумасшествия, из апатии подступившей, как новокаин, зимней спячки, из убожества и безрассудства, - чтобы только она еще раз повидала живым, он воспрял и остался гореть.


Взявшись за руки, как прокаженные дети советских трущоб, оборвыши люков, изгои помоек великих их строек и созидательных казней, - они приткнулись друг к другу и слепо верили в солнце, вошедшее в тучу, как в ватник рука заключенного. И одноногий мойщик машин -попрошайка на костыле, восьми лет, без особых примет - был их братец-единоверец, младший спутник и волк по несчастью, которое - всё впереди.


Так тихо тлело, не разгораясь, их летейски-лицейское утро, и клены бесстыдно теряли листву, потому как не знали позора, краснея легко и светло на виду у бледных, как только что с кладбищ, прохожих. И Венька подбросил кастет, и зарыл его в ворох сметенного мусора осени, - пропадать, ну так с музыкой. С Настей.


..............................................................................................


- Грин? - Это площадка с идеальной травой, напоминающей ковер или даже скорей ковролин, - репетировал мысленно Саша, но отвлекался: - Счастливчики, этикет превыше всего: жмут руки, целуются после игры... - И оглядывался: с кем хоть обняться?!


Белка стряхнула песок и проверила машинально: дыхание? - Как движение, левостороннее, в норме. И улыбнулась себе и уставшему парашюту, валявшемуся без неба у кромки воды.


Саша проверил билет: самолет через пару часов, и тридцать минут на такси. Алекс Кремер готовился к новой присяге, - зарыться в датском гольф-клубе и месяц глазеть на траву для богатых и тихих. Гольф - как побег от себя, воспарение в сферы, где жесткость и точность руки совпадают с усилием воли.


Белка смахнула, казалось, последние капли настырной болезни, - не в том ли отличие души от духа?..

- Дух, душа, душок, - тревожно подумалось Саше. - Играйте мяч из того положения, в котором он оказался. Не улучшайте условий для свинга или линии игры, не двигайте мяч и не пригибайте и не надламывайте... чтобы там ни было... из зафиксированных предметов или растений, кроме как... непосредственно приняв игровую стойку или в процессе свинга.

- Свинтить бы отсюда навеки, - вспомнила важное Бэла и, поддав ногой спущенный мяч, послала его по волне, удержав равновесие и себя похвалив за сноровку.

- Ничего не прижимайте и не улучшайте искусственно условия для принятия игровой стойки, - упорствовал сам с собой Саша. - Разрешается маркировать, поднимать и очищать мяч, находящийся на паттинг-грине. Когда просишь кого-то, ты знаешь ответ. Так зачем было спрашивать?! - раздражался он солнцу и пляжницам, совмещая прошлое с будущим.


- Раз нельзя наяву, значит, можно встречаться во сне, - Белка бросила взгляд напоследок на море, корортников, сразу потухшие горы. - Это правда, что евнухам отрезАли в гаремах не только член, но и пальцы, язык; отрубали, кажется, нос? Все те части тела, что участвуют в наслаждении.


- Я ж был замечательным парнем, - подумал Сашок напряженно, - я слушался маму и ел эту вязкую манную кашу, да так, что ее возлюбил. Не прогуливал школу, - я был почти что отличник, не дергал девчонок за косы, не рвал на заборах штаны! Какой там Том Соейр. Лечил беспризорных и не калечил птенцов. Не сачковал институт и не пил бормотухи. Вы - пользовались, предавали, пока я стремился к добру, искал свет в темном туннеле, когда защищал для вас диссер, желал, жалел и женился, рожал, разводился. По новой. А вы изменяли всегда с лучшим другом - и строили глазки сантехнику, просили еще и еще, и всего было мало. Однако. И чья в том вина... Что не надо мне - с каждой, а ждал я ту цельную, добрую и на всю жизнь?


Он подхватил свою куртку и брюки, вскочив одним махом с песка и почти что бегом растворяясь в пространстве.


## Глава 18. (Власть света).


Герой беззвучно смеялся: он знал, что уже победил эту жизнь. И что смерть не важна, как случайное имя его - пускай Михаил, раз кому-то угодно, - главный любовник русской книги, бумажной и сетевой, за которой ломились к прилавкам, скупали из-под полы, били морды друг другу и драли глотки на шахматном поле экрана.


За ним было счастливое детство мудрой и щедрой семьи - на закрытые двери при сомнительных разговорах, на невынос помойки и тайны, смущающей неокрепшие души щекотливых и шустрых до яви птенцов, и на личный пример добровольной, единственной спаянности юмора и тепла, - как ровный огонь разгоревшейся весело чащи.


За ним, кроме свободы родителей, незаметно и твердо стояла жена - раскрасотка-разумница той торжественной масти, что окрыляет мужчин и выводит такую породу, на которой зиждится мир вне пространств и времен, обещая покой и бессмертье.


За ним были друзья - на подбор, без порук и затей; и ритмичные волны прохожей любви, доступной, как утренний свет, неизменно встречающий Завтра.


Он вставал всегда с той ноги, улыбался, обняв этот день, без погоды и времени года, - и свое отраженье, впечатавшееся в океан, и воздух, и небо.


Он замечал, что камень перстня над джезвой уже раскалился и жжет, - и был от этого весел, как запах свежего кофе, крупнозернистого хлеба и теплой проснувшейся женщинки возле плеча.


Они много смеялись. Жена несколько лет раздражалась от скрежета дрели у смежных соседей, - а это старушки по вечерам исправно включали вибраторы.

Да и Миша никак не нарадовался, - он-то думал: последний оргазм удушья наступит уже без меня.


Зачищая на завтрак скелетик, он разглядывал крупнопористую лососиную шкурку, напоминавшую что-то ночное, причудливое, свое. Так микрофоны на сцене смахивают на носы, пока все равно ты разменен на прочих мужчин, - и так вульва лютиковым глянцем прохладно ждет в поле пушистой - случайной? - пчелы.

Он, впрочем, и не разделял: не столько искушений, сколько мне... искуплений, исканий. И кто же тебя пожалеет, если не я, как могу?


Миша тускло разгадывал ребус, обмусоливая чужаком пережитый рассказ о самотдаче солдату и раненому - во имя спасения - чистой, несокрушимой девчонки. - О чем они оба так плачут - старик? Инвалид со старухой у самого синего моря?.. Он тер понуро затылок, не в силах защелкнуть орешек, покуда билось в виске легкое, на волоске, "сунул, вынул - и бежать". - Но не отступало.


Баржа с диковатым именем Climax метнулась по Рейну в окне, бликуя солнцем контейнеров - детских кубиков от "конструктора". На борту собачка транзитом доказывала земноводным, что она водноземная, - но ветер отнес ее жалобный лай по направленью к Швейцарии.


...............................................................................................


Настя с закушенной губкой трудилась над всем эмигрантским несчастьем Рахманинова, различая и вОрона По на еловой верхушке, и милых сестер в Петербурге, - за углом и направо, по левую руку.


Ей очень хотелось скорей, незаметно подкрасться к окну, отогнув занавеску, и выглянуть: что там такое?!

Но было - нет, невозможно. - Проклятая совесть.


"Гость - и больше ничего", колотилось ритмично в висок, но точно уж было неправдой: она думала только о Ники, как называл себя Веня.


Я от дедушки ушел, я от бабушки... Он оторвался давно, а вот Настя все крепче врастала в лоно семьи и устоев: и крылья ей не обломали ни на физкультуре на брусьях, ни в уличной потасовке, где девушки молотили наотмашь друг дружку, не зная за что и при чем; и попросту не было выхода, как только разучивать гаммы в виде сонат и концертов, накрахмаленных воротничков и манжетов, свЕта прожекторов и стальной белизны микрофонов на главных площадках страны - как для собачек и тигров.

И Настя прилежно зубрила все эти азы гениальности, к ней перешедшей по рангу от предков, уложенных в склепе; и от прокуренной бабушки, и от ухоженной мамы, и для ухайдоканной Насти...


Но ее занимали постыдно и постепенно то всклокоченные волосы дионисийства, то не менее важный вопрос, а какого цвета пудра у негритянки; и, захлебываясь от ответов, она понимала, почему у любимой училки опять тонет сердце - и вздыхает с рассерженным свистом, как чайник, когда наконец его снимут с огня.

Утка виляет задом больше чем селезень - отчего и зачем?.. На боковине моста отражается речка, как всполохи пламени... На велосипеде на заднем сиденье везут двух малышек, они заснули и перевешивают на одну сторону, - вот-вот свалятся все на асфальт... На-на-на, ре-минор. Скоро начнем и мы так торжеееественно говорить: это было с нами в двадцатом веке! А в тысячелетии?.. До-до-дома-мажор. Кстати, а как слепому жить с клаустрофобией? (Настя закрывает глаза указательными пальцами, стараясь не подглядывать, а большими - такими маленькими - заодно зажимает и уши; мизинцами - рот, чтоб почувствовать себя слепо-глухо-немой и встретить горе достойно, со знанием дела. Бетховен - ...). Настя бросает руки к коленям, озирается птичьи - и начинает играть, испугавшись привлечь тишиной. - Ля-бемоль, ля-ля-ля опечатка!.. И чертит в нотах цветок, на ходу оборвав лепестки.


..............................................................................................


Миша грызет карандаш - хорошо, не химический, - как в детстве: не пачкает губы. По привычке он записывает рассказ наискосок на салфетке, вспоминая не сразу, что рядом - включенный компьютер.


Так любой порноавтор насилует читателя - что воспоминанием о фашизме, что о пытках любви, - вовлекая его в перламутровую легчайшую сетку, разносимую осенью ветром. На ней дрожат микрослезы всех наших общих разочарований - но не более групповых, чем общественный вокзал с отлетающими поездами или кафель уборной. Тут бы можно вздохнуть: а не дай бог, сегодня приснится и мне не то чеховская мухобойка и тьмутаракань, не то - всем уж горький, испокон чужой недотыкомка.


Так вот, думая о несбывшемся, чего в принципе нет и не будет, переставлял Миша то машинальную лампу, не помня, что держит в руках, то мял полушария попеременно мяча, собачьего грустного лба и звенящих назойливо женщин, то отмахивался от комара, на ходу зачисляя сезон. Так поэзия, муза прозы ужалит отражением рыбки, мелькнувшей в трепетной речке прощального солнца, - напомнила что-то, себе улыбнулась - и словно вышла из комнаты. Не задержавшись.

Желтая лилия с той же реки подергивается туманом, ты слышишь наощупь скольжение стебля под лодочным днищем, и прохлада влетает в окно - ты побывал там, оставшись на месте, и время свернулось в клубок, чтобы вновь распрямиться змеей или звучно выстрелить веткой. Влажная ссадина отрезвит тебя на мгновенье - и паутина сомкнется.


Не потому ли он повседневно так бередил эту рану - сквозную, как память, как страсть? Он вслушивался в валежник со спящим там эросом, он вбирал пустыми губами тревожную трель по весне или зимние вскрики ворон, осенние скрипы и хрусты и летнюю теплую чушь чужого дыханья. Так прохожие повиновались: он раздевал их таинственным, радостным взглядом, суля промежуток, обочину ватной пучине, засасывающей нас в немощь и старость, и в тягостный сон несвершенья. Он как бы просил остановки, мгновенья вниманья: смотрите, я здесь и живой, чтоб вы снова запахли еловой хвоей и мандариновой шкуркой, чтоб заблестели смолой и вдохнули снег над костром; или, напротив, чтоб ваши легкие пальцы коснулись скользящей волны и проникли под эту кувшинку, раскрывшуюся вам навстречу и прогнавшую шипевшего с шиком шмеля.

Миша вел ту же мелодию - как забывчивая хозяйка, приглашающая гостей к столу:

- Раздевайтесь, проходите, откушайте на здоровье!

Было раскинулись в креслах - уносит нетронутые блюда. И возвращается с тем же:

- Вот мы сейчас будем есть... Приятного аппетита!

И забирает тарелки. - Склероз. Театр абсурда.


Миша думает только о сладком, не замечая ни вкус его солоноватый, ни ваши протесты. Виртуальные девки по кругу, передаваемые корреспондентам. - Мы в переписке состоим в интиме, - ах, эта новая мода. Но подавай - свежачок! Реальный, сольный и сальный.

Сильному Мише все мало. А что в цыганах лучше всего эта сдержанность, - страсть исподлобья и мощь, - он поди и не знает... Вот ведь еще про него: смотрит бывало, какая прекрасная женщина.

- И очнется: да это ж моя... жена. Неужели!


...И уши у него, хорошиста и паиньки, как-то осели с годами пониже обычного, и порок обозначился при загадочной той же улыбке маменькиного баловня, - неважно, дай в руку бокал мозельвейна или снабди его саблей, шинельку накинь или поправь кудреватый тулупчик, ползущий с плеча. Так сливаются лица ребят из детдома, так скроен и скрытен строй армии, так выглядят заключенные - и телеведущие неродной советской постцивилизации, что мерцает ментолкой с экрана и вызывает рвотный рефлекс. Так по-своему однообразны партийные и комсомольские морды, печать алкоголя, дебилизма и проституции, - насажденная наша соборность. Толпа.


Но он был совсем одинок, что в борделе, что в зеркале. - Все то же сквозное страданье.


...............................................................................................


Настя слегка отшатнулась: от прошедшей навстречу компании откровенно разило ершом.

Наконец-то им с Венькой удалось выбраться к музыке улицы - вместо клавиш слоновой кости посверкивал выпавший ночью и еще струившийся снег, оседал на мохнатую варежку и таял от смеха во рту.

Разговор, между тем, все серьезней сплетался о том, что мы скоро окажемся все в единой стране - Европе, Америке, не разберешь, - но как только Россия ослабнет, потеряв Украину, а после Молдову и азиатских партнеров, - ее ждет наконец принудительная демократия.

Настя растопыривала рукава и удивленно таращилась:


- А в чем будут нефть от нас вывозить? В чашках? Ведрах?

- Нет, в баррелях.


Венька огибал гладкошертстного встречного парня с черными от гашиша зубами и вспоминал о своем:


- Наши-то щедрые! Ты не знаешь голландскую жадность. Там говорят, что курица только влетела в кастрюлю и сразу же вылетела - вот и бульон. Почти вся Европа такая...

- Так ты ведь туда не вернешься. Заплатишь остаток в военкомат... Это сколько всего?

- Два куска.

- Ну теперь заработаем, раз ты прописку купил... Возьмут

фирмачи линуксоидом?

- Я так рвался сюда, а теперь иногда непонятки. Сомненья берут, разумеешь?.. Или нет нигде идеала?!


Он с улыбкой привлек к себе Настю и склонился, запрокидывая ей голову в глупой вязаной шапочке. Целуя искрящиеся глазенки, бутсой шатнул он скат водосточной трубы. Жесть завозилась и заурчала внутри, обрушив под ноги глыбы серого льда, еще с прошлого снегопада; взметнула рыхлую острую массу, обдавая лицо. Веня с ненавистью оглянулся и переставил по воздуху Настю куда безопасней и суше.

- Ты разве что - мой идеал. Это точно... Вот так Россия, я думаю, первой бросит бомбу - но на мелкое государство, вроде этой несчастной кровавой Чечни... Раздавленного и барахтающегося на дороге щенка... - Настя заткнула уши, прижавшись тесней и зарывшись упрямым лбом между Никиных тощих ключиц. - Я становлюсь экстремалом, - не домА террористов нужно сносить, как в Израиле, а под корень выкорчевывать семьи. Тогда и другим неповадно. Впредь будут думать, чем им самим угрожает! Пойдем-ка, Стася, отсюда.


- Гуманист-экстремист, это веяние эпохи? ...Ты у меня приколист известный, - рассмеялась Настена, размахивая своей и Никиной руками и перескакивая с тротуара на скользкий паребрик. - Царь-батюшка нас услышит, мусорА с понедельника подобреют, и коммунизм победит. И н а с подберут: ты моя семья, я - твоя. В январе отыграю концерты, и давай с тобой сходим в кино? Чтоб не м н е выступать, представляешь!..


Венька дернул ее резко за руку и без слов поволок на другую сторону улицы, через завалы саженных, в саже, сугробов, припорошенных сдавленным светом: навстречу плелся, не разлепляя ресниц, похмельный армейский патруль, а Венькин белый билет отработан лишь наполовину. - Еще предстояло кривляться и ерзать в больнице, доплатив врачам полкуска. Да и где же какая гарантия молодецкой свободы во всеобщей кутузке?


## Глава 19. (Два голоса).


Сашок, отныне датчанин и Кремер, тускло глядел из окна на выкупленный им черным налом скос леса, но вместо снега средь бурых стволов он видел все ту же прошедшую осень, списанную из жизни росчерком птицы, как просроченный и никем не востребованный товар: бери - не хочу.


Тишину и вечный покой надрывали почтовые ящики в виде длинных патронов, - для виртуальных журналов-газет, свернутых рулоном и не засунутых в нежилое дупло.


Сашок вспоминал эти вспахиваемые одновременно, к рассвету, поля - и пресыщенных, не летящих к дымящемуся чернозему за трактором чаек. Блестевшую утром траву в отходящем тумане. Рябиновый сколиоз - и червивый шиповник, номерные мячи, прорастающие меж пахучих грибов и осоки...


Его вязкая мысль захлебывалась все дальше: он причмокивал кофе в добричском городище, месил ногами волну и обкатанные осколки, пивную пену в обрывках медуз, - но ему все мерещилось нечто упущенное-неопознанное в том раскаленном и предгрозовом ожиданье.


Да схлынули лето и осень.


Волочилось инертно за клочьями туч сиренево-серое с пунцовыми ягодами датское королевство - причесанные на пробор ветрами деревья, склоненные до земли; летящая паутина - на плотоядный, терпкий запах с полей.


И все не было женщины. Родной, своей, настоящей.


Он искал ее тень то в открытом огне печи, среди андерсеновских реалий; то мечась на машинке-игрушке от промашки мячом до удара, со звенящими клюшками разной длины и фактуры в кожаной сумке; то с колесной тележкой для гольфа по стриженному ковру...


То меж разнокалиберных звезд: астрономам издревле важна была тут погода...


Он искал эту дурочку - прислониться к теплым коленкам и замереть навсегда. Когда солнце заходит за ствол - древесный, стальной - то так постепенно, могильно остывает сникшее тело. А он рвался жить! Полнокровно, как осы, накручивавшие виражи лабиринта, и мошкА в заплетшей рябине. Как любопытство полевок, от которых по дому раскиданы подушечки с мышьяком, - словно кульки конфет, перевязанные лентой смерти. И все, кроме Ее лица, отражается на поленьях игривым, ноздреватым, как сырой снег, судорожным и кольчатым, как выползень из моховика, пламенем, в котором орудует буйный под вечер Сашок без кочерги, замененной ножом для угля.

А потом эту сизую пыль он спрыскивает гремучим шампанским и трясет в тишине-темноте все одно только жуткое слово - без смысла, как зверь.


..............................................................................................


Бессилье перед грозой, подчиненность стихии все чаще смахивали для Белки на смерть от удушья. Так толпа превращалась в орду; и после кончины родителей вдруг оказывалось так же внятно, что тело - ничто: все - над ним и помимо. Белка думала, отогревая надежду: как же пройду я и не узнаю тебя по ту сторону любви? Разве это возможно?..

А какое удачное сочинилось название: жизнь, которой у меня не было!


Белка нащупала в памяти пару тяжелых имен, одно было - Гость, или Юлий. Человек, меня предавший и бросивший, как смятый фантик на ветер с дождем, - и сам навсегда улетевший, чтоб издали петь свои песни, теперь уже безголосо. - Художник, использовавший не мою любовь, и не плавное смутное тело и хотя бы земные блага, - не осознавший к одру, что ничто не простится талантом, чурающимся привилегий... Ослепшие краски, струящиеся с полотна цвЕта Белкиных щек. - Бог всем нам единый судья. Она знала, то герои-любовники - это вымысел, воображение. Намоленный текст. А уж если что явно - так это тот памятник, у которого на железном носу повисла капля дождя.


Но еще было имя, на горизонте светло, покаянно: Джонни, - надтреснувшее отражение пронзенной лодкой реки... Вспышка спички-судьбы. Юджин, - как молниеносная Тень. Но эта песня - святая.


Дальше память шарахалась по чердакам и подвалам, чураясь парадного зала, где свет и движенье. - Перед смертью цветы темнеют.


Так прохладно душе в музее будущего: нет умывальника в Завтра, а только ванна; чей-то мужчина там бреется, приземленно в зеркале слушая новости; и бытовая стиралка, на памяти бывшая просто рифленой доской из жестяной гофрировки - определяет одежду по цвету и качеству; и холодильник сам себе сообщает, сколько-каких в запасе продуктов...


А Белка цеплялась за жизнь.


...............................................................................................


У Сашка начиналась мигрень. Он загрыз поначалу таблеткой - все ждал, что поможет. В такие минуты предчувствий он помнил, что Пастернак назвал самоубийство объявленьем банкротства, - а по-моему, наоборот.

Как сентябрьская дневная жара перед сбором грибов в подол дырявых карманов и полые горсти, назревала глухая тоска и веяла той проштампованной сладкой истомой, от которой ломило в затылке и кончиках пальцев. Ладони тряслись так знакомо и мелко, что Сашка пошел за бутылью.


На пороге в глазах замелькали червивые рыжики, грузди с присохшей землей, столь похожи на лица сельчан - за извечное "так!", что в переводе - спасибо за так, - от безделья и одиночества, когда сводит скулы и вытягиваются овалы в улыбке и местной глупости. О, как честен датский народ! В расшифровке на детский.


Сашка выпил еще и увял, опадая всей грудью на стол, - вот, казалось, боль оторвется и улетит вперед, как прошедшая осень.

Разбились очки; но когда уж в том возрасте, что перестаешь их стесняться - ... Он пошарил по полу ногой, будто что-то забыл: наконец-то. Хоть не сможет видеть людей, которых тут нет за версту, да какое, - за вечность! Проклятие одиночества, сухой снежный вихрь от клюшки, пустота кегельбана и летнего бара: Ау - кричит Герда, Уа - отвечает ей Кай, разминувшись во времени. Только этот сквозняк из щелей, - как сенная лихорадка, поджидающая в сенях, где отряхивается сонно в санях снежная королева, - сподвигли несчастного детоненавистника Андерсена прошелестеть свои сказки...


Воздух оттенка желтой звезды настоян на каплях оттаявшего датского принца, рыдающего о пустом: о всех нас, как-нибудь понемногу. Он понял, должно быть, как Сашка, что потенция-зрение теряются от болезни, и хоть свечкой заешь, или мышью зажуй, а все в тебе безысходно. - Он выпил еще и нащупал в кармане родных психотропных - не то грибов, - но аптечных, колодезных, верных.


В детстве Сашка усердно читал акушерские справочники - чтобы скорее приснились картинки. Медицинские энциклопедии заставлялись в доме Босхом и Брейгелем; самое трудное было не вытащить том и вернуть незаметно, - а создать тот слой пыли профессорского жилья, что в провинциальных музеях неспешно мутится на солнце.


Позже Сашка завидовал Бродскому, поскольку не вхож был сам буднично в морги; с пиететом следил он за проспиртованными паталогоанатомами, бессонными судмедэкспертами, служителями кунсткамер. Его волновала, как редкая женщина, свисавшая с полки из шкафа штанина с невывернутым носком, или полый стоячий рукав; культя у соседа, хромающая собачка, подбитый глаз у дешевой пьянчужки в подъезде.

Если девка жила одним местом вперед, то вызывала его непритворный экстаз, заставлявший щуриться и закрываться от света. Ну да, однобоко?..


- Не то было в армии, где дедовщина ломала его и трясла крупнокалиберным скользким ознобом, швыряя с матраца в сортир, выворачивая и возвращая по кругу друг другу. Сколько раз он мечтал отомстить и до хруста коверкал остатки разбитых зубов, жал фаланги вывихнутой пятерни, ногтями впиваясь в свою коченелую, звеневшую, как капустный мяч в межевом инее, и от крови ржавую грудь. Эх, да что говорить?!


Не стОит битого часа прождавшая жизнь - нетленка, но и несвершёнка. Перепутались времена, когда еще за покойничком переливался оркестр, согреваясь в литавры и дудки, и когда футболист уже снова не был подстать полководцу, забившему двадцать пять... сотню... несметно голов, и всё по своим, по своим... Как по русскому телеэкрану с водяной приставленной линзой гортанно раскатывалось по парадным ступенькам романтическое бельканто: - Растрэлливать!


..............................................................................................


Белка вспомнила что-то домашнее, как ливерная колбаса с прослойкой крупинчатого желтого жира под отставшей матовой шкуркой. Или как запах нагретых руками спиц, воткнутых в будущий бабушкин свитер с оленями и спортивным узорчатым коленцем закатной расцветки... А над крышами сквозь морозный стрельчатый слепок в продышанный круг на стекле поднимается пар к облакам элегантных опальных тонов: мороз минус тридцать, а к вечеру - злей и темней. И Белочка ежится в шерсть.

Все это уже тревожней сменилось, как слайды - уютно запрятанной в память, но чуть настороженной носом дворняги картинкой: пост-эпоха; передвижная не то предварилка, не то скорая с метадоном. Где отвешивают за стеклом и подают, сквозь железо и лязг затворов, колёса химического заменителя героина - вместо живого.

И тени, корячась, спускаются по ступенькам на рассиявшийся им навстречу в объятья асфальт.


Бела даже вспомнила адрес: xs4all=xxl. Смирительная рубашка с чужого, мужского плеча. Юмореска в Сети, голубиная почта. Там сосед в бинокль следил за ней, раскачивающейся в гамаке на балконе, увитом розами Герды. - Дикая, развинченная боль, Не ужиться, пам-пам, нам с тобой, Развенчав... - Пошумливало в пустой голове, как в бутылке из-под шампуня Советское - сладкого, полусухого, затаскивая Белку то ли в воронку эссе, то ли на дно очередного романа, и как всегда - без героя. Ностальгической шоколадкой молочной - "Аленка", и сушкою с маком.


Вот Ахматова делала стихи: это не певческий голос. Не знала, как собирать переспелую ежевику с игольчатого куста, когда если не слушаться ветку - кошачьи легко и тихо, - то впивается в мякоть ладони синильное острие, серебряная цикута, и восходит насквозь - от пяток сквозь сердце к макушке. Этой болью белоснежной Отпевать - не отпоить... - Нужно клясться жить не перед лицом своих товарищей, а только смерти, - литой камертон - из прошлого в будущее.


Что-то Белку ломало, как без таблетки в абсенте, и не давало сосредоточиться в главном, на полуслове, - назвать всех ушедших по имени, прижать к обветшалой груди и согреть запоздалым раскаяньем. - Она ощущала примерно такое протяжное эхо: Еще в глазах не умер грех, не за себя, За нас за всех. Кажется, мы уже были и всеми, и всем, - разве что оставалось примерить последнюю маску, но нет, не убийцы...


А может быть, Матери? - Захолонула душа, споткнулась и покатилась галькой с песчаной горы, завихривая на трамплинах, огибая осоку и пробивая стекло встречного ветра с клубившимся светом, задыхаясь в волне и выскакивая на поверхность, оглушенная тьмой и раскатами музыки. Там звенело одно только слово - был Сын.


Часть седьмая.


Отреченье.


## Глава 20. (Воскресенье и верность Пашки).


Венька и Настя шатались по тусклому, разгоравшемуся непролазной и тонущей в полноводье зимой, Петербургу. Задирали смешливые мордочки то к надорванным карнизам Достоевского, бившим жестью в промерзший бетон, то к перистым облакам, на хвостах тянувшим все неоглядное небо мертвенных пастельных тонов. А то прыгали на спор через лужи с червями, подернутыми ледком - и промахивались из черных сугробов ногой под асфальт, расколовшийся до перестройки.


У парадных подъездов позвякивали колокольчики, зеркала сияли навстречу за надраенной медью дверей, распахнутых не для них, и Настя с Ники старались не целоваться и не задерживаться прилюдно у офисных мраморных плит и крапленой колоды гранита.


Постепенно они добрались от Сенной к Грибоеду, по задворкам разомкнутого ледяным объятьем Казанского, не напоминавшего Рим (а, напротив, музей атеизма вместо религии, - инквизиторские инструменты и камеры пыток). Здесь, где Блок поджидал свою Любу, подавляя незваную страсть, и где топтуны перекуривали за колоннами, сторонясь и чужих, и своих - тишина застревала под сводами, принося передышку и голубям, обрызганным нефтью из-под соленых колес, и теплому снегу в разводах мочи или чУдно взошедшей декабрьской радуги.


Венька хвастался Насте своим просвещенным умишкой:


- Ты заметила, что у стран - человеческие отношения?


(Настя морщила юные брови и важно кивала в ответ).


- Проститутка Россия хочет власти, сильной руки. Это комплекс неполноценности наших, последствия гнета.


(Настя тщетно пыталась выколотить налипшие льдинки из отворотов сапог).


- Да забей ты! Давай лучше я, - Венька склонился, они встретились лбами и покатились, дурачась, со скользких ступеней туда, где от пара дымился согревавший то кошек, то пташек оазис-люк.


Венька отряхивал Настю, притихшую у него на коленях, и мудрствовал, сидя на вентиляционных дырочках крышки:


- Языковой тоталитаризм был раньше - России, сегодня - Америки, завтра - Китая... Литературный язык чужд русскому народному, - да ты слушай, вникай! - Все возвращается на новом этапе. Я особенно остро чувствую все эти феньки в искусственном Петербурге. И еще на придуманном одним ненормальным иврите... Скажи гениальный чувак?


Настя одернула шубку и повернулась к Ники печально-лукавой улыбкой:


- У тебя эти мысли от состояния страха, бега с препятствиями от любимой милиции, понимаешь? А нужно просто жить в музыке. И никакой там политики! Вот выкупишь белый билет - ...


- Да ну, приколистка ты, Стася. Скажи еще - волчий... Разве можно простить этому жуткому городу призраков, - Венька поежился, - ну хотя бы блокаду? Тут зарыты все мои предки... Кроме мамы, конечно, - Венькин рот искривила гримаса томительной боли, и кулаки сжались сами.


От метро через Невский вываливал пар над закваской толпы, - осторожный, заблудший, уже не клубящийся, потому что мороз убывал. Там чавкал растаявший снег, - это было родным и таким повседневным, что не требовало проверок.

- Расскажи мне о загранице, какие там люди... - Протянула Настена дымок изо рта.


- У них разное время с Россией. Я никак не могу ничего объяснить. Они также страдают и счастливы, все остальное - иначе... Нам запад нагнать невозможно. Сосуществующие миры, вот как жизнь вокруг - и в киношке. Глянь, старуха с кошелками. Или тот дед с костылем. Все эти отсталые и обманутые наши бабульки, разнесчастные и одураченные инвалиды всех битв, уже вроде видящие близящийся конец - и не понимающие, за что же их так провели. И наша с тобой бездомность - то же следствие безнаказанной силы власти, коррупции... Что это там?! Посмотри-ка!


На мосту между выходом из метро и Домом книги в мгновение ока сгустилась толпа. Уже и движение стопорилось, огибая проныр и зевак, и, теснясь, сместилось к Казанскому. Венька с Настеной вскочили и бегом взобрались на ступени, стараясь хоть что-то увидеть; Стася подпрыгивала, опершись о Никину спину ладонью, но - бесполезно.


Они оба и не заметили, как вывернула из-за колонны полукошка-полупсина с собачьей мордой и мощными, искривленными лапами. Она нюхала воздух и приседала возле ребят, ожидая, должно быть, внимания.

Это ей надоело, собака приблизилась, подбирая крошки со снега, и потерлась лучами скрипучих усов о Венькину ногу в джинсе. Настя вскрикнула и обернулась.


.................................................................................................

Миша понял едва ли не в детстве, что секс - его главная, непринужденная тема. - Не виртуальные треугольники и сновиденья впотьмах, не мечты о принцессе и, напротив, о парусах, - но реально душисто-пушистое тело, проминающееся под пальцами; осязаемость протяженного, а не мгновенного счастья. Молитва о чуде - и чем соборней, тем это верней, - неизбежный в порыве катарсис. А где церковь - там воспламенится религия, пусть сверху. - Так оно даже просторней.


Он смотрел, словно фильм, вековечное одиночество деревенщиков и горожан, стариков и младенцев; стремленье кому-нибудь верить, ползти на корачках в грязи за приманкой-иконой и чувствовать локоть не друга, - плечо господина. Тут не было места душе.


Он поглядывал на сестру: из подруг у нее - и была-то одна фотокарточка, с собой же вести диалог. - А как поживаешь Ты, лет пятнадцать назад?..


И в ответ - ковровой дорожкой, красно-зеленой - судьба с раскатившеюся губой и несбыточным обещаньем, дурманом-туманом на пепелище болот среди клюквы, метелицы и воронихи.


Жизнь проскакивала так стремительно и неуемно, что сначала он понял рубеж, когда все бесплатное оборвалось безвозвратно, - за красивые глазки к колбасным обрезкам и сказки, под перебор семиструнки и дым папирос. И после, когда уже вызубришь эту беспомощность, грамоту задыхания перед рассветом и срамоту безысходного страха подохнуть вот тут, на своих же окурках и тапках, - он снова взорвался безумной страстью к себе, никем не любимому, и к пенящемуся дождю, и к раскрытому за ночь соцветью... Будто выпорхнул в спорт, и влачил себя на просторы походов, и влился в общую смуту движенья - туда и обратно, сюда. - Это важно: вернуться из смерти.


У отощавших мужчин на шестом десятке поджарые ребра перекатываются в бедра со вмятинками ввалившихся ляжек, и черными дырами ртов отражается вечность. А полные - те лоснятся от прожитых ощущений, переплескивающих через прорву. Есть мужчины наизготовке, а есть навынос. Тут Миша подумал, - смерть возраста не имеет, и безразлично постфактум, кто отошед десять, двадцать ли лет назад, - они одинаково близко и далеко, это величина неизменная, не временем измеряется и не ему подлежит.


Как кастрюля с супешником вздыхает перед закипанием, так Миша вспомнил о сетевом альманахе Акула, где ему отказали в рекламе. Был и дочерний, Корюшка, с невиртуальной юной страстишкой и школой злословья, - пусть неохотно питался на дне голубыми очами утопленников - самоубийц или жертв. Эти корюшки, пахнущие сырым огурцом или спермой, снились ему по ночам. - Лучи лезвий, воткнутые в пустые глазницы - натюрморт, весенне тревожащий аквалангиста.


С Акулой все было иначе. Фашиствующий альманах возглавлялся по духу совковой, родной истеричной старухой, белой как лунь профессоршей в коммунистическом прошлом, весьма недалекой и злостной. Ее розовые с прожилками щеки, как перьевые подушки, не говорю - небеса, кровавыми яблочками освещались под кожей без штукатурки грима и даже рисовой пудры, когда она подпирала тупым подбородком могильную кафедру, будто плиту. Или шлепала царственным жестом своих прихожан.


Миша числил бездарность подводницы - ее промахи, алчность и тупость. Но и он попривык в этой мути всеобщей полуграмотности и воинственного графоманства - приткнуться к домашнему полуеврейству, местечковым снобизму и грации дохлой проточной рыбешки, перевернутой вверх животом.

Он взывал к высшим силам тогда лишь, когда в устах альманаха наливались, как лавровИшневые синяки, боевые проклятья во всех коленах Израиля. Проржавевшие зубы американской Акулы-пилы.

Но его волновало иное, подспудно и немо. Почему можно как-то еще бестолково шутить после гибели Мандельштама, - точней, после лагерной выгребной и помойной, где рылись и грелись поэты. Где толпа, из последнего улюлюкая и глумясь, побивала камнями великое русское слово в бескровных еврейских губах.


Нет, его беспокоила и нечитабельность жизни, как опоздание смерти; и то, что из секса он вывел религию властной любовной рукой, и река полилась по теченью, согласно воли народов, и расплодилась червями, - не то что мальком. - Головастиками и тягучей веселой пиявкой.


Он решил было гордо прибиться к своим соплеменным, - но и там все публично чурались тяжелого порно семьи. Как сказал наш учитель Соснора, не прятавшийся интернационала эротики, в "Башне" - "Вельвет пахнет Тель-Авивом"; "Мне мнится мясник-антисемит...". И везде мы, повсюду, живьем.


Так неогласованный текст на иврите домысливается, заставляет думать периодами: Талия. Бёдра.


Но и Рабинович обернулся Учеником, а не Мастером, подбирая рассыпанный птицами корм с чужого стола и страницы. Искусно компануя, монтируя книги, примазывался он к истории надругательств и бойни гонимой, горестной нации. По Выготскому и А.Эткинду, ее критерий - "общность исторической судьбы", - и вот этот тесный сюртук примерял на себя, разрывая по швам с компьютерным треском, еще один скучный, дотошный делец-плагиатор.


Но разве ж болело в груди, там, где память скукоживается до родимого пятнышка, вбирая вожделенные на морозе объедки? - Те, отторгнутые только Смерти нужным поэтом из шепчущих в рифму цинготных... да что говорить!

Все писатели - как родные, - сами себе современники, в поколениях числящие литгенерации до-Вавилона и войн.


Так не воспринимаешь всерьез собеседника с врожденной, несмываемой улыбкой... Чему он все время смеется? Уж не тому ль, что в Израиле так спешно хоронят, что не успеваешь проститься? И не тому ли, что похороны приурочены к месту прописки: Вам на Северное - или на Южное кладбище?


...Нет, не грело дождливых костей христианство, а иудаизм был чопорен, да и мал. Православие издевалось промасляною печатью медового варварства. Католичество пело и злилось, а протестанты - взирали сурово и стройно на наш молодой атеизм. Михаилу светила звезда роковой красоты и величия: Секс во вселенной. Выход в космос кратчайшим путем половых извращений и мощи.


И как он, болезный, страдал за всех нас в агонии страсти, пока всхлипывал живой поршень, превозмогая свое желание и чужую нескромную боль, - как мучился на постельном распятье, что не мог отлюбить он весь мир! Двуполый, неразвитый в упорстве мелкой движущейся, неподдакивающей мишени.


Не охватить все живое!


## Глава 21. (Прочь из аквариума).


Белка с горки катила, припрыгивая, снежный ком. Она пела и задевала шарахающихся прохожих, не замечая себя, и что снег этот - только память, сжавшаяся в комок совершенно реальных страданий. "Руки дрожат. Душа моя, я забываю дышать", как сказал бы Давид Паташинский. - Я билет на кладбище купила - на девять персон, - напевала охрипшая Бэла.


Ей казалось, что елки плавают, как это было обычно, в канале после Нового года. Их выбрасывают из окна полуночные европейцы, которым лень выходить... Но Белка знала доподлинно и вполне добровольно, как и почему - понимая, что тебя просто используют - можно идти на это такой вот радостно гордой.


Как у человека виляет от счастья хвост!.. Перебирает перед сном на кровати ступнями, умиротворен ожиданьем Морфея, а если точно - Харона.

Ах, думала Белка, - как бы чего мне сейчас вот так захотеть, как золотой сундучок в газетном киоске из детства, деревянную лошадь с уздечкой или машинку с педалями, как настоящую?..

Нет, спалА ностальгия навыворот. Записные книжки Платонова видели все наперед: "Немцы убили мать партизана, минировали ее труп, труп выставили на виду, сын-партизан увидел мать, приблизился к ней, обнял ее - и погиб". Не страшилка, а жизнь, переходящая в натуральную, всем нам очень близкую смерть. Так завтра или чуть позже?


Белка накручивала себя: а если жив он, и там, со своей томительно саднящей, как сосновая смола на слабом северном солнце, линией судьбы и мелодии, - судьбы, обломившейся, словно ноготь о клавишу?.. Если там, где от "модно одеваться" к "модно раздеваться" всего один шаг, то что сейчас, Господи, носят - ватные стеганые брюки, бушлаты? Какой нынче покрой над корсетом тюремной этики, в параллельном мире со смещенным пространством понятий? Идет ли ему фотография с нарезкой профиль-анфас?..


Или, может быть, там он, отмечен на карте зеленкой, в перетертой ущельями гор Ингушетии, Грузии или Чечне? Как простить мне тогда себе то, что прощаю другим? Пожелать ему разве что смерти, избавительницы от мук, - бегает сын с автоматом, направленным на своих, подмененных чужими, - или сам на цепи сидит в яме, ожидая рассветных расстрелов, бессловесных на всех языках, звериных и черно-белых?


Вбок от Белки по гравию съехал испуганный мальчик, вздернутостью кадыка похожий на кенгуру. Бела вспомнила о Политковской, и о знакомых реалиях: вот смуглый тощий подросток, не глядя в глаза, спокойно рассказывает, как извели всю семью, изнасиловав предварительно, - и вырезав груди у мамы с сестренкой. Заклейменный не только неоскудевающей памятью, он ленится жить и взрослеть.


А вот Татьяна - после тайного бегства на дне шаланды на Запад. От химиотерапии не поседела и даже не облысела, но "вынимает" осколки стекол, запутавшиеся в волосах, - ей все кажется, колят... - Она успела разбить окно, с детьми спасаясь от алма-атинской шайки омона.

Ах, как буднична гибель красавиц, ее дочерей! Как прозаично убийство правозащитника... - но ей-то, Тане-то - мужа!


Белка трогает у ключиц гранитные бусы из Питера, - ощущаешь их, как надгробье... Так тошнило не от плода насильника, а уже и от свежей спермы, носимой в низу живота. Вот где кривые истоки нежелания не то что вернуть себе прошлое - но и откровенное ликованье, что все уже позади. - Золотые рыбки маячат в стеклянной воде; память у них, говорят, всего три секунды, а форма телец соответствует стенкам аквариума. Бультерьер сладострастно лакает оттуда сухое винцо вдохновенья, а кошка в свободное время ест с ненавистью рыбий корм.


Наша Таня плакать не может; она - не глядит.


................................................................................................


И напослЕдок СашкУ хотелось помужествовать, - побороться хотя бы с собой, когда уже не было сил. К человечеству добр был, но вот к себе - ни в какую. Сколько раз он бросался на выручку, пока соглядатаи отхаживались в стороне? Рвался в прорубь и пламя, и не в объезд, - напрямую, поперек батьки и мысли, наизготовку в ружье.


Ночь унизана белыми тельцами раскачивающихся вверху на ветках сорок. Лишь компьютер твердит "я не хочу спать", и никого в округе на сто километров от Андерсена до гольф-клуба.

Шалый комар, заброшенный зимней грозой и впечатанный в одеяло, - вот и вся живность во веки веков.


У него была в прошлом Чечня. Так любишь рационально, а не от души: приказав себе, ради идеи. Так богатеешь в Германии на бритоголовых харчах, нагнетая врожденную тягу к фашизму. - Сашок отхлебнул еще кофе с сухим молочком, почему-то пахнУвший в нос дождевыми червями. Чтоб не скисло, он с радостью подпустил бы веселых лягух - да прикончились, сплыли под снег.


Саша мерно задумался, как все это происходило: нагреваешь зеленую медленно и с аппетитом, и когда она чувствует жжение, то выпрыгивать поздно из кипятка да из шкурки. - Совсем, как отсталый народ: дои его не поспешая, сколь угодно твоей ненасытной душонке. Но вот если случится рывком - ...


Отвлек его шорох - мышь выскребала приманку. А может быть, балки рассохлись над печкой и пели по ветру свое.


Саша вспомнил, как в ватнике бегал, задрав рукавицы "сдаюсь!", на собачьих армейских ученьях - а сзади летел волкодав и сбивал его всухомятку... А теперь - посмотри, сверхъестественный денди в нафабренных мертвых усах от привычки и лени побриться, - трансъевропейский бывалый, бульварный объект.


И он взвесил горстью таблетки.


...............................................................................................


У метро полыхала ходынка. Мелькали колени и локти, люд пер, подминая друг друга, - толпа колыхалась волнами и плющилась, заполняя последние лунки плотью и кровью... Уже было не вытащить руку в мольбе, и первые сдавленные напором отбрасывались через перила на желтые льдинки канала. Эта сторона наиболее опасна, - в стране писателей-бандерлогов, а не читателей, в с ё стало такой стороной. Хлеба, зрелищ и слова, которое было вначале - и смутно томило глухонемых.


На отшибе сдирая с кожей пальто, расплющивая пятерней поросячьи визгливые морды, макая персты в кастетах в чужую вязкую кровь, - напирали задние на передних, которых тут не стояло. И первые, успевая взмахнуть клоунскими рукавами, подпрыгивали высоко над мостом, уносимы согражданами в небытие. И, по пути в преисподнюю, до отвала лакали густой керосин Грибоеда в окурках, кандомах, бутылках и ломанной таре.


Как чудные птицы небывалой белой породы из ламината и полированной стати, взмывали над пАром томА о космической групповщине, - об оргазме и выходе к Богу коротким путем, напрямую, минуя жизнь.

Венька с Настеной таращились, расплетая глазами очередь, завитую за угол "Чижа" с "Ежом" - а казалось, и "Мюрелиза"... Она клокотала и пенилась, взбрыкивая на поворотах копытами и поводя крутыми рогами спиралью.


- Вот это да-а! - только и вымолвил Ники, обняв крепче Стасю.


Шла охота на Михаила, и рукотворно, из подстеленных тел и растленных желаний, возносился Храм прямиком до небес, перекинутый радугой в бездну.


## Глава 22. (До свидания, мальчики).


Жизнь была, - ощупывал Саша пространство и время, - и вот ее уже нет. Просочилась сквозь пальцы, жадные губы и равнодушное сердце. Если кошки живут в концлагерях добровольно, пока их не съели, - не так ли и мы? Облизываясь друг на друга от зависти-ревности.


Белка, кажется, видела въявь: баржа удаляется быстро, а на ней лает собачка, береговым - и своему отраженью. Стремительна наша судьба.


Саша силился восстановить из ледышек, как двое хотели бы быть друг с другом - и не могли: им не позволяли устои, мораль, высота испытанных или только прочитанных чувств. Ощущенья - поверхностны.

Белка думала, что бродила среди цветов, ведя сумочку за поводок, как прилежную самку: шла ежегодная выставка, и за луковицу тюльпана ей опять предлагали дворец. Был бутон фиолетов и черен, как страсть.


Нет, - отвечал ей Сашок, силясь, будто во сне, соединить расщепленную несознанку через не могу, - боевые собаки имеют национальность. Мастерство палача неизбыточно и уникально; по Мандельштаму, убийца - анатом.


Если он с ними, то нужно его заточить, - продолжала линию Белка, но кормила с фамильной ложки больного ребенка, укутав его потеплей. Соскользнула бесшумно сухая малинка.


Саш, как был, босиком, но в просторной рубахе навыпуск потянулся за лезвием, - безопасных тут не было, да и эти давно притупились. Как цирюльник, он острыми жестами взмахивал рукоятью, обнажая впалые щеки от щетины и кожи.

Пусть мой приезд виртуален, - Белка спорила с отраженьем, - что ж ты не убрал с дороги упавшее дерево, мальчик? Смотри, я ушибла коленку.


Сашка запел бессмысленно, словно птица, потому, что ему захотелось кого-то услышать: - Ему катит, покатило У кретина Чикатило... - И сам себе засвистел, не позволив на зов обернуться: ведь он не собачка!


А помнишь, когда ты был маленьким, и я объясняла, что мне нужно защитить дисертацию, - ты так потешно ответил: - Зачем ее защищать? Ее кто-то трогает?..


Саша назойливо чувствовал жар от печи, и распахнул окно на резное крылечко. Подумал о чем-то своем - и перемахнул на ступеньки, мыльной пеной задев занавеску, взлетевшую ласково к остекленевшему небу. Ветки тонко стянуло морозом, но Саша не знал посторонних мелодий.


Белка внятно сказала, вглядевшись в горячие и обжегшие, будто брызнувший соком, повсюду разросшийся хрен, глаза Маяковского: - Я никогда не буду современна Самой себе в эпоху Москвошвея!


Сашка помнил, что был он стереоскопичен. С четырех сторон зрения, точек пересечения и отталкивания. Бел был и черен, щедр и зол (но помилуй, не добр). Он шагнул себе в поле, магнитно качнувшееся навстречу желаний. Он хотел бы догнать его, и прибавил шаг, набирая крылатую скорость.


Белка шла напролом, потому что теперь знала твердо: сегодня, нет, еще завтра, увижу я сына! Он - мой.


В чистом поле, стрелявшем навстречу суконным морозом и проходным сквозняком, бежал человек с распахнутой бритвой наизготовке, подняв кверху руки в мольбе. Он пел во все мерзлое горло и верил, что птица - как бог.


Он впервые в смерти был счастлив.


.............................................................................................


Вячеслав Иванов, прозаично холодный, упрекал Брюсова... в непоэтичности и справедливо считал, что символ должен быть "всегда темен в последней глубине". - Так Миша себя отвлекал, а сам думал: змей веселья гложет меня, уж сожрал до кости. - Уже то есть, - поздно опомнился во вседозволенности и управленье крысиной толпой. Из Гамельна не было выхода.


Когда все в каталогах раскуплено, радости нет. Иссякают азарт или спор. От пресыщения Миша готов был, должно быть, заплакать, - но трудно признаться себе, что ты выбыл и из игры. Истребив любимых героев и разлучив персонажей с прототипом и подлинным счастьем. Так высокопарно и горько!


Помолиться он мог только справочнику акушера. Своему порно-сайту, как борделю на горизонте, маячившему невзначай.

Это все от бездетности, - утешал он себя по ночам. Отрыв от культуры, истории обусловлен желанием все позабыть, - корни, родину, ностальгию. Отсюда и тяга к фантастике; безответственность - знамя и щит.

Если б он еще не был провидцем... И не играл в казино только в свой день рожденья, раз в год. - Потому что брал банк.


В прОклятом месте, Симбирске, заведомо не отряхнуть религию от церквей. Покаяние очищает - ну разве в чужом поколении. Миша вспомнил, что скоро актеры, пожалуй, останутся (станут) у нас самыми умными... - Они хоть зубрят наши роли.


Как мучают дрозофиллы и мельтешит компьютерная мошкА, так он трудно придумывал пьесу - обратный ход времени, распутан гадючий клубок в нить Ариадны. Вселенский российский абсурд.


Он ошибся в одном: что ему еще не приходилось никого убивать.

- Но ведь все поправимо.


..............................................................................................


И всеконечно, - ответили бы друзья. Нет, они не стояли, как над открытой могилой и амальгамой реки, над этим романом, но параллельно вершили суд своих трепетных жизней, а заодно и моей. Милые геи, совершенно не склонные к измене-насилию - красавец Андрей и душа нараспашку - Сережа; обитающая в доме престарелых и боготворящая русское - критик Ильяна; выдающиеся музыканты-сокурсники Тамара да Н. - на самом-то деле мои дорогие (Тамарочка здесь обернулась собою же в детстве)... Масса голландских, немецких, советских знакомых, в том числе сетевых, и витающие между ними талантливые поэты да приземленные их тривиально подружки.


Как согласно просил уточнить сердцеед-знаток Армалинский, - "списано с моего представления" о нем, причем для меня виртуальном... Ничего не велел пока Саша другой - понимая мое в нем участие и живую симпатию, - психолог, скрытно ранимый романтик. Силен!

Незримо присутствовал Дедушка Кот, подсказавший идею писать продолжение: все равно же никто не читает... Спасибо за гостеприимство!


Мои близкие хлопают дверью романа и дергают за рукав - поедем кататься. Ах, какую штуку удрала моя Татьяна, - не переспоришь внутренней логики этих надменных строптивцев. У меня не было никакого плана - навязать им хотя бы правила приличия, не говоря о политике... Надо всеми нами раскачивалась на гвозде, угрожая прихлопнуть, картина Андрюши Панфилова, много лет уж покойного питерца, опрокидывающего, поди, и сейчас под землей лукавый змеиный стопарик за наше с вами здоровье.


Простите, друзья - и прощайте.


## Глава 23 (Вторая луна).


Ладно бы Веньку переманила в Совок патриотичная бабушка, - так нет же, он сам рвался в грязь, помесить кирзою просторы и вздернуть кого-то, если это поможет, - и голову, только свою... В ней как раз клокотала, теперь навсегда остывая, поэзия былого походного братства: Обгорит в костре твоя штормовка. Ничего не нужно говорить. Полюби меня, и вот тут бы добавить - воровка, согласно модерну реалий и томной романсовой страсти, - но не обломилось, как они там теперь говорят.


Венька въехал и сам уже: все это было напрасно, слепая погоня за тем, чего в принципе нет. - Возле школьной тургеневщины, и допрежде, еще ковыляющего вдоль по питерской Гоголя, ненавидевшего крамольно и Невский, - там, где пригрелась и терлась о ноги вполне материальная кошка-собака по имени Пашка, Прасковья.

Подлизываться надоело, и она отвлеклась на растерзанный раскидайчик в опилках, нитках и фольге на подмоченной репутации черного снега и всех наших слез о минувшем.


На мосту над каналом от ветра качался лоток, с которого бойко и воровато приторговывали святым Михаилом - баба в мужских рукавицах и фартуке для пирожков, и ее нетрезвевший подсобник. Край прозрачной клеенки лупил по складному столу, где индийская литература в глянце от харакири, хара кришна казалась кощунственной в наши лучшие времена, когда мы читали иное.


Ники, коему два пальца в рот не клади, помутился слегка от картинок, и переключился на быт:


- А в Голландии фраернулись, Настена, - хотят запретить обрезание до восемнадцати лет. Что-то подобное выдумал, кажется, Гитлер. Обратная сторона демократии, правда?


- Правда, но никто тебя не предаст за безвыходностью, - не потому ли в Европе свидетельство о рождении важней настоящего паспорта?


- Паспорта мне не видать. Не вернут ни того, ни другого. Тут такие искусственные сложности, наворочено в этой стране, - но в другие-то больше не впустят.


- Впустят же наших детей?.. - Не утратив способность краснеть, себя выдала Настя. - А пока в худшем случае будешь ждать моих писем, летний ты мой соловей, - в армии или в лагере, там приносят в четыре часа... А вот ты не знаешь, с каким замиранием сердца двигаешь стрелку, чтобы скорей дали почту! Я помню по пионерлагерю... Заставляли еще и плясать.

Стася достала из потайного кармашка граненый флакон Славы Зайцева и, нажав на духи, застенала: соринка стекла вошла в руку - и там навсегда потерялась, напоминая молниеносным уколом, что все еще сказочно живы.


Ники дул ей на пальцы и, как умел, отвлекал:


- Королеве давно бы придумать - запретить прилюдно носить одежды Востока: эмигранты вернутся назад. Я там видел одну марокканку в платке и платье до самой земли - на велосипеде!.. А соседская девочка Сонечка как-то работала в магазине одежды, и там им всем прямо на форму повесили бирку, огромными буквами: уценена! И там в длинной очереди старикашка все требовал сам сосчитать свою мелочь, чтобы не было дольше маразма, - а кассирша и двадцать клиентов послушно стояли и ждали. Ты теперь представляешь получше?


Венька вглядывался в просвет серебра и пастели над Настиной головой, и вспоминал напряженно: мы с тобою родные по сну - раздельно, естественно, неподконтрольно, неодновременно...

Так звезды мерцают сквозь пауков на стекле.

Вот немцы открыли, что есть кислород на Титане - луне Сатурна, а не Земли, - значит, будет новая жизнь?


Ники думал, погружаясь в ледяные метановые моря:

- Там еще никто не воюет.


Лики любви. Мысленно сожженные стихи на 23 февраля, посвященные мужчинам. 2005.

* * *

О.


И даже ты

в адажио дождя

меня от жажды, жадный, не излечишь,

подав ответ на этот влажный лепет.

Бумажный свет в молитву возведя -

о нет, на паперти я эту милость

прошу тебе, чтоб я не изменилась.

Бери меня за тридевять земель

такой - ненужной, скомканной, недужной.

Ты, набожный, на этот вопль натужный

и не оглядываешься, заметь.

А христианство выкреста?! Стиха

распятье? Это дождь вбивает гвозди.

Но змей клубок не распрямить, пока

рука дрожит - не на словах, а возле.

Как ядовит мой голос по весне!

Так языком я проведу по строчке

нарез, еще не требуя отсрочки, -

уже прося не вспомнить обо мне.

* * *

В.


Мой мальчик стоит над ребенком,

разрытым у края строки,

в сторонке да из-под руки.

Да кто виноват в этой смерти

двойной, как страница в конверте,

разрубленная пополам!

Но бабочка выпорхнет - в сети,

и в небо поднимется ветер -

душа, поделом, по делам.

* * *

Проклятый март занес меня метелью

на этот свет! А разве не хотели

мы жить? Едва ли. ТАк вот - упаси.

То месяц смерти от моей постели

не отрывался - ждал и голосил

по-птичьи, у него следы-цветочки

на белом - точки. Завещаю - дочке.

Но дай ей волю

догулять с лихвой -

как лес дрожит, срываясь и от хвои

летя над этой буйной головою

и закипая пеной грозовой.

* * *

Хорошо не помнить жизнь!

Что ей надо, никудышной,

в этой заводи камышной

рыбку белую верстать

не себе, - тебе под стать.

Закадычный мой дружок,

вот и ты за горизонтом

дышишь пламенем, озоном,

целишь по небу движок.

Приходи сюда, я здесь

в поцелуях и плевках

донесу благую весть

на протянутых руках.

* * *

Л.


Я тебя утешаю, что жизнь прошла

наша - и вместе, и порознь,

не в меру счастлива и пошла

на миру - но не глянуть сквозь прорезь

памяти - нет ее, не вертись,

это жизнь была, и не больше.

Но боже мой, как болит эта высь,

и так на меня не похожа!

Мы не виделись годы, и поговорить -

ты прав, мне не с кем, - облако

полюбила - осколки ему дарить

догорающего облика.

* * *

Веточки на снегу -

птичьим следом крещеным.

Никем никогда не прощенным, -

воскресенье опять, на бегу,

заглянуло в окно - и сошло

слезинкой ребенка, - дугу

он примеряет навырост,

под колокольчиком выпест-

ованный через не могу.

* * *

Л.

Трава под снегом кажется могильной.

Могли мы в общем-то пожить еще бы

навстречу счастью. Промахнулись оба.

Чужой водой омылись молодильной.

Как потянуло сквозняком разлуки!

Как запросилось на руки по-детски!

Я на тебя гляжу из-под разрухи

на нашей общей родине советской

длиною в жизнь, любовь и искупленье,

но не машу тебе сюда по лени

и не целую потому, что слово

лежит меж нами, и стоит условно

без права переписки десять лет.

* * *

Отцу А-ю.

Меня крестить?! Послушай, даже в дружбу

нельзя такое. В подогретой ванне,

и при свечах венчать потом?.. Тебе же

не отмолить грехов моих веселых

стеклянным словом, облаченным в ризу.

Когда не будет ни меня, ни церкви

любой, а лишь любовь и вера встанут

меж нами, душами умалишенных, -

тогда мы наконец заговорим.

* * *

М.А.

Помоги мне встать с колен

от любви и от молитвы.

Тверже горечи оливы,

перламутров этот плен.

Что ты знаешь там за ним,

в храме бренных тел, где тенью

настоятель из объятий

на пути моем возник?

Эта патина сойдет!

Медом вытечет и маком,

до которых был ты лаком

днем и ночью битый год.

Без меня ты уповал, -

я гляжу за горизонтом,

как провалится овал

солнца нашего с позором,

и воспрянет ото сна,

отряхнется, засмеется

та душа - чиста, честна,

что одна лишь застит солнце!

* * *

Я ела клевер, изнутри медовый.

Я заячьей капустой утешалась

в сыром лесу и веточку лизала

из муравьиной гущи неприступной.

Смола еловая стянула раны

мои, но от черники стыли губы,

пока их слово на ветру разверзло

как горизонт, и молнией пробило.

* * *

Вас много - я одна. Смеюсь, швыряя бусы.

Я ухожу навек, а вы - наискосок, -

так жили; но когда сюда опять вернусь я,

то разминемся мы, так берег мой высок

и осыпаем след, и оскользаем голос,

прозрачен поцелуй, неосторожен шаг.

Я ненависть приму - себе в зачет, и гордость

умерю - для себя, как музыку в ушах.

Стихи 26 февраля, указаны посвященья мужчинам:

* * *

Есть родство вне тела,

а я тебя хотела

подальше от толпы -

и перейти на ты,


и перебросить мост

от слова до души.

Не мой. Не нужно. Мож-

но так же: напиши.


* * *

А. (по статье).


из общего котла,

по отчему столу,

общак превозмогая,

уж если я брала,

назло чужому злу,

то - от себя сбегая.


сквозь музыку твою

да мускус дурноты,

до головокруженья,

подобно соловью,

переходя на ты

без дна и выраженья.

пока ты горевал,

я отломила луч

и заглянула в призму,

там розно мы, овал

и угол, чтобы луч-

ше вместе падать в бездну:

я подхвачу тебя,

как ноту, и меня

подхватит ветер ночи,

как будто, оттеня,

мы свидимся короче.


* * *

Д.


тебя спугнуть боюсь веселым нравом,

излишней шуткой на пути к обвалу,

уже ты понял, что не человек -

поэт? примет особых не бывало, -

стигматы только, и от шляпки след

навек.

но и бессмертье тесновато,

когда ты в нем страшна и бесновата

и ускоряешь одержимый бег.


* * *

Д.


целоваться каменными губами

на таком приличном расстояньи от жизни -

это как меряться только гробами,

но и мы отчего-то воскресли

чтобы пропеть эти птичьи песенки

и доклевать чужие зерна,

раскиданные, как руки

в проворном небе разлуки, -

а вот если бы мы промахнулись

и наконец-то попали друг к другу,

то какие бы из этих улиц

поперечины вышли по кругу!

и горлу-то тесно.

* * *

О.

ну ты люби ее и пеленай.

пленяй обновкой: нет ее и выше!

она тебе таких стихов напишет,

верней, частушек, по плечу себе -

что так и знай.

пока ты проворонил

все сразу, но зато и стол накрыт,

куда тебя положат без меня

и без нее.

а впрочем, вот весна

еще нас разделяет, ухмыляясь,

и руки у нее дрожат.

* * *

О.

как хорошо, что ты меня не видишь -

такую тонкую, в росе и мяте,

в россии не было бы виноватей,

но нас там нет, где кажется. увы.

наперекор - молвы, толпы и выше

воздушным шариком наизготовке,

я из твоих объятий ускользаю

и рук твоих прокуренных боюсь.

* * *

Д.

ты мне останься братом, как сестрой.

они нас не поставят в общий строй:

когда поймут, что жили - будет поздно.

не звезды же делить нам там, где нет

ни звезд, ни неба, и куда просвет

сквозь облака уводит безвозмездно.

* * *

по профессии эмигрант.

ни речи, ни третьей речки,

не тереть это зеркало, дым

отечества проверяя

на вкус и тепло груди.

потому мне молочный брат

тот, у кого впереди -

прошлое, и стократ

позади -

только наши невстречи,

да песенки нечеловечьи.

* * *

отставив ножку, локон уронив,

я понемножку привыкаю жить,

как вам угодно. мода на таких

непреходяща, мальчик на посылках

в моих руках трепещет, как живой.

я издали киваю головой

на все, что нам пока еще посильно.

* * *

А.

меж мной и музыкой ты перебрал

слегка

и тех, и этих, а в итоге

мы с двух сторон разбиты на пороге.

играй, мой мальчик.

снова переврал

ты наш мотивчик мелкий и больной:

он раздвоенья слОва не потерпит:

где музыка не обернулась мной,

там я ее напомню пляской смерти.

* * *

А.Б.

а почему ты думал, что садист

меня прельстит?

бежать к тебе по свету

в стремленья тьмы?

пытать тобой детей,

лягушек резать

и делить косяк

судьбой кроватной?

ты превратно понял,

я маковое зернышко зрачка

двоить не собираюсь

с первым встречным.


но как подумаю, что ты один,

затылок ноет, чешутся ладони

и кулаки сжимаются твои - ...

* * *

тАк вот мужчину за локоть -

и на водопой от Земли.

это лакомство смерти,

оскомина сна и любви.

качайся в моих ладонях,

лодочка из коры.

до поры топоры застучали,

а сердца стылого нет.

* * *

брусники бусинки и песенки птенца -

так лето выступает без лица

и повода, оно наверняка

обрушится в тенистый водоем,

и ряска с головой закроет нас

вдвоем

от ваших любопытных глаз.

* * *

вот и осень моя на подходе,

я еще одеваюсь по моде,

трепещу и роняю брелки,

словно листья, слова и улыбки.

меня любят еще по ошибке,

восхищаются или клянут,

ждут, что я им ответно - по морде

из-под левая правой руки,

нарушая привычный уют.

ах, как нежат меня старики!

ох, как мальчики ластятся, пьют

и в обиду себя не дают!

* * *

Ю.

быть радостью твоей исподтишка

обидно мне: пренебрегают слабым.

ни славы мне, ни памяти, но в лапы

я не хочу той темной и больной -

когда бы ты поближе был со мной.

тогда бы лебеди в окне белей

сияли, ударяя крошки в воду,

и веселей нагуливать погоду

сороки бы взметнулись из ветвей.

а я сижу одна который год,

себе твержу, что нет, никто не ждет.

* * *

Ю.

конечно, никогда нельзя встречаться.

кто спорит, за окном снежок холодный,

глотнешь - еще охрипнешь от любви!

водою ключевой - и подколодной

змеею

обернутся в одночасье

и силуэт, и помыслы мои,

святые до поры.

весенней? летней?

как хорошо мне от любви последней

согреться, напроказничать, пролить

на солнце слезы и продлить желанье,

как будто все, что было между нами

в стихах,

то не при нас и не про них.

27 февраля:

* * *

так на три стороны осиротев -

без родины, родителей, детей,

ты смотришь на четвертую, уже

не опуская глаз и не надеясь

отвлечь себя собачкой или птичкой

на поводке и в клетке, как сама.

уже на камне надпись не читаешь,

а пишешь, и по скрипу вечных слов

догадываешься, который год -

и скоро ль кончится затменье, милый.


* * *

а что тебе писать? о мотыльках?

они

неслышно

спят в моих руках,

а как тебя баюкать? лепестки

не трогая губами у ромашки?

мы вместе постояли у реки

в молчаньи виноватом и домашнем.

но вот закат, спасителен, неспешен -

уже повеял запахом нездешним.


* * *

вот плавучий ресторан "капитан кук"

по рейну себе напевает,

когда у господа все вываливается из рук,

а выходных не бывает,

и он сам потерял всех друзей, родных

пережил на бескрайнюю вечность, -

я не знаю, кому он молится о них,

и чью

проклинает ли

бессердечность.

но я не хочу застать

твои поздние слезы

без позы, когда начинают до ста

считать,

а уходят - мгновенно и без наркоза,

как в заморозки - да чтО роза, когда - птица,


чтоб возвратиться оттуда,

откуда не нам с тобой,

милый.

* * *

А.

как мучаешься ты на острие

проворной музыки, меня бесчестя

публично и пытаясь оправдать

себя в своих заплаканных глазах.

ну я тебя прошу, что изменилось?

ты одинок - но окружен молитвой,

ты обречен - так все мы от рожденья

хоть как-нибудь стараемся прожить

поближе к телу, от души подальше,

ума палата для больничной койки

окажется смешна - и велика,

и только то останется последним,

когда на клавишах твоя рука,

под звездным небом лишь в воображеньи,

однажды дрогнет.

и на крик сорвется

мой голос на другом конце судьбы

несостоявшейся, конечно.

но где ты видел, милый мой, иначе?

* * *

Д.

что ж, испугался. от размаха крыл

и тЕнь по ширине не уступает

ни белизне, ни пламени и боли.

уж ты глаза прикрыл наверняка.

не холодит тебя моя рука,

протянутая за три моря

за подаяньем нежности веселой?

но я пройду быстрей, чем облака

и дождь:

так убывает юность в горе.

а остающиеся?

- повезет вам,

и не со мной издалека.

* * *

Д.

длинных стихов

не бывает

на кротком дыхании,

на короткой дистанции, поводке и ноге,

бьющей щенка, -

и меня по щеке заранее,

на всякий случай,

пока не видно ни зги.

но молчание, как известно, согласие то еще,

не уклониться от падающей Звезды, нагнувшись

шнурок завязать,

слезу смахнуть,

подобрать окурок,

ноюще

полоснув по сердцу жгуче, но глуше.

оглянись - может быть, пролетела она в кусты придорожные

и в пыль зарылась так, что в глаза не смотрит?

а можно,

я сама потрогаю тогда ее края обугленные, неровные

и тебя почувствую кожей.

* * *

пепел желания -

хорошо, что еще не тает.

не та ты, конечно, судьба

и заочная, и не сквозная.

но я тебя знаю заранее,

ты связная с той музыкой горькой,

которая, как поцелуй, из-под детских ног уплывает

и в глазах старика застывает нежностью бирюзовой.

* * *

мой разум гаснет. брызнувшим смешком

дрожит: я добреду туда пешком,

где неповадно памяти клубиться,

где птицы не летают оттого,

что гОлоса не слышно твоего

там,

и знакомых не мелькают лица.

мы отомрем не сразу, - по частям.

и загалдим, заглядывая в прорубь

бездонных глаз - не этих, тех, которых

теперь едва в стихах и видно нам.

* * *

Сыну

мы говорим на разных языках,

меня легко осиротивший мальчик.

но четверть века у тебя в руках

обоих нас переиначат.

прости меня, что потревожу сон

счастливый - и хотелось бы взаимный.

мой зимний сад ответит в унисон

на слово, что туда и не закинул!

ты не глядись в слепые зеркала,

где мы всегда встречаемся глазами

и сердцем, - я тебя не позвала,

как детство, что растрачиваем сами

и создаем. я так тебя люблю

взаимно, что уже ушел ты первым, -

зато не плакал, милый, жизнь мою

перечитав с конца - единоверным.

28 февраля:

* * *

я пишу это в муках и маске

марлевой,

ну и что?

все равно же душа разобьется

об эти прибрежные скалы.

все равно землянику не выветрить,

а между мною и скальпом -

как между мною и сексом,

чьи-то ноги

на уровне глаз

над подвалом платонова ходят,

маргариту смущают, а мастер -

он в маске стерилен, - не гас-

нет.

* * *

сегодня лебеди пришли по расписанию

к окну. они из армии спасения,

они весну услышали, но утки

опять скользили кубарем по льду,

а мы смеялись этой милой шутке,

припоминая все, что раз в году.

а то, что в жизни раз - не вспоминай,

как будто не было на той щемящей ноте -

совсем уже, поди, как в анекдоте.

* * *

О.

я вообще не думаю, что жить

полезно, но раз дальше не пускают

без покаянья, то давай лети -

и даже прОще, если взаперти.


без пары - тоже, если до поры

последней, обозначив так условно,

как внутренние, внешние законы.

вон за окном проносятся миры,

а мы-то остаемся, может быть,

но начинают гвозди ржаво ныть

и чешутся стигматы в час расплаты

с самим собой.

* * *

таких стихов

в своем уме

не пишут,

их слышат и вбирают отраженно.

чужие жены падают в постель

как дождь и снег, а ты гуляй на солнце

и пригоршней

стеклянные обмылки

в пустой карман

с рассвета опускай.

служанка ты у призрачного моря,

душа походная и неживая.

а все летишь стремительно, как счастье,

объезжена, обожжена.

* * *

устать от говорильни круговой,

на все качать согласно головой -

авось она крошиться будет в щепку

и унесет меня от бельевой

веревки в остывающее небо.

как девку раскрутило-повело!

дотанцевать - и не дали, и не с кем,

иных уж нет, и только пожилой

сосед язвительно смеется - недруг

из первых рук - протянутых, как ног,

перешагнуть, избавиться. удавку

на мыло!

это кто там изнемог,

сердешный?

подсоблю,

ослаблю,

дай-ка.

Некоторые стихи от - 6 марта:


* * *

О.

а что ты есть - я знаю, и тебя

поддерживаю в этом сновиденье

кромешном, где деревья у виска

стремительны, как вскинутые руки,

тоска клубится дымом пистолетным,

столетняя любовь непреходяща,

разлуки не бывает, но и встреч

не допроситься чаще, чем у нас

их не было.

* * *

как мечешься ты, память, подо мной.

ох как тебе не хочется блуждать

по лабиринтам счастья назывного.

нам сталкиваться снова - не по рангу

лицом к лицу, на мне поранишь взгляд,

в конце концов и нет пути назад,

о боже, дай мне силы спозаранку

прогнать мой сон в твой сокровенный сад.

а там опять - и пальцы золотые

слипаются от меда, и святые.


* * *

ты думаешь, я знать хочу, когда

нам в путь? ничуть, и розно почему -

не говори: я тАк перезимую.

как это страшно, что одна в дому я,

когда у горла плещется вода,

готова захлестнуть полуживую.

а может быть, не ждать и поспешить?

но как тебе дожить и догрешить,

а в зеркале ничто не отразится?

ни птица не мелькнет, - который год

никто не спросит у тебя напиться

любви и света от моих щедрот.

* * *

черный цвет бывает разным -

несусветным, несуразным и родным.

дым бывает многослойным,

если сам стоишь под ним.

мы его с тобой догоним -

он опять застрянет в горле

песенкой птенца.

у меня лица нет, милый,

ни отца нет, ни могилы, и с конца,

как с листа, ты жизнь читаешь оттого,

что меня не знаешь, я лишь -

отраженье от тебя - и для Него.

* * *

медуницу перед грозой

вспоминают перед приговором.

запах водорослей и солнца,

когда плеск дыханья в ушах

отдается на швах души,

растревоженной мысленным взором.

вспоминают тепло избяное,

как тебе было б со мною,

отряхнувшись от снега и льда,

если б добраться сюда.

* * *

когда строем идешь,

то можно обдумать не в такт

всю эту музыку прошлого

и молчание будущего,

отданного незадешево,

и когда бы ты мог бы сам еще...

ну и чего же хорошего?

- а всё прекрасно у гаснущего

заката в твоих руках!

второпях обжигаются взглядом

встречным - но не отнимется

ни долгов твоих, ни прохлады

от лица, ни имени птицы.

7 марта:

* * *

А-ю

этот в рясе запутавшийся,

пропустивший любовь не по рюмочке,

оттого и угрюм,

что ему еще жить для чего-то.

почему это

небо

над нами висит одинаково,

когда ближе к нему

на исходе прощального знака?


* * *

очки, тетрадка после человека.

окно, великоватое для жизни

последующей: виноватый взгляд

не близких, - ах, не надо убиваться,


придется заново влачить учиться

и ощупью, и наугад.

* * *

горечь жасмина,

женского имени,

времени.

город полощется:

горло хрипит мотоциклами

на главной площади

у собора и голубей,

вскормленных

смехом

и пестицидами

заповедными:

не согреши, не убей,

не соблазни.

но когда я украла тебя

только лишь на ночь - душистую и глазастую

(вспомяни ее в муках, навзничь повержен и жизнью, и смертью), -

как мы были счастливы в той вечности, где я одна стою, -

так и не заметив, что высланы строчкой в конверте.


10 марта:

* * *

Д.

ты хочешь знать, как плачут по ночам?

так, что соседи думают - смеются,

и сами прекращают бить посуду;

да если бы одни тарелки...

ты хочешь видеть - но там нету слёз,

вмешаться - там не будет никого,

лишь тень твоя, и в зеркале мельканье,

из черным занавешенных осколков.

11 марта:

* * *

что ж и слов у тебя не осталось,

ни гирлянд новогодних и даже

пасочной скорлупы,

лепестков перелетного лета;

ни дождей у тебя для меня,

поцелуев укромных и робких?

взмаха птицы над головой,

повторяющей голос не твой.

* * *

как вы живете в полном безразличье

друг к другу? не продраться мне сквозь прутья,

стегающие по лицу.

не увернуться от порыва ветра

и хлещущего по глазам

дождя стального, и к крыльцу

не подъезжающей машины:

она в грязи застряла там,

куда самой мне не добраться

обратно и в кромешном сне:

туда, где плачут обо мне.

* * *

я загибаю пальцы наугад:

вот этот - вспомнит мое имя,

а этот - узнавал в толпе.

тому сорОка дров колола,

варила манку - улетела,

перо обронено в грязи.

да и свое я сброшу тело, -

теперь туда меня вези.

* * *

В.Ф.

я хочу тебе все это передать

не словами: нет их, и не жестами,

не слезами, потому что - женскими,

что им верить: божья благодать,

оболгать кого угодно рады бы.

что мне слезы?! - я сама без надобы.

да и ты склонился по привычке

над тетрадкой - закрывать кавычки,

за собою двери и мосты.

дым отечества на сквозняке

мечется. а мы с тобой чисты

у Него в разжатом кулаке.

* * *

отозваться тебе вздохом,

на тебя - головной болью,

а не сердечной.

что такое хорошо и что плохо,

а главное, вечно,

кроме любви твоей,

не прокуренной, не разделенной

(ну разве что только в постели),

а ты-то думал, что тяжело они

даются, - на самом-то деле

поцелуи твои непреходящи, хоть и воздушны.

а мне нужно то, что не обрящем,

и что никому невозможно.

18 марта:

* * *

чему я рада - что уйду свободной

от тела, что мешает мне и плачет

от боли непомерной, - и от вас.

от нашей общей страсти поднаготной.

от родины, что не смогла иначе.

меня обрящет

не березка в поле,

а шелушащаяся от горячки

та карта битая в неволе,

от входа слева, что для правды вящей

колеблется от вшей под головой

и голосит: я вечный жребий твой.

меня догонит колокольчик бледный,

пыльцой потрется о ладонь - о нет:

звонят протяжно о душе последней.

- бог с ней.

* * *

как таракан, уставясь в угол,

со мною смерть не разлучалась.

но тлеющий лелеют уголь,

ах, искры гаснут на лету,

не разгорится пламя, выгнал

ты эту душу в высоту.

вот этот смятый воздух, смутный

зов родины сиюминутной,

от колокольчика пыльца

над церковью лиловоглазой,

где я не вспомнила ни разу

ни нас, ни сына, ни отца.

ты говоришь, мы жили? разве.

но без начала и лица.

* * *

я глаза от Тебя отвожу,

воспаленную совесть

не просто бужу, а неволю.

пока бог меня любит, есть миг,

вот закладка моя между книг,

вот сама я стою между вами,

разделяя последней чертой

это скудное стадное пламя

у него под могильной пятой.

* * *

болдинская осень мандельштама

в 11-м бараке.

яма? враки:

там нет ни дна, ни покрышки.

но нету и выше. с вышки

дня мне отсюда видно

прозрачно: проносят мимо.

* * *

обои без клопов - непостижимо!

но у меня в душе скребутся мыши.

они таких стихов мне понапишут,

что правды нет и выше, боже мой!

домой вернуться - обознаться телом,

ползла оттуда, а туда - летела

ромашкой, обрываемой зимой,

в снегу и через не могу.

* * *

отряхну черемуху от слез.

ты опять ее сюда принес.

почему тебе не спится там,

где уже не спиться, и топиться

можно разве только в облаках?

где с любимой в ледяных руках

ничего не страшно и не больно,

и все то, что с нашей колокольни

очевидно было - это прах.


* * *

запах сукровицы тошнотворный,

привкус боли - а значит, жива.

вот и лебедь летит малохольный

из-под правого рукава.

распускается роза под утро,

на нее сквозняками подуло,

это прошлое восстает,

и ворочается, как память,

в простынях родниковый лед -

застывать не хочет, как камень,

вересковых губ моих мед.

* * *

на вертеле совести

зиждется даже тело.

душа упорхнула,

но возвратится от жажды

чужой: это мучают ею не тех ли,

кого я сама хотела однажды,

и не спасла, равнодушно шествуя мимо,

роняя перчатки и мерцая духами,

пока вы стонали голосами моими

и глядя сами моими глазами.


* * *

сколько вас на моей натруженной совести.

как вести себя? никогда - успокоиться.

при воспалении мысль не полыхала,

а замерзала с расстегнутом криком:

ей все мАло,

потому что малО

в этом мире равновеликом,

как добру - зло.

* * *

как тяжело бы я ни умирала,

вам это предстоит:

я буду вас

встречать,

где ни кавказа, ни урала,

увы, ура, не различать;

не подличать, не подбирать слова,

как сребреники тусклые с земли, -

у ней кружится голова,

она сжигает корабли

до середины золотой

под этой надписью пустой.

* * *

что мы о грустном? подними лицо -

представь, что солнце!

отразилось небо

в морской волне, пропитанной, как кровью,

соленым иодом, сладким гиацинтом,

прозрачной рыбьей косточкой в руке.

и ничего, что никогда там не был.

- что ты не будешь в нашем далеке.

19 марта:

* * *

время суток закончится,

потому иссякают стихи,

а поэзия - длится и дышит,

и даже глубже и выше

взбирается анти-жизнь,

развязав узелки на память -

капроновый детский бантик,

женский, со стрелкой, чулок.

а тебе уже невдомек -

нереализованные желанья,

не говоря о возможностях.

тлеет один уголек,

в уголок ты забился и спишь:

главное слово - тишь.

* * *

мне нечего сказать и нечем.

кто будет слушать у воды

мои протяжные следы?

прохожий ветер? он беспечен

и нахватался ерунды

не первородной

к нашей встрече.

изменчивые облака?

у них всегда дрожит рука,

меняя облики и званья.

могильный камень у ворот?

но он пристанище дает

лишь одеянью,

- не деянью.

конечно, книга на песке.

ты, от меня на волоске.

* * *

мысль моя устает от себя,

это трезвая гибель сократа,

на странице созвездье собрата,

от него ни на йоту нельзя.

это слишком смешно произносится:

"я стихи написала", курносица

и кокетка, - да мне бы лицом

на балу и в борделе - в меха,

а не горькое мясо стиха

зажевать вместе с этим концом

где уже ни лица, ни греха.


* * *

я в языке - трава на берегу,

колышащаяся у глаз

лежащего ничком,

когда

мурашка на стебле жестоком

все застит из-под рукава.

одно зачли - не убегу, -

свисти в меня,

нижи гаданье,

шепчи по букве имя милой, -

а все, что было между нами,

восходит мной же над могилой.

* * *

"подтекает луна" аввакума,

на свече не спалившего пальцы,

по-собачьи отгрызаны братом,

только в том виноватом, что русским

невдомек ни уроки кутузки,

ни на стрАны заморские пялиться,

ни чужие успехи смакуя.

а задавлен толпой, на соломе

меж мышей, или вшей, или ваши

наших мельче - ты счастлив, что в доме,

против никона клясться умеючи,

матерщинник-молитвенник батька

аввакум, что бог не дал ума,

кроме рабства и скотства собора -

помирать однова у забора,

воскресать без копья и без платья,

без базара и для разговора,

раскрывая в полнеба объятья,

а внизу ты все та же, тюрьма.

на цепи ты сидел или ползал?

бог-то строит нас из-под кнута,

по байкальскому льду синим полозом,

отпечатанным у живота

твоего, нОги черные плавя

к своей вящей, но верной ли, славе.

* * *

Г.Горчакову

нет, не "родился, жил и умер", -

точней, "страдал".

посередине

мгновенье чудное стоИт

и костью в горле расширяет

мой горизонт и ваши будни.

а на экране, на картине

сей вид преображен, уж он

сам позаботится, - рукою

небесной проведет по строчке,

и расслоится материал -

не вспомнишь,

угол ли, овал

в уста живые целовал,

как лепесток, опавшей дочки.

* * *

холодней равнодушных тюльпанов,

кружевных и глумливых на пасху,

по рассыпчатой горсти земли

я ступаю от жизни вдали:

мне так видится легче и четче

твой источник, веселый начетчик

наших дней на снегу и в пыли.

ты кукушка моя разбитная,

твой подкидыш стоит - озирается:

кто подаст, от меня отбирая,

то, что вы накопили

зря, отцы,

потому что одна генерация

перечеркивает другую,

начиная с коротенькой памяти

на твоей же заплеванной паперти.

20 марта:

* * *

к чему и достоевский, и толстой

пришли, выписывая вензеля

на смертном одеяле,

как земля

вращающемся из-под ног -

что ты еще при жизни занемог,

и только то и понял, как намек, -

что не дано.

не суждено.

шути

в конце пути напропалую,

поскольку там, где времени в обрез,

разверзлась пропасть,

потому что без

тебя ей не пропасть на боковую,

и оттого, что зренье напряжешь -

умножится на ложе та же ложь.

* * *

Ц. и М.

у великих поэтов

нет ни похорон,

ни могилы

именнОй,

от ворон и червей ускользающей ночью,

нету черни у гроба, - от грома аплодисментов

только молнии пышут в растрескавшихся небесах,

затихая от слова,

которым томительно дышат

невесомые души, услышав и не написав.

* * *

Ю.В.

нет, я взираю не с чужих высот,

а изнутри, из глубины колодца,

где слизь червей не слипнется, - прервется:

душа - летуча,

дух - весом,

а девушки с веслом - не остается.

тот мимолетный сон я оброню

тебе на память лепестком ромашки -

и просто ню, когда в отместку дню

запросишь ночи, но не дашь отмашки.

а чтоб мурашки по спине литой

гуляли ласковей, мои ресницы

тебе приснятся, - дождь, но проливной, -

а не из опрокинутой рюмашки.


* * *

В.Ф.

у юноши стального провода

натянуты, как строчка на излете,

но остальное в музыке - вода,

и вы ее не выльете, не пьете.

так слово - ни туда и ни сюда,

когда чужое имя позовете.


21 марта:

* * *

лебедь по воду ходил,

отражение удил

неземной подруги.

так твое тело во вмятинах

не желает со мной расставаться,

и только речь невнятная

позволит нам доцеловаться,

и всё на круги своя.

* * *

я вспоминаю, как была землей.

но нет, водой

и воздухом бескрылым.

я обхожу могилы стороной:

еще томиться там,

и я забыла,

откуда выход, а точней, куда,

когда у горла плещется вода

и не внимает

этой песне стылой.

* * *

О.

эротика религии влечет?

влачит в поклоне по мирским ступеням.

так от горошин детские колени

измяты, отгорожен дикий сад,

куда тебе заказано назад,

а ты все ищешь узкую лазейку -

глазей-ка лучше в зеркало, собрат.


* * *

река мне интересней моря,

старик мне моря любопытней,

да я себе - осточертела

не то что вне души - вне тела

красивого, всего обидней,

но тающего в разговоре

самой с собой: мала обитель.

* * *

черемуха грозЫ набухшей вянет.

в стакане пузыри еще бунтуют

и мнут стекло прозрачной чешуей.

в обмане - истина, когда достанет

сил и терпенья, крепче забинтуют

сквозную рану - в память с головой.

уйди навеки, окунись, расслабься,

возгонится расстойка злого теста,

ошибки подгребая на углях,

а без мучений - и тебе нет места

влюбляться там, где кожу заголят.

* * *

успеешь испытать через семью

мою, рассеянную по углам


картины мира, как я там пою,

где не воздастся по былым делам, -

а только свежим, словно снег в крови,

где онемевшей глоткой от любви

заходится во льду сторожевом

страноприимный мой, марина, дом.


25 марта:

* * *

мои друзья, почуявшие смерть

по запаху - рокфора?

пармезана?

в базилике

я ухожу так рано,

почивши в бозе -

чтобы вам не сметь

оглядываться на мое лицо

тряпичной куклы, восковое,

походной песней войсковою

сопровождая эту смесь

любви и нежности

конца концов -

обиды старцев, острия юнцов.

- мои друзья, что отвернулись хором

под пристальным ночным дозором.

* * *

смерч ван гога, завихренный вороном,

или луч мандельштама сквозной,

вам неправо - и мне в ту же сторону, -

не стояли бы вы за спиной,

онемевшей в мурашках от взгляда.

все режимы пройдут - мы останемся

ускользать к первобытному танцу,

ваше таинство!

- это за мной

эхо зимнего сада дотянется.

* * *

неосторожна с музыкой, в которой

живу я, не дыша и не смеркаясь.


я с фетом бы поговорить хотела

и тютчева услышать, символистов

не терпится мне кое-что спросить,

при акмеизме помолчать, и древних

заклятий

нерушимой связи выпить.

но почему за нами наблюдают

луна и солнце, друг врага сменяя?

я из пространства отойду - во время,

беременная мертвыми стихами,

наполовину слово проглотив

и растоптав ладошку земляники...

* * *

ночные каракули не разобрать, и вовеки.

так братьев уносит одна нежилая эпоха.

ну что ж мне теперь, пустоту обнимать, и на верность

себя ослеплять

или ваше тревожное эхо?

но выше-то нет, или вышит не птицами воздух,

и свинка весеняя веток

набухла не телом

в крахмальном тумане, где я пролетела не возле

тебя, отражение нашей заблудшей реки

или пахоты женщины падшей?

* * *

свинка веток весной,

ну никак нельзя

этот ветер сквозной

губою телячьей брать,

потому что щемит,

что и ты не со мной,

и что мы не друзья,

мой брат.

* * *

мне все равно, вполоборота

я нарисуюсь на стекле,

окину вас,

и с новой ноты

к окну прильну в чужом тепле.

вот этой вазы безымянной

потусторонние глаза,

опавшей розы воздух пьяный

и музыки голубизна,

твоей руки, прохлады дикой,

зажата запонкой

струя,

которой надо бы стыдиться,

но ничего не слышу я.

* * *

в крахмал тумана и кромешный день

я ничего не стою, и сирени

не на мои бросаются колени,

когда тебе уже смеяться лень

над этим миром вражьим и пустым

под выстрелом на сцене холостым,

над брачным ложем не своим, а все же -

открой ладонь, там, на себя похожа,

стыдливо извивается судьба,

не узнавая присмерти себя.

* * *

не подходи ни к таинству, ни к вечности

в ее непреходящей многозначности,

она сметет, и не смутит ее

пустое откровение твое


в стране, где нет ни ягод, ни грибов

духмяных.

а когда перед грозой

не шелохнутся ветки за окном,

твоя аудитория огромна -

нанизанная птицами любовь,

бездомный нищий и щенок босой,

стесняющийся молнии

и грома.

* * *

близкие удаляются в ясном уме,

кристальной памяти.

просто зубы залили цементом -

целебные песни иссякли;

и всякой всячине

удивляются больше, чем мне;

и на часы поглядывают по привычке.

но открыть кавычки уже некогда,

и к новой лычке

бутылку не то что массандры, -

стакана воды

поднести не успели бы завтра.

* * *

чеканка слОва и огранка крика.

но ты, свеча послушная, гори-ка,

бывалой пляской утоли ладонь

в прозрачно розовеющий огонь.

я провожаю музыкой своих

друзей последних: стих немногословен

он стихнет ветром всплеснутых ладоней,

на полувздохе и меня свалив.

на закопченный потолок одна

звезда взойдет, осмотрится, воспрянет -

как девочка, играя между вами,

в колодце звонком не достала дна.

26 марта:

* * *

туманной ночью мается душа,

пустые звезды на земле кроша,

возведена курком наизготовке,

застряла на случайной остановке

и двух полозьев отраженный свет

вбирает: это звон монет, не звёзд,

согнул тебя на рельсы в полный рост.

* * *

так озноб метнется в теле,

и шарахнется душа,

пробкой выбьет из постели,

где ты жался не дыша -

ждал подмоги на дороге,

белой ленточкой маша.

жизнь проиграна дотла,

это - крошки со стола,

неужели на карачках

подбирать себя на скачках

из разбитого стекла?

* * *

опять вороны в этом марте

мне не дают забыться - гомон

и гон над домом, рукавом

сметает ветер их, тревога

меня несет отсюда вон:

оргазм от боли, не катарсис,

и на вершине вместо бога -

ночной дозор. богдатский вор.


28 марта:

* * *

ветер просеет цветы сквозь лес,

я за тебя зацеплюсь.

нету глаз сапфировых злей,

в них не держится грусть.

опрокинута тенью ресниц,

не найду дороги назад,

только не снись мне, чтобы с Ним

шла, ничего не сказав.

* * *

прольется улица на улей наш пасхальный.

тюльпаном выстелит лицо и отраженье.

мы не заметили, а всё еще порхали,

как в небе копится сквозное напряженье.

налево шаг - стрельба по воробьям,

направо гомон - заглушить раскатом,

и, мир объяв, уже склоняюсь я

к небесным утомительным забавам.

* * *

всех птиц просыпал ветер из ветвей,

листвою и цветами оборвал

наш карнавал, где я стою - левей,

не вписываясь в рамку и овал:

круги стиха соединяет камень,

рекою брошенный небрежно.

на набережной дома нету, - память

пустой страницы белоснежной.

* * *

ни поправить простыни,

поднести воды холодной -


никогда уже.

болотный,

жидкий цвет больничных стен

заслонив собою,

дни

скоротать вдвоем - сиделкой

наших розных двух систем

вашей жизни злой и мелкой -

никогда уже,

мой сын.

распахнула руки - выстрел,

до какой ты правды вызрел,

невесом, невыносим

из огня?

забудь меня.

я, лицо к тебе склоня,

ухожу легко и быстро.

* * *

в твоей горячке я всегда с тобой

тебя веду к цветам на водопой

и к птицам на прибежище земное.

то одеяло ночью подоткну,

где оставлял ты и меня одну.

не знавшую сыновнего покоя.

то зачерпну тебе иных лекарств

из наших царств разгульных и раздольных,

и колокольней прозвоню. то - больно

тебе, а я уж тучей разлеглась

вдоль горизонта, чтоб омыть твой свет

вечерний, и на утренний сменять:

ты мать не прогоняй, ей дела нет

иного, но - утешить и обнять.


* * *

живодерней пропахла страна моя, -

будто ницца - убийца в чахотке

голубой, поправляет колготки

трансвестита, - ты, тварь ресторанная,

отвори мне, как жилы, жилье,

гробовое молчание родины -

спирт, настоянный на смородине,

влился в самое сердце мое.

приюти богомольцев, монако,

чтоб избыть их на совесть однако

теплым воздухом перемен.

я встречаю с таким же азартом

революциюнаоборот,

ослепительное ваше завтра.

перемелется музыка в кровь,

где россия проиграна в карты,

и сочится из тающих вен.

* * *

я тебя победила,

тиран

разных стран.

я уже разбудила

те силы, что с четырех

сторон

на твое воронье

без страха глядят и свое

слово жуют и смакуют,

пока ты

в потных брюках от ужаса

избежать высоты

нашей тужишься.

* * *

ничего себе, муза -

стальной этот,

тусклый, гранитный!

поднимающий с полу

и жару подбросивший жажде

на скаку в этой схватке

постельной, постылой, бессильной!

кто бы знал, как хохочет

он, руки раскинувши трупу,

и по крупу стегает, и взвинчивает удила, -

я бы тоже шутила,

когда б я под ним ни была.

* * *

круги раскатаны, как тесто, по листу,

трава колеблется в покинутом лесу,

ни птиц, ни всхлипа влаги дождевой,

все пало ниц пред болью грозовой,

и я былинка против родины твоей,

и я бы вымогнуть посмела сына вспять,

да хочет спать он в мертвой синеве,

где на руки, не разбудив, не взять.

* * *

вы отвернулись, не подав руки.

не в силах вымолвить и вымолить меня

на берегу неведомой реки

и на закате дня разминовенья.

вот первый ангел прошуршал крылом,

не задевая вас, но это веянье

отдастся эхом чудного мгновенья

за вашим письменным, пустым столом.

* * *

(Тамаре Поддубной)

философия поэзии блестит

вот как соль, и снежный ком, и санный путь

или музыка, зажатая в горсти -

погрусти, заслушайся, забудь:

никуда ее не повернуть,

никогда за ней не добрести.

* * *

ах господи, побрезговав садистом,

не мне себя пред зеркалом стыдиться

и слезы лить неразделенных ран.

я думаю, ты сам себе не рад

у врат отверженности и соблазна,

где каменное кружево оград

со скальпелем сдирается не сразу.

* * *

в поисках того времени,

которого не случится,

не будет мне

при луне,

я в тебе лишь, читатель, уверена,

как в этой песне лучистой,

у самой смерти на дне.

у меня открылся новый голос,

у него на волосках кристаллы

остывают в бархатной пыльце,

это птица-логос, непрестанно -

об отце и сыне, об отце.

* * *

мой малыш по имени выкидыш,

был бы защитник и первенец, -

как ты меня там слышишь,

прижатый по-прежнему к сердцу?

я с тобой могу посоветоваться,

сколько мне биться по свету,

где без матери и без отца

переносится птицей пыльца,

и где я - с цветка на цветок,

только слову - единоверкою.

а на клетку накинут платок,

как на черное зеркало.

* * *

что на вершине иерусалима,

что в глубине подземных руд украдкой

одно святое повторяешь имя

над тачкой в шахте или над тетрадкой, -

отсюда плохо слышно или также,

под этот свист и мат многоэтажный,

убожество попов и площадей,

неистовства страстнЫх твоих идей,

коленопреклоненных посиделок

у равнодушного к молитве тела?

* * *

я ненавижу благочестие,

добропорядочность, соборность

и стадность, - кучевые очи

замызганности туч и прочих

тех, кто витает в облаках

и ждет завистливо: а если я

споткнусь об эту беззаботность

с грудным ребенком на руках?

* * *

моей картине подобрали рамку: смерть.

портрет похож, последние штрихи

по рангу мне положены, подсижены.

была я собеседник и сосед

себе, читавший вслух свои стихи,

ни дьяволом, ни богом не обижена, -

а вот споткнулась

стылая рука

над эпитафией под облака.

29 марта:

* * *

мне на письме не хватает знака улыбки,

там, где нет слов, и где эта диктовка,

из чувства долга (отдельно), из чувства страсти -

нет, я недорого отдам твое участье

и нашу участь, - не мучась и повинуясь.

так уж не мучась? но сколько еще к Нему есть

знаков вопроса?

а больше  всё - восклицаний.

* * *

друзья мои, как по команде,

еще нашли, чем заниматься -

и пыль стирать, и грунт месить,

игру затеяли со мною -

в пятнашки, прятки.

где ж вы, братцы?

я счастлива, что все в порядке

у вас под мертвенной луною.

* * *

что-то шалость обветшалась,

износилась добела,


обернулась - в чем была.

больше хочется покоя

хоть на краешке стола;

чтоб любовь своей рукою

осторожно провела

по угаснувшей улыбке,

по воздушным поцелуям -

ни удавке, ни уловке

не отдав полуживую.

* * *

стих мал, но больше нету сил

на бОльшее: стихают звуки,

оттенки меркнут, пустоцвет

выходит гордо на страницу,

и у него в словах двоится

не от невстречи - от разлуки

мелькают сброшенные лица,

где и на "да" судьбы уж нет.

* * *

рейн потек в другую сторону,

я его передышала,

расправляя корабли

с островка моей земли.

заметались только вороны,

на странице обветшалой

ударяясь об углы.

* * *

как тебе меня не достанет

в этом имени, в этом стане

незнакомой, чужой!

с леденцом за душой -

целовать не моими устами,

а кольчугой да чешуей.

пока я в нашем долгом пламени

покаянным лебедем плаваю.

(Подборка "Лики любви" плавно перетекла в философско-эротический дневник: я всего-навсего посильно исследую смерть и любовь, - пусть тональность написанного не вводит вас в заблуждение. Это дневниковый жанр, ежедневный журнал в стихах, далеко не все из которых вместились в это собрание. Сюда вкраплены также самые важные для меня посвящения политзаключенным России).

29 марта (игра на двоих; первое стихотворение принадлежит Давиду Паташинскому):

*** (автор - Цун).

Последнее время стало холодно жить,

последние песни поет молодой рассвет.

А ты держи меня, спать уложи.

Не говори, что состоим в родстве.

Это родство душ убивает хуже любви.

Жена, муж. Вареные соловьи

пустых сердец уже не дают дрозда.

Такая судьба. Оказалась тоже пуста.

Если горит, это горит звезда.

Как правило, на самом конце креста.

Последнее время ляжет на горло сну.

Если воем, значит, зовем весну.

Если холодно, значит, ложимся спать.

Знаешь, куда во сне придем умирать,

в какую страну, где нас забыли все,

в густой траве, на речной золотой косе.

...............


в густой траве, на

золотой косе,

где на постой оставили нас на привязи,

ослепшие лошади ходят по кругу в овсе,

только друг другом из подземелья признаны.

призваны словом - да нет у них языка,

и над строкой их

клубится заманчивый дым -

вроде река на рассвете, где мы пока

не были сами, где тесно быть молодым

у одного изголовья, когда оно не

на восход смотрит,

думая, что это день

возгорается будущий, - нет, а это в огне

напоследок

колышется

наша общая тень.

..................................................

(30 марта):

нет, этим душам

обратно в тело нельзя.

споткнутся о воздух и поранят крыло,

вот мы и дружим, как будто жизнь уже вся

испарилась дыханием на стекло

и отражает обтекаемые углы:

долог долг, и вся недолга, так просто,

как

не услышать вопроса - и не могли

угли руками хватать, пока ближе - звезды.

губы оближешь - и ветер траву стрижет,

тише, обяжешь: не подходите, братцы.

ради чего просыпАться, скажи, - ожог

или кружок продышав, что не сможет статься?

..............


я сестра милосердия всем,

это слово целует слово.

не буди меня, по росе

не тащили еще живого,

упирающегося дыханьем

в незабудки и лопухи,

где стихами - лишь только раним:

наповал не убьют стихи.

жить заставят,

тянуться песней

из последних кромешных звезд

во весь рост, потому что если

остановишься -

Он зовет.

.........................

Поэтический дневник (продолжение).

3 апреля:

* * *

(до новостей).

1

он умирает -

дай ему побыть

наедине с собой. ищу я слово -

так с богом? перед богом?

не продлить, -

повременить восторженные слезы

толпы внизу, куда давно не вхож

он сам, но кожей чувствует ушибы

чужие, как на перекрестке дыбы

пытаемый

уже провидит ложь,

похожую на жизнь, -

и все же, все ж.

я думаю, в страданьи мы могли бы

не видеть этих покаянных рож

и восхищенных нашей болью, ибо

сей крестный путь на смертного похож.

2

два старика глубоких, подневольных -

петух заморский брежнев, побрякушку

струящимися трогает губами, -

и папа римский, бог меня прости,

устами страждущими прикоснется

к молитве, сложенной в чужой горсти.

мне жаль их одинаково, доживших

до самых

милостей всевышних,

куда бы нам не добрести, -

не провести Его

судьбой печальной.

крести себя от этих мук венчальных.

3

я думаю, как тихо у него,

куда

не проникают жалость,

любовь;

а ненависти нет.

там растворилось чувство долга,

и за ненадобностью слух

сосредоточился вовнутрь.

там светом заменяют

тьму,

чтоб выдержать себя

ему

и не упасть на полдороге,

чтоб нам отсюда было видно,

как высоко

до богородицы

брести

из общего

овина.

4

на растерзанье влюбленной толпы и на откуп

отдан прижизненно тот, кто хотел бы - посмертно

словом остаться и взмахом руки золотистой,

сквозь которую вечность

цедит кристаллы песка,

чтобы не было силы

иной

у живого ростка.

там, за пределами всякой целебной молитвы,

где излиться лишь светом и тишиной остается,

жизни перечит

чье-то бездонное небо,

потому что есть нечто важней и бескрайней границ,

пред которыми падаешь ниц.


* * *

В.К.

в густой воронке от снаряда,

заросшей лопухом по краю,

мы в гольфах белых разыграем

еще не начатую жизнь,

оглядываться нам - не надо,

тайник остался за сараем,

вот фольга, стеклышко, держи

за юбку маму или няню,

не умирай, пришли за нами

совсем ручного мотылька -

с иглы он рвется в облака,

в изгнанье.

божья жжет коровка

и хлеба просит, нет, води,

считай до трех, умеешь?

жди,

пока дожди пройдут, и снова

из дома выпустит - которая

змею пригрела на груди,

и сказку страшную расскажет.

но чтО сравняется с судьбой!

ах няня, не приснится даже

тебЕ такое. - Бог с тобой.

* * *

В.К.

в ворОнке от снаряда,

заросшей лопухом...

на воронкЕ от взгляда,

от музыки бегом,

неуловимых мстителей

смеркается закат -

хотите ли, блюстители,

ворОтитесь назад,

чтоб нам опять с начала

пройти, как по воде,

пОсуху. я измельчала,

вся впереди, - быть беде.

* * *

В.К.

валя-валентинка.

летит паутинка

капрона на лице.

нет уже той улицы,

солнышку ссутулиться -

а не влезть в ушкО.

на него нашепчет

память, разворочена:

гОрода нет.

- короче и страны нет,

на волоске от жизни, -

и нАс нет с тобой,

ненастней

будущего,

счастливей

прошлого,

обрящем

настоящее.

* * *

воровской ген

страны моей и народа -

знать, порода такая,

не потакает святым,

и с высоты - лишь плюется

удобней, ближе, на ты.

так блюдца надежней бьются,

от счастья что остается,

прах отечества, дым.

* * *

я знаю, как время остановить,

и слово в слово пулю отлить,

отпив этот птичий эрос.

я помню, как вечность

разверзлась

вспять:


вздохнув мороза, уткнешься спать

в первый прохожий сугроб.

я вижу еще, как на лоб сползла

прядка снега под солнцем

будущего.

и цветами зла,

как детьми,

украшены удила

того, кто вблизи пасется.

* * *

долг - это волк озирающийся,

впадающий волгой в каспий,

иволгой - в лиственный лес,

еще задержавшийся в зеркале

с черной тряпкой наперевес.

5 апреля:

* * *

1

меня тошнит от ужаса,

от этого рыбьего запаха,

что она вешалась, фартук

не сняв и не вылив карман,

а не то что,

как не дописав роман

со смертью,

на завтрак

себя предложив червям:

они ценят молчание слОва.

2

кому ты, кама, прикарманена,

из фартука в ладони выльешься,

по шляпку лезвием войдешь?

в ладонь пером вопьешься пристальным, -

проходит кама, летний дождь -

он стороной видней, как приставу

ночь - холоднее. дальше - признаки

всего, что нам при свете - ложь.

3

кипяток жизни ошпарится о бабью сыть.

он бьется ключом от молчанья, когда к земле

приложишь не ушко игольное - вслушаться в рельс,

и даже не шею, где колокольней полощется бес

мелкий, безжизненный, высыхающий слезой на ветру.

выдь на просторы, веселей будет утру жужжать,

пчелой потягиваться спросонья, слизывать мед,

чтобы костру погребальному с голоса не дрожать,

когда он поймает. отмается. и поймет.

* * *

абсикосы на спирту

пахнут лесом и грибами

из иных долгот, - за нами

без вины долгов не знали:

изымали высоту.

почему, скажи, меня

только умершие помнят?

или все мы жили после

затянувшегося дня -

как шнурком на шее, - для

те мгновения, что подле

пролетали, веселя?

ты землею из-под ног

уходил тогда, не понят

с полуслова: смерть догонит -

лишь бы дать договорить.


* * *

молодые животные - дети,

раскинувшиеся на шкуре

матери убиенной.

так вольготно им спать,

уткнувшись дыханием в полдень,

где место подвигам

обозначится,

только бы подле

оставались подольше

и мной обезболивали

свою волю.

* * *

Д.

прости

слегка присвоенный стишок:

напосошок

мне нужно с кем-то выпить,

а в метрах поэтических - вершок,

а не шесток засиженный - ты ближе

коту, на дне скребущему мешок.

еще смешок последний, ибо выше

не выжил, - не дыша, один кружок

по бледной ряске водомеркой вышил.

а снизу посмотреть - на потолке

зажато небо у меня в руке,

стаканом опрокинуто прозрачно

на все, что нами попусту растрачено.

* * *

жирные листья нарциссов косить из-под ног,

ядом умыться, зеленкой обмазать колени,

щучье веленье исполнить: когда занемог,

не подниматься, в земле раствориться, от лени

не отлететь далеко, головою кивать,

вдруг обернуться мудреной цветочною чашкой -

пить беспробудно, и участи тяжкой для вас -

нет, не желать, опрокинувшись мертвою пташкой.

* * *

что незабудки помнят? это небо,

твои глаза, прошедшие, как море?

след птичьих лапок не поёт, -

смеркается в росе вечерней,

предвидя будущий полёт

в надежде верности дочерней,

сыновней музыки стальной.

мешают крылья за спиной:

торопятся, уже трепещут, -

скорей, пока не рукоплещут,

проститесь, милые, со мной.

* * *


(Подорожная А.Б.)

тебя я рада видеть на Земле, -

прижат к рулю и отражен в стекле -

ты помнишь ветровые? было время

безмерно, и не щелкало в стволе

затвором, и не тикало, - нале-

во поверни: налей там, что не вредно.

а можно злей сегодня: неспроста

не движется последняя верста

или черта, и ни черта не видно

за поворотом, тут по нотам - ста

нам не хватает километров, винно-

неводочных изделий или лет -

еще подлей, а некуда: полёт

сквозь ветровое, через огоньки,

сорвавшиеся с бреющей руки,

да это витражи на виражах

европы сельской в сельтерской, ежах

наизготовке, рыщущих лисицах,

кровИ на лобовом:

им объезжать

таких коней, как ты, - не научиться.

6 апреля:

* * *

1

не заслоняйся водкой от себя,

твой мутный взгляд не спит, а стекленеет,

он раскален от падших на колени

моих ресниц. так птицы, веселя

таких, как мы, ползучих по щеке

слезой дворовой и бездарной строчкой,

то тучку подгоняют и к строке

прикалывают мотыльком, то проще -

оставят росчерк в небе ледяной,

чтоб ты запомнил, как так - не со мной.

2

деля любовь на кошку и собачку,

цветок в окошке, цаплю от китайцев,

примерзшею ногою к полынье,

а круглым глазом - спящую на мне,

пока я утром вытащу заначку

и поднесу ей собственные яйца, -

так вот, любовь пространством оделяя,

давно махнув крылом на неизбежность,

я успеваю вспомнить, как тебя я -

и позабыть, чего не будет прежде.

3

моя любовь безудержна, безмерна;

мне музыку однажды предпочли,

так ты теперь - предчувствие поэмы.

я стОю мессы: я уже ни с места

навстречу не сдвигаю даже брови;

манерна? нет, конечно. но вдали

так хорошо не снизойти до темы,

расслабившись, как теплый луч в пыли,

блуждающий по замершему телу.

* * *

увЕрен ли ты, что меня читаешь,

как я пишу? а если наизнанку

и напросвет?.. свой новый почерк я

не разберу, - не видно ни черта лишь,

консервную подкидываю банку,

и скачет бита битая ничья.

забытый звук. заросший двор по горло,

гляди: крапива острекала... слово

какое гиблое, скользит проворно

ужихой родина в моей крови.

ее догонишь - но из углового

по нашим жгут прицельные, свои.

7 апреля:

* * *

уже губы болят - целовать тебя на ветру,

лижут край карамели от Облака и глотают

слЁзы, которые тряпкой для мела сотру

и смело в глаза

не посмотрю: светает

на той оконечности жизни и материка,

где лодка не ждет,

и подушку из-под кулака

выбивает с перьями один бородатый старик:

эти космы как волны разбросаны, и на крик

срывается шепот, космический издалека, -

ату, тут уже ближе, в наручниках на века.


* * *

господи, да когда ж это кончится,

птичья эротика

круглых-квадратных пальцев,

ласкающих по ночам так тепло и невнятно,

звездная конница, что

не догонит лицА,

устремленная вспять, -

на него полагается - спать.

- а нЕ на кого,

от наркотика выныривая в строку на полном скаку

и вдрызг разбиваясь, - лишь бы проснуться под утро!

* * *

твои губы для греха

сОзданы,

отвожу и я глаза

первозданно,

мне не хочется черной смородины -

я занюхаю листом чужестранным.

вот и птицы по ночам издеваются,

всё поют они, пока раздеваются,

и на ветках под утро повешены

всё такие же как я нагие женщины.

и чего им не хватало в прохладе-то,

перекладины какой выше гОлоса?

и увидишь ли ты их, милый, где ж еще,

отвернувшийся

с гОря-гордости?

* * *

(автопортрет).

запах дождливой собаки от взмыленных рук

этой блудливой болтушки:

воспой - растопчи,

вот уж лучи засверкали, прошили вокруг

и подбираются к горлу горящей свечи,

наперехват розовеет лицо напросвет,

ножку отставить,

команда такая пожарная, -

цЕлую лету целУя,

призвать, и ответ

не разобрать

в этом водовороте, пожалуйста.

* * *

эта печная тяга

загадочного мужчины,

закадычного недруга

эта свечная стружка

понарошку осЫпется, -

семечки долущила

и разлюбила, конечно,

ноющую подружку.

но еще далеко нам до старости, а как прожить?

не до ста еще, но и ни ноя не видно, ни зги

в этих трущобах постельных, где лишь режим

заставляет вставать и ложиться все с той же ноги.

даже крысы ушли, заблудились.

- а уж как молодились.

* * *

(армейское).

так на мыло ловят кошек, собак,

и мальчишек на скользком снегу, -

а он думает: смогу? - убегу!

этот проданный за так, за пятак.

у него и затылок забрит,

и у нас еще вся жизнь впереди

вспоминать, как никто не забыт

был

на cпящей советской груди.

* * *

с кем жили мы - неважно, умирать

с кем - знаю, а тем более - остаться

другим гореть...

светить...

протянутой рукой

на небо указуя и взывая,

мол, святотатство - там же, где покой.

а правда - здесь,

живая,

ножевая.

9 марта:

* * *

Т.П. (КАРР).

("Как растет тревога к ночи..." А.Блок).

вода и масло, небо и земля,

песок и ветер.

я с толпы слагаю

себя, обязывая - с головой:

критическая масса в эти дни

довлеет не над нами, - в руки черни

мы сами отдаемся, но они

пусты, как ужас

на заре вечерней.

* * *

(огонь на воде).

там во тьме, на плывущей барже,

никогда не спит капитан.

значит, утро уже, на душе

скребется вечный рассвет,

пеной бежит по пятам

кончина, которой нет,

и мужчина, которого жду,

навсегда отводит беду.

* * *

ты просто понял, что любви не будет.

она мала такому обещанью, -

полжизни за учителя - отца

и мать,

но где же взять их без лица,

и без конца растущих, как ромашка,

колышущаяся над нами

на чистом - не листе, а поле?

проходят мимо по колени - люди,

не видно выше, не слыхать от боли,

что говорят.

но с красныя строки

они глядят на нас из-под руки.

* * *

устрица плоти вываливается навстречу моллюску,

узница или союзница,

в поте лица

или копоти похоти, -

но если плохо тебе, то забудет она сквозь блузку

высвечивать, что там полагается походя.

там, на небе, двигают мебель: гроза на подхвате;

как на ватине,  на паутине

простегано молнией

дедушкино пальто.

нет, не то...

а как вы полагаете,

там играя в лото и роняя бочонки под стол,

чтобы помнили, не виноватя, -

сколько еще мне, сколь..?

* * *

друг предал, как положено ему

по всем законам дружбы повседневной

и ворожбы.

но шаг его надменный

все отдается трепетом в ушах....

противен запах солнца от белья,

дождя от псины,

кладбища сырого,

где свидеться

нам не придется снова,

седины мертвым снегом убеля.

* * *

всё против христианства восстает.

его молитвой истребив полмира,

кумира иудейство создает, -

всей музыки не возмещает лира.

но возвещает рваная струна

подобие небесной экумены,

где нет религий, войн, и не нужна

собору мена,

и свободе - мера,

и не кривляется со сцены

вера..

* * *

что называется, в полном соку и расцвете

умирать неестественно, оттого и смущаются дети,

заглядывая за расстоянье и время, -

там с красной строки горизонта

им вместе со всеми

иными

выстаивать до другого рассвета,

где была я, но где меня - нету.

* * *

край облака

сверкает серебром

по окоему: это мы вдвоем

проходим наконец-то рука об руку.

и, гОловы задрав туда до обморока,

как птицы,

воскрешенные потомки

вливаются в воздушные потоки.

* * *

тяжче лебяжьего пуха моих поцелуев,

нежную музыку теплой душою вбирая, -

водкой нагретой на солнце первопрестольном,

где по колено в разгуле поешь ты и плачешь.

мы загниваем вместе с эпохой гнедою,

брезжит рассвет - уж не наш он, гневен от крови,

но я играю по нотам бабушек-фрейлен, -

лишь бы любовью испить эту полную чашу.

* * *

мятный дождик весны.

а то б всухомятку дожить.

но до дна не достала

блесна души окровавленной...

самое главное - стая

вспархивает со страниц

радости, мной оставленной

вам на легкую память.


* * *

я доживаю на границе,

где дождь бессмысленно струится

из ваших глаз.

но и оргазм,

читай - катарсис,

прервать нельзя,

как и строку -

на всем скаку.

* * *

я просто не встретила властной подруги - а жаль,

что шаль не откинула, в шелк не вошла искрометно,

а то б я бежала прохладней, чем эта печаль

в червоных браслетах и тусклой одежке немодной.

ну что уж теперь! сберегла, сохранила, чиста.

- начать бы опять, как малину листая с куста.

10 марта:

* * *

(проза жизни).

куда естественней, чем я, дышать стихами!

но вам всё мало сдержанных рыданий, -

зачем, скажи мне, эти муки длить?

так полагается? из страха наказанья

там, за чертой сей меловой и сердцу

не милой, вой на до и за делить?

ну да, диез. конечно: сорван голос,

в глуши кромешной не по-русски помню,

что говорю: учусь у птиц в окне, -

они одни все дни внимают мне

оставшиеся, повернувши головы,

а то - склонивши в призрачном огне.

но я не знаю, в чем я виновата:

не погрешила перед словом - жестким,

как будто узел стянутый ветвей.

так девочка все умоляет брата,

а он смеется, гладит против шерстки

и не прощает долгой жизни ей.

* * *

(моя жизнь).

вот это четыре стены.

и вОт я - к стене лицом

вплотную, взор уперши

и стершиеся ладони.

сколько вместилось души,

уж тут не найдут, не догонят.

еще занавесь окно,

а то оно смотрит зло,

что можно мне сквозь стекло

общаться с прохожей птицей.

и спать не давай: кино

какое еще приснится!

* * *

ты пробовал не говорить по-русски

с самим собой, поскольку бесполезно

тем более

с другими

за версту?

а высоту набрав, из тьмы небесной

ты понял птицу, времена поправ?

конечно, знаю: это ангел местный

там останавливает за рукав.

* * *

и в том, что жить еще останусь,

я виновата буду, верно,

и что на дне стакана вашего

я отражаюсь, и на нервы

безмерно действую, не спрашивая

у вас на это разрешенья, -

но мне бы только незаметно

отшелестеть промерзшей веткой

от января до воскрешенья.

* * *

переливается воздух от крика через гортань.

тесно песне полЫнью по пОлю бежать от себя.

дай передышку - зарыться в проезжую грязь:

позволь наконец мне упасть, раскинь эту рань

перед глазами потухшими, как река

на закате, когда самой ей хочется пить,

а ей предлагаются тонущие облака

всклинь, хотя некому некуда их отлить.

11 апреля:

* * *

каторга лучше, пожалуй, моей одиночки.

а ты сомневался?

там кандалы подают ледяные звоночки

на разные голоса

и в ритме вальса

жизнь удаляется:

родиться-страдать-умереть.

а нейтральная полоса -

меловая черта, где смерть,

за которой начнется опять -

жить, как спать.

* * *

"наитие" такой имеет вес,

что падаешь под ним, оно - соитие

души и неба,

шею тянешь без

веревки мыльной - там, за горизонтом,

где солнце пахнет ситцем и озоном

застиранным, - перемешали лИца,

а то и впрямь от ангелов двоится.

* * *

человека перечеркнуть

в долгий путь, на века,

где по полюшку-полю

воля вольная загуляла

вконец, и руки в бока.

там идет-гудет этот шум

ядовитый, весенний.

но я не о нем пишу,

уставши от воскрешений.

* * *

(будни).

сменить заезженную что ли пластинку,

посеменить за оркестром в окошке -

да он похоронный, - а мне бы

хоть духовую в губы

трубу бы

и тонкую паутинку

прозрачного неба, -

где бы

взять это крошево звезд

среди белого дня

под небритым трауром

по мне, но не у меня?

а может быть, не забыться,

полюбить эту серую цаплю,

с облаком слившуюся в тюльпанах

и спящих нарциссах,

пока она роняет по капле

жизнь мою, стоя на цирлах,

и по горло в воде?

а ведь так на так быть беде,

не все ль мне равно - когда, где?

* * *

лучше б на руки взял и подвесил

к этой мертвой петле выше птицы,

чтоб оттуда самой не спуститься

без тебя уже никогда.

лучше б весел ты был захмелевши,

мне бы легше качаться меж вишен,

я б тебя обнимала поникши

и звенела бы, как вода!

никуда долететь не пустили,

никому обернуться не дали:

или так, говорят, или нет -

а и мы в облаках не витали,

источая в отчаянье свет.

13 апреля:

* * *

(из камеры).

что там делают с тобой?

на глаза наплыло небо

за чердачною трубой

напросвет сквозь ломтик хлеба,

через узенький глоток -

на завязанный платок:

не забыть еще свободу,

кровь отплевывая мимо,

знать вперед одну заботу -

растянуть еще полгода,

сжав гармошкою до мига.

отыграть, конечно, в ящик,

чтобы с музыкой на ты

нас на слове к славе вящей

провожали с высоты:

вот и цензоры молчат,

вот и сердце... не стучат.

- перестукиваются.

и восходит новый чад

над закрытой улицей.

* * *

как погрузиться в бесконечность,

когда - по грудь в ее покое?

створаживая эту млечность,

спроваживать ее рукою -

по мановению движенья,

себя мишенью подставляя,

губами дудочку ловить.

а музыка чужая, злая

не хочет тень мою лепить,

ей лепотою - незабудки

и лепет женщины нагой

для мотылька,

что через сутки.

испепелен в траве тугой.

* * *

у меня в окне

всегда

плывет река

в обе стороны.

весь в ромашках дождевых,

там небосвод качается.

не грустите, облака,

что вас испили вОроны.

и деревья, - вас не спилят

из моего взора!

получается,

что память

крылья обмакнула

и всегда летит за нами

над волнами гула.

* * *

по отражению в воде

я знаю берег

и помню реку

с рыбами и нами -

кто утонул в ней,

дна не достает,

а все поет,

и верит.

а напросвет

и солнца, и рукИ

расходятся,

как пО ветру,

круги.

* * *

(подростковая эротика).

ну и что, что нет тебя?

и менЯ не будет.

так, друг друга оттеня,

мы выходим в люди,

у меня вот лютик едкий

глянцевеет мимо ртов,

у тебя вот - эта ветка,

отгоняет комаров

на тропинке дождевой,

где тряхну я головой,

и каскад еловых капель

цапель выстрелит домой,

потому что дОма цапли

соберут и нас по капле.

* * *

(витиеватое).

укороченная тень.

раскурочен новый день.

развороченная память

кособочит мой плетень.

насобачится облаять,

не отклеившись от стен.

уходи ты от меня

в мальвы выть, я брошу палку,

не ребро, мне кости жалко:

проживу еще полдня.

* * *

как больно сороки

сплетаются голосами!

слетают с ветвей

и обмахивают сиянье, -

так тень отражается

в памяти виноватой.

смотри-ка, есть что-то

важнее любви,

над эротикой близости,

над шероховатой корой

там, где дремлют небесные

низости.

поймаешь?

лови!


* * *

конечно, мне претят полутона.

я женщина, а значит, я одна

осуждена брести себе по свету

из тьмы, не облученная кольцом

давно потухшей чьей-то сигареты.

детьми - мы это знали напрямик, -

куда ушел, откуда мир возник.

...я и теперь ищу его приметы,

там, где ни дна, ни оправданья нету.

* * *

ударяют капли в траву.

всё еще наяву.

можно потрогать дождь,

если высунуть руку:

вот и пальцы еще, хоть

дочь

их выпустила в разлуку.

это золото детских волос

я собираю по злаку,

чтобы встретиться довелось

так же светло и ласково.

* * *

(лента судьбы).

раскрутят картину наоборот:

наобещали кино.

земляничным мороженым полон рот,

иного нам не дано,

а что на экране муж - герой,

на простыне - слабак, -

всегда понавешают горой

на одного собак.

да хоть не лесбия, повезло

по лезвию ускользать, -

не прирезали, втроем

узлом

не смогли завязать.

а дети бросили. а друзья

должны быть мои - за колючкой,

их только в зеркале вижу я,

но - всё ближе и лучше.

и если еще этот фильм немой

озвучен - то там, конечно,

стеной стоит за вас бог со мной

на кинопленке нездешней.

14 апреля:

* * *

душа гулящая да пьющая,

тарелки бьющая вдоль счастья,

снедающая по ночам,

плечом поводит по-цыгански

наперекор моим речам.

обручены мы с ней, пророчены

бессрочно, думали, - ан нет.

река парчовая, порочная

дорожкой лунной тянет след.

(вар: взяла дорожкой лунной след).

* * *

истина - безлиственна.

- бились над рифмой

гиппиус и брюсов.

гибели боюсь -

нет, обрюзгшего утра,

распятого на крестовине окна;

перекинутого через плечо

удаляющейся душонки,

щекочущей пятки от смеха до слёз:

ты у меня одна.

- не ответ. вопрос.

15 апреля:

* * *

рука - змея, сама скользит в кольцо.

не обдувай лицо ее слепое.

твой окольцован ствол моей пыльцой,

а говорят еще - нас двое.

на вкус тревожно. суетно на взлет.

подледный гул, искажено в осколках

не отраженье наше, - это взвод

потомков к западу течет с востока.


* * *

(возрастное).

дотягиваться словом до предмета -

еще одна сезонная примета:

трава примята, загоняет враг,

а в амбразуре тесно мне от света,

не умещающегося в кулак.

я раздвигаю строчкой горизонт,

огонь блестит, и капельные пули

меня согреют на земле в июле, -

их тоже с веток ливнем обтрясет,

чтоб не совсем погасли и уснули.

* * *

отраженье предмета в идее

через слово, сквозь душу, - везде я

обернусь преломленьем в воде.

кинешь камень - круги не споткнутся,

из осколков зеркальных вернутся, -

так по лунной дорожке к беде

опрокинет, и счастье отбросит

тень

крылом, что вовеки возносит

к высоте нас, не бывших нигде.

17 апреля:

* * *

надкусишь яблочко - струится легкий сок

наискосок души

и мирозданья,

и судорожно оставляет знаки,

и отдается ниточкой в висок,

играя напоследок с нами,

как будто день безбрежен и высок.

18 апреля:

* * *

душу отдашь одному,

но тело предложишь другому.

стихи выцветают, как бабочки,

у них дОма нет, и ко дну

идут снегом в стеклянной баночке,

чтоб следом догнать их ему.

* * *

я думала, что ты свистишь собаке.

а это птица.

двоится день, и жизнь роняет знаки.

куда девается

все то, что было между нами?

или не было

там, за вечерними огнями,

за небом.

* * *

я чувствую по дуновенью,

что дом проснулся

и на руки просился, сонный.

но он приснился

темью заоконной.

настраивал оркестр вселенной,

и лишь один смычок не шел по следу,

невдохновенный.

* * *

моя голова -

инструмент музыкальный,

зеркального толка

и полутонов,

но я разрушаю гроб этот хрустальный,

основу основ.

так боль обмануть - не подладиться, сговор

уместен ли с ней? на попятный пойти,

стихи ископаемые ради слова

разжать в ускользающей вашей горсти.

* * *

мужчина, тающий от щиколотки женской,

щекотки слов натужных избегает,

ему неведомо - не в дураках.

в его глазах, растерянных по-детски -

оргазм на власть, сжимавшую в руках.

* * *

горбатая цапля тусклую шею выщипывает,

и брови у нее топорщатся, отраженные

то в канале, то в небе, где вы и я

по очереди стережем ее,

чтобы цапле не поцарапали зеркало,

не накапали слёз туда, пока жизнь еще теплится

на волоске, и чтобы из пепла

молча пропела она.


* * *

(сологубу).

у тебя был декабрит, у меня - мартоз.

сам с собою говорит, не навырост, в рост,

черствым снегом зажевав память и метель,

если жив ты (я - жива?), то придет в постель:

одеяла разметав, он, любовник тот еще,

ранит быстро, ноюще.

отвлекись, прислушайся: там, в театре леса -

выше туловища - музыка воскресла!

* * *

я научилась не ждать, и себя победила.

что мне молчанье? мои собеседники вечны -

встречное небо, вчерашние туча и сила,

будущий снег, задержавшийся в нашей скворечне.

не привыкай, - напеваю старинным романсом, -

хочешь, сегодня тут будут шекспир или гамлет?

перечисляю... да вот они! но диссонансом

время, в двери озираясь, на улицу каплет.

* * *

воланы скрюченной реки

от раскулаченной державы

дрожали: снегу вопреки,

сюда, на запад, набежали,

как слезы первые любви,

так слезы поздние разлуки -

зови по имени, лови,

река сама дается в руки.


* * *

от ванильной сладости этого

могильного дыма отечества

через не могу не отвадить:

отекает душа,

и тошнит ее на сносях,

как будто бы вышла

не вся.

оборачивается на память,

кивает на прежних хозяев:

а нельзя ли

ее

оставить?

* * *

ну что ты, друг,

кто будет плакать,

из первых рук

меня сдавая?

да ты и сам, гляжу, не рад

проекции тебя - на небо,

когда подсветка - наугад.

...а путеводная звезда

во тьме -

так это нужно с нею.

20 апреля:

* * *

черный лед опасен, брат,

безвозвратно уходящий

от души моей лядащей.

полон рот зубов и рыб,

но закрыв его, поймаешь

только слово на разрыв.

только камешки из речки

торжествуют в нашей речи,

и молчание царит -

напрямую говорит

с богом.

* * *

нет, я была прекрасной матерью,

к кроватной ножке не привязывала, -

но и стихов не создала

от обедненного стола.

теперь иссякла сила воли -

всё трепетать за вас: доколе...

* * *

вот-вот листвой весна прикроет рейн:

он будет плыть беззвучно и незримо

там, за ветвями.

это мы стареем,

а он за нас спокоен - догорим мы

вдали от солнца.

- окунул он в воду

лучи, чтоб мы поверили в свободу.

* * *

сегодня мне звонила только цапля, -

друзья жестоки, как чужие дети.

об этом с нею мы и говорили.

она одной ногой на этом свете,

другой - не подрифмую, где мы, или -

сама не досмотрю конец спектакля.


24 апреля:

* * *

ты думал, что любовь - касанье,

а это мертвая петля,

в которой мы под небесами

раскачиваемся, -

земля,

сажень косая в янтаре

запаянных ее объятий -

как окрик мамы во дворе,

некстати,

но пальто на вате

промокло, в ледяной коре

с резинки варежки свисают,

и свищут сани на горе,

и саня жив, по той поре,

где скачешь пО снегу босая

и, левый валенок бросая,

поймаешь правый в январе

иной эпохи,

без галошки,

когда замерзшие ладошки

отогревают на груди

чужой,

и подбирают крошки

любви -

но нет, не береди

свет, что маячит впереди.

* * *

напросвет солнца

сушеные яблочки детства, -

уходи, пока все хорошо,

и не затуманился взгляд.

а слеза набежала -

где уж тебе наглядеться

на тех, ктО не придет назад.

* * *

взял бы на руки, вальсируя по небу,

да не дотянуться до звезды,

одинокой,

потому что с нею

переходят лету вброд

на ты, -

не испей воды, чтоб жизнь

забылась:

нам и так она приснилась

порознь,

наблюдая в прорезь,

как влачим.

у мужчины

я свернулась - полоз

ниже пояса,

и кольцами в реке

всё расходится, неизлечим,

чистый свет, мелькающий в руке, -

не написанная нами повесть.

* * *

идти на голос, на движенье

навстречу сквозь дыханье верст, -

а говоришь без выраженья,

что нет любви тебе всерьез.

но и под лаской извиваясь

и неизбежной, и стальной,

в сирени закипает завязь

непрошенной судьбы иной,

где не со мной наизготовке,

спиной к расстрельной нашей стенке,

вблизи пройдя по самой бровке,

проигрываешь те же сценки.

и, различив оттенки плоти,

по отголоскам золотистым

находишь то, что вы пройдете,

не обернувшись в небе чистом.

* * *

свой новый почерк я не разберу.

затеет небо скользкую игру,

швыряя молнии, просыпет град.

я не хочу играть,

но я умру, -

и умирать нам на ветру стократ,

и каждый раз бессмертны мы к утру.

нас вечность опрокинет, как в сугроб,

когда лежишь - лицом к лицу с сияньем.

и только солнце встанет между нами,

глаза закрыв.

целуя в лоб.

* * *

(воздушное).

слововерчение вечернее,

прилежней летописи - осень,

она набросила пиджак

и лист вращает по-простецки,

и личико уткнет в наждак

щеки чужой совсем уж детски:

как будто кто-нибудь заметит

ее прозрачную улыбку

и защитит, покуда ветер

не заметет свою ошибку.


* * *

мы любим родину - за речь.

в берлогу языка залечь -

и нос по ветру.

впрок залечить себя, и снова

так отшелушиваешь слово,

идя к ответу.

я воспою и растопчу,

смеясь последней, по плечу

тебя похлопав

за всех рабынь,

гордынь, -

аминь -

за мной.

но ты меня - возьми.

(я. пенелопа).

30 апреля:

* * *

имя древнее воина

протягивается

само

тенью,

извиваясь растением,

приникает к цели без боли, -

безразлично, что океан стирает колени,

подставляя себя посередине неволи.

все равно, что небо с аршин и овчинку;

кувшинные рыла

назойливых ангелов суются во все, молоком обливаясь

в одуванчиках, -

чтоб я тебя не забыла,

когда встретимся,

в слове и смерти сбываясь.

* * *

истончилась музыка души,

на разрыв попробуй - нет прочней

паутины траченого слОва.

напиши о ней:

едва живого

дотащили тятю до сеней

наши дети, мертвеца синей

вздувшегося, кружевного.

* * *

А.Крыжановскому

о как бы смеялся, андрюша,

ты, увидев себя на странице

журнала такого толстого,

что не вмещается в душу

галошами:

эта птица

при жизни не кормлена тостами,

а то б ей сюда возвратиться

к семечкам в клетке под пледом,

за чужим и несытным обедом,

который не снился нам выше.

а ты бы дрожащими пальцами

не от любви или водки -

от нашего страха исконного,

драконом*

не преодоленного,

вышил бы между абзацами

круг меловой,

чтобы волки

драли морозные глотки

там, где макар не пасется, -

где без помарок в лодке

один за всех унесется.

*Андрюша, внук Шварца.

* * *

(высокая нота).

за роялью мы не по ролям, -

кругаля давали и алели,

на педали жали, на колени

не сажали, судим по делам,

сужен день на призрачной аллее

в жизни скомканной, себя белее,

чем была, слоняясь по углам:

тополя уронят нашу тень,

на ветру просыпят эти клавиши,

и зайдется день долгоиграющий

не по нам оплакивать цветень-

е.

1 мая:

* * *

так рыба об лед, -

я видела, но не была

тогда этой мелочью,

заводным окушком,

разбавленным сукровицей,

и с огуречным душком,

на краю полыньи-стола.

он хрустел на зубах

так, как смешок твой

озлобленный:

мол, всё в наших руках,

всё позволено:

точно так же в неволе мы.

* * *

как ты сопротивляешься земле

и небу,

вот-вот уже на цинковом столе:

там нету, -

ты говоришь, - стихов и философии!

...не крылья б, - корни

тебе бы сверху к привязи подбросили:

они - покорней.

* * *

весь клюквенный сок поистек

за так, поиссяк со щек.

- давай что ли жить опять!

но тикает время - спать.

а рисовой пудрой, а

еще кем-нибудь с утра?

..........................................

но узнан, распят от боли,

зовет голосок: доколе?!

* * *

скорость звука -

и скорость

стиха за щекой.

расстоянье меж нами

отчетливо - вечный покой.

не при чем ли вы стали -

не спрашивают в пути.

но вы были, вы звали.

и к вам еще можно дойти.

* * *

пока моя одежда

горела на свечах,

ты бился - милый, нежный,

в капроновых речах;

ты извивался змейкой

малиновой, больной,

ты этой смерти мелкой

хлебнуть успел со мной.

и вот мы расстаемся:

тебе - любить, мне - жить.

- не нужно было вовсе

губами ворожить.

не нужно было разве?

не суженый, чужой,

идешь по хлипкой грязи

с объезженной душой.

2 мая:

* * *

"Я сжала силу в кулачок

И против всех пошла.

Давид побольше сил имел,

Но я смелей была".

Эмили Дикинсон.

что бы тебе написать, - когда в школе был полонез,

и ты не пригласил меня в рекреации,

потому что мой бант развязался и доставал до паркета?..

импровизация любви или смерти на лощеном полу,

а в углу - мы, зареванные, бессильные. - никого больше нету.

так унеси меня? теперь уже есть куда,

под жестяной оркестрик, журчащий,

как со слОва вода голубая и приторная:

полюби ты меня - все равно, что похоронИ ты меня, -

ни туда, никогда.

* * *

я россыпью стихи бросаю птицам:

склюют пшено,

и чем им насладиться -

не все ль равно,

когда не замечаем

друг друга мы

под теми же лучами?

так в гамаке к тебе я подлетаю,

раскрыв объятья на ветру звенящем -

и вот уже назад!

рука пустая -

да не обрящет.

* * *

хруст луны над головой.

катит рейн вино ручное.

так плесни еще давай:

нареченная, речная

я тебе - полжизни трезвой,

что ты смотришь под водой,

как русалка в путь небесный

поднималась навсегда

за бедой.

* * *

кукушка мячики катает через рейн, -

она, глупышка, опоздала,

нас довезли едва ли до вокзала,

во тьму впитавшего порей, -

так унеси меня скорей назад!

но путь закрыт. смотри, часы стоят,

ленивый голос потного младенца

вдали выводит сытые коленца, -

давай и мы еще божков родим

на клеверной полянке у реки!..

кукушка глохнет.

спит подкидыш.

им

через поток -

что машут старики?

* * *

выплевывая звезды из зубов,

ты что-то говоришь, но я не слышу.

волна мешает, глубоко под ней

ты плещешься, бутылочный окатыш,

а я пока что, в стороне забав,

нарушу слово, - надо же когда-то ж

и мне бы высказать свою любовь.

* * *

1.

как юная ольха, впритык

подступят слезы

от воспоминаний,

что опояшут

опустевший дом:

притих, -

чтоб не встречаться взглядом с нами.

2.

выйду в кроличьей шапчонке:

где ж ты, свет мой нареченный,

горемычный?

закадычный ветер воет,

и заплечный плач неволит

от "столичной":

прутья стеганы сырые,

солнце зимнее зарыли:

это - лично.

3.

каждый год

ты подходишь к воде,

и вот,

каждый из нас

все ждет,

что тебе

вода холодна

и лед

не наберется

в рот.

* * *

если можно стихом управлять,

то - пространством и временем.

твоим замершим именем,

вмерзшим по рукоять

в ять

и значки полевые

ромашек: они - пулевые, -

их вместе с зимою объять.


* * *

что-то бабочки не в такт,

или девочки не в ряд,

землянику в рот кладут

из прозрачной баночки, -

это глянец, говорят.

лоск его - обманчивый.

мы на клеверной полянке

не накликали приманки, -

одноглазый змей лукавый

приминает нами травы.

4 мая:

* * *

1.

у сумасшедших белые глаза.

роняя на фисташковый газон

себя, они сказать еще пытаются,

что на зеленом плещет бирюза, -

сезон не сочетается, закон

не писан, и растресканный вазон

возносится, как руки у китайца,

и тормоза свистят на мостовой,

пока толпа так обтекает тело,

как я б сама хотела, головой

кивая на зеркальный образ твой,

в котором птица мертвою летела.

2.

вспотела птица в зеркале ручном.

оно у губ клубится и туманит, -

оно обманет, на краю речном

тебя русалка мелкая поманит

не леденцом, - осколкам льда во рту

тепло и тесно песенкой струиться,

я томный взгляд волною оботру -

опять двоится и теряет лица,

зачем окоченевшие к утру.

3.

уже ты задохнулся, милый друг,

а все тебя не выпущу из рук -

не вытащу на свет водоворота.

моя работа пристальна, как сон,

со снегом сходит проливной сезон,

а жизнь на смерть глядит вполоборота.

* * *

парнОй запах

протяжного молока и навоза,

береза - лицом в реке,

и во мне концом заостренным,

как присвист синицы

и голос дрожащий с улыбкой, -

а я без улыбки люблю,

как синее на зеленом,

и чтобы прочно стояло под сердцем

родною речью,

и еще крепче блестело в обличье моем человечьем.

5 мая:

* * *

я расставалась с телом -

ненужно и не больно, -

зачем оно тебе?

на нет и да дробится

звезда, чтоб свету литься

естественней к тебе.

исхлестан куст ромашек

дождем. - из уст не наши

срывают лепестки,

и через лету машут -

безмолвно. вопреки.

* * *

лето на все голоса выговаривается,

солнце лоскутное переливается,

и переваливается через радугу

еще чья-то радость.

а нАдолго ли?

надо ли мне тебя?

пересвистываются

на ночь синицы, - на сумерки быстрые

бывшей любви.

посмотри, как померкли мы!

нет, не хочу тебя в зеркале.

* * *

проза моя догоняет тебя,

и окликнет по имени.

лунная длительность

взгляда

и лилии влага, -

если вытянешь из воды

и прочтешь эту линию

стебля на озере,

догорающем, как бумага.


* * *

шафран щемящего желанья.

осекся окрик водопада,

охрип на вздохе проливном.

так золото темнеет взгляда,

зажегшегося между нами,

как свет окошка в доме том

пустом.

6 мая:

* * *

как хочется выпить

эту винную щелочь,

лунную плесень!

все равно же ты будешь моим,

озираясь и плача.

я тебя сотворяю из тени,

я переиначу

поцелуй твой по краешку лезвия.

эти шуточки

на черенке черешенки вертятся, -

чтО ты выдумал - приручить меня,

перевысмеять!

а я утоляю болью -

самое сердце,

а я воистину

от себЯ лишь зависима!

ну плесни еще, что там на донышке,

песенка едкая,

ты струишься во мне

той же тайной печалью и памятью,

как цыганка гадала, да бросила полночью -

едем-ка!

что же сами с тобою бессильны мы,

что ж это сами-то!

* * *

а если я вуаль приподниму,

то ты забудешь, как идут ко дну,

кому к ногам положено прибиться, -

тому я только пальчиком грожу,

кто сам сюда ступает по ножу

и заговаривается, как птица,

запутавшись в тенетах кружевных

и, наказанью поцелуя внемля,

всё тычется, когда иду на вы

отвесным льдом на жаждущую землю.

* * *

отвесным сном, сплошным "не полюблю"

тебе я тоже вечность уделю, -

мне удаляться так легко в изгибах

чужой души, ненужной, как бокал

испитый, из которого алкал

еще вчера взаимности, - но ты бы

меня держал, пока я на дыбы

все норовила, поводя очами -

не на тебя. от пройденной судьбы

отламывая музыку лучами.

* * *

что ты ходишь за мной по пятам?

никогда я тебя не отдам,

только в зеркале видишь вчерашнем

ты свои золотые глаза -

но пройдет стороною гроза,

и часы развернутся на башне,

вот пробили.

не стой.

уходи.

у меня еще столько в груди

одиноких и мной позабытых!

щиплет свет,

каплет музыка,

щит

подними. как мне скучен твой вид,

как мне жаль этих век незакрытых!

* * *

на террасу вынесено лето,

опоенное собою, опоясано

шалью незабудок и ромашек.

жаль, что нет обратного билета.

стрекот стрелок предвещает ясно:

уезжаешь, чтобы возвращаться, -

отстающим из вагона машут.

подними мой веер, а ресницы

опусти, как было, чтобы длиться

нам с тобою дольше, может статься.

7 мая:


* * *


муза, продажная девка, опять на панель?

мужа тебе в неостывшую за день постель, -


муж как шампанское плещет и тает во льду, -

холодно. нет, я к тебе никогда не приду,


мушку поставлю туда, где пером не достать -

вставлены перья, обломлены по рукоять,


только страница сквозная скользит и дымится,

комкая наши остывшие, павшие лица.


* * *


я на свиданье с тенью прихожу,

острю булавку: душу пригвозжу

заезженную, сброшенную с плеч, -

ей с первой встречи полагалось лечь.


вон у лягушек новая весна!

бессонница, бестыжая блесна

не мЕсяца, - то вознесенный луч

везде догонит, годен и ползуч,


как в строевой отчизне, от зубрежки

устав - отбив последние ладошки,

где после близости была тобой

так, будто по тревоге боевой.


* * *


стесняться птицы обнаженной...

не обнажась, но нежась; в жены

себя не проча никому -


пророча музыку ручную,

мурлыча песенку мучную,

речную вязкую му-му.


всё против шерсти и рябины -

рябило небо там, на родине,

где я себя саму забыла,

пока звала и хороводила, -


но откликалось отражение -

без выражения, с акцентом.

сплошь, как таблица умножения,

зазубрено - в крови пинцетом.


8 мая:


* * *


заусенцы памяти.

с нами ты?

не снами ты

смял бы простыню мою,

о тебе я думаю.


а в окошке мотыльки -

от захлопнувшей руки,

от захолонувшей,


всё сжигают вопреки.

остаются угольки -

тающие души.


* * *


как в четыре руки мы играли.

ты прислушайся, в воздухе замерло.

отражение в крышке рояля

тяжелее гекзаметра:


это падает музыка замертво.

это ты на другом конце неба

раскачиваешь землю,

чтоб зелень опять заалела,


когда у меня - ночь.

тогда от меня - прочь

рассыпаются клавиши.

просыпаются заживо.


* * *


дух человека не сломить ничем.

нам по плечу все божеские муки,

а божьи руки держат эту чернь

на расстоянье, как цветы и звуки


твоих сокамерниц сторожевых.

ваш надзиратель сам устал - ползком,

тишком казаться все еще в живых,

а ночью биться, плача ни о ком,


как птица в стёкла - россыпью кровавой,

не понимая то, что боже - правый,

что зеркала кривы в его глазах,


что мы замолим всех своей оравой,

и что бессмертен бесполезный страх

в пустых, навстречу поднятых руках.


* * *


твоя баланда пенная - сладка.

остывшая, подъемная рука

прихлопнет, разбирая невпопад,

еще стократ.


я рада, что цветы теряют свет

и запах по дороге от порога.

награда, что кончается дорога,

дороже тЕм, что нас на свете нет, -

что нам не много


еще

ползком, наизготовке, в ряд,

и что поступки и следы горят,

на небе звездном отражаясь морем -

и путеводно снег идет над горем,

когда парят,


смотри-ка, души, -

их вот-вот сотрет

собрат, а сколько новых соберет!