# Эпизоды 4/4

Роман Аронович Камбург

ЖИЗНЬ КАК УЧЕБНЫЙ ГОД 4/4

ЭПИЗОДЫ: ЧЕТЫРЕ ЧЕТВЕРТИ


1/4


СФУМАТО ВРЕМЕНИ


Я вспомнил белый аккуратный домик своего далекого детства. Идиллическая картина, построенная на иллюзии времени. В домике было два этажа с балконами и два входа-подъезда. Деревянные лестницы поскрипывали. Когда их мыли водой, они начинали пахнуть старым деревом. Внизу у входа в дом и, с другой стороны, в палисадниках цвели георгины, флоксы, гладиолусы. Каждый цветок распускался в свое время. Несколько огородных грядок источали ароматы укропа и сочного зеленого лука. В том белоснежном домике детства проистекала жизнь. Дети рождались, росли, служили, учились, работали, преступали закон, отбывали наказание, возвращались и снова работали, женились, разводились, и вновь женились, изменяли любимым, страдали от измен, заключений, рожали и растили новых детей, иногда дети росли сами, как сорная трава между грядками позади дома... Потом, да потом, болели, страдали от болезней, уходили.

Сосед по имени Рафаэль влюбился в мою няню Надю. Он лепил ее и только ее. В его мастерской теснилось уже несколько десятков гипсовых и глиняных бюстов. В мастерскую я входил словно в Пинакотеку или в Пантеон. Статуи и бюсты вызывали у меня чувство остановившегося времени. Несколько раз я видел, как он лепил ее обнаженную по пояс. Это было невероятно сексуально. Особенно поразительно для мальчика семи лет. Почему-то воспоминание позирования врезалось в память, словно высеченное из мрамора, в нем смешивались стыд, влечение, тайна.

Настольной книгой детства была "Впереди веков" Алтаева о гигантах Возрождения: Леонардо, Микеланджело, Рафаэль. Через много лет я узнал, что Алтаев псевдоним писательницы Ямщиковой. Трио великанов стали моими кумирами навсегда. Трудно сказать кого я больше любил по описанию Алтаева-Ямщиковой, нарцисса с туберкулезным румянцем на щеках, любимца дам Рафаэля Санти де Урбино, богоподобного гомосексуала таинственного да Винчи, или Буонаротти, гения из гениев, почему -то представляемому мной в образе горбуна Собора Парижской Богоматери.

А вот мой сосед Рафаэль, на татарский манер просто Рафик, слился в моей памяти со своим тезкой из Ренессанса. Мне совершенно не мешало, что Санти был художник, а соседский Рафаэль скульптор.

Эти артистические события детства подвинули меня попробовать свои силы в живописи. Почти каждую неделю я упрашивал папу сходить в дом культуры в читальный зал, смотреть книги с репродукциями. Книги сороковых-пятидесятых годов стояли на полках, толстые, тяжелые. Репродукции отделялись от другого листа папиросной бумагой. Помню портрет мальчика в пурпурной блузе Пинтурикио, последний день Помпеи Брюллова, вид старого Петербурга Алексеева. А примитивные рифмы тех детских лет, обращенные к папе, звучали так:

"Пойдем во дворец

Репродукции смотреть".

Тогда я начал посещать изостудию. Несколько лет мы учили рисунок, штриховку, линию, свет, тени, перспективу. Учитель нередко брал мои наброски карандашом или тушью на выставки, чем я очень гордился. Ощущал причастность к "рафаэлям". В акварели успехи были скромнее, до вожделенного масла я так и не добрался. Сказал тогда себе "простым художником быть не хочу, а гением не могу".

В изостудию приходила ученица по имени Тушина. Имени не помню. Она была на несколько лет старше меня, и рисовала намного сильнее меня. Ее всем ставили в пример. Тогда мое отношение к ней можно было описать как зависть с сексуальным оттенком. Ощущение томительное и не лишенное приятности, особенно в сфумато времени.

Кстати, со "Сфумато" я тогда был незнаком. Как, впрочем, и с "Кьяроскуро" и с "Тенебризмом".


ПАССАЖ

Здесь в этом здании пахло особенно, или сыростью или прошлым веком. Черная чугунная лестница была отполирована ногами, а деревянные ее перила светло-орехового цвета руками. Пролеты длинные, ступени высокие, все вдвое от современных. Сердце бьется, когда поднимешься на третий этаж. И двери в квартиры словно во дворцах, тяжелые, толстые.

Жили в пассаже люди из того же прошлого века. Мужчины ходили в полотняных или твидовых пиджаках. На брюках были манжеты, а в манжетах рубашек - запонки. Воротнички рубашек крахмалили и вставлялись в них косточки, в специальные карманчики с изнанки по краю воротничка. Осенью и весной на обувь одевали резиновые галоши. Дома галоши снимали. Ходили в туфлях. На стол ставили приборы. Салфетки в кольцах. С мясом пили красное вино, с рыбой белое.

А женщины... Да, женщины... Ах, женщины... Шляпки... Блузки... Юбки... Перчатки... Чулки... Туфли на тонких высоких каблуках... И один только стиль, женский, элегантный.

Так все это до революции было. Нет, нет, не той, кровавой. Революции тихой и незаметной. Чугун и дерево, да и все остальное, заменилось на пластик. Вещи стали одноразовыми или почти одноразовыми. Женщины перешли на брюки, мужчины на не глаженные джинсы. Воротничков часто просто нет, майка с прорезью для головы.

РЕНТГЕН

После уроков в школе в первом классе я заходил к маме на работу в ее рентгеновский кабинет. Здание было убогим, похожим на барак, кабинет представлялся мне чем-то нереальным фантастическим, даже фантасмагорическим, в нем почти половину занимал рентгеновский аппарат, похожий на монстра с множеством шлангов. При мне мама принимала больных, помню ее слова "дышать", "не дышать", мама одевала огромные тяжелые почти до локтей перчатки. Когда она заканчивала прием я примерял их, чувствуя толщину и тяжесть, мне они доставали почти до плеч. В кабинете на спинке стула висел также тяжелый фартук, его иногда надевали на больного.

"Мама, зачем эти странные серые вещи, перчатки, фартук?" - спрашивал я.

"Сынок, они просвинцованные, защищают от рентгеновского облучения"

Я, семилетний, ничего в этом не понимал, ни что такое облучение, ни что такое просвинцованные, от чего, зачем нужно защищаться. С той же целью в кабинете находилась ширма, из-за нее техник делала снимки, а потом мама их описывала. Я слышал ее чудесный для меня голос, она диктовала "Тень сердца расширена" или "Легочной рисунок усилен".

Обычно при мне прием заканчивался, рентгенологи работали сокращенный день, получали надбавки к зарплате за вредность, удлиненный отпуск и выход на пенсию в 45 лет. И эти мамины объяснения в то время оставались для меня непонятными.

Иногда сразу после приема в кабинете я делал часть домашних заданий. Аппараты отключали, становилось светло, лишь оставался странный приятный запах, похожий на после грозовой.

"Мамочка, чем у вас всегда пахнет?"

"Это ионизация воздуха от рентгена".

Я мало, что понимал тогда, но чувствовал возможно сильнее, чем в последствии, ощущения в семь лет заменяли знания, и были это ощущения завороженности.


КНИГИ

К маме я был ближе, чем к папе, он дольше работал, часто, особенно в конце месяца, приходил поздно, задерживался на своем военном заводе, называемом безобидно оптико-механический. Я запоем читал книги, покупал в соседнем книжном магазине Вяземского, Короленко, Григоровича, у родителей же была солидная библиотека полных собраний сочинений Пушкина, Лермонтова, Тургенева, Диккенса. Кроме того, в те шестидесятые годы невероятно популярен стал космос, я обожал фантастику про Марс, Венеру, дальние полеты к звездам. В те дни я читал Стругацких "Страна багровых туч". Рассказывал маме о полете к Венере, а она вдруг бросила идею:

"Сынуля, ты так красиво рассказываешь, у меня даже дух захватывает. Заведи тетрадку и описывай краткое содержание прочитанных книг. Если захочешь, рисунок сделай к каждой книге".

Так у меня появилась толстая в коричневом коленкоровом переплете тетрадь с воспоминаниями о прочитанных книгах, первой пробой стала "Страна багровых туч", одно из первых предложений было об "урановой Голконде". Наверное, словотворчество, тайны слов и игры слов, завладели мной тогда. Я всегда помню многие из них, например, пресловутую "Чертокопалку". Что это? Не знаю до сих пор, нечто похожее на землечерпалку. Или "Бундич", в это слово я вкладывал понятие нечто большого колоссального. Папину большую, покрытую волосами руку я называл "Гульник", пути детских и подростковых ассоциаций неисповедимы. Вместо черно-бурый я использовал "бурно-черый", вместо сгущённого молока - "сгустки", вместо пряников - "прянчичи". Да и в речи родителей я помню интересные пассы, у папы вместо проиграл партию - "продул", вместо бедный - "беднарский", или ноги после работы "гудят", у мамы вместо напился - "нахлобыстался". В те годы не было много интеллектуальных игр для детей, одна из них, подходящая также взрослым, называлась крестословица, как я позже узнал, называемой в мире "Скрэббл". По аналогии с кроссвордом подбирались слова по горизонтали и вертикали, я часто побеждал в ней, я любил слова, я их просто чувствовал, словно живые существа.

КАКТУСЫ

Из журналов в подростковом возрасте я читал "Наука и жизнь". Как-то раз промелькнула статья некто Залетаевой о кактусах с картинками, фотографиями цветущих растений. Мне показалось чудом, как на монстроподобных колючках распускаются цветки, большие, чем сам кактус. Вначале я "охотился" за кактусами глазами, высматривал их в окнах первых этажей, на подоконниках. У одного из товарищей во дворе летом на балконе стоял одинокий, похожий по форме на большую шишку, кактус и цвел он белыми лилиями с ванильным запахом, цвел всего одну ночь, но представлял собою волшебство природы, и я попросил отросток кактуса. Я не знал тогда, требуется немало лет, чтоб он вырос и зацвел, да время тогда текло по-другому. Из "кактусных" приключений вспоминается первый этаж старинного здания недалеко от дедовского александровского Пассажа. Окна высотой метра в полтора или больше, в том возрасте не только время, но и пространство, размеры кажутся иными, в одном окне на подоконнике стояли пару кактусов почти в высоту окна. Я тогда не знал их названий, но чувства заменяли знания, один стоял словно темная статуя, похожий на столб или египетский обелиск, позже я узнал род этих свечей - Цереус. Второй рос бесформенной мамонтоподобной глыбой, про этот в будущем я узнал, тоже цереус, но монстрозная форма с многочисленными точками роста, причина явления неизвестна, мутация, реакция на повреждение. Всякий раз, бывая у бабушки с дедушкой, я останавливался около окна и смотрел, всматривался, я уже где-то прочитал про монстрозные и кристатные формы кактусов с неизвестной причиной такого роста, и думал, а может быть это рак кактусов. Но это не убивало их, как рак, они оставались такими много лет. Эти таинственные тёмно-зелёные стебли влияли на меня, не знаю как, может быть, как слова, подсознательно, ассоциативно, но будоражили воображение, дразнили неведомые инстинкты.

Как-то раз я написал настоящее письмо и послал его Залетаевой, она ответила мне с вопросом:

"А что вы читали о кактусах?"

Я ответил честно:

"Вашу статью в "Науке и жизнь"

Она написала:

"Значит ничего не читали, вот если бы это был Бакеберг, Бриттон, Роуз".

Через некоторое время я получил от нее бандероль с семенами кактусов, я помню некоторые их имена на латинском, Нотокактус оттонис, Ребуция краинциана, Гимнокалициум михановичи. Там в письме были полные инструкции выращивания кактуса из семян. Добавлять в почву песок и древесный уголь, закрывать сеянцы сверху оргстеклом, освещать лампой дневного света, подогревать снизу, опрыскивать несколько раз в день. Почти все семена взошли, я ликовал, сразу после школы опрыскивал сеянцы, наблюдал за ними, но большая часть их погибла в первые месяцы.

Кактусные же коллекции менялись и оставались со мной все годы.


ГРИБЫ

Так складывалось, что раннее детство проходило в самом лесу, наш дом стоял при больнице. Потом переехали в район, расположенный между двумя лесами, лиственным и сосновым, поэтому большинство детских и подростковых развлечений относилось к этим лесам, просто прогулки, спорт, пикники, но у меня наибольшие незабываемые эмоции остались от поисков грибов и ягод.

Папа вел меня тогда по лесу, вдруг взмахивал рукой, указывал:

"Смотри, стоят".

"Папочка, где, где?"

"Смотри под той сосной".

Я, наконец, рассмотрел пару красивых, словно с журнальной картинки, грибов. Мы подошли ближе.

"Белые!" - воскликнул я.

"Да, боровики, - папа протянул мне складной нож, - срежь, осаживай глубже, но корень, грибницу не трогай".

Я присел на корточки, разгребал палые желтые сосновые иголки, обнажая мощные пузатые ножки белых. Нож входил в их упругую мякоть, самое главное для меня было сейчас, чтобы они оказались не червивыми. Срезы белели чистотой.

"Пап, чистые, смотри".

Он взял гриб с благоговением, лишь произнес: "Красавец".

Тогда я уже различал подберезовики, подосиновики, маслята, лисички, грузди, рыжики, опята.

По-настоящему за грибами шли или ехали на электричке рано-рано, иногда затемно. Готовили накануне корзины, ножи, сапоги, утром в лесу обычно выпадала роса, перед самым отъездом делали бутерброды, в термос наливали сладкий чай или кофе, в те времена ни чай, ни кофе не мыслили без сахара. Смешанный лес с дубами, березами, соснами, елками, осинами, с кустарником и папоротником, с опушками, просеками, пеньками я любил больше всего, для меня он являл красоту, волшебство.

Каждый гриб имел характер, как человек, одни росли по одиночке, другие небольшими группами, некоторые, подобно опятам, целыми колониями. Большинство предпочитали границу между чащей и поляной, но так или иначе у них была связь с деревьями. А запахи! Да, запахи, напоминавшие утробный, у масленка чуть резковатый, у опенка, похожий на старческий, а груздь источал аромат лучших духов. Его папа называл "Энзимы!"

ЕДА С НОСТАЛЬГИЕЙ

Наверное, детские переживания с едой самые сильные, и начинались они с пресловутого куска хлеба, намазанного на него сливочного масла и насыпанного сверху сахарного песка. Такой незамысловатый бутерброд тех времен заменял для детей пирожные или другие любимые сладости, которых часто не было. Из них я запомнил на всю жизнь пряники, ванильные, медовые, маковые, фруктовые, не важно, для меня было праздником, когда я сам покупал килограмм пряников и бутылку пастеризованного молока, приходя домой, съедал почти половину пакета пряников и выпивал почти пол бутылки молока. Другая любимая сласть ромовые бабы, самыми вкусными бывали пропитанные с одного конца ароматным, напоминающим ром, сиропом. Потом кексы с изюмом, они иногда появлялись в гастрономах.

В самом центре города рядом с квартирой деда в пассаже находился магазин "Росконд", уже позже распознанный мной, как российский кондитер, изредка меня водили туда, на старомодной вывеске магазина изображались мармелады, пастила, зефир, совершенно немыслимые для детей вкусности, их обычно привозил папа из столицы, но случалось такое не часто, несколько раз в год. А еще самодельный напиток, который бабушка делала для меня, единственного внука, в теплое молоко она натирала на терке шоколад, пыталась сделать подобие какао, небольшая часть шоколада растворялась, большая же часть мелких частичек плавала в молоке.

Иногда мама отводила меня к знакомым, хозяйку дома звали Тамара, для меня тетя Тамара, их сын был мой тезка, на несколько лет младше меня. В кладовке у тети Тамары находились разные разности, одну из них я несказанно любил, клубничный компот в больших трехлитровых банках.

"Тетя Тамара, а можно компота?" - спрашивал я.

"Конечно, малыш", - она, дородная женщина с короткой стрижкой, открывала банку и наливала мне чашку компота. Вкус клубники, красный цвет, ягодный запах заставляли закрывать от наслаждения глаза, вспоминать июнь, сезон созревания.

Конечно, для малыша на первом месте стояли сладости, они и в память врезались лучше всего, но бывали другие воспоминания, например, о нельме или охотничьих сосисках. Опять-таки, папа привозил их из командировок. Копченая нельма была завёрнута в вощеную, промасленную от рыбьего жира, бумагу, тонко нарезана, пахла то ли морем, то ли океаном и таяла во рту подобно маслу. Дети и подростки редко увлекаются рыбой, но не любить копченую нельму было невозможно.

Наконец, охотничьи сосиски, тонкие ароматные колбаски, которые у меня всегда сочетались с черным хлебом и свежим доисторическим огурцом. Редкое лакомство, запахами и вкусами, запомнившееся навсегда.

Тогда я слышал и папины рассказы о еде из его детства, часть ее осталась для меня виртуальной, например, орехи в меду, но банки вытопленного гусиного жира я видел в нашем холодильнике. Перед праздниками папа тер на терке корни хрена, купленные на базаре, едкий запах распространялся по всей квартире, он выскакивал из кухни, обливаясь слезами. Папа вспоминал и кунжутную халву, обожал ее с детства.

Мама пекла к праздникам "королевский" торт из многих коржей с грецкими орехами, сложными кремами, делала "генеральский" салат из капусты, моркови, яблок с майонезом, и эти деликатесы я помнил и любил.

БАБОЧКИ

Здесь надо вспомнить Ле Мульта, его книгу "Моя охота за бабочками", которую я читал классе в пятом. Этот экзотический француз бретонец был с детства помешан на насекомых, ну и я от него помешался. В склянках с землей и веточками из толстых гусениц с рогом выводились бражники, помню названия молочайный бражник, олеандровый бражник, "мертвая голова". "Мертвой головы" у меня в коллекции не было, олеандрового я привез с Черного моря, там они зависали над цветками олеандра, опуская длинный хоботок к нектару. А гусеницы, когда их трогали, поднимали головы, словно сфинксы. Процесс окукливания и превращения гусеницы в бабочку поразил, как чудо природы, это и есть чудо природы.

Отдельная история с махаонами, двух я поймал вместе, самку и самца во время их спаривания, тогда я впервые узнал, что самка у большинства видов крупнее самцов. Самка папилио махаона была самой большой бабочкой моей коллекции. Зебру махаона я видел, но поймать не сумел, про маакова махаона только читал.

Одной из редкости коллекции рядом с парочкой махаонов стоял апполон, белый с красными глазками на крыльях, говорят, исчезающий вид, думаю, поймал его случайно. От одних названий Махаон, мифический врач времен Троянской войны, сын Асклепия, или Апполон, бог солнца и лета, покровитель высокого, духовного, кружилась голова подростка.

Процесс препарирования бабочек, приготовления их к коллекции я изучал по книгам, каждый этап расписывался досконально. Например, во времена Ле Мульта для усыпления часто использовали бензин, я применял только эфир, этот эфирный запах много лет щекотал мои ноздри. В закрытую банку клалась ватка, обильно смоченная эфиром, воздух насыщался парами наркотика, туда из сачка выпускалась бабочка, которая почти мгновенно засыпала, не успевая двигаться и повредить свои божественные крылышки. Далее она переносилась на приспособление, называемое "расправилкой", две небольшие гладкие деревянные дощечки, на которых покоились раскрытые и расправленные крылья. Крылья слегка прижимались полосками бумаги, закрепленными к дереву булавками. Тело бабочки, наколотое на уже коллекционную булавку, находилось в промежутке между дощечками, оно закреплялось на куске пробки.

Сама коллекция хранилась в деревянном ящичке с выдвижным стеклом - крышкой, бабочки подписывались своими латинскими именами, например, Papilio machaon или Parnassius apollo, или Красный адмирал Vanessa atalanta.

Другой ящик был наполнен жуками, здесь гордостью коллекции были жуки-носороги. Писали, что они невероятно сильные, поднимают вес до 800 раз больше их собственного, мне же строение их головы и рог вместе напоминали динозавров трицератопсов. Жуки вели себя обычно очень мирно, ползали не торопясь, давались в руки, казались ручными. С носорогами соседствовал усач или дровосек, окончательно его вид я не установил, но его внушительные усы превосходили длину его тела раза в три и занимали немалую площадь ящика. Если носорог вызывал у меня ассоциации с динозавром, то усач членистыми лапками и сегментированными усами ассоциировался с роботами.

Намного позже при переезде в другую страну коллекцию пришлось оставить, я расставался со своими многолетними знакомцами с легкой грустью, привык к ним.


ДЕД

Дедушка Бома, Абраша, Абрам Владимирович, по паспорту Вульфович. Он был одним из людей, оказавших на меня самое сильное влияние с раннего детства. Я помню его со своих 5-6 лет, дедушке было уже за 60, а когда он умер 92-х летним старцем, и я дожил до 30-летней зрелости.

Житель Александровского пассажа, врач-терапевт, он делился иногда воспоминаниями разных эпох, начиная с царской России конца 19 века. Дед родился в городке Режица, что расположен в Латгалии, официально Витебской губернии, когда я вырос и немного заинтересовался корнями, то выкопал информацию, что в году рождения деда город называли на немецкий лад Розиттен, потом часто переименовывали на Режицу, Резекне, в годы нацистской оккупации вновь Розиттен, и наконец, Резекне в Латвии.

До революции там жило очень много евреев, а из известных людей в Режице родился писатель Тынянов. Место находилось в черте оседлости, но деду удалось вырваться оттуда, и не куда-нибудь, а в столицу империи. Тетка деда вышла замуж за генерала из столицы, его желание было перевести жену из иудаизма в православие, пойти в церковь. Их называли выкрестами. Для тетки наступил трудный этический выбор, или нравственно предать свою религию и свой народ, или вызволить всю большую семью из глухой провинции в столицу, дать возможность новому поколению развиваться и прогрессировать. Она выбрала второе, так дед начал учиться в молодом недавно созданном психоневрологическом бехтеревском институте, вначале на основном, а с 1913 года на медицинском факультете. Первая мировая война прервала обучение, он был призван на фронт фельдшером.

Отдельные рассказы деда про дореволюционный Санкт-Петербург захватывали меня, они не были сухой книжной отредактированной историей, они как всплески моря издалека доставали до меня живой соленой водой. Я брал в руки дедову студенческую книжку тех лет. Первое, фотография 20-летнего деда в студенческом мундире, похожем на Блока с пышной шевелюрой темных волос. Книжка заполнена каллиграфическим почерком славянским языком с ятями: Московскiй Абрамъ Вульфовичъ. Далее, предметы, Бiологiя и подпись Книповичъ, знаменитый зоолог, океанолог, систематик, в будущем академик, ботаника Рихтеръ, также будущий академик. Деда учили знаменитости, а значит, учили по-настоящему.

Про студенческие года в предвоенном Петербурге он рассказывал о Мариинском и Александринском театрах, они, студенты стояли в очередях, чтоб купить доступные по ценам билеты на галерку. Император с женой нередко посещали представления в Мариинском, когда они входили и шли в свою царскую ложу, публика вставала и хлопала в ладоши. Однако по рассказам дед не питал особого уважения и любви к власти, в рассказах он величал его "Николашка". Да и вся атмосфера в психоневрологическом не была патриотической, много училось инородцев, болгар, евреев, а значит, неблагонадежных. Дед рассказывал, как лично директор Бехтерев, профессор и генерал, ехал в кутузку освободить из-под стражи провинившихся студентов, раз дед-студент, ехал с этим легендарным ученым в одной машине. А как-то в ложу прошел другой человек, не Николай, а Керенский, история свершилась на глазах.

Интересны и бытовые зарисовки деда того времени, извозчики заходили в трактир, за несколько копеек брали чарку водки и красную икру, выпивали, закусывали почти на ходу, крякали, не доев икры, уходили на мороз и ветер.

А доучивался дед уже после войны на медицинском факультете Казанского университета. Уже совсем по отрывочным рассказам я помнил его должность - управляющий пассажа, студент с маузером. В этом старинном неоклассическом здании он получил квартиру, прожив там более 40 лет, именно с ней у меня связаны воспоминания детства.

Комнат было три, но огромные с высоченными потолками, кладовка размером с жилую комнату, в которой жили обычно пушистые сибирские коты, кабинет, спальня, столовая, кухня, между ними коридорчики с высокими порогами, паркет на полах. В столовой стояли фикус, старинные вазоны, зеркало бемского стекла, маленькие изящные этажерки, из кухни запомнил медную ступку прошлых времен и черный чугунный утюжок, он открывался и в него клались угли для разогрева. Дед любил расхаживать по огромной квартире и напевать арии из опер или песни, популярные во времена его молодости "... крутится вертится шар голубой, крутится вертится над головой, крутится вертится хочет упасть, кавалер барышню хочет украсть...". Его сакраментальные фразы, междометия были для меня упоительными загадками "Эх, ма!" что значило эх, мама, или "бог ты мой!", без комментарий, или "как собаке пятая нога, как гвоздь на панихиде", абсолютно лишняя ненужная вещь. В его кабинете стоял двухтумбовый письменный стол, на нем набор чернильница, перьевая ручка, пресс-папье. Над столом висела фотография Толстого с Чеховым в Ялте, довольно сентиментальная литография с подписью на немецком языке "Die erste Klavirstunde", первый урок фортепьяно.

Дед мне позволял, я часто копался в бумагах, перебирал открытки, письма с марками, где двуглавые орлы да портреты Александра или Николая, а запахи старой бумаги они во мне до сих пор с 19-го века. Как-то нашел среди бумаг 25-рублевую розовую ассигнацию с Александром Ш, дед рассказал, что народ их называл "сашками". Я же после этой находки начал собирать монеты и банкноты.

МОНЕТЫ

Любая коллекция, это систематизация, изучение, а коллекционирование - одержимость. Ко мне приходила одержимость кактусами, насекомыми, пришла и монетами. Во времена детства, подростковости мир был более закрыт, чем сейчас, страну же просто занавесили не обычным, а "железным" занавесом. Каждый сигнал из другого мира воспринимался подобно чуду.

Вот некоторые из них, или из далекой страны или из далекого времени. Екатерининский медный пятак второй половины 18-го века, весом более 50 граммов, огромная монета, красавица, да еще выпущенная миллионами штук. Уже тогда я немного разбирался в разных монетных дворах, в нумизматических терминах аверс, реверс, гурт. Но и с информацией было плохо, настоящих каталогов не хватало, про интернет не слыхивали. Папа сделал мне большой плоский ящик с ячейками, выстланными бархатом, ящик напоминал чемоданчик с ручкой, но, чтобы монеты не рассыпались, а лежали в своих ячейках, носить этот чемодан-ящик можно только горизонтально. В нем лежали лучшие коллекционные монеты, просто "мусор" валялись навалом в коробках от конфет. Я часто вынимал екатерининские пятаки и любовался орлом, короной, императорским вензелем. Когда открывал свой заветный чемоданчик, носом глубоко вдыхал воздух, он пах старинным металлом, патиной, бархатом.

Серебряных царских рублей у меня было несколько, простой рубль с орлом и надписью на другой стороне "чистаго серебра 4 золотника 21 доля", что означало 18 граммов серебра 90-й пробы. Коронационный рубль Александра Ш 1883 года с портретом бородатого царя на аверсе и царских регалий, корона, скипетр, держава на реверсе. Русско-польская монета ¾ рубля 5 злотых, рубль Николая II, юбилейный рубль 300 лет дома Романовых с Михаилом Федоровичем в шапке Мономахе и Николаем в мундире полковника, они уводили мое воображение во времена старины.

Несбывшейся моей мечтой были чешуйки неправильной овальной формы, чеканившаяся на Руси из расплющенной проволоки с XIV по начало XVIII века.

Теперь стоит перенестись из времен в пространства, в иные страны. Изредка люди выезжали, папа и мама всех их расспрашивали об оставшихся монетах для сына. Каждая из них становилась памятью, манящим знаком далекого мира. Например, двенадцатигранная английская монета в три пенса конца 50-х годов с королевой Елизаветой II, она могла стоять на полированном столе одной из граней, папа любил ее так ставить, он не был коллекционером, но некоторыми монетами он наслаждался не меньше меня.

Однажды подростком я болел, мама всегда беспокоилась о единственном сыне.

"Что тебе принести, что купить, сынуля?" - спрашивала она, сидя на моей постели, клала свою ладонь на мой пылающий лоб. Этого ее прикосновения невозможно забыть, но о воспоминаниях позже, а тогда я ответил:

"Мам, какую-нибудь монету, я сразу выздоровею".

Через день она принесла югославский алюминиевый динар с гербом - горящим костром, окруженном колосьями. Кто-то из ее знакомых привез оттуда, проехал "железный занавес". На следующее утро я был здоров, убеждал маму "ты видела, как монета помогла".

По воскресным дням в самом центре города, на ступенях "Дома Печати", серого здания в стиле конструктивизма, собирались коллекционеры. Иногда меня возили туда, поощряли страсть к собиранию монет и марок. Из нумизматов я запомнил имена, может быть прозвища, двоих, Булат и Шишко. Булат продавал монеты, впервые у него я увидел кляссеры для монет с пластиковыми кармашками, в нашем дворе мои друзья тоже собирали монеты, ни у кого не видел таких кляссеров. Помню только одну монету Британской Восточной Африки, кажется 5 центов с отверстием в центре и вокруг бивни слонов. Мимо этой колониальной монеты я не смог пройти, она стала для меня воплощением экзотики, мне купили ее.

И наконец, Сталин. Родители переписывались с парой чехов, я думаю, они писали про мой интерес к монетам, потому что раз мы получили посылку с монетами, 100 и 50 крон с портретами Сталина, выпущенные в 1949 году. Хотя я после рассказов деда ненавидел "усатого", так он называл диктатора, такие монеты стали украшением коллекции. Мама и папа долго думали, что послать чехам в ответ, они послали знаменитую палехскую шкатулку, наполненную зернами кофе, помню, как сейчас.

СПОРТ

Мне довелось родиться в год смерти усатого диктатора, когда он умер, я еще томился в животе мамы, через несколько месяцев я увидел свет. То послевоенное смутное время было пропитано страхом, одно из первых детских впечатлений связано со страхом родителей вслух произносить правду. Через несколько лет, уже в школе, нам много рассказывали о возможной атомной войне, прибавился еще один страх. Я помнил слова эпицентр, зоны разрушения, лучевая болезнь, мегатонны. Ночные страхи о грибовидных взрывах, черных радиоактивных облаках преследовали меня, сны, как я убегал от облака, от смертельного дождя, прятался, задыхался. Кроме страхов немало болезней мучили меня. Летом в каникулы я стоял в небольшой очереди у лотка с мороженным, бросил взгляд в сторону, луч полуденного июньского солнца словно снайперский выстрел попал в глаза. Через несколько секунд я почувствовал, что вижу непонятные волны, "муар", почему-то подумал я о них. Волны усиливались, начала неметь половина языка, слова не давались, руки в жару сделались ледяными, страх сковал меня. Пришла мысль "возможно так умирают". С трудом взял мороженое, не помня себя, вернулся домой, волны отступили, вместо них навалилась невероятная головная боль, болела половина головы. Самым страшным было непонимание того, что происходит. Боль, страх, тошнота, желание темноты и тишины, мама металась рядом, не знала, как мне помочь. Кошмар длился много часов, рвота почти не помогала, лишь после сна на следующий день отпустило, остались только тяжесть в голове и страшные воспоминания о приступе. Так это началось, приступы повторялись каждый месяц, иногда несколько раз в месяц, причины оставались непонятны, триггером часто служил свет. Наконец, невропатолог поставила диагноз "классическая мигрень с аурой".

Однажды дома обвалилась штукатурка с потолка. Я был в комнате и среагировал на это приступом удушья, возможно, в ответ на известковую пыль, возможно, от страха, может быть, и от того, и от другого вместе. У меня была склонность к непонятным аллергическим реакциям, а астматические приступы начали повторяться. Кто-то из врачей назначил даже стероиды, баночка с их таблетками уже появилась в квартире, решали вопрос "пить или не пить". Я его решил для себя, не пить. Но что-то надо было делать, и в голове соединились разные факты, физическое мое развитие, силы, мускулы, выносливость, ловкость оставляли желать лучшего, а для подростка это необычайно важно. Кроме того, аллергия, астма, мигрень, бесконечные ангины, простуды. Решение я нашел вдруг "Спорт".

Ни дед, ни папа в те годы спортом не занимались, в те годы выживали. Хотя папа рассказывал, как в молодости занимался на турнике, подтягивался до 20 раз, он в зрелом возрасте выглядел мускулистым, широкоплечим, невероятно мужественным. У меня наставников не было, я начал с эспандера, гантелей, бега, нашел популярные книжки по футболу, пинг-понгу. Так постепенно втягивался. Оказалось, что аэробика, бег примерно 40-50 минут раза 3 в неделю лучшее средство от астматических приступов, бег вместо стероидов.

В дворовый футбол мы играли летом, а зимой в хоккей. Прочитав в книжке для начинающих про футбольные финты, дома перед зеркалом я разучивал их. Обманное движение корпусом в сторону и отбрасывание мяча с обводкой в другую, это был первый финт, который я выучил, я часто применял его в игре.

В теннисе применялся сверхкручёный удар топ-спин, удар с сильным движением ракетки снизу вверх, мяч закручивается отлетает высоко и непредсказуемо. Я играл тогда только в настольный теннис с папой, с мальчиками, я дошел до хорошего среднего уровня, на нем и остановился.

Я пробовал себя в баскетболе, в волейболе, в плавании, в лыжах, но, наверное, дольше всего оставался в шахматах. Про них придется рассказать отдельно, все-таки вид спорта особый, интеллектуальный.

Итак, спорт помог мне победить часть недугов, он давал мне удовольствие, не похожее ни на что другое, ощущение победы над собой, над своими слабостями.

ШАХМАТЫ

Из всех моих жизненных увлечений игра в шахматы оказалась самым стойким. Папа научил меня играть лет в 5-6, я полюбил шахматы и через несколько лет в школе стал чемпионом. Где-то в домашних альбомах на чёрно-белой фотографии я принимаю грамоту за свое чемпионство, чемпионством я гордился, свою безвольную физиономию ненавидел. Папа подарил мне книгу о шахматах, там я упивался уже известными мне словами дебют, миттельшпиль, эндшпиль, размен, рокировка, вилка, шах, мат, пат. В те годы шли матчи на первенство мира между Ботвинником, Талем, Петросяном. Репортажи о матчах вели по радио, я как сейчас помню голос комментатора, белые е2-е4, черные е7-е5, пешка аш 2-аш 3. Буква Н на шахматной доске звучало, как аш.

Я выучил несколько дебютов, особенно любил ферзевый гамбит, сицилианскую защиту. Папа играл неплохо, но теоретически был подкован слабо, он говорил, что сила его игры где-то в районе второго разряда, наверное, также играл и я. Постепенно я начал немного чаще выигрывать у него. Помнятся его сочные выражения "расставляй", это означало начнем играть, "припух", положение его на доске ухудшилось или сделал ошибку, "играть не умею", проиграл или приближалось поражение, "контровую", новую партию, когда хотел отыграться или счет ничейный.

Мне нравилась история шахмат с первыми индийскими названиями игры чатуранга, чатураджа. Я читал, что одними из первых сильнейших шахматистов были испанцы и итальянцы, но запомнил фамилию Филидора, француза, не только шахматиста, но и композитора, он в 18-м веке развил теорию пешечных цепей, захват пешками центра, позиционную игру. Затем пришли Стейниц и Ласкер, последний был абсолютным чемпионом по продолжительности удержания мировой шахматной короны, 27 лет. Он был сильнейшим шахматным психологом, универсалом в позиционной и комбинационной игре, невероятно силен в эндшпилях. Я читал книги про Капабланку, Алехина, Ботвинника. Шахматная психология Ласкера особенно привлекала меня, не претендуя на роль известного шахматиста и психолога, я рано вынес из шахмат истину, увлекшую меня, шахматная игра и игра самой жизни очень похожи, в каждой отдельной партии надо бороться до конца, не сдаваться, уверовав в близкую легкую победу соперник нередко расслабляется и делает роковые ошибки.

РОМАНТИКА

Юношеское томление привело к первой любви. Она была школьницей моего возраста, но из другого класса, абсолютно славянской внешности, пшеничного цвета волосы, припухлые щечки, округлое слегка скуластое лицо и "редкое" имя, сводившее меня с ума, Елена. Я любил ее только взглядом, никогда даже не пытался заговорить, но рисовал много портретов в тетрадях и на листках. Когда мама заговаривала со мной, иногда не отвечал, иногда отвечал невпопад, был полностью погружен в эту девушку.

В то же время писал немало стихов, которые не показывал никому. Вот они образчики:

1

В бархате южной ночИ,

В блеске ли девичьих глаз,

Счастье смогу я найти,

И снова его потерять,

На улице холод иль вьюга,

А может слякоть и грязь,

Но нам тепло друг от друга,

И ничто не разлУчит нас,

Вокруг дома и машины,

А где-то море и ночь,

Горы, жара и дельфины,

Экзотика девственных рощ,

Но я не мечтаю о юге,

Там далеко нет тебя,

Я не рад ни жаре, ни вьюге,

Когда ты от меня далека,

И так легко я расстался

С холодным своим умом,

И весь я чувствам предался

И только живу в одном,

В одной твоей милой улыбке,

В трепете девичьих губ,

В этой таинственной пытке,

Той, что любовью зовут.


2

Пусть она скажет мне, что угодно,

Я сделаю все, как она говорит,

Я знаю, любить теперь так не модно,

Но я не модник, не модернист,

И если все люди двадцатого века

Целуют возлюбленных в губы и грудь,

То я целую возлюбленной руки,

Я же не модник, не модернист,

И все же, в чем существо любОви?

В том, что мужчина с женщиной спит,

Для меня любовь волнение крови,

Я же не модник, не модернист.


Ужас, подростковый бред, ни ритма, ни рифмы, ни чувства, ни мысли, ни проблеска таланта, лишь неумелая попытка что-то сказать? Что? Непонятно, наверное, просто юношеский гормональный всплеск. При всем том оно было первым, искренним, а первая наивная влюбленность осталась лежать в маленькой интимной шкатулке памяти, подернутой леонардовым сфумато, подобно сверкающему бриллианту.


БИОХИМИЯ = БИОЛОГИЯ+ХИМИЯ

В школе меня увлекали биологические науки природоведение, затем ботаника, зоология, сама биология и химия. Я не был равнодушен и к литературе, и к истории, но их преподавали под определенным углом, который я не принимал. В старших классах иногда задумывался о профессии, среди кандидаток были кроме химии и биологии, астрономия и медицина.

Мама сказала тогда, есть профессии для удовольствия, но не для жизни, а есть для жизни, но не для удовольствия. Мы сошлись с ней, что мне нужна профессия, которую я буду любить, а она меня кормить. Когда же разбирали кандидаток, про химию и биологию она убедила меня, если хочешь быть учителем в школе, учи биологию или химию, с химией еще сможешь попасть на производство, на химзавод. Такие были реалии жизни. Преподавать или работать на заводе, одна мысль нагоняла на меня смертную тоску. Положение с астрономией обстояло еще хуже. Мама говорила, у нас в округе в миллионном городе есть одна обсерватория и там несколько астрономов, значит тебе придется или мотаться по стране искать, или работать не по профессии.

"А для чего тогда учиться несколько лет?" - поинтересовался я.

"Вон наш папа учил в университете филологию и кому это надо, работает на заводе в контроле качества, правда должность благодаря высшему образованию, инженерная".

Я не все понимал, ни в чем суть филологии, ни в чем суть контроля качества, но понял, что с астрономией проблемы.

Два поколения врачей и два человека, влиявших на меня, мама и дед, в один голос утверждали "Врач, он везде и всегда врач". Чтобы меня окончательно убедить, мама рассказывала "Первые три года в медицинском институте ты только и будешь учить свои любимые биологию и химию, самое интересное же биологическая химия, биохимия. Меня этот термин потряс, и выбор был почти сделан. Другим толчком стал факультатив по биологии, кажется в 9-м классе. Молодой парень, биолог, артистически рассказывал про строение и работу мозга, нейроны, синапсы, аксоны, дендриты, я услышал про них впервые от него. Когда на доске рисовался нейрон, похожий на амебу с одной длинной псевдоподией - аксоном и несколькими короткими - дендритами, я уже находился во власти нейрологии и медицины. А дальше, словно читал фантастический роман, шванновская, миелиновая оболочки, перехваты Ранвье, гипофиз, эпифиз, гипоталамус, медиаторы - адреналин, норадреналин, ацетилхолин. Через пару месяцев я купил книгу, переводную с английского, биология клетки, это стало продолжением фантастического романа - ядро, мембрана, лизосомы, аппарат Гольджи, митохондрии. Да, слова имели полную власть надо мной, гипоталамус и митохондрии получили абсолютную непререкаемую власть. Выбор был сделан.

В школе я посещал химический кружок, там готовились специальные фокусы, с изменением рН менялись цвета растворов, прозрачная вода превращалась в малинового цвета "вино" и обратно, поджигались какие-то таблетки и превращались в коричневую "фараонову" змею. Подобные химические фокусы мы показывали на школьных мероприятиях, кстати, это слово "мероприятие" я ненавидел всю жизнь.

Меня интересовали химические элементы, в кабинете, пропитанном запахами реактивов, кислот, оснований, стояли на полках элементы, например металлы. Рассказы про литий, натрий занимали меня, как-то созрел план украсть натрий. Он резался ножом, занимаясь в кружке, я имел доступ к элементам, однажды ножом отрезал кусок натрия размером с небольшой кулак, спрятал его в заранее приготовленной баночке с керосином. Нам рассказали, что он реагирует почти со всем, с водой, с этанолом, с глицерином, часто загорается и взрывается. Стояла зима, снег в нашей полосе достигал метра - полутора. Мой план был прост, найти укромный участок снега и бросить туда натрий, темнело рано, я вышел уже в темноту. Я не хотел, чтоб люди видели пламя или слышали взрыв, поэтому блуждал долго в поисках укромного безопасного места. Я нашел около каменной стены чистый девственный высокий снег, поблизости никого не было. Я бросил в снег натрий в нескольких метрах от меня, он провалился вглубь, там зашипело, как на перекаленной сковороде, через несколько секунд столб огня со взрывом взметнулся над снегом. Я же остолбенел от красоты, над белым ночным снегом на фоне неба пламя и искры.

СМЫСЛ ЖИЗНИ

Кто его не искал как бы и не жил, в юношестве о нем начинают задумываться. Я размышлял о несвободе и случайности, рождаешься во время и в месте, которые не выбираешь, часто у родителей это получается случайно. Они также несвободны, как и ты, просто приходит время, созревает парень и девушка, случайно встречаются, может быть, после одной встречи им кажется, что они созданы друг для друга, может быть, встречаются долго, решают завести детей, может быть, ищут, меняют партнеров месяцами, годами, наконец, решают завести детей, так или иначе рождаемся мы. Первые недели и месяцы после рождения мы не помним, самое важное сосать молоко, мы же млекопитающие. Очень скоро мы начинаем познавать мир, трогаем предметы, себя. Некоторые говорят, что помнят себя с 3 или 4 лет, я думаю, что первые мои воспоминания относятся к 5 годам. Проходит несколько лет изучения мира, чаще всего, это изучение несвободно, в саду, в школе учат, что хорошо и что плохо, что желательно изучать, что нежелательно, что запретно.

Первые мысли о временности жизни и ее бессмысленности начали посещать меня лет в 14. Жизнь я сравнивал с мясорубкой, которая перемалывает миллионы людей, в те времена не было ни Гугла, ни искусственного интеллекта, ни иностранных книг, лишь некоторые переводы, прошедшие цензуру. Намного позже я читал об интересной оценке, на Земле жило за всю историю 70 миллиардов людей, даже если это не так, то какая разница, 30 миллиардов или 130.

На вопрос о смысле я искал ответы в литературе, ее я делил на школьную и свободную. Например, у Л. Толстого мы "проходили" "Войну и мир". Когда одна из моих любимых учительниц Ж. начинала разбирать образ Каратаева и образ всего народа в романе, я отключался, думая о своем. Или дерево, дуб, он был сухой без листвы и пришла весна, он зазеленел, это образ души князя Андрея. С тех пор меня отталкивала "Война и мир", казалась нудной с длиннотами, со скучными диалогами, но любил "Детство, отрочество, юность", "Воскресение", рассказы "Смерть Ивана Ильича", "Отец Сергий", "Крейцерова соната". Смысл жизни по Толстому - нравственное совершенствование, опрощение, непротивление злу, любовь к ближнему. Я думал о них. Опрощение отпадало сразу, оно могло привлечь графа с Ясной Поляной, но меня, не имевшего своей комнаты, жившему при своих родителях в двухкомнатной малогабаритной квартире. Непротивление злу - чушь, когда хотят убить или изнасиловать тебя, твоих родственников, ты не должен сопротивляться, бороться, просто Л.Н. не дожил до Освенцима и Холокоста. К тому же, противореча с собой, он показал войну и сопротивление злу. Самосовершенствование и любовь к ближнему я принял, хотя и не посчитал их смыслом жизни для себя.

Служение отечеству воспитывали в нас начиная с "Горя от ума", с сакраментальной фразы "Служить бы рад, прислуживаться тошно", и так до "Повести о настоящем человеке" или "Как закалялась сталь". Папа для меня был примером служения, воевал с начала 1942 до конца войны в Праге, был ранен на Курской дуге, я всегда с благоговением перебирал его медали и ордена, у меня то не было ни одной.

Но я уже стал продуктом другой эпохи, я не любил империю, я задумывался "о других отечествах", меня коробил ура-патриотизм, ложь, двуличие системы.

Эмоционально мне было ближе декадентское видение жизни, как у Блока:

"Ночь, улица, фонарь, аптека,

Бессмысленный и тусклый свет.

Живи еще хоть четверть века -

Все будет так. Исхода нет".


2/4

НАЧАЛО

Мне кажется, что первая четверть закончилась с окончанием школы, после коротких каникул началась вторая с экзаменов в мединститут. Главный отсев давала физика, экзаменовали устно, один из вопросов, который мне задали, был "почему электрон не падает на ядро атома, несмотря на силу притяжения ядра", ответ был в центробежной силе, которая не дают электрону упасть на ядро. Я не ответил. Чтоб подвести меня к ответу или к полному провалу, спросили "почему облака не падают на землю". Ответ был тот же, но вероятно из-за сильнейшего волнения я уже ничего не соображал. Дома я четко понимал - это конец, год точно потерян, а я знал абитуриентов, которые делали по 5 - 6 неудачных попыток поступить, стоившие им пять-шесть лет. Если же прибавить три года армии, то будет катастрофа. Однако катастрофа отложилась, я получил положительную оценку три, она дала возможность продолжать экзамены, химия, биология, литература. Всех их я прошел на высший балл пять, оставалось ждать результата. Это ожидание тянулось бесконечно, напряжение каждый день нарастало, особенно удручал колоссальный конкурс, в тот год он приближался к 5 человекам на место, выходило, что только 20% будет принято. Кроме того, негласные расистские законы, называемые у нас "пятая графа" и "национальные кадры". Я ехал в автобусе, приближаясь к старинному корпусу мединститута, остановка автобуса "Льва Толстого". От остановки до входа в здание было метров 200 не больше. Несмотря на летнюю жару, руки замерзли от волнения. В вестибюле висели списки, я подошел, ноги почти подкашивались. Толпились абитуриенты, некоторые улыбались, многие плакали, атмосфера у самых списков накаленная. Глазами из-за голов я поймал букву К, затем фамилии, начинающиеся на Ка, затем на Кам, вот он я!!! Не веря глазам, отошел, чтобы вновь подойти, уже раздвигая корпусом и руками людей. Да, сомнений не было, я принят! Не знаю, как описать то состояние. Сказать, обрадовался, ничего не сказать, сказать, добился своего, уже лучше, ближе всего невероятное облегчение, восторг, но с примесью пустоты, достижение цели, но с некоторой отстраненностью. В те дни в дневнике я записал "Рубикон пройден". Сейчас же, по прошествии стольких лет я мог бы записать "Начало второй четверти".

Учеба начиналась странно, вскоре появились указания послать новых первокурсников в деревню, в колхоз. И снова списки с теми, кто едет, оказалось, что немалая часть не едет по разным причинам. Я поехал. При всей внутренней оппозиции к режиму я был непоследователен, временами даже ура-патриотичен. Ехал с ощущением выполнения долга, оказания помощи, что делать, мою голову тоже промыли. Колхоз выглядел неопрятно, везде грязь, в поле резали какую-то ботву, все мокрое, холодное, запущенное. Кормили тяжелым жирным супом с картофелем, луком, курицей, давали его поздно вечером, еда непривычная, чужая. Наиболее интересным воспоминанием были признания татарского пастуха о Второй мировой войне, как ее тогда называли Великая отечественная. Ну если один из главных бандитов Петр назывался Великим, или не совсем целомудренная его дальняя родственница Екатерина прозвана Великой, то почему кровавую бойню не назвать Великой. Этот пастух оказался в немецком плену, где пробыл больше года. Он вдруг признался мне и товарищу "это было лучшее время в моей жизни", впервые ко мне относились с уважением, и условия в деревне нельзя сравнить с нашими. Когда вернулся, сразу попался в лагеря и в беспросвет. Да, глаза наши товарища и мои, раскрылись еще шире, мы привыкли к действительности с четкой границей, здесь мы хорошие и справедливые, там они злые и коварные.

Начало учебы впечатляло, белый халат, шапочка, занятия в анатомическом театре. Его белоснежное здание первой половины 19 века в классическом стиле с ротондой и колоннами было достопримечательностью всего университетского городка. На фронтоне красовалась латинская надпись "Hic locus est ubi mors gaudet succurrere vitae", что для большинства непосвященных непонятно, но мы, студенты медики, посвященные, мы уже учим латынь, мы знаем, что надпись означает "Это место, где смерть помогает жизни". Анатомия представляла главную достопримечательность первого курса обучения. Студенческий медицинский фольклор самым сочным и образным рождался здесь на анатомии. Наш учитель и куратор с короткой стрижкой ежиком со скупой улыбкой обычно в черном халате ставил максимальные оценки пять с минусом или четыре с плюсом. "На полную пятерку, - говорил он, - знаю только я".

Тогда все учили по реальным человеческим органам, по костям, скелетам, трупам, этого материала хватало всегда в избытке от преступников или бездомных. Лишь через несколько лет мир начал переходить на пластиковые и силиконовые муляжи. Но до этого в "анатомичке" царствовал резкий запах формалина, даже старые кости источали некий специфический "костный" запах. Рассказывали, что часть студентов бросали учебу из страха и отвращения к анатомии. Я таких не встречал, но рассказы слышал. Особенно пикантными было изучение половой системы. Например, куратор назначал дежурного, на это занятие он специально выбирал скромную незаметную девушку из деревни и спокойным тоном, не терпящим возражений, говорил ей:

"Идите вниз и возьмите у служителя препараты, мужские половые органы. Нас 16 человек, будете сегодня работать в парах по двое, попросите 8 препаратов, принесите сюда".

Краснея и бледнея, студентка шла выполнять задание, через несколько минут возвращалась с подносом органов, раздавала их парам. Кто-то хитровато улыбался, кто-то с легким смущением, но уже вскоре вместо эмоций начали по учебнику учить латинские названия - penis, corpora cavernosa, corpus spongiosum, glans penis. Вместо обычной процедуры опроса куратор начал рассказывать интересные истории по теме половой системы, естественно, в рамках дозволенного и очень аккуратно.

Каких только типажей студентов не было в нашей 103-й группе, один из них явный сексот, незаметный, серый, пустой, только взгляд иногда хищный, как у рыси. Несколько человек являли собой тип "всегда готовы". Пара ребят, включая меня, выделялась или длинными волосами или бородой или широкими брюками - колоколами, нас считали неблагонадежными и подозрительными.

На себе я испытал эту подозрительность очень скоро сразу после первого курса, когда задумал поехать со студенческой группой в Венгрию, называемую тогда ВНР, Венгерская народная республика. Вначале один из апологетов системы, неважен титул этого винтика, начальник первого отдела, председатель парткома или райкома, делал кастинг, смотрел на длину волос и другие признаки буржуазной распущенности, после нескольких отсылок в парикмахерскую, направлял на собеседование по политической грамоте. Могли спросить, например, кто главный в коммунистической партии ВНР. После проверок давали разрешение на поездку, я его после многих злоключений получил.

Запах свободы сильнее запахов духов и цветов. Только не всем дано ощущать его.

Я, восемнадцатилетний студент, впервые в жизни пересекал границу.

Поезд стоял в Чопе, маленьком, но известном городке на границе Западной Украины и Венгрии.

Почему известном? Потому что большинство поездов здесь пересекало границу. А пересечь границу в то время и в той стране для обычного человека было событием далеко не обычным.

Пограничники осматривали все, что можно и что нельзя. Поезд стоял уже немало времени.

От запаха свободы волнение пробирало меня до самых костей. Я смотрел пристально в окно вагона, но вокруг все было обычным, серым, люди с каменными лицами, как во всей империи начала семидесятых годов. В этом месте мне выпало родиться и вырасти.

В конце концов дали команду пропустить нас. Долгий гудок возвестил, что можно ехать, поезд медленно тронулся, въезжая на территорию дружественной Венгрии. Первый и последний раз в жизни я видел настоящую имперскую границу. Две стены с колючей проволокой наверху и с вышками для охраны, прожекторы. Между стенами мертвое пространство, похожее на лунный пейзаж. Кто-то в вагоне рассказывал, что здесь ходят охранники с собаками. Сейчас собак не было видно. Я подумал, что такая граница окружала всю страну, площадь в шестую часть земной суши.

Мы, молодые студенты из разных ВУЗов, все первый раз были за границей. Сидели у окон и хотели видеть ее, но ничего необычного не замечали. В купе вошел без стука один из руководителей группы. Мы знали конечно о его задаче следить за нами. Мужчина лет за тридцать, обычный на вид, на лицо, на фигуру, на одежду, до того обычный, что через минуту после встречи с ним уже невозможно ничего вспомнить. Ни цвет волос, ни глаза, ни рубашку или брюки. Он еще раз рассказал про маршрут, а в конце добавил то, ради чего приходил:

"Самое главное, осторожность. Не ходите на ненужные встречи, не заводите опасные разговоры, избегайте подозрительных людей. А здесь все подозрительные".

Со странной улыбкой он вышел из купе, а удивительный запах свободы почти исчез.

Но мы были молоды и оптимистичны, почти тотчас забыли этого серого мужчину, так и назвали его "серый". Ели, пили, смеялись, играли, и запах свободы вернулся с новой силой.

Первым в нашей поездке было озеро Балатон. День выдался серым, хмурые облака обложили небо. От станции до озера добирались автобусом. Это туристическое место располагалось на самом берегу. Между деревьями виднелись маленькие деревянные разноцветные домики. Я и мой товарищ из университета получили домик желтого цвета, яркий, словно солнце. Такой цвет контрастировал с осенним днем, первым нашим днем на Балатоне.

Этот мой товарищ Алекс был на несколько лет старше меня. Фигура колоритная с рыжеватой бородкой и длинными пшеничного цвета волосами. Он вынул из чехла гитару. Вначале рассказал, как получал разрешение вывезти ее. На все требовали разрешения, все было под наблюдением, длина волос и бороды, ширина брюк.

"Это была настоящая сага", - сказал он. Про волосы и брюки я уже сам испытал. Про гитару услышал только сейчас. Алекс взял первый аккорд и запел "Мишель" из Битлов. Я слушал с восторгом, а сам думал, что и Битлы в империи были под запретом.

Закончив петь, Алекс откинулся на кровать, вздохнул и сказал: "Как мне надоели все эти наблюдения и запреты в нашей жизни. Поверь, если бы встретить здесь местную девушку или какую другую, я бы туда не возвращался". После паузы добавил: "Давай выпьем". Я полез в чемодан за бутылкой водки. Алекс пил много, опьянел быстро. Я же, как более молодой, и не умел пить много, не хотел опьянеть, хотел видеть Венгрию, понять ее. Да и запах свободы пьянил не хуже водки. Он вышел из домика, а я начал разбирать чемодан. Алекс не возвращался. Я вышел тоже, но в округе его не было. Я забеспокоился. Он же выпил немало. Пошел искать. Спрашивал товарищей по группе. Никто не видел его. Продолжал искать. Уже наши домики остались позади. На флагштоке развевался незнакомый мне флаг. Наверное, попал к соседям. Кто-то неподалеку довольно громко говорил по-английски. Я решил взглянуть, отошел чуть в сторону. Остановился, скорее остолбенел, на траве около одного из домиков сидел Алекс и девушка. Девушка не выглядела красавицей, но по лицу и одежде было видно, что она европейка. Острое чувство зависти охватило меня. Не сказав ни слова, я почти побежал обратно. Несколько раз сбивался с пути, но солнечный цвет нашего домика помог в конце концов найти дорогу. Не входя в домик, вышел на берег Балатона и сел на скамейку. Успокоился, зависть испарилась, а запахи воды, травы, и конечно свободы, захватили меня.

Назавтра предстояла автобусная экскурсия в окрестностях озера. Уже ближе к обеду остановились в городе Секешфехервар. Там и планировали пообедать. При входе в кафе располагались туалеты. У женского, как везде, очередь, а между ними раковины с кранами для умывания. Я мыл руки, взглянул на руку, часов не было. Скорее всего забыл их. Повернул голову и увидел девушку, которая тоже мыла руки рядом. Она была невысокой, небольшой, у нее были длинные гладкие волосы почти до пояса. У меня же вырвалось: "Сколько времени?". Она с улыбкой ответила и вдруг спросила: "Откуда вы?". Так мы познакомились. Она была местная венгерка и звали ее Жужана, Жужа. Жужа не блистала красотой, была невысокой, худощавой, но для меня важнее всего казалась ее открытость и простота, отличающие европеек. В эту минуту к ней присоединилась парочка, девушка с парнем, и они быстро заговорили. Венгерский сильно отличается от славянских языков, от английского и немецкого, которые я немного знал, поэтому не понимал ни единого слова. Но вдруг в их разговоре узнал произнесенное мое имя, и все разом повернулись ко мне. После знакомства с ребятами Жужа сказала:

"Хотим пригласить тебя сегодня вечером в ресторан на Балатоне".

"Спасибо, - ответил я, - но нужно получить разрешение у начальника группы. Может быть, вы знаете наши правила".

"Мы знаем. Почти уверены, что тебе дадут разрешение".

И вправду с легкостью получил разрешение. Запах безудержной свободы пьянил меня. Вечером вчетвером мы плыли на маленьком кораблике по Балатону к месту, что название для меня оказалось не выговариваемым и не запоминаемым. Вера, Карой и Жужа, так звали моих новых друзей. Они все трое курили, я нет. Но в этот вечер курил вместе с ними. Я не был специалистом в сигаретах, первый раз в жизни видел разноцветные пачки "Филип Морис" и "Пэл Мэл". Запах незнакомых сигарет смешивался с запахом свободы. Я немного увлекся Жужаной и старался коснуться то ее руки, то плеча. Она только улыбалась в ответ, но в улыбке этой я не ощущал и намека на эротику.

В конце концов прибыли к месту, ресторан "Почтовые кареты" располагался рядом с пристанью. Стемнело вокруг, ночная озерная прохлада опустилась на нас. Ступени вниз вели в подвальчик, в котором и был ресторан. Никогда не бывал в подобном ресторане. Между столиков ходили цыгане и играли на скрипках. В музыке цыганских скрипок чувствовался запах корицы, сладкий и горьковатый одновременно, музыка грустная, однако дарящая надежду. Не оставляло ощущение, что во мне была струна, на которой играли.

В ресторане стоял тяжелый дым от сигарет. Мои друзья обсуждали заказ. Спросили, что бы я хотел. Ответил: "Полагаюсь на вас. Что вы, то и я". Карой, как мужчина, взял заказ на себя: "Едим салями и овощи, попробуешь наши знаменитые перцы. Пьем... сделаем интересный напиток сами".

А через несколько минут я воочию убедился, как просто сделать этот коктейль. В высокий большой стакан наливали половину кока-колы и половину бренди, клали несколько кубиков льда. Кока-колу я в жизни не пил, не было ее у нас. Поэтому еще до коктейля отпил ее, изведав новый вкус и запах. Бренди под видом коньяка пивали не раз. Продавали его, например, с названиями грузинский коньяк три звездочки. Самого низкого качества. Говорили, что просто в спирт добавляли разные красители и добавки, называли эти напитки "коньяками" и "портвейнами", а у нас на студенческом сленге просто "бормотуха".

Я уж опьянел до коктейля от атмосферы, запаха свободы, людей, говорящих на разных языках вокруг. А друзья все нажимают: "Пей, да пей". Чтоб показать силу и смелость я в один присест выпиваю треть этого стакана. Через несколько минут иду в туалет, и рядом со входом меня поймала старая цыганка с лицом цвета печеного картофеля, только вынутого из печки.

"Я предсказываю будущее, уверена, что такой красавец хочет знать будущее. Позолоти руку и будешь знать все".

Дал ей пятьсот форинтов, она взяла мою левую ладонь и начала. Понял не все из-за языка, но последняя фраза запомнилась мне навсегда: "Парень, ждут тебя в жизни много трудностей и проблем. Во многих из них ты будешь виноват сам. Поэтому остерегайся, будь осторожен".

Бренди уже подействовал, я дал цыганке еще двести форинтов. "Так я тоже умею гадать", - подумал при этом.

"Ну, где ты? Пьем за нашу дружбу. Прозит!", - провозгласил Карой, когда я вернулся. Пришлось снова выпить залпом почти треть стакана. Тотчас пол в ресторане стал напоминать палубу кораблика на волнах Балатона. Я не очень хорошо помнил, но вдруг заметил какого-то чужого, рядом сидящего мужчину лет тридцати.

"Давай выпьем, - сказал он, - меня зовут...", и я уже через секунду забыл, как его зовут. Он представился то ли Франц, то ли Ганц. Вообще из этого разговора с ним помнил немногое, всего несколько фраз, его вопросов и моих ответов. Стакан коктейля опустел, салями и перчики закончились.

Незнакомец спросил:

"Как ты относишься к тому, что несколько лет назад ваши танки в Праге раздавили нашу мечту?"

"Я против всех танков и за любую мечту", - ответил я, радуясь неожиданному каламбуру.

Кроме этого, не помнил ничего, даже, как вернулся в свой желтый домик. Полный провал в памяти. И чувство запахов, которые будоражили меня в последние дни, исчезло вместе с памятью.


На следующее утро доложил "серому боссу", что вернулся благополучно. Он только спросил с улыбкой:

"Ну, пил много?"

"Да, обычно".

После обеда мы собирались оставить Балатон и ехать в Будапешт. Я разговаривал со своими венгерскими друзьями, договорились о встрече там.

В столице новая волна запаха свободы обдала меня с головы до пят. Был пасмурный день. Серый Дунай, разделяющий две части города Буду и Пешт, красивейшие мосты, церкви, здание парламента, все это напомнило мне Санкт-Петербург, известный в то время, как Ленинград. Меня взволновала красота Будапешта и ностальгия по Ленинграду, в котором я был со школьной экскурсией. Наша группа стояла около самого известного и интересного цепного моста Сечени. Экскурсовод что-то рассказывал, я слушал в пол-уха и думал, что две империи строили такие похожие дворцы и мосты, Австро-Венгерская и наша, существующая и по сей день.

У меня не получалось встретиться в Будапеште с моими друзьями, или мы были на экскурсиях, или они не могли. Но они утверждали, что обязательно придут на вокзал проститься со мной. Три дня пролетели, словно миг. И мы уже вчетвером стоим на перроне напротив поезда. Обнимаемся, целуемся, даем друг другу сувениры, обмениваемся адресами и телефонами, с надеждой на новую встречу.

Как сказка, остается Венгрия в памяти. Как легкое облачко тает запах свободы. И вновь мы в Чопе. В вагоне я сижу напротив Алекса, мы проезжаем сакраментальные ворота, а Алекс играет на гитаре. Мы набираем скорость и едем быстрее и быстрее, а я смотрю в окно вагона и мне до слез тоскливо. Я же смотрю и смотрю, уйдя глубоко в себя. Вдруг почувствовал, что Алекс трогает меня за плечо:

"Серый" вызывает тебя".

Я встал и пошел, еще не отойдя от своих переживаний. Он сидел один в своем купе, одетый в тренировочный костюм с белыми лампасами на штанах и рукавах. На столе стояла полупустая бутылка пива. Я только подумал "Для чего же он вызвал меня?"

"Ну, как дела? Хотел поговорить со мной?" - начал босс.

"Нет. Вы же меня вызвали".

"Да? А я думал ты хотел. А с кем ты стоял на перроне напротив поезда сейчас?"

"Это товарищи мои, венгры, я с ними тогда на озере был. Вы разрешили мне".

"Я помню. И как было?"

"Плавали по Балатону, потом были в ресторане".

"Здорово! Как было в ресторане? Что ели, пили?"

Я рассказал ему.

"Разговаривал с кем-нибудь в ресторане?"

"Точно не помню. Выпил чуть больше, опьянел".

"Но постарайся, вспомни, с кем говорил".

Он улыбался нагловато и смотрел прямо в мои глаза. Это было одно из самых неприятных ощущений в жизни. Я прекрасно понимал, что он от меня хотел. Я вспомнил цыганку-гадалку. "Парень, ждут тебя в жизни много трудностей и проблем. Во многих из них ты будешь виноват сам. Поэтому остерегайся, будь осторожен". Я почувствовал, что запах свободы был большой иллюзией, я почувствовал холодок по спине и свою полную беспомощность противостоять всей империи.

"Один, я не помню его имени, спросил меня:

"Как ты относишься к тому, что несколько лет назад ваши танки в Праге раздавили нашу мечту?"

"Ты молодец, правду говоришь, как пионер. И что ответил?"

"Я против всех танков и за любую мечту".

"Уважаю! Ты прямой парень!"

Запах горелого, запах горячего железа и бетона захлестнул меня, я чувствовал себя слабым и потерпевшим полное поражение.

"Когда мы вернемся в наш город, - тон "серого босса" стал тоже железным, - посетишь "Черное озеро". Вот записка для тебя. А сейчас иди". Вместо озера Балатон "Черное озеро", это чертово место известно всем, советский орган - КГБ. Двадцать дней спустя шел осенний дождь, я шел на "Черное озеро". Боялся ли? Не то слово, одно упоминание о КГБ вызывало дрожь, руки были ледяные. При входе я подал записку "серого". Охранник абсолютно равнодушно взглянул на нее и назвал мне номер комнаты. Поднялся по лестнице на второй этаж. Вокруг не было ни души. Постучал в дверь кабинета, вошел внутрь. Напротив меня стоял огромный стол, за ним сидел человек с короткой стрижкой "ежиком" и короткими усами. Он сказал:

"Можешь сесть".

Не представился ни по имени, ни по званию, но мне, по большому счету, было все равно. Он открыл серую папку "дело" и в полной тишине начал читать ее. Из многих рассказов про КГБ, из книг я знал, что здесь все делается, чтобы подавить подозреваемого психологически. Я не ошибся. Он начал задавать те же вопросы, как и "серый" в поезде.

"Как ты относишься к тому, что несколько лет назад ваши танки в Праге раздавили нашу мечту?"

"Я против всех танков и за любую мечту".

Я был спокоен, он нет. Он встал из-за стола, приблизился ко мне и заорал, лицо его побагровело.

"Вонючий еврей, жидовская морда! Если бы сейчас был пятидесятый год, я бы тебя провез мордой до Сибири! У тебя теперь "волчий билет", ты больше никогда не выедешь из нашей страны!"

После такой атаки я потерял всякий контроль над собой, у меня это случалось иногда, ответил тихо:

"Я не уверен, что твоя страна просуществует еще много лет".

Сказал, и смертельный страх сковал меня. Ожидал ударов, побоев, пыток. Но он уже взял себя в руки, только положил на стол молча какую-то записку и как приказ, сказал: "Иди!".

Я пошел, как робот, не чувствуя никаких запахов, ничего, как будто танк проутюжил меня.


НАУЧНАЯ ЭПОПЕЯ

Слова биохимия, фармакология, кардиология, психиатрия пьянили меня. Самой близкой уже на втором курсе находились биохимия. К тому же я решил заняться настоящей наукой, начитался книг из серии "Молекулы и клетки". После короткой разведки мне порекомендовали обратиться к заведующему кафедрой биохимии профессору Зубаирову. Я с легким волнением постучал в тяжелую старинную дверь его кабинета, открыл ее.

"Сейчас, подождите", - раздался характерный грассирующий голос профессора откуда-то из глубины кабинета. Этот голос я уже слышал на лекциях. Я стоял в замешательстве, но через минуту его фигура в черном халате и галстуке появилась из-под стола.

Он улыбался и еще до знакомства сказал:

"Тут у меня вентиляционная трубка проходит к вытяжному шкафу, я ее чинил. Садитесь".

И профессор начал мне на листе бумаге рисовать схему вытяжки, объяснять, как она работает, что произошло, и что, собственно, он ремонтировал. У меня не было опыта близкого общения с профессорами, он был первым, но его манера объяснять незнакомому студенту подкупила меня тотчас. После короткой беседы о ремонте, перешли к делу. Я высказал желание заниматься биохимией и записаться в студенческий кружок. Он слушал, а чуть скуластое азиатское лицо то становилось абсолютно спокойным, даже строгим, то на нем начинала играть чуть хитроватая улыбка, такая же характерная, как его голос. З. выслушал внимательно, не перебивая. Потом без вопросов или замечаний он произнес:

"Для начала вы должны научиться важному мануальному навыку, правильно мыть посуду. Я вас прикреплю к ассистенту М., она займется вами, можете начать сегодня. Первое заседание кружка будет в конце этой неделе, объявление висит в коридоре".

Все было ясно, конкретно без эмоций, словно в полном противоречии с первым впечатлением о его рассказе про вытяжной шкаф. Профессор встал, ростом он оказался сантиметров на 5-6 выше меня, мы направились в лабораторию. Химические запахи резко ударили в нос, сразу перенеся меня в мир мечты, ровно гудела центрифуга. З. подвел меня к ассистенту, миловидной женщине с короткой стрижкой, познакомил нас, попросил научить меня правильно мыть посуду. Тогда я впервые услышал слово хромпик, дихромат калия, сильнейший окислитель, ассистент М. объяснила мне как готовят хромовую смесь, в которой замачивалась вся лабораторная посуда, пипетки, пробирки, колбы, цилиндры, затем она промывалась обычной водой, потом дистиллированной, наконец, закладывать в сушильный шкаф. Для каждой процедуры свой протокол, сколько времени замачивать, сколько раз промывать.

Дома вечером я взахлеб рассказывал родителям о первом дне своей научной карьеры. Да, это было событием!

Через пару дней состоялось заседание биохимического кружка, один из студентов делал доклад "Как становятся лауреатом Нобелевской премии". Такую тему на первый кружок дал, конечно, профессор. Я на всю жизнь запомнил его слова:

"Чтобы молодой ученый когда-нибудь стал Нобелевским лауреатом он должен видеть рядом с собой гигантов, возможно тоже лауреатов, чтобы тянуться за ними, расти, прогрессировать. Статистика показывает, что в тех коллективах, где есть лауреаты, вырастают новые".

Потом он много рассуждал о роли научной школы, научных традиций самого высокого уровня.

З. был одним из немногих профессоров медицинского института, который сам участвовал в экспериментах и посещал библиотеку. Он стал профессором в возрасте чуть больше 30 лет, он был редактором журнала, этот человек, с которым я периодически общался волей судьбы почти 25 лет, был первым научным наставником и второй после деда личностью, оказавшей на меня сильнейшее влияние.

Через год у меня появилась новая любовь - фармакология, кафедра, расположенная на том же третьем этаже, напротив биохимии. Я любил заниматься самоанализом, спрашивал себя, почему я не продолжал с биохимией, и отвечал, тема профессора З. свертывание крови не увлекла меня, фармакология казалась мне более динамичной, изучаемый препарат "МЕБ" показывал нейроактивные и кардиопротекторные эффекты, те области медицины, которые особенно интересовали меня.

Профессор З. перед моим переходом на фармакологию, сказал невероятно кратко и точно "У вас филологический ум, а не биохимический". Меня поразило, как он догадался.

Фармакология была женской кафедрой, я думаю, при всем ее шуме, обилии диссертаций, она была уровнем и глубиной слабее биохимии. Я овладел методикой изолированного по Лангендорфу сердца крысы, использовали самописцы на закопчённой бумаге, как в XIX веке. Чуть позже начал исследования по электролитному балансу калия и натрия методом пламенной фотометрии. Наш "МЕБ", охарактеризованный как не бензодиазепиновый транквилизатор, повышал содержание внутриклеточного калия, я расценивал это как потенциал для антиаритмического действия.

В это же время к калийсберегающему действию проявили интерес два психиатра. Началась эра выбора, с кем идти работать, каждый звал к себе, а у них была некая конкуренция. Я решил помогать обоим психиатрам-ассистентам, одному с фамилией Арпов, другому с фамилией Ярдинский.

Психиатрическая больница располагалась в центре города в полукилометре от теоретических кафедр фармакологии и биохимии, здание красного кирпича, тоже старинное, в котором витиеватые ажурные окна были просто железными решетками, отделяющими больных от будто бы "нормального" мира. Я ходил туда, забирал кровь на анализы электролитов, обсуждал со своими кураторами результаты. Я имел доступ в отделения, которые пропахли аминазином и казенной едой, у меня был универсальный огромный ключ, но однажды ключ не открыл двери. Я подумал или замок сломался или с ключом проблема, но кто-то сзади неожиданно тронул меня за плечо, я вздрогнул, обернулся. Там стоял Арпов. Легким кивком головы без слов он позвал меня. Я подошел. Также без слов только жестом он показал на выход. Вместе в белых халатах мы вышли из больницы. Он по-прежнему не говорил ни слова, шел впереди меня через больничную аллею. Когда мы отдалились от здания метров на 50-60, Арпов остановился и тихо заговорил:

"Твой ключ не откроет эту дверь. Дело в том, что там лечится один человек...". Он проглотил слюну и сделал паузу: "Генерал Григоренко, может быть слышал". Теперь пауза еще более длинная понадобилась мне. Конечно, я знал. Уже несколько лет я слушал "Голос Америки", "Свобода", "Свободная Европа", оттуда получалась информация, запрещённая в империи. Генерал Григоренко боролся за права человека, был лишен генеральского звания, и КГБ заключил его, здорового человека, в нашу психиатрическую больницу, начали инъекции сильных нейролептиков, чтобы сломить волю, парализовать инакомыслие. Такова была действительность, такова была наша наука. Но одно дело слышать, а другое знать, что генерал за той дверью. Внутри вскипело, как тогда после Венгрии, я готов был разорвать на себе белый халат, швырнуть ключ в лицо Арпову или Ярдинскому, хотя чем они виноваты. Виноваты все мы. Я протестовал больше внутренне, иногда дома покрикивал "Хватит! Пора вести войска на Москву!" Мама с папой, прошедшие сталинщину в один голос успокаивали меня:

"Тсс, даже стены слышат".

Хорошо, что они не знали о моем приглашении туда и окончательном вердикте "Больше ты из страны не выедешь". Иногда я выражался и среди своих студентов-одногруппников. Например, мы переходили из здания в здание, разбросанные в центре города. Город испещрен холмами, подъемами и спусками. Зимой дороги обледеневали, люди часто падали, а на одном из центральных холмов рядом с финансовым институтом стоял огромный щит-лозунг на бетонном постаменте и железном каркасе с портретом вождя с густыми бровями, вскинутой вверх руке, чуть похожей на жест фюрера, и надписью "Верной дорогой идете, товарищи!" Когда одна из студенток упала, мы помогли ей подняться, я не удержался, воскликнул "Лучше б лед скалывали, чем лозунги писать!" Некоторым однокашникам фраза очень понравилась, и они ее потом часто повторяли.

Психиатрия после случая с Григоренко незаметно отдалилась от меня, будущая тема явилась на стыке фармакологии и кардиологии. На 5-м курсе вышла первая статья по электролитам, как было принято в то время в империи вначале стояла фамилия научного руководителя, а дальше, другие, те, кто работал, меня это коробило, но не слишком. Если коснуться взаимоотношений с научным руководителем вспоминается история с тбилисскими тезисами. Я проявил некоторую еле заметную самостоятельность и моя руководительница, словно танк пыталась раздавить ее. Она объявила, что я нарушил святую святых - гриф "Для служебного пользования", тезисы нужно срочно отозвать, изъять из студенческой печати. Я в то время болел тяжёлой и неясной аллергией, ко мне в больницу послали Арпова, чтоб я еле живой подписал какой-то документ об отзыве тезисов, то есть было важно не только совершить акт, но и сломать мою самостоятельность навсегда. Так я воспитывался, как ученый.

В тот период меня послали в первую научную командировку в столицу. Случилась она морозной зимой, я приехал на поезде, вышел на площадь трех вокзалов и понял, что лишь один номер телефона есть у меня в городе, телефон профессора Кавериной, заведующей лабораторией фармакологии сердечно-сосудистой системы в известном институте Академии медицинских наук. Несколько раз я заходил в промороженную 30-и градусным морозом телефонную будку, но звонил безрезультатно, никто не отвечал. Я был растерян, не зная куда ехать и что делать. Наконец, после очередной попытки профессор ответила мне.

"Кто вы? Зачем приехали?" - такие странные для меня вопросы она задавала, из них я понял, что никто меня по-настоящему не ждал.

"Да, я вспомнила, мы сидели с Иконниковой и пили чай, она мне что-то про вас говорила. Я сейчас на заседании СЭВ, но мои сотрудники помогут вам устроиться. Поезжайте до метро Сокол, недалеко на улице Балтийской наш институт, подниметесь в лабораторию, спросите или Чиканова или Дранского, я им позвоню про вас".

Через пару часов я уже имел трехместный номер в академической гостинице. Думаю, во второй раз в жизни после злополучной поездки в Венгрию я оказался в гостинице. Соседей не было, зато выдалось время пройтись по номеру, он был построен из двух смежных комнат, между которыми расположилась небольшая кухня со столом, газовой плитой, чайником, минимальной посудой и кухонными принадлежностями. Скромно, но уже неплохо, я рассчитывал заниматься в столице экспериментами немало времени, назавтра в лаборатории станет яснее на сколько я останусь здесь. А сегодня, я вскипятил воду для чая, ключ в наружную дверь повернулся, вошел мужчина лет 45-50. Он подал мне руку, представился "Доцент Лусис, я ваш сосед, живу здесь почти месяц, занимаюсь докторской диссертацией". Он говорил правильно, очень красиво, с интересным, судя по фамилии, прибалтийским акцентом. Почти сразу вынул из сумки бутылку белого вина и начал жарить себе яичницу, одновременно откупорил вино, налив себе полный граненный стакан, начал наливать мне, я остановил его на половине стакана. Мы выпили за знакомство, доцент предложил мне яичницу, я отказался и принес свою снедь еще из поезда, бутерброд, яблоко. Он бывал здесь уже не раз, сразу же рассказал, что его комната одноместная для доцентов или профессоров, а сотрудников попроще, как меня, например, селят в трехместные комнаты. Он допивал уже второй стакан, сделал чуть хитроватое лицо, добавил, понизив голос:

"Но если вам понадобится отдельная комната, я же понимаю, девушку приведете, то воспользуетесь моей. Ключ я оставлю здесь, на полке наверху. Только меня предупредите, я на пару часов в кино схожу".

Я автоматически сказал: "Спасибо", подумал о девушке, у меня ни души знакомой нет поблизости. Так прошел первый вечер, а назавтра я пошел в лабораторию.

Тогда впервые я увидел профессора Каверину, завлабораторией, дочь писателя Вениамина Абелевича Зильбера, известного всем, как Вениамин Каверин. Она была яркой, мне показалась, демонической женщиной с копной смоляно-черных волос, блестевших пронизывающим взглядом глаз, орлиным носом. Сотрудники побаивались ее, весь ее властный облик подчеркивал силу характера и характер настоящего лидера. Наталья Вениаминовна представила нас друг другу, просила сотрудников помочь мне с испытаниями потенциального кардиопротектора "МЕБ". Я представил данные по резистографии аорты и коронарных сосудов, соединение выраженно снижало их тонус. Решили для начала проверить препарат на коронарный кровоток и сердечную деятельность in vivo. Кровотоком занимался научный сотрудник Чиканов, сердечной деятельностью Крыжанский. Я оказался в их распоряжении, и быстро понял, что эксперименты они делают на кошках, кошек из-за страшных морозов не привозят.

"Но, если вы где-нибудь поймаете бездомную кошку, они сейчас могут греться в кафетериях, мы будем рады испытать ваш препарат".

Я зашел в академическую библиотеку, был поражен обилием американских и европейских журналов. Остался один между стеллажами, будто пьяный от запаха книг и журнальной бумаги, это компенсация за шок "но, если вы где-нибудь поймаете бездомную кошку".

На следующее утро мороз не спадал, я пошел завтракать в сосисочную неподалеку от станции метро, взял сосиски с пюре, кушали стоя у высоких столов. Я положил крепчайшую горчицу, бросил взгляд в сторону, вдруг в поле зрения попалась киса, гревшаяся у батареи. У меня была заготовлена сумка с молнией, куда я собирался класть пойманных кошек, но вначале предстояло поесть. Я быстро проглотил еду, запил столовским суррогатом кофе, и несколькими кусочками сосиски приманил кошку, она была тигрового цвета гладкошерстная, типичная уличная беспородная кошка. Быстрым движением я засунул ее в сумку, до того, как она поцарапает меня, застегнул молнию, чтоб не привлекать излишнего внимания людей от ее истерического мяуканья, почти выбежал из сосисочной в сторону института.

Радость моя оказалась преждевременной, кошку нельзя было брать в эксперимент несколько дней, она должна была отсидеться в лабораторном виварии, таким образом, я не мог в эти дни работать. Я немало разговаривал с сотрудниками, изучал их методики, оборудование, сидел в библиотеке, в конце концов наступил долгожданный день опыта. Наркоз уретан с хлоралозой, искусственное дыхание, открытая грудная клетка, катетеризация вен и артерий, установка электромагнитного датчика на грудную аорту, запись сердечного выброса, анализ результатов, захватывающий процесс, и новое разочарование. Доктор Крыжанский что-то взвешивает, растворяет, сообщает мне:

"Нам очень нужно сделать этот эксперимент с лабораторным препаратом "НОНА", а потом посмотрим ваш "МЕБ".

Я обезумел, ехал в другой город, сам ловил кошку, чтоб они делали свои эксперименты, но что можно было предпринять? Ничего. Да, тернист путь, выстлан обидами, разочарованиями. Крыжанский делает несколько измерений, вводит в вену их препарат, продолжает делать измерения, комментирует действие.

"Давай, взвешивай свой, показатели вернулись к норме".

Первый раз с трепетом я ввожу кошке "МЕБ".

"Ты знаешь, оказывает сильный инотропный эффект, здорово". Он звонит Кавериной.

"Профессор, их препарат работает".

Она приходит в лабораторию через несколько минут, смотрит записи сердечной деятельности.

"Очень интересно, нужно проверить потребление миокардом кислорода и коронарный кровоток. Позвони Чиканову".

Мне дают новое задание, поймать еще кошку. На второй неделе командировки происходит нечто экстраординарное, "МЕБ" увеличивает коронарный кровоток, создает резерв кислорода в коронарном синусе, это хорошая перспектива для лечения ишемической болезни сердца. Главное, Каверина и ее сотрудники поверили в нового кандидата, они пригласили меня в следующую командировку, набрать статистику, изучать механизм действия. Я чувствовал себя триумфатором. Вскоре по приезде на кафедре начали поговаривать о планировании диссертации.

РАБОТА

Многое было тогда в первый раз, на третьем курсе я впервые вошел в отделение не наблюдателем или студентом, но медбратом, ночное дежурство не давало скидок, оно требовало сил, ответственности, за это платили зарплату. Не помню сколько, наверное, очень мало, я не думал об оплате, я думал о невозможности ошибиться. Сестра, передавшая мне отделение, показала, где лекарства, где шприцы, показала список на уколы пенициллина. Лечили пенициллином 5 раз в день, каждые 4 часа, нескольким больным надо было делать укол и ночью, 6 раз в день. Шприцы и иглы кипятились в стерилизаторах, до кипячения их было необходимо промывать водой, в общем, половина времени дежурства уходила на пенициллин, запах которого пропитал отделение, мне показалось, он пропитал и меня, мои легкие. Она ушла, я остался работать. Через считанные минуты ко мне подошла другая сестра, сказала:

"Мой сменщик не вышел на дежурство, кажется заболел. Тебе придется обслуживать и наше отделение".

Ее отделение примыкало к моему, располагалось на том же этаже. Я получил еще один список пенициллинов, клизм. Я не впал в панику, я вспомнил, как один из моих знакомых хирургов учил меня не впадать в панику. Он говорил, если передо мной тысяча раненых и в моем распоряжении только одна сестра, я сделаю сортировку, кому нужна немедленная помощь, кто может подождать, а другим окажут помощь, сделают операцию назавтра. Я решил, все, что можно отложить, отложу. Но ни пенициллин, ни клизмы, ни обычные лекарства нельзя было отложить. Я выдержал все. Утром, когда колеса трамвая выбивали железную дробь по городским рельсам, я задремывал, голова с храпом свешивалась, в ту же секунду я пробуждался, дергался, видел один и тот же сон, я втыкаю словно робот шприц в ягодицы больных, еще, еще... еще. Несколько месяцев я продержался на дежурствах, таково было начало саги на всю жизнь, саги по имени "работа".

Другой студенческой работой уже на четвертом курсе стала лаборатория при урологической клинике, там я освоил пламенную фотометрию и совмещал тесты крови больных с нашими научными исследованиями по электролитам, калию и натрию. Моделью внеклеточных электролитов служила плазма крови, внутриклеточных - эритроциты. Работа в лаборатории была намного спокойнее, чем в отделении, завлабораторией, ее добродушное лицо помню до сих пор, относилась ко мне благосклонно, никогда не торопила. Один из сотрудников пенсионеров, старый, помнивший дело "белых халатов" как-то принес мне горсть бронзовых древнеримских и византийских монет, оставшихся от коллекции его пострадавшего отца. "Золотые и серебряные, конечно, сразу конфисковали, украли, а эти темные "медяшки" валялись больше двадцати лет". Они были завернуты в пожелтевшую газету, украшали мою коллекцию до самого отъезда.

Уже во время практики, интернатуры, начались настоящие врачебные дежурства в терапевтическом отделении и в приемном покое одной из центральных городских больниц. Они продолжались много лет подряд, как дополнительная работа, подработка. В те времена шутили "На ставку врачу есть нечего, на полторы - некогда". Это было близко к истине, интеллигенция в империи считалась не "классом", а "прослойкой", чем-то неполноценным, зачем нормально оплачивать работу врачам, учителям, инженерам. На дежурствах иногда можно было поспать несколько часов, если повезет, но часто не везло. Технические процедуры, включая все виды инъекций и инфузий, делали сестры, если у них не получалось, например, войти в вену, звали на помощь врача. Я был в этой технике достаточно уверен, а утром, когда передавалось дежурство в присутствии всех врачей, завотделением, профессора, завкафедрой, если хвалили за правильный диагноз или правильную тактику лечения, гордость переполняла на целый день вперед.

Однако, хочется рассказать о неудачах, провалах. Однажды в приемный покой поступил мужчина возраста за 50 с болями в груди, с сильным запахом алкоголя изо рта. В состоянии опьянения поступало очень много пациентов, в приемном покое приходилось зондом промывать желудок, ставить инфузии для форсированного диуреза, старались их быстро поставить на ноги, но не госпитализировать в отделение. Также действовал и я, кстати, снял электрокардиограмму, на ней ничего подозрительного не нашел. Он чувствовал себя удовлетворительно, в те времена давали нитроглицерин, боли уменьшились, он просил отпустить его домой, после некоторого наблюдения я его отпустил. Примерно через час из приемного позвонили ко мне в терапию. Дежурная сестра сообщила:

"Доктор, которого вы отпустили, скончался. Родственники хотят поговорить с вами по телефону".

Внутри словно оборвалось, врачебная ошибка, халатность, пошел на поводу у неписанных правил, меньше пьяных госпитализировать, недооценил состояние, не сделал повторно ЭКГ, послушался больного. Все это пронеслось за доли секунды прежде, чем заговорила родственница. "Они вправе подать на меня в суд", была последняя мысль.

"Доктор, спасибо вам, вы все сделали правильно, он сам виноват, пил, как свинья, не лечился, дома издевался над нами. Царствие ему небесное, сам отмучился и нас перестал мучить. Еще раз спасибо", женщина отключилась.

Уже за полночь я ходил по ординаторской, не находя покоя. Угрызения совести не давали возможности присесть, отдохнуть. Я судил себя строже любого суда. Мне дали возможность принимать решения о жизни или смерти, я принял неправильное решение.

НАУКА И РАБОТА

Долгие годы я продолжал сидеть на двух стульях, науке и практической медицине. По окончании институтской учебы существовала процедура по имени "распределение", главной целью которого являлась посылка новоиспеченных врачей в районы республики. Там уже никакой науки, только врачевание, я же хотел сохранить возможность продолжать исследования. Городская поликлиника, в ней работала рентгенологом моя мама, послала запрос в институт распределить меня участковым врачом. Год я работал там, продолжая дежурить в клинике, и с надеждой продолжать науку. После обязательной отработки года перешел на кафедру фармакологии на должность старшего лаборанта, почти всех я знал там, почти все знали меня. Все то же старинное здание на улице Толстого, аллея ароматных лип, после дождя словно духи влажной земли и цветущих деревьев разливались по округе. Академический дух исходил от этого здания. Моя должность позволяла большую часть времени посвящать научным исследованиям, почти аспирантура. Почти, потому что негласные законы, коммунистический расизм, отсутствие блата, не позволяли мне мечтать об аспирантуре. Я радовался новой работе, полный надежд, примерно через три года возможно будет диссертация. Пришло долгожданное время, когда наука и работа соединились. Теперь каждые несколько месяцев я ездил к Кавериной. Эта женщина была ведущим специалистом страны в области, о которой я мечтал, в сердечно-сосудистой фармакологии. Я не был с ней близок, как с человеком, но ее присутствие в моей жизни имело не меньшее значение, чем первого моего наставника, профессора З. Кафедральные боссы приветствовали мои поездки и мою работу, потому что связь с крупнейшим академическим учреждением и новое направление немало значили для кафедры, сильной с традициями, но все-таки провинциальной. Из каждой поездки я возвращался не только с результатами, а с новыми живыми знаниями, которые еще не появились в книгах и публиковались только в последних номерах международных журналов. С какой гордостью я манипулировал терминами "реперфузионная аритмия", прекондишенинг (ischemic preconditioning), о которых наши фармакологи в те времена понятия не имели, просто они не занимались сердечно-сосудистой фармакологией.

В нашей группе работал мой товарищ, аспирант Кирш, он также ездил в тот же столичный институт в лабораторию академика Вальдмана, занимался психофармакологией. По работе мы с ним сблизились, ставили вместе эксперименты, немало проводили вместе свободного времени. Приближалось время защиты диссертации, днем в обеденный перерыв Кирш и я пошли в центральный городской парк, расположились за небольшим деревянным столиком, разложили шахматы. Только разыграли дебют, увидели чуть в стороне странное скопление людей, в большинстве молодежь.

"Как ты думаешь, что это?" - спросил я.

"Понятия не имею. Давай доиграем и пойдем посмотрим".

Минут через 15 пошли смотреть. Почти все разошлись, осталась пара плачущих девушек, которые, завидев нас, начали удаляться. К парку примыкало кладбище, мы поняли, что уже подошли к нему. Место скопления молодежи оказалось свежей могилой, заваленной цветами и стихами, прочитали имя погребенного, оно было татарским, а возраст парня 19 лет. По стихам и ассоциациям мы поняли, что это жертва только начавшейся Афганской войны, прозванной тогда введением ограниченного контингента войск в Афганистан. Лишь post factum мы узнали, что империя воевала там 10 лет, оставив несколько десятков тысяч убитых и раненых, и возможно, более сотни тысяч с посттравматическим синдромом, про них потом говорили "афганцы". Но тактика замалчивания, лжи, двуличия власти оставалась фоном моей жизни, ее первых двух четвертей.

Я защищал диссертацию по темам фармакология и кардиология, в ней была и экспериментальная и клиническая части. Официально работой руководили два доктора наук, обе профессорши, обе ведьмы, обе истерички, их имен не хочется вспоминать, тем более обе уже в ином мире. Я считал своими неформальными, но настоящими наставниками, профессора З. (Зубаирова Д.М.), профессора Каверину Н.В., из клиницистов профессора Богоявленского В.Ф. Однако и здесь в науке царствовала таже двуличность, одно настоящее неофициальное, другое на показ, скорее на показуху. Также было два официальных оппонента, сердечно-сосудистый фармаколог, хороший профессор, но алкоголик, второй из Всесоюзного кардиологического научного центра, приглашенный скорее для политики, чтобы диссертация быстрее прошла по кардиологии, кто же станет выступать против известного врача из "самого" центра, откуда лечили первого человека в стране. На самом деле все прошло тихо и спокойно, через несколько месяцев пришло утверждение.

Так началась следующая глава моей научной саги.

БОРЬБА ЗА МЕСТО

Что изменилось? Мне дали вести фармакологию у студентов, я любил учебный процесс, почти всегда имел хороший контакт, пытался пробудить любопытство, логику, аналитическое мышление. В те времена обучение еще оставалось бесплатным, у большинства студентов была мотивация, некоторая дисциплина, интерес, роль денег искусственно понижали, зато возрастало значение связей, принадлежности к клану. Кроме того, наша завкафедрой часто просила меня давать рецензии на кандидатские, особенно в области сердечно-сосудистой фармакологии, я как бы стал признанным лидером в этой области. Помню стандартное необходимое заключение "работа соответствует всем требованиям, предъявляемым к кандидатским диссертациям, а автор заслуживает искомой степени кандидата наук".

К тому же периоду относится то, что я назвал "Болдинская осень", несколько месяцев исключительно плодотворных для написания статей. Вместе с Киршом писали, писали и писали, помнится, в учебных комнатах на столах раскладывали таблицы, графики, тексты, компоновали статьи. Мы "горели" результатами экспериментов, искали логику, анализировали связи, по прошествии многих лет я стал автором 70-и печатных работ, а тогда их было 5 или 6, зато сделанных собственноручно, не учениками, не аспирантами. Пусть к нам приписывались другие, мы не приписывались ни к кому.

Несмотря на такие изменения, в течение нескольких лет я не мог получить нормальной должности и с нею статуса и зарплаты, как ассистент или старший научный сотрудник, я не принадлежал к кланам, не имел связей. Наоборот, все, что у меня было, являлось недостатками. Происхождение, национальность, индивидуализм, отсутствие политкорректности, не причастность к партии, случай с Венгрией. Я рассылал свое резюме по весям империи от Владивостока до Ленинграда. Довольно длительная переписка шла с профессором Израилем Брехманом из Владивостокского института биологии моря, я знал о его работах с жень-шенем и другими адаптогенами, но лишь намного позже в четвертой четверти я узнал о его концепции валеологии, интегральной науке о здоровье, впоследствии объявленной в обломках империи "лженаукой". Владивосток был невероятно далек, в ту эпоху его считали "закрытым" городом. В общем, с Брехманом не сложилось. В Ленинград меня приглашал профессор Петр Денисенко, я его видел пару раз, он занимался холинергиками, как и наша кафедра. Однако с северной столицей проблема заключалась в прописке, которую я не знал, как преодолеть. Дед мой Авраам волею случая перешел черту оседлости, попал в дореволюционный Санкт-Петербург, прописка не дала мне возможности перебраться в Ленинград. Пачка писем с отказами и с переписками долго хранилась дома в личном архиве.

Начало 80-х годов приближало крах империи, но кто же из простых людей знал это, мама с папой считали, что империя вечна. Честно говоря, я думал также, уж очень незыблемой казалась действительность. После нескольких лет безуспешной и унизительной борьбы за место в науке я принял решение вновь пересесть на другой стул, на практическую медицину.

Должность заведующего терапевтическим отделением одной из городских больниц для 30-летнего врача, кандидата медицинских наук выглядела привлекательной. Я ее получил, но... проклятое но, было понятно, что никакой науки там нет и не будет. Будет медицинская рутина, обходы, совещания, графики дежурств, вскрытия, администрация. Домой я возвращался, как выжатый лимон, чтобы назавтра начать все сначала. Уже через месяц я понял, это неудачный эксперимент, еще на заре моей науки, профессор З. с его улыбкой говорил, надо привыкнуть, что большая часть экспериментов дает отрицательные результаты. Однако из этого короткого и скучного опыта я кое-что вынес на всю жизнь. Однажды я пошел к главному врачу больницы со списком накопившихся проблем. Сел напротив него, положил на стол список. Я еще не успел начать свои просьбы, он бросил беглый взгляд из своего кресла на лежащий напротив меня список и сказал:

"Сегодня мы попробуем решить три твоих главных проблемы, попробуй сейчас сосредоточиться на них. Остальные в следующий раз. Когда к тебе, как к начальнику, будут приходить люди со многими вопросами, ограничивай их тремя главными".

Это был прекрасный урок администрирования.

"Первое, в отделении ремонт. Уже несколько дней нет побелки для коридора и двух палат, рабочие..."

Главный не дослушал, поднял телефон:

"Во второе терапевтическое срочно нужна побелка".

"Сколько?" - спросил меня главный, не отрываясь от телефона.

"Я думаю 5-6 ведер хватит..."

"На 10 ведер, сегодня же до обеда" - приказным тоном он закончил разговор.

"Что еще?"

"Мы приняли новенькую медсестру, она не из города и живет пока у родственников. Надо бы..." - я не договорил, он вновь поднял телефон. На этот раз разговаривал другим тоном:

"Дорогуша, как спалось? У нас тут маленький вопросец, молоденькую красавицу медсестру надо поселить в общежитие. Я понимаю, что мест, как обычно нет, но для больницы. Найдешь, хорошо. Завтра можно ее прислать к тебе? Спасибо, дорогуша, если что нужно, звони".

Он с улыбкой смотрел на меня, что-то написал на листочке, протянул мне:

"Завтра пусть она позвонит комендантше, вот телефон, ее устроят. Что еще?"

"Есть проблема с дежурантами, сегодня доктор Б. снова заболела, некому заменить..."

"Так, это мы сейчас не решим. Сегодня отдежурь сам. Послезавтра придешь ко мне в то же время, попробуем вместе позвонить замминистра, будем просить врача, или добавим пол ставки дежуранта в отделение".

"Все?"

"Все, спасибо".

Я вышел, посмотрел на часы. Чудеса! За семь минут три вопроса. Единственное, плохо, что сегодня придется дежурить, но с этим можно смириться, лишние деньги не помешают.

Этот короткий период сумасшедшего заведования развратил меня в плане зарплаты, я получал больше, чем если бы имел ставку ассистента на кафедре фармакологии, поэтому обратной дороги не было, а только вперед по карьерной лестнице. Довольно быстро я нашел место завотделением в кардио-пульмонологическом санатории. Во-первых, он расположен ближе к дому, в пасторальном месте с рощей. Во-вторых, отделение намного легче, больные там не умирали, на дежурствах была возможность отдохнуть, в свободное от работы время подумать о науке и жизни. Наконец, перспектива служебного роста, стать начмедом, заместителем главного врача по медицинской работе. И примерно через год я уже был начмедом. За мою бытность сменилось три главных врача. Первый из них страдал от алкоголизма, часто в своем кабинете не мог встать с кресла или падал, мне вместо него, как заместителю приходилось ездить на совещания главных. Второй был полковником в отставке, грузный, с толстым загривком, боролся с алкоголизмом, как вся страна в то время. Иногда зимой приходил в полковничьей шинели и папахе с наградами на груди, был прямолинеен, типично имперской закалки. Как-то у нас случилась физическая драка. Забавно и грустно, драка между главным и его заместителем.

Эта драка явилась как бы продолжением одной из самых романтических историй моей жизни и в то же время отголоском прошлой эпохи. Однажды позвонил мой знакомый Ю.:

"Вам нужны врачи?"

"Да, конечно" - ответил я.

"Тогда я тебе пришлю одну, она в районе работала, сейчас ищет что-нибудь в городе".

"Хорошо, присылай. Спасибо за участие".

Так началась история. Через несколько дней она пришла на интервью. Когда я открыл дверь в кабинет, увидел ее, сидящую на стуле в зимней шубке и шапке. Из-под меховой шапки голубизной мартовского неба на меня брызнули глаза, большие, выразительные, мне показалось, наивные. Я в то время был уже разведен и свободен, взгляд молодой женщины тотчас поразил, словно молния. Я задавал стандартные вопросы, получал такие же ответы, но уже находился у нее в плену. Вскоре она начала работать, я чувствовал, что притяжение было взаимным. В санатории тогда работал художником В.И., интересный человек в годах, после 60. Я с ним и с его молодой подружкой сблизился, он оказался человеком бывалым и раз признался, что во время войны занимался сбором информации в Германии, в подтверждении показывал свои фото в молодости где-то у Бранденбургских ворот. Он оказался свидетелем моего пока еще виртуального романа и как-то предложил:

"Если тебе нужно будет место побыть с ней, то ключ от моей квартиры всегда в твоем распоряжении" - В.И. хитровато улыбнулся.

Зная действительность, я поблагодарил:

"Спасибо, я возможно воспользуюсь".

Вскоре я попросил ключ. Она и я назначили встречу на один из вечеров, на автобусной остановке. Шофер главного предложил довести меня, но что-то надо было доделать по работе, я его отпустил, примерно за 20 минут до встречи я отправился в путь. Я был уверен, что успею, идти чуть больше километра, ходить быстро я привык. Уже стемнело, зимой темнеет рано, потом за день намело снега, и узкая дорожка еле виднелась. Сразу же я набрал полные ботинки снега, огорчился прийти так на первое свидание. Но делать нечего, надо было торопиться. Где-то в середине пути дорожку почти совсем занесло, я запнулся и упал лицом в рыхлый снег. В руках я нес кейс джеймс бонд, в нем лежала роскошная коробка шоколадных конфет. Кейс раскрылся, конфеты посыпались на снег, лихорадочно я их собирал, оставалось чуть больше 5 минут. Я поднялся и побежал, начмед бежал на свидание через снежное поле, мне казалось самое главное в жизни успеть, я успел, опоздав лишь на 2 или 3 минуты. Потом, уже в квартире В.И., я не помнил ничего кроме снежинок, кружащих в окне на фоне ночного неба в свете фонаря.

Продолжение романа развивалось стремительно и необычно. В один из рабочих дней утром в мой кабинет постучала секретарша, покачивая бедрами в мини, источая свой привычный запах духов и косметики, она подошла ко мне, наклонилась, полушёпотом, словно государственную тайну, выговорила:

"Вас главный вызывает на разговор".

"Хорошо, сейчас подойду", - ответил спокойно, но нечто неприятное шевельнулось внутри, подумал об очередной жалобе, немало больных жаловались в последнее время, особенно на недоступность некоторых процедур, например, массаж, жемчужные ванны. Его кабинет находился напротив моего по другую сторону от секретарши, он был не только больше по размерам, но и богаче по обстановке, там стоял шкаф, похожий на буфет, на полках через стекло виднелись подарки санаторию от благодарных больных, их было не меньше, чем жалобщиков, стояли бутылки, сервизы, куклы.

"Дверь прикрой, - попросил полковник, без вступления начал, - твои отношения с доктором неприемлемы для санатория, она не разведена официально, значит это связь с замужней женщиной".

"Она уже давно в стадии развода и вот-вот будет суд", - отвечал я, оставаясь стоять.

Главный подошел ко мне и повысил голос:

"Ее законный муж советский офицер, ты позоришь честь офицера".

Он смотрел на меня с откровенной ненавистью, напомнившей мне давнюю венгерскую историю. Не останавливаясь на этом, он взял меня за воротник халата, жестко, будто показывая желание придушить. Я был намного моложе его, думаю сильнее, толкнул его в сторону шкафа, спиной он ударился о стеклянную дверь, дверь выдержала, но несколько предметов упало с полок и что-то разбилось.

"Оставьте нас!", - заорал я, теряя контроль.

Секретарша влетела в кабинет:

"Товарищи, прекратите, там больные... все слышно..."

Перед тем, как я вышел, он пригрозил поднятым пальцем "Не зарывайся, и помни, что я тебе сказал". Месяц мы не разговаривали. Моя избранница развелась, и вскоре мы поженились.

ОКОНЧАНИЕ ВТОРОЙ ЧЕТВЕРТИ

Мама и папа называли меня летуном. Они всю жизнь работали на одном месте, я же все время менял места.

"Он в дедушку пошел, что-нибудь не нравилось, и дед менял работу".

Моя административная и врачебная работа продолжалась, превратилась в рутину. Интересные события произошли в конце апреля перед майскими праздниками. Вечером сообщили об аварии в Чернобыле, мы, простые люди были заняты праздниками и мало кто воспринял серьезность положения. Через пару дней, когда я зашел в кабинет, обнаружил на своем кресле длинный пластиковый пакет. Я положил его на стол, вынул из пакета промасленный газетный сверток, развернул несколько слоев газет, показалась целая копченая рыба.

Я позвал секретаршу: "Что это? Кто принес?"

"Ой, Р.А., дорогой, - она всегда обращалась ко мне с преувеличенным уважением, - мы вам к праздничку решили маленький подарок сделать".

Я понимал цену этой рыбы. Во-первых, она была из санаторной столовой, я занимался контролем пищеблока и знал, что к празднику больным подадут какой-нибудь деликатес, и на этот раз намечалась вкусная рыба. Во-вторых, любой такой подарок означал взятку, к тебе потом могли подойти сотрудники с просьбами и отказать им после взяток не представлялось возможным.

"Хорошо, - сказал я, - у нас скоро утреннее совещание, порежь рыбу на всех, себе тоже, главного не забудь".

Такая забавная жизнь проистекала у нас, где-то погибали от радиации, где-то делили рыбу.

Назавтра собирались праздновать первое мая. Меня предупредили, чтоб около 12 часов дня я закончил прием больных. Ровно в полдень меня пригласили, в комнате уже сидело несколько человек, врач, сестра, горничная, поджидали еще кого-то. На столе расставлены тарелки, стаканы, несколько бутылок, включая бутылку водки, отваривали картофель, кто-то приготовил салаты, тяжело и вкусно пахло едой. Мужчин было двое, мой товарищ врач А.В., пришедший дежурить, и я, заканчивающий короткий предпраздничный день.

"Ну разливайте, мужчины", - просит одна из медсестер, раскладывая по тарелкам картошку.

Как бы по старшинству положения и возраста смотрят на меня. В те времена водку разливали или по полному стакану, или по половине, я разлил по половине, закончив бутылку.

"Не переживайте, еще есть", - достали вторую.

"Давайте за праздник", - предложил я и вдруг поймал вопрошающий взгляд А.В.

"И мне можно?" - тихо спросил он. Я колебался, он при исполнении, ответственен за больных, а я ответственен за всех. Мы тогда боролись с пьянством, я как администратор должен проводить политику в жизнь. В ту секунду моего замешательства наши начали просить за него:

"Ну ладно, один раз можно. Праздник все-таки. Разрешите ему. Мы, если что, поможем. Все будет хорошо".

Я сдался, а он уже взял в руку стакан. Раздался звонок, сестра ответила.

"Доктор, вас к больному на пятый этаж, в 510 палату".

Рука А.В. начала опускаться, чтобы поставить стакан с водкой на стол. Была у нас бойкая горничная, как говорят "палец в рот не клади", она тотчас перехватила инициативу, выступила:

"Доктор, вы ее залпом всю и бегом на пятый этаж пока не подействовало".

А.В. беспомощно смотрел на меня. Я еле кивнул. Он влил в себя пол стакана, хрустнул огурцом и по совету горничной побежал. Вернулся вскоре, уже раскрасневшийся, начал мне на ухо рассказывать, что у больного и какие назначения сделал.

Все расковались, загудели, сами начали подливать себе и соседям, застучали вилками. Я думал тогда про пьянство и объяснял самому себе, наверное, из-за полной закрытости и страха, люди пьют, чтоб снять страх и раскрыться. Большинство уже мало интересовал Первомай, как праздник трудящихся, был хороший повод не работать, выпить, поесть, шла весна, перестройка, приближалась правда о Чернобыле.

Как-то в начале недели раздался звонок, изменивший многое. Впервые в моей жизни не я искал работу, а мне предложили вернуться в мединститут на хороших условиях, на должность старшего научного сотрудника, руководить интересным договором с большим фармацевтическим заводом, заниматься токсикологией, возможностью заниматься своей темой, расти до ведущего научного сотрудника, что соответствовало практически профессорским условиям. Недолго думая, я согласился, вернуться в науку хотелось. Третий раз в жизни я нахожусь в старинном красном здании на улице Толстого. Утро начинаю с приборки рабочего места, как меня посещает Кирш, мы обнимаемся, давно не виделись, я понимаю, что мы будем работать в одной лаборатории, снова вместе, сколько лет пробежало.

"Ну, старик, пойдем ко мне, попьем чай, поговорим", - приглашает он.

Как я могу отказаться: "Сейчас приду".

В его комнате несколько ребят, кто-то из научных сотрудников, лаборанты. Мне наливают в чашку чай, я отхлебываю, тотчас понимая, что это не чай, а нечто алкогольное, крепкое, на самом деле бренди, который в то время называли коньяком.

"Что это, с утра?" - удивляюсь я.

"Ладно, старик, допивай, все равно первый день твой потерян".

Чашка бренди утром с конфеткой - чудесное начало новой карьеры, обычаи такие же, как в санатории, как везде. На следующий день утром новое приглашение к чаю, я собираю силу воли и отказываюсь. Мне хотелось выстроить все заново, бывает такое чувство, новую семью, новую работу, нового себя. На самом деле организация большого хозяйственного договора с крупным предприятием требовала связей с разными кафедрами, с патанатомией, с гигиеной, с фармакологией, общения с ассистентами, доцентами, профессорами, проректором по науке. Раз в квартал я ездил с отчетом на химфармзавод, сдавал его главному инженеру. Работа шла неплохо, я же задумывался о своем дальнейшем пути в науке, пока не видел его. К тому же времени относится написание первых двух моих книг, одной с соавторами по травматическому шоку и второй научно-популярной "Поэзия и проза врачевания".

Мои боссы с фармакологии хотели все время расширять показания к применению того самого "МЕБ", который я изучал на заре научной деятельности. Они пытались его внедрить в терапию травматического шока. Знали, что я умею писать статьи, диссертацию, отзывы, знали, что я любил писать, так мне поручили написать главу в коллективной монографии, изданную, как обычно, через личные связи одного из травматологов в Молдавии в конце 80-х годов. Я был в числе десяти авторов на десятом месте, первыми были боссы, толкачи, нужные люди. Тема шока не трогала меня, а печатные работы просто для количества я тоже не любил, поэтому больших эмоций книга у меня не вызвала. Зато другой "Поэзия и проза врачевания" я гордился всю жизнь, ее и считал первой своей книгой, хотя ее издали в 1991 году.

Про нее интересный рассказ, отражающий целую эпоху перелома, конца 80-х и начала 90-х. В бытность начмеда я читал лекции населению по обществу "Знание", чтоб заработать, и в санатории для просвещения больных. Темы относились к здоровому образу жизни, питанию, физической активности, стрессу, сексу, этическим проблемам. Я всегда пытался оживить сухой материал примерами, стихами и выражениями великих. Однажды на моей лекции в санатории присутствовала журналист, она подошла ко мне, сказала:

"Я слушала не одну вашу лекцию, они впечатляют, вы можете подобрать весь материал, написать интересную книгу".

Так родилась идея. Текст я печатал на портативной машинке после работы, наконец, появилась толстая стопка листов. Параллельно я обдумывал название книги, иллюстрации к каждой главе, добавлял стихи. Поначалу я хотел назвать книгу "Миры и миражи" с намеком, что в медицине есть реальность и мечты, иллюзии, но обилие стихов, своих и цитируемых, привело к окончательному названию "Поэзия и проза врачевания", оно символизировало прозу-логику, рутину и поэзию-искусство, интуицию. Потом писал синопсис книги на пол страницы. С готовым текстом я пошел прямо в редакцию центрального издательства без предварительных звонков, без записи, без протекции. К удивлению, меня принял один из боссов редакции, я выложил на его стол пачку листов и протянул синопсис. Я не был уверен, что он прочитал эти пол страницы, он посмотрел на меня не дружелюбно из-под лобия, словно пронзил колючим взглядом, с выраженным местным акцентом сказал:

"Может это и гениальная книга, но она не нужна нашему народу".

Я понял, рухнула берлинская стена, но бетонные стены в головах боссов остались. Я уже вставал со стула, засовывая бумаги в портфель, тихо спросил его:

"А что нужно вашему народу?"

Не дослушав его, попрощался. В тот же день я пошел в университетское издательство. Меня пустили к главному редактору, который после приветствия и короткого объяснения начал неторопливо читать синопсис. Он снял очки, спокойно произнес:

"Мне нравится идея вашей книги, чтобы издать ее у нас нужно разрешение директора, его кабинет напротив, зайдите, а я выскажу свое мнение".

Секретарша постучала директору, после этого разрешили войти мне. Он сидел, похожий на большинство директоров того времени, смотрел в бумаги, делая вид невероятной занятости, от него исходило ощущение власти, уверенности.

"Здравствуйте, что у вас?" - казенным голосом спросил меня.

"Хочу издать у вас книгу, сейчас был у главного редактора, он..." - я не договорил.

"Да, да, он позвонил мне. Все неплохо, но есть одна проблема, дефицит с бумагой. Если вы сможете достать три тонны бумаги, то с удовольствием издадим".

Все казалось так просто и так сложно одновременно. Я использовал связи в системе курортного управления, поэтому сразу позвонил, спросив о бумаге для издания медицинской книги. Мне ответили, что на складе есть немало бумаги, только нужно получить соответствующие разрешения. Конечно, я не крал бумагу, но я использовал связи в своих целях. Через несколько дней бумагу перевезли в издательство. Я ликовал, пошел на прием к директору. Он сидел, как в первый раз, бросил взгляд на меня и спросил по какому я делу, чем немало обескуражил меня. Я снова объяснил и напомнил, проблема была в бумаге, сейчас бумага у него в издательстве. На него мои объяснения не сильно подействовали, он уклонился от прямого ответа, сказал: "Мне надо подумать, посоветоваться". От ликования я погрузился в полный шок. Пошел к главному редактору, рассказал, как прошел визит. Он сделал вид секретности государственной важности, встал, проверил закрыта ли дверь, вплотную пододвинулся ко мне и полушепотом произнес:

"Послушайте, директор не равнодушен к алкоголю, может быть это влияет на память, я замечал. Но мой совет, принесите ему хорошую бутылку".

В эру борьбы с пьянством найти приличную бутылку для директора оказалось непросто. Наконец, ко мне пришло решение, и в медицинской, и в научной нищих сферах никогда не было денег, но там существовала так называемая жидкая валюта, медицинский спирт. Я достал красивую бутыль и наполнил ее литром жидкой валюты. Третий визит к директору потек по другому сценарию.

"Здравствуйте, товарищ директор. Я доктор такой-то принес вам кое-что для здоровья. Называется винный спирт, чистый", - я вынул бутыль, поставил на его стол.

"Постой, постой, - он сразу же обратился ко мне на ты, неформально, как к своему собутыльнику, - этому не место здесь, это надо убрать". Он тут же отправил бутыль в тумбочку под стол.

"А ты что сразу не сказал, что врач?"

"Я говорил, вы не очень обратили внимания".

"Может быть, да, очень много работы. Сейчас мы все устроим. Я позову главреда".

Они перебросились несколькими фразами, директор поставил подпись на каком-то листе, отдал документ редактору.

"Смотрите, ваша книга включена в план издательства на следующий год" - они показали мне визу директора "включить в план, дата, подпись" - теперь идите работайте.

Мы сели в кабинете главреда.

"Ну что я вам говорил, все просто. Теперь к делу, сейчас цензуры нет, вы знаете, но книга будет проверяться, редактироваться. Я вас прикреплю к хорошей нашей сотруднице. Кроме того, вы должны принести пару гарантийных писем от книжных магазинов, что они возьмут книги, часть тиража, такой у нас порядок".

"Хорошая сотрудница" вызвала меня через день.

"Вы пишете, что главные врачи обычно никакие, как врачи, смягчим формулировку, не все же такие".

"Согласен, не все".

"Так зачем вы их так?"

"Это типично, поэтому написал".

"Я все равно предлагаю смягчить".

"Хорошо, я подумаю".

"Хорошая" продолжала.

"Вы пишите, большинство женщин, приезжающих в санаторий, хотят "курортный роман", и дальше, немного грубовато".

"Это правда".

"Давайте, смягчим".

"Мне надо подумать".

Это происходило в период демократии без цензуры. После гарантийных писем из книжных сетей (почти все по блату), после дискуссий с "хорошей", книга родилась тиражом 20 тысяч, я ликовал.

Первый раз за все время мне звонил директор:

"Тебе полагается гонорар, сколько ты хочешь?"

Я никогда в жизни не получал гонорар, но в силу скромности ответил:

"Давайте две ежемесячных зарплаты".

"Какая у тебя зарплата?"

"Профессорская".

Пауза.

"Я согласен, в кассе получишь четыре, две сразу вернешь мне через человека, он будет тебя поджидать у кассы. Все понял?"

"Да".

Наконец, в моих руках словно маленькие солнца светились ярко желтые авторские экземпляры книжки, которые я щедро раздаривал друзьям, родственникам, знакомым. Но в книжных магазинах она так и не появилась, почему, неизвестно. Однажды я приехал в командировку в столицу, площадь трех вокзалов встретила меня суетой и кооперативными киосками. В одном из них желтела "Поэзия и проза врачевания".

"Сколько стоит эта книга?" - спросил у продавщицы.

"Четыреста - равнодушно ответила она - хотите посмотреть?"

"Да нет, я знаю, я ее написал".

"Что? Вы писатель, не врете? Подпишите мне их". Она протянула два экземпляра. Я подписал, а женщина выложила 800 рублей. "Это вам, писатели обычно бедные". Сзади на обложке книги красовалась ее исходная цена, выставленная только полгода назад 2.5 рубля. Что ж с развалом шла инфляция. А кто-то неплохо заработал, 20000 книг помножить на 400 рублей.

Годом-двумя раньше началась или вернее продолжилась моя научная сага. Я немало думал о продолжении исследований в областях, в которых разбирался чуть лучше, в фармакологии и кардиологии. Помог случай, господин случай, он спасает, он и уничтожает, но иногда он приходит в нужное время. Я обычно не читал газет, но в один из дней я открыл "Медицинскую газету". В глаза бросилось объявление о конкурсах на финансирование в ведущих областях медицины, из всего мне подходила "Кардиология". Я имел контакты с Институтом органической химии, один из сотрудников убеждал меня испытать их серосодержащие соединения имидазолов и бензимидазолов, которые имели антивирусный эффект, в чем-нибудь другом. В вирусах я не понимал ничего, но он продолжал убеждать, соединения показывали в пробирке антиоксидантный эффект. Теория пероксидации и антиоксидации существует во всех областях, но ни один антиоксидант не является лекарством. Я всегда вспоминал изречение своего первого наставника, профессора З. "В науке все объяснено, но мало что доказано". Именно эта философская неопределенность вместе с газетной статьей подвигли меня подать на конкурс первых советских грантов конца заката империи, 80-х годов. Мне захотелось попробовать серосодержащие имидазолы с антиоксидантной активностью на развитие атеросклероза, главной причины смертности развитых стран. Я исходил из того, что снижать нежелательный холестерин мы научились статинами, но защищать сосудистую стенку мы по-настоящему не умеем, здесь ниша для моего проекта. Я отправил документы без всякой надежды, вспоминая пример многолетней переписки в поисках работы, и вдруг я получил положительный ответ, мой проект получил денежный грант, первый из подобных в нашем институте. Одним из препаратов сравнения я взял пробукол и начал исследовать наши соединения на старинной модели кормления холестерином кроликов. Сформировалась группа, которая работала над проектом. Результаты оказались обнадеживающими. Проект финансировался через кардиологический центр, называемый ВКНЦ, головной институт, которым руководил небезызвестный академик Чазов, личный врач генсеков. Там в ВКНЦ я нашел консультанта нашего проекта, профессора Репина, известного специалиста в области атеросклероза. Через год финансирование продолжили, увеличили. Мое положение укрепилось во всех отношениях, мне предложили запланировать докторскую диссертацию. Репин приезжал в наш город, он собирал картины, а мы возили его по местам, где "водились" художники. Одно из интересных мест, которое я полюбил тогда, был остров Свияжск, расположенный на слиянии рек Свияги и Волги. Свияжск, живая история от Ивана Грозного, взявшего Казань, до расстрельных мест, Троцкий расстреливал здесь в 1918 г., сталинский режим в конце 30-х годов. Когда там был я с Репиным и без него в конце 80-х, техника репрессий изменилась, вместо ГУЛАГА существовала психбольница для инакомыслящих. Все это происходило на территории Успенского монастыря, построенного в 16-м веке. Свияжск я полюбил, а его жуткую историю возненавидел. Уже в третьей четверти я вместе с дочкой вновь посетили этот сюрреалистический остров.

А пока деньги на жизнь зарабатывались с помощью токсикологическом договора с Химфармзаводом, наука делалась с грантом ВКНЦ, писательство вылилось в "Поэзию и прозу врачевания", старшая дочка Катя училась в школе, а младшая Даша только родилась, инфляция набирала обороты, но мои надежды на перестройку и демократию не ослабевали. В это же время двадцать лет спустя случилось окончание студенческой венгерской истории. Оно произошло в преподавательском зале институтской студенческой столовой. В этой маленькой комнате ели ту же обворованную еду, что и все студенты, сеть крала качественное мясо, в супы клались кости, жилы, в котлеты хлеб, жир, кралось сливочное масло. Но на столе лежала белая скатерть с приборами, вилки, ложки, ножи. В один из обедов напротив меня сидел мужчина лет шестидесяти в голубой рубашке и галстуке черного цвета с мелкими красными точками, он был начальником какого-то незначительного отдела, кажется связанного со студенческим общежитием. Во время обеда он с упоением рассказывал об "Архипелаг Гулаг", который читал в то время. Я прекрасно знал его по моим студенческим годам, как руководителя отдела, ответственного за политическую дисциплину и связь с сакраментальным КГБ. Я не удержался и спросил его:

"Сейчас вы упиваетесь Солженицыным, а где вы были 20 лет назад? Помните мою историю с Венгрией".

"Конечно помню, они позвонили, велели не спускать с тебя глаз и никогда не выпускать за границу".

"А вы?"

"Как обычно, будет сделано".

"Так в ГУЛАГе отвечали также, слушаюсь, будет сделано, а потом пытали и убивали".

Все, кто обедал, повернули головы в нашу сторону, все молчали.

"И что мы могли сделать, не выполнять приказ. Или ты или тебя, семью надо было кормить. Это сейчас другие времена, можно обсуждать, спорить, да и то не везде".

Я не знал, что ответить, молчал, не в силах вымолвить ни слова. Ощущение общего обмана, двуличия полностью парализовало меня. Я вспомнил "Мы выполняли приказ".

В столицу я зачастил, каждые два-три месяца бывал в ней, раз на научной конференции со вступительным словом выступил Лукьянов, один из "больших" политиков того времени. Он выглядел абсолютно советским, закованный в серый костюм, рубашку, галстук, а главное, полностью амимичное лицо и пустые выстиранные и выглаженные фразы, что-то об "отечественной" науке. Я вспомнил его образ через несколько месяцев в связи с причастностью к известному путчу начала 90-х годов, заключении в тюрьму, писании оттуда стихов под псевдонимом Осенев. Как все это казалось странным, не вязалось одно с другим, но все-таки существовало.

Времена можно описать одним словом смутные. Два примера из моей тогдашней жизни подтвердят ту смуту. Как-то я повез очередной квартальный отчет на химфармзавод. Мой приемщик, один из заводских боссов, с необычным выражением лица встретил меня в своем кабинете, попросил плотнее закрыть двойные двери. Я уже знал подобный обычай.

"Ароныч, - начал он, - тебе не надоела эта возня?"

"Какая возня?"

"С нашим договором. Деньги обесцениваются мгновенно, мы их не видим, только время тратим на эти огромные отчеты, которые ты привозишь".

Я внимательно смотрел на его широкое, как мне казалось, открытое лицо, он был крупный высокий мужчина, настоящий "шкаф".

Он продолжал:

"У нас на заводе полно денег, мы с тобой должны просто работать быстрее инфляции".

"Игорь, интересно".

"Смотри, я уже приготовил материал. Это предельно-допустимые концентрации в воздухе рабочей зоны известного всем аспирина, результаты 50-х годов. Их нужно обновить, никаких экспериментов, один день ты сидишь в библиотеке, второй день на короткий отчет, привозишь мне. Деньги на проект есть, разделим пополам, тебе и мне поровну. Никакого обмана".

Я далеко не был святошей, я согласился, конечно, когда ехал обратно мучился угрызениями совести, этикой врача, ученого, извечные весы желанного и правильного.

Через день я приехал к Игорю с отчетом на полторы страницы, подписанным проректором по науке. Он обрадовался, как ребенок.

"Чудно. Сейчас пойдем отпразднуем наше начало, я позвоню супруге, чтобы накрыли стол в ее ресторане, она там бог и царь, санитарный врач. Только все расходы за мной, я уверен ты сам платил машинистке и проректору".

"Да".

Он звонит жене:

"Сейчас приедем с Аронычем, закончили проект. Водочка, коньячок обязательно. Остальное на твое усмотрение".

К нашему приходу стол был сервирован, две неоткрытые бутылки, водка и бренди стояли в центре, конечно хлеб, соль, закуски на белой скатерти.

"Ты что думаешь мы это выпьем?" - я вопросительно усмехнулся.

"Запросто, пойдем руки помоем" - он всегда соблюдал гигиену неукоснительно.

Да через пару часов в каждой бутылке плескались лишь остатки, я был пьян, как никогда, память, время, пространство плыли, менялись, исчезали. Так безудержно праздновались подобные события. Несколько недель продолжалась эта вакханалия с быстрыми проектами. Оплату я еще не получил ни разу, просить денег никогда не умел. Наконец, как-то Игорь начал:

"Ароныч, пора расплачиваться. У меня к тебе предложение, деньги сейчас ничто, давай будем расплачиваться товаром, дефицитным товаром. Что тебе надо вообще?"

"Я не знаю, надо у жены спросить".

"Звони ей сейчас, узнай".

Оказалось, нам нужна "кухня", так назывался кухонный гарнитур. В ту же минуту мой напарник звонит кому-то:

"Моему хорошему знакомому нужна кухня. Что? Конечно импортная. Когда доставят? Завтра или послезавтра, подходит. Адрес, сейчас дам адрес".

Закончив разговор, он обратился ко мне:

"Жена будет довольна. Когда приедешь домой, спроси, что еще нужно. В следующий раз следующая оплата твоей работы".

Таким образом, мы получили гарнитур для гостиной, потом какую-то необычную зимнюю женскую шубу. И каждый раз пьянка в ресторане. Конец истории будет завершать вторую четверть жизни.

Врачебной работой в тот период я почти не занимался, раз в неделю консультировал несколько часов в так называемой хозрасчетной, платной поликлинике, которая считалась уровнем выше обычной, там консультировали опытные врачи со стажем и степенями, я обладал и тем и другим, мой врачебный стаж приближался к 15 годам. Возможно, в связи с работой в "платной" мне позвонили, очень вежливым, очень спокойным голосом поздоровались:

"Вам звонят из фирмы "Чулпан" (название придумано), вас порекомендовали как опытного и знающего врача, мы бы хотели с вами встретиться и предложить интересный проект".

"Нет проблем, где и когда?" - спросил я.

"Время вы выберете сами, вы человек занятый, мы знаем, а ресторан выберем мы, оплата, естественно, от фирмы".

Когда я пришел на встречу минут за пять до нее, как учил меня папа своей немецкой камбурговской пунктуальностью, они уже сидели за столиком. Они, двое парней чуть за тридцать в серых почти одинаковых костюмах, в галстуках, оба с похожими стрижками, безукоризненными прическами. При моем появлении они встали, подали мне руки, представились. Разговор потек легкий о погоде, о работе, о положении в стране, тогда уже говорили почти обо всем открыто... почти. Один из них посмотрел на другого, я перехватил взгляд, как будто они переговаривались взглядами.

Разговор повернули в нужном им направлении.

"Р.А., - обратился тот, на кого посмотрели, - мы хотим вам предложить интересную работу в нашей фирме. Вы знаете, времена сейчас не легкие, люди грубые, приходится защищаться. Наши недруги создают немалые трудности в работе, а иногда... иногда они переступают черту и постреливают в наших сотрудников. Это случается не часто, но и не предсказуемо. Может случиться раз в месяц, может случиться поздно ночью, вот тогда мы бы хотели получить от вас помощь, медицинскую помощь. Например, вытащить пульку из тела нашего сотрудника..."

Я почти перестал слышать, что он говорил, я понял "Это мафия!" Постарался сохранить внешнее хладнокровие, вставил:

"Вы же знаете, я не хирург, я терапевт и не специалист в вынимании пуль или лечения огнестрельных ранений".

"Это не самое главное, вы справитесь, у нас прекрасные инструменты. Самое главное другое, уметь молчать, никто, ни посторонние люди, ни органы не должны знать про внутренние дела нашей фирмы".

Холодок уже прошелся по моей спине.

"Можно задать вам нескромный вопрос?"

"Про секс?" - пошутил я.

"Почти, - он оценил мою шутку, улыбнулся, - про вашу зарплату".

Я назвал свой оклад ведущего научного сотрудника института.

"Мы вам предлагаем такую же зарплату, но не раз в месяц, а каждый день, независимо будет работа или нет. Главное, молчать и быть доступным в любое время".

Он начал есть и похвалил еду. Холодок по спине превратился в холод, конечно, я уже принял решение, но сделав долгую паузу, сказал:

"Я обдумаю ваше предложение".

"Очень хорошо, два дня вам хватит, или три, я перезвоню через три дня".

С этой минуты разговор опять потек про еду в этом ресторане, про другие рестораны, я же думал только как бы вежливее оставить их. В первую очередь меня сковал страх за семью, они знают мой телефон, адрес, место работы.

Ровно через три дня мне позвонили:

"Р.А., что вы решили?"

"Я, наверное, откажусь".

"Ничего страшного, мы вам дадим еще три дня, если вы хотите изменить условия нашего предложения, мы готовы к переговорам. До свидания".

Так я отказался, но страх за семью не покидал меня долгое время.

В одном из ящиков гостиного гарнитура лежало письмо с не очень понятным адресом и незнакомой фамилией, оно было написано по-русски, но было видно по бумаге и конверту, что оно из других мест. Там было приглашение выехать в чудо страну Израиль. У моей жены не было иудейских кровей, поэтому сразу после получения письма я его убрал в дальний ящик, и вопрос выезда даже не рассматривался. Дело было летом, в одно из летних воскресений, жена, я и наша трехлетняя дочка Даша выехали на электричке в лес в нескольких километрах от нашего дома. Лес оставался моей любовью, мы делали подобные вылазки. Погода в конце лета стояла удивительная, жара спала, а осенняя прохлада еще не наступила. Мы нагулялись, сделали небольшой пикник, направились на станцию вернуться домой, до электрички оставалось минут десять. Грибов, ягод не было, зато набрали для дома разные лесные прелести, листья, шишки, запахи леса кружили голову. Электричка подошла, двери с трудом раздвинулись из-за плотно спрессованных людей.

"Не пойдем, - сказала жена, - раздавят".

"Ладно, дождемся следующей. Погуляем еще", - согласился я.

Минут через сорок картина повторилась.

"На следующую садимся в любом случае, маленькая устала".

После двух часов на станции, злые, напряженные, мы ринулись в толпу, я протолкнул жену внутрь и через раскрытое окно подал ей дочку, сам в последнее мгновение пристроился у двери. Запахи леса сменились на запахи потных сжатых тел. Люди возвращались с воскресных работ на дачах и участках. Через две станции вышли, на платформе пахло нагретыми шпалами, несколько лавок для ожидания стояли, похожие на скелеты, металлический остов, вделанный в бетон, остался, деревянные перекладины выпилили, все, что могло и не могло пригодиться в хозяйстве, кралось, разбивалось, уничтожалось. Еле живые мы вернулись домой.

"Помнишь, у нас было письмо с приглашением, кажется от Сохнута, я думаю, пришло время им воспользоваться", - сдержанно сказала жена.

"Ты подумай, тебе будет хорошо там?"

"Во всяком случае лучше, чем здесь", - ответила она.

После недолгих размышлений я начал процесс выезда, он оказался не быстрым, приходилось использовать известный всем катализатор - бутылки с пьянящей влагой. События же развивались, словно в сериале. Мой партнер по токсикологическому "бизнесу" вошел в шок, когда узнал о моем приближающемся отъезде.

"Ароныч, ты чего задумал, мы только начали разворачиваться, еще столько денег надо прокачать".

"Игорь, но эти деньги мне уже мало интересны, гарнитуры, шубы, все останется здесь".

В то последнее посещение ресторана мы "надрюзгались" особенно сильно.

За несколько месяцев до этого меня включили в экспертную комиссию ВКНЦ по распределению грантов, теперь я не только получал деньги, но участвовал в финансировании. На совещаниях в столице я сидел вместе с "самим" Чазовым, как-то в коридоре столкнулся с ним, он сдержанно помахал мне рукой, тогда я заметил, чтоб казаться выше, а он был невысок, Чазов одевал высокий белый колпак, возможно, я фантазировал. Зато точно запомнил фразу одного из провинциальных профессоров:

"Евгений Иванович, как можно объективно сравнивать возможности ВКНЦ и нашего периферийного института, для нас одноразовые пипетки дефицит, нет реактивов".

Для секретарей, организаторов, координаторов мой предстоящий отъезд явился сюрпризом, они вяло уговаривали меня не уезжать:

"Мы вас только в комиссию включили, ваша группа на подъёме, финансирование будет увеличено, а вы хотите нас покинуть".

В институте проректор по науке биофизик тоже отреагировал:

"Ты что, скоро доктором будешь, профессором, перейдешь на совсем иной уровень, ты любишь науку, публикуешься, идешь на подъем, оставайся".

Да, все шло для того времени неплохо на подъем, я получил ведущего научного сотрудника, деньги, хотя и обесцененные, были, женщины меня еще любили, здоровье и силы в середине жизни на сороковом году выплёскивались через край, книга издалась, дочка росла, но решение было принято. В поддержку отъезда я получил два письма оттуда от товарищей, они писали о реальных возможностях устроиться и процветать в науке или в медицине.

Последние забавные эпизоды из той первой половины жизни связаны с разрешением о вывозе картин жены. Бумагу должны были подписать сотрудники Государственного музея, их полагалось принять дома с показом картин. Пришли две женщины в годах, опять выпивка, разговоры, формальная подпись бумаги, зато услышали интересную историю о посещение Казани супругами Дали. Гала Дали родилась в одном со мной городе с разницей в 60 лет, много куролесила по свету и по мужчинам, наконец, решила вместе с Сальвадором посетить родные места. Он привез пару картин с желанием подарить их музею, но музей отказался с формулировкой "Ваше искусство чуждо нашему народу, чуждо одному правдивому искусству - социалистическому реализму". Ничего страшного, Дали обошелся без казанского музея, а картины моей Гали вскоре были вывезены из страны, наверное, и они были чужды "их народу".

В последние дни дом уже был пуст, все, что можно подарили, распродали за гроши, оставили родственникам, друзьям. Остались и рассеялись со временем мои коллекции монет, насекомых, кактусов. Помню, как я продал гордость коллекции серебряные царские рубли, о которых уже писал по 5 долларов за рубль, итого примерно 50 долларов. К нам приходили прощаться родители, знакомые, друзья, мы сидели на кухне на каких-то ящиках, в углу стояли многочисленные бутылки дешевой водки и пакеты с гречневой крупой, вещи, которые распределяли по талонам, по талонам продавали также мясо и масло.

В купе поезда мы ехали вчетвером в столицу, жена, дочка, я и мой ученик и товарищ О.И. На перроне целовались, обнимались, плакали, мой лучший друг, профессор медицины С.Г., биохимик из зубаировцев В.С. В.С. плакал, помню его слезы текли на мое лицо, его я видел в последний раз. С С.Г. дружба продолжалась долгие годы.


3/4

ПЕРВЫЕ МЕСЯЦЫ

Начнем с выражения одного из моих хороших товарищей "Путешествовать везде приятно, жить везде трудно". Далее нужно совместить идеальный образ в голове с реальностью. Идеального образа новой страны у меня не было, последовательного сионизма тоже. Многие годы я задавал себе вопрос - почему я уехал? На самом деле жизнь, казалось, шла на подъем, и на подъеме бросить все. Мы выехали с тремя чемоданами, с несколькими десятками упакованных картин, с тысячью долларов в кармане, с Дашей, которой еще не исполнилось 4 года. Несколько уроков языка до выезда повергли меня в шок, я не понимал в иврите ничего, ни букв, ни грамматики, ни логики. Итак, почему я уезжал? По природе своей я фантазер, я фантазировал о земле в Палестине, которая будто бы принадлежала деду, я фантазировал о работе в нормальном университете, я фантазировал о нормальном заработке в нормальных деньгах, я фантазировал о другой неалкогольной культуре, об экзотике природы, людей, женщин, я хотел напечататься в обычном международном журнале, я хотел видеть новые места свободно без ограничений, я мечтал о свободе и о лучшем будущем для себя, для семьи, для детей, я просто хотел отрезать нелегкое старое той страны, где мне выпало родиться.

Интересно, как начали работать органы чувств в новой стране. Глаза видели разноцветие одежд, реклам, автомобилей, пальмы, кипарисы, цветущие весной баугинии и бугенвиллеи, названий которых я узнал намного позже, не росли они у нас на севере, газоны цветов, львиный зев бордовый, красный, желтый, белый, лица людей белые, смуглые, шоколадные, все смешивалось, еще не укладывалось в голове пестротой, декоративностью. На второй день пребывания в стране уже в Тель-Авиве мы отправились на известный рынок Кармель. Я никогда до этого не был на настоящем восточном базаре, здесь царила феерия цветов, запахов, звуков. Недалеко от входа стоял огромный несколько метровый ящик, наполненный разными майками, трусами, лифчиками, один продавец словно жонглировал ими, подбрасывал вверх и кричал, повторяя, "рак хамиша шкалим!" - только 5 шекелей! Тогда это было чуть больше доллара. У меня же в портмоне лежало тысяча долларов, и я ощущал себя богатым. Ряды овощей, фруктов ломились от разных видов перцев, огурцов, помидор, огромных темно-фиолетовых будто отлакированных баклажанов, более всего меня поразили авокадо, их я не едал в те времена. На непонятной смеси языков английского, русского и иврита удалось понять, что это и как их едят, мы купили пару авокадо, узнали, разрезать пополам, вынуть их большую гладкую косточку, в оставшуюся лунку можно залить оливковое масло, ножиком или ложкой сделать бороздки в мякоти авокадо, сверху посолить и полить лимонным соком. Теперь можно кушать, невероятно вкусно, полезно, другими словами, супер-фуд, с того дня я стал его поклонником. От рядов зелени я просто не мог отойти, кроме обычных укропа, зеленого лука, петрушки, сельдерея, я увидел диковинные названия ирит - шнитт-лук, рокет - рукола, рашад - кресс-салат, парпахина - портулак. В кармане у меня лежала миниатюрная записная книжка с карандашом, там я сделал первые записи этих интересных названий на иврите. Потом ряды специй, они были разложены на подносах разноцветными горками, до сих пор помню ярко желтую куркуму и бордовый сумак. Один из продавцов, типичный умеющий торговать и уговаривать левантинец, предлагал попробовать салат из нарезанного портулака с сумаком. Блюдо было сочным, чуть кисловатым, очень приятным и освежающим. Много лет спустя, кажется, на базаре Хайфы я купил связку портулака, дома делал сам подобный салат. Лотки с восточными сладостями ломились от яств, от десятков видов пахлавы до оранжевого кнафе, теперь можно было сказать, да, это экзотика. Кроме авокадо мы купили клубнику, в конце марта, начале апреля никогда не слыхивали о ней в наших северных широтах. Эти первые впечатления еще принадлежали путешественникам, но не жителям, в первые дни в Тель-Авиве мы так и ощущали себя.

Переход к обычной жизни произошел через несколько дней, когда мы переехали из бесплатного отеля в съемную квартиру, заплатили за ближайшие три месяца по 450 долларов в месяц. Я понял, что иллюзия "богатого" превратилась в финансовую катастрофу. Конечно, мы получили полагающуюся помощь от Сохнута, так называемую корзину абсорбции, но и это оказались гроши для жизни семьи из трех человек, без помощи друзей, родственников, знакомых просто потому, что их не было. Мои родители еще оставались в распавшейся империи, их положение оставляло желать лучшего, папе сделали онкологическую операцию, рекомендовали ждать, воздержаться от жаркого климата. Положение усугублялось незнанием языка, отсутствием связей, самое страшное, алкоголизмом жены. Рассчитывать можно было только на себя.

В начале апреля в дни нашего приезда праздновали Песах, ничего не работало, я шел в центре города Ришона, рядом с банком Дисконт в полу засохшей луже валялась газета, причем раскрытая на странице объявлений. Я поднял ее из грязи и начал читать объявления. Одно из них, абсолютно лаконичное, гласило "Требуется PhD биолог на работу в фирме. Звонить по телефону". Я его вырвал и в тот же день позвонил, никто не отвечал, мне объяснили, в Песах люди не работают. Я пробовал звонить каждый день, составлял фразы на иврите и английском, чтобы поддержать хотя бы первую беседу. Наконец, мне ответили. "Шалом, ани миткашер легабей авода" - "Здравствуйте, я звоню по поводу работы" - с трудом я произнес. На том конце провода замялись, отдалились от телефонной трубки, словно совещались. Ответил мне другой голос "Шалом, ми ата?" - "Здравствуйте, кто вы?" Я представился с титулами, доктор такой-то PhD. Судя по акценту, вы говорите по-русски, сказал он, и к моему невероятному облегчению мы перешли на русский. Через пару вопросов он пригласил меня на интервью, попросил привезти печатные работы, Curriculum vitae, объяснил, как приехать. Только после окончания беседы я понял, что объявление в газете было на русском языке, а я так тщательно готовился и нервничал по поводу языка.

Поездка из Ришона в Ариэль на двух автобусах заняла почти два часа, но я не обращал тогда внимания на время, оно перестало существовать, я ехал по Транссамарийскому шоссе, не отрываясь смотрел на пейзажи Самарии, проплывали холмы, камни, трава, оливковые деревья, арабские деревни с минаретами. Это был иной мир после Среднего Поволжья, где я жил почти 40 лет. Воздух Ариэля по сравнению с Ришоном или Тель-Авивом сух и хрустально чист, я даже задышал глубже, пытаясь насытиться им. Босс моего возраста, приятной внешности с улыбкой встретил меня, представился с долей юмора "У меня редкое еврейское имя, Алекс". Мы сели, а он начал рассматривать мои документы. Через несколько минут заметил "Впечатляет. Многие ваши исследования совпадают с интересами нашей фирмы". Я ощутил подъем.

"Можно узнать сколько лет вы в стране? В CV написано не очень четко".

"Я уже вторую неделю в стране, из-за Песаха ничего не делаю, не работаю".

"Что? Не понял".

"Я приехал в страну 10 дней назад".

"Так вы еще язык не выучили".

"Ульпан пока не работал, я думаю завтра или послезавтра начнем".

"Так, доктор, возьмите свои бумаги и идите учить иврит. Как выучите, позвоните мне, вот визитная карточка".

Когда я выходил, прочитал "Фирма D-Pharm", дальше директор фирмы с телефоном, адресом, все как положено, разочарованный, я побрел обратно к автобусу. По пути домой я раздумывал над своими перспективами. Решил попробовать сдавать экзамен на врачебную лицензию, поэтому по приезде домой нашел адрес министерства здравоохранения. Там с министерским холодом дали дату следующего экзамена, место проведения - "Ганей ха-тааруха - Сады выставки ЭКСПО". Я поинтересовался рекомендуемой литературой для подготовки, однако ответа не получил. Хотя мои знакомые писали в письмах, что в стране не хватает врачей, по атмосфере министерства я этого не почувствовал. Немного позже я узнал, после большой алии 1989-1991годов укрепилось мнение о купленных дипломах советских врачей и к ним (то есть к нам) относились, как к грязи. Я решил идти на экзамен без подготовки, просто попробовать свои силы. Это было впечатляющим спектаклем, огромный зал, похожий на футбольное поле, необозримые ряды столов на одного человека, чтоб не списывали, в пакетах разложены вопросы, между столами проходы, по которым курсирует множество наблюдателей. Рекомендовалось взять воду и шоколад, экзамен проходил в двух частях с небольшим перерывом, каждая часть по два часа, на каждый вопрос дается 80 секунд. Тесты американские, вопрос и 5 ответов, один из них правильный. Конечно, я не сдал, но главным явилось ощущение полной беспомощности, неготовности к таким тестам, ощущение особенно тяжелое для врача с 15-летним стажем, MD, кандидата наук, а в нормальном мире PhD.

Из-за домашней обстановки я оставил идею подготовки к экзаменам и вместо этого... с одним товарищем пошел мыть машины на автозаправке, нужно было существовать, бороться за выживание. Работа для тренированного сорокалетнего мужчины физически необременительна, но чертовски однообразна. Вокруг работали в основном молодые ребята из арабского сектора, по уже знакомому мне расизму, им можно меньше платить, как оказалось, мне можно было не платить вообще, к расизму примешивалось желание хозяина заработать на слабом, новеньком, безответном, без языка и связей. Я проработал почти два месяца без зарплаты, спросил как-то нашу домохозяйку "Это законно? Это принято?"

"Конечно нет, зарплата раз в месяц. Я научу тебя, что делать, возьми бумагу и ручку, пиши русскими буквами то, что я скажу на иврите. Примерно звучало так "Если ты не выплатишь мне всех положенных денег я обращусь к адвокату, будешь разговаривать с ним".

Я позвонил хозяину и по записке прочитал написанное, помню до сих пор его немедленный ответ "Хабиби (дружище, араб.), приезжай, получишь все". Как будто, ты не просил, я не платил, сейчас попросил, никаких проблем. Но проблемы не кончились. После каждой смены накапливались десятки счетов от машин, прошедших автоматическую мойку, которые мы уже домывали и вытирали вручную. В первый рабочий день я все эти листочки счета выбросил в мусор, потом жена сказала: "Не выбрасывай, вдруг понадобятся". Она оказалась права, на встречу с хозяином я их взял. Он сидел со мной часа два, раскладывал счета по датам, по дням работы, одного первого дня не досчитались. "Ну за этот день ты денег не получишь, хабиби".

"Я работал, могут ребята сказать".

"Они ничего сказать не могут, мы им все равно не верим".

Как он радовался, словно ребенок, что все-таки надул меня на несколько десятков шекелей. Я же радовался первому заработку и первому уроку на святой земле.

Язык все равно давался плохо, мне казалось, что он и деньги были главными проблемами первых месяцев. Интересно развитие языка у дочки в неполные 4 года, в детском саду говорили: "Рак иврит - только иврит", раз я пошел за ней в сад и увидел ребенка, красного от напряжения или от беспомощности, сидящего в углу, молчащего, как рыба. А ночью с ней случались истерики, плач на весь дом, однажды в дверь постучали, на пороге стояли два верзилы полицейские, их вызвали соседи. "Что у вас происходит? Покажите удостоверения". Я держал дочку на руках, а жена достала паспорта. Соседи, вероятно, сказали, что по ночам "русские варвары" бьют ребенка, тот все время плачет. Проверив, что никакими издевательствами не пахнет, они ушли, повергнув нас в еще один ужас. Но через несколько дней ее плач сменился на разговоры во сне на иврите, то был настоящий язык сабра (родившегося в стране), а не рафинированный язык ульпана. Чуть позже я вновь подходил к детскому саду, один из детей кричал на дочку: "Руссия масриха! - грязная русская", она, ничуть не смущаясь, кричала в ответ: "Исраэли метумтам! - дурак израильтянин". Не уверен, что это обрадовало меня, я надеялся на ее более интеллигентный иврит. В то время мы с ней говорили на русском так как были не способны поддержать маломальскую беседу, но иногда я переходил с ней на иврит. Она же на каком-то этапе не хотела говорить на русском, как бы отрицая его и свои корни.

Я продолжал ходить на интервью, искать работу, вдруг раздался звонок по телефону:

"Это D-Pharm, вы можете на следующей неделе начать работать у нас".

Пути господни неисповедимы, грязная газетка из лужи и поездка в Ариэль несколько месяцев назад привели меня к работе в фирме на целых 7 лет.

D-PHARM

Так как история растянулась на 7 лет, придется рассказать о ней последовательно без перерывов. Абсолютно "зеленый" в стране я попал в небольшую группу русскоязычных ученых, старт-ап, получивший финансирование на интересный проект. Кроме босса Алекса работала пара муж-профессор биолог с женой и вместе со мной пришла женщина химик, вся группа в пять человек. Жена профессора выполняла функции техника, работала в виварии, кормила нас импровизированными обедами, профессор был как бы моим супервайзером, помогал мне в работе с компьютером, он делал эксперименты с изолированным сердцем крысы, я быстро освоился со знакомыми мне системами, немного модернизированными. Босс сам ставил эксперименты с моделями эпилепсии у крыс. Суть проекта заключалась в таргетировании нейроактивных и кардиопротективных препаратов, комплекс фосфолипида и вальпроевой кислоты по теории босса должен проникать в мозг, в эпилептическом фокусе высвобождать действующее вещество, целью являлось уменьшить гигантские дозы вальпроата, его побочные эффекты. Я занимался другим кандидатом хелатором кальция с названием BAPTA , который предполагалось использовать, как кардиопротектор и нейропротектор. Теория меня привлекала, эксперименты нравились, атмосфера в группе была теплая, босс нормальный, не диктатор, не алкоголик, не истерик, с которыми я встречался до сих пор. Наверное, самыми неприятными являлись поездки, в каждую сторону почти 2 часа двумя автобусами. Босс пошел на некоторые приятные уступки, он дал один библиотечный день в неделю в Институте Вайцмана, который находился недалеко от меня. Так приходилось ездить из Ришона в Ариэль четыре раза в неделю.

Я ощущал идиллию месяца два, а месяца через два случилось тоже, что на автозаправке, я не получал зарплату, кстати, не только я, но и моя коллега химик. Мы "сидели" на так называемой шапировской стипендии министерства абсорбции (это слово ненавидел, как слово мероприятие), случились проблемы с переводом денег, о проблемах того времени я узнал намного позже, уже оставив фирму. На эту же пору пришелся визит президента страны к нам в научную теплицу, Эзер Вейцману было 69 лет.

Он ворвался в комнату, как ураган. Спереди и сзади него были охранники, и вплотную свита газетчиков, помощников, городской начальник. Президент был в тёмно-синем костюме и белой рубашке, в полосатом голубом с синим галстуке. Мужчина высокий, яркий, харизматичный, с седыми, бобриком волосами и короткими, словно щеточки, усиками. Он всем подал руку, мягкую большую ладонь, по этикету вначале женщинам, потом мужчинам, представился каждому по имени - "Эзер". Вдруг неожиданно сел на стол нашего директора. Свита стояла полукругом вокруг него, и мы рядом, во главе с нашим боссом. Мы стояли в ряд, все в белых халатах. Президент повернулся лицом к нам и спиной к свите. "Здравствуйте, как дела, все в порядке?" - пророкотал он.

Мы замерли, мы недавно приехали в страну и почти не знали языка. Только босс жил уже здесь лет десять. И он вступил в разговор.

"Нет, господин президент, не все в порядке".

"Что это значит?" - Вейцман, кажется, не ожидал такого ответа.

"Это значит, что доктора уже три месяца не получают зарплату", - и босс кивнул на меня и на мою коллегу по имени Софи.

"Почему?" - голос Вейцмана мгновенно стал металлическим.

"Одно из правительственных учреждений не переводит нам денег".

Вейцман движением головы подозвал помощника: "Пишите, разобраться и следить за исполнением. Стыд!". Он вскочил со стола, и вся свита последовала за ним, к ней присоединился наш босс, мы же остались обсуждать встречу с президентом. Самое интересное, что я услышал, это фразу нашей секретарши Смадар, мы ее звали глупышка Смадар. Ее приняли в фирму за знание языков, с американцами она говорили на равных, и даже с нью-йоркским акцентом, хотя в Нью-Йорке ни разу не была. Зато у нее был природный талант подражания и молодость. Так Смадар сказала просто: "Красавец мужчина, каждой бы такого мужа или любовника".

После обеда босс позвал меня. Я его любил. Это был один из редких начальников в моей жизни, которого я просто любил. Он протянул мне клочок газеты с не очень ясными цифрами. Написано было карандашом.

"Как всегда в нужный момент ручка не писала", - улыбнулся он.

"Что это?"

"Телефон президента Вайцмана. Теперь каждый день будешь начинать со звонка ему".

"Извиняюсь, но я не смогу. Я не знаю достаточно язык, чтоб общаться с президентом".

"Сможешь, сможешь. Сейчас я отпущу тебя домой пораньше. Поучишь язык. Завтра с утра звонишь. Потом докладываешь мне. В конце концов, ты себе и Софи "выбиваешь" зарплату. Президент хороший человек. Он поймет твои проблемы".

Я ехал домой на двух автобусах с пересадкой. Время тянулось мучительно долго. Я начал волноваться сильнее, нежели перед экзаменом. В голове крутились фразы, что я скажу, и что он ответит. И пойму ли я? В этом была самая большая проблема, не понять. Как я этого боялся!

Невозможно описать словами того возбуждения, которое овладело мной уже дома. Я вытащил все учебники и словари на стол. Я пытался составлять и записывать фразы. С каждой минутой казалось, что я понимаю все меньше и меньше. С каждой минутой время уходило. Жена решила, что трогать меня бесполезно, перестала давать советы. Ночью почти не спал. А утром ехал на работу в полусне, руки ледяные. Я пришел в фирму первым, зашел в маленькую комнату, в которой никто не сидел, там стояли только компьютер и телефон. Комнату называли "компьютерной". Утро было раннее, звонить президенту в этот час бессмысленно. Я несколько раз выходил из компьютерной и снова возвращался. При других сотрудниках старался принять беззаботный вид, наконец... наконец девять часов утра. Я набрал номер президента. Чувствовал, как ударяется о грудную клетку сердце. Ответил приятный женский голос:

"Приемная президента. Рахэль слушает. Чем могу помочь?"

Я на своем варварском языке и с таким же варварским акцентом представился и попросил президента.

"Президент с дружеским визитом в Турции. Какой у вас вопрос?"

Так началась история моих ежедневных звонков в канцелярию президента. Рахэль узнавала меня по голосу. Уже не приходилась ей представляться. Она отвечала сразу: "Доброе утро, доктор. Президент еще не вернулся из Турции. Доброе утро, доктор, президент с визитом в Марокко. Ваше дело под контролем. Милый доктор, президент на совещании. Я помню, что у вас проблема, мы работаем над этим". Наши короткие беседы продолжались больше месяца. Я уже не волновался, как в первый раз, и иногда спрашивал Рахэль, как она себя чувствует. Или даже шутил, например: "Президент в Сирии? Он в Иране?" Она смеялась, отвечала: "Да, с билетом в одну сторону".

Босс выдал нам с Софи зарплаты за два месяца, я по большому счету забыл, зачем я каждый день звоню президенту. Просто ритуал, но Рахэль и я продолжали общаться уже несколько недель. Как-то утром босс позвал меня.

"Сегодня ты можешь не звонить, нам перевели наконец деньги".

Я смог только ответить: "Здорово. Спасибо".

"Спасибо тебе, ты выбил деньги у президента".

Мы оба улыбнулись, и каждый из нас пошел работать.


В записной книжке я записал: "Перезвонить президенту и поблагодарить за все". В то время работа захлестывала нас, некоторые эксперименты не получались, напряжение в фирме росло. Я не перезвонил ни на этой неделе, ни на другой. Как-то перелистывал книжку, проверял выполненное. Обратил внимание, что так и не поблагодарил президента. Хотел это сделать сейчас, но в ту секунду меня вызвали в лабораторию. А дальше история стала забываться, подергиваться патиной времени. И я забыл про нее окончательно. Прошло больше десяти лет, я давно работал в другом месте. Читаю в одной из газет "... в те годы министр, ультрарелигиозный человек, не перевел десятки миллионов шэкелей на зарплаты вновь приехавших ученых, а издал несколько тонн листовок религиозного содержания, которые позже обнаружили на складах министерства. По этому делу возбуждено следствие. Защита утверждает, что за давностью лет дело не может быть возбуждено...".

Во мне вновь всколыхнулась та история с моими звонками президенту. На дворе уже стояла эра полной китаизации и целлюлярных телефонов, куда постепенно перемещалась жизнь людей - в "Фэйсбук" и "Гугл". В памяти телефона оказался заветный номер. Я набрал его. Ответила женщина.

"Рахэль!", - воскликнул я.

"Мой господин, это Двора, секретарь президента, чем могу помочь?"

"Можно поговорить с президентом Вейцманом? Я....".

Она не дала мне договорить.

"Мой господин, Эзер Вейцман скончался в прошлом месяце. У нас новый...".

Теперь я не дал ей договорить. Я просто отключил телефон.


D-Pharm набирал обороты, получал инвестиции, переехал из далекого Ариэля в научный городок Реховота, меня перевели с мизерной злополучной стипендии на нормальную зарплату. Через три года работы в фирме меня впервые послали в командировки за границу, раз в Амстердам, раз в Нью-Йорк. В Голландию я поехал с женой, кроме научной части командировки, мы успели немного попутешествовать по городу, домик Рембрандта, прогулка на кораблике по Амстелю, Государственный музей с Вермеером, Рембрандтом, Ван Гогом, все-таки моя Гала была художницей, наконец, немного эротики в секс-музее и квартале красных фонарей. Маленькое приключение случилось вечером, мы пошли наугад без карт искать этот квартал, решили сесть попить голландского пива. Пиво принес один из чернокожих служителей какой-то небольшой забегаловки.

"Отсюда далеко до квартала красных фонарей?" - спросили мы.

"Вы в нем находитесь" - ответил чернокожий.

"Спасибо, мы посидим и пойдем смотреть".

Тогда он обратился к жене: "Мэм хочет комнату наверху?" и кивнул на лестницу, ведущую на второй этаж.

"У нас недалеко гостиница с шикарным номером" - ответила она.

"Мэм, но у нас вы сможете развлечься с двумя мужчинами или с тремя".

Она покачала головой.

"Может быть хотите девушку? Марихуана, гашиш, все есть".

В общем, было весело, сильно завело нас по возвращению в номер.

В один из дней мы поехали в Схевенинген, курортный район Гааги, длинный песчаный пляж простирался на сотни метров, Северное море выглядело по-настоящему северным серым, хотя все краски и тона в Голландии приглушены, смягчены. Сезон был явно некурортным, людей почти не было.

Жена говорит:

"Здесь в это время мы русских не увидим".

Я согласился. В этот момент неподалеку мы услышали крепчайший мат, ругались двое парней "лампасников", так называли наших бывших соотечественников, одевающих тренировочные штаны с лампасами. Вот тебе и нет русских.

Первый визит в Штаты мне тоже запомнился, в Бронксе живет Борис один из лучших моих товарищей еще с юности. Конечно, встреча с ним и его семьей была одной из главных достопримечательностей поездки, про статую Свободы или Бродвей и так все знают. Каждое наше слово, каждое воспоминание дышало ностальгией по ушедшим годам. Втроем, его жена, он и я гуляли по Манхеттену, поднялись на Эмпайр Стейт билдинг, покушали пиццу, заглянули ради смеха в секс-шоп. Это было настоящее шоу, к его жене тихой домашней женщине словно на крыльях подлетел один из продавцов, почему-то они сразу выбирают мишенью женщину, как было в Голландии.

"Мэм, у нас новая замечательная коллекция вибраторов", и не дожидаясь ответа, он раскрыл огромную коробку, наполненную игрушками. Он включал их, наполнял магазин жужжанием и вибрациями, менял режимы, интенсивность, заставляя скромную жену друга краснеть.

"Спасибо, спасибо... - повторяла она - может быть в следующий раз..."

"Нет, нет. Мэм, вы обязаны посмотреть наши новые фильмы про лесбиянок, пойдемте на второй этаж", - и он потащил ее наверх. Мой товарищ и я не могли сдержать смеха, как быстро профессионально "раскручивали" его жену, вскоре она спускалась по лестнице вниз.

"Ну, как было?" - спрашивал с хитроватой улыбкой товарищ.

"Здорово, я хотела здесь остаться еще на часок", - с сарказмом отвечала она.

"Так вперед", - но мы уже выходили из секс-шопа на 42-ю улицу Манхеттена.

Когда возвращались домой, его жена обратилась ко мне:

"Приезжай почаще, а то мы редко выходим, сегодня хотя бы по-настоящему погуляли". На этот раз втроем сотрясались в метро от смеха.

Если говорить честно, я прочувствовал дух Нью-Йорка, это трудно объяснить, но сюда мне хотелось возвращаться вновь и вновь. Жемчужиной места для меня стал музей Метрополитен. Если б мне сказали сейчас, тебя перенесем в Нью-Йорк на один день, у тебя возможность посмотреть только одно место, я бы встретился со своим товарищем у входа в Метрополитен, погулял бы с ним там до обеда, пообедал бы с ним и вернулся бы в музей до его закрытия.

Вернемся к D-Pharm. Из всех работающих настоящим фармакологом и врачом был я. Немало задумывался над будущим, фирма постепенно приобретала структуру, в ней появились отделы и лаборатории, меня назначили заведовать лабораторией фармакокинетики. Первыми моими сотрудниками стали Идо и Галь. Первого я принял сам за его оригинальный остроумный CV, и не ошибся, чудесный парень был. Второго направили по протекции нашего заместителя босса, немалого мафиози, хотя и Галь оказался знающим сотрудником. Такая небольшая молодая команда собралась у меня, работал с ними с удовольствием. Главные задачи экспериментов состояли в изучении фармакокинетики вальпроевой кислоты, связанной с фосфолипидом. При оральном применении увеличить биодоступность по сравнению с обычным препаратом, при парентеральном применении доставлять препарат в мозг через гематоэнцефалический барьер. Результаты многочисленных опытов были отрицательны, в желудочно-кишечном тракте животных под влиянием ферментов комплекс распадался на исходные продукты и биодоступность не увеличивалась, при введении в вену препарат вызывал сильный гемолиз. Таким образом, наши химические трюки не давали желаемого эффекта на уровне фармакокинетики. Я не раз докладывал об этом на внутренних межлабораторных дискуссиях. На моделях же эпилепсии наш препарат оказывался лучше стандартного вальпроата. Получалось, что я не находил доказательств там, где они должны были быть. Была еще одна возможность показать, что в эпилептическом очаге накапливается наше "умное" лекарство. Нужно было вживление специальных микродиализных канюль в мозг, определение вещества там. Для обучения микродиализу я вновь поехал в Голландию, купили достаточно дорогое оборудование, босс хвастался им и мной вместе с оборудованием новым инвесторам. Тогда я воочию убедился, что лаборатория фармакокинетики с обученным в Голландии и Америке специалистом - мной, это капитал фирмы. Я же хотел, чтоб капитал поселился в моем кармане, начал просить босса повысить зарплату. Кризис пришелся на встречу с англичанами, заместитель босса просил меня показать только положительные результаты, я же в науке никогда не врал. Вообще то по жизни я врал и самому себе и другим тоже. Например, больным, старался приукрасить ситуацию при тяжелой болезни, это ложь во спасение. А если говорил жене, что шел к другу, но шел на встречу с женщиной. Ложь и измена. В общем, зам босса купил меня, я получил бонус, но не показал отрицательных результатов, ненавидел себя и решил оставить фирму.

ЧАСТНАЯ ЖИЗНЬ

Придется немного прервать плавный поток времени, чуть вернуться назад, потом может забежать вперед. Я вернусь к воспоминаниям о дедушке, они оставались всегда теплыми или даже забавными, с ним никогда не было раздоров. Уже в пожилые годы, думаю ему было лет 80, бабушка давно умерла, я учился на врача, дед оставил огромную пассажскую квартиру и жил один в районе под названием Дербышки, недалеко от моих родителей. Я нередко заходил к нему, он угощал меня микроскопической старинной рюмочкой портвейна, который на самом деле был дешевым вином "777" или "Солнцедар", но подавался дедом охлажденным, ставился на скатерть, раскладывались салфетки, столовые приборы из прошлой жизни, как к званному обеду.

"Дедушка, зачем ты пьешь эту гадость "бормотуху"?"

"Это не гадость, это порт-вейн, интеллигентный человек должен пить портвейн, рабочие пьют водку, аристократы шампанское, буржуа коньяк".

Однажды мы гуляли с ним в парке рядом с Домом культуры и его квартирой на Советской улице, присели на скамейку. В слякоть дед обычно одевал на туфли галоши, дома снимал их и находился в чистых начищенных туфлях, даже на диван ложился отдыхать в туфлях, в приспущенном галстуке и в подтяжках. "Домашние тапки и пояса, сдавливающие живот, это изобретения пролетариата", - говорил он. Мы вышли на прогулку летом, он был в шляпе и с палочкой-тростью, которой просто поигрывал. Рядом сидела женщина, для меня в годах, лет 45-50.

"Милашка, - обратился к ней дед, - это мой внук студент-медик, не хотите ли сыграть партию в карты, в "66"?"

"Очень приятно, но я не умею, умею только в "дурака".

"Я вас научу, это быстро, и мы выпьем по рюмочке портвейна".

Она согласилась, втроем мы пошли к нему, играли в карты, выпили по рюмочке, все происходило как будто в ином веке.

А тот последний день я запомнил навсегда. Он тогда уже жил с родителями, я же в его квартире, недалеко примерно в полу километре от них. Я зашел, дома была мама, дед сидел с полузакрытыми глазами.

"Дедушка, ты спишь?" - спросил его.

"Нет, просто кое-что вспоминаю".

"А как ты себя чувствуешь?"

"Нормально, хорошо".

Я пообщался с мамой и пошел к себе домой, поднимался по лестнице на 3-й этаж, слышу телефон дома все время звонит. Открыл дверь, ответил.

Мама сказала: "Мне кажется он не дышит".

Я побежал обратно, через несколько минут вернулся к маме. Дед был мертв. Смерть, как поцелуй ангела, без боли, без страданий в 92 года, пример для подражания.

В те годы я уже развелся, с первой женой проблемы начались сразу после брака, нет, даже до брака, только я, наивный юноша идиот, не обращал на них внимания. Главная из них была упрямство и нежелание уступить. Мы собирались переходить улицу, я говорил здесь, она говорила там. Это превращалось в тупик, я переходил в одном месте, она в другом. Более серьёзный оборот приняла ее первая беременность.

"Я не буду рожать, я сделаю аборт" - безапелляционно заявила она.

Ее мама, моя первая теща, детский врач, которая всю жизнь боролась с абортами, пыталась говорить с ней:

"Ты что с ума сошла? Ты замужем, все здоровы, слава богу все есть, поможем, если надо, будешь рожать".

"Я сказала, не буду" - отвечала жена.

Тогда я понял, это конец, даже рождение дочки Кати через пару лет после первого аборта не убедило меня в обратном. Не знаю, для чего я тянул время, почти 10 лет бесконечных споров, уходов, приходов, метаний, поисков в лучшем возрасте? Это дало опыт, удовольствия? Сейчас, задним числом, я думаю "потерянные годы".

Катя росла типичной ашкеназской девочкой, послушной, примерной во всем, учила музыку. Я ее обожал, наверное, из-за нее не разводился так долго. Даже, когда я уже не жил в семье, мы постоянно встречались до одного памятного дня, я пришел к ней в школу, она была заплаканной.

"Что случилось, моя малышка?" - спросил я, а она разревелась. Учительница позвала меня поговорить.

"Ваша жена сказала ребенку "или он или я", ребенок в 8 лет не может решить кого он больше любит маму или папу. Я думаю, вам надо уступить, по крайней мере на время, чтобы не травмировать девочку".

И я уступил, я ушел из школы один с разорванным сердцем, ушел на несколько лет. В эти годы жена постоянно добивалась от меня денег, раз в платной поликлинике бухгалтер спрашивала меня:

"Доктор, у вас здесь такие небольшие заработки, а бывшая требует 25% алименты, договоритесь с ней, а то жалко денег на почтовые расходы".

Однако договориться мы не могли, ни тогда, ни раньше, ни потом.

Во втором браке мешал алкоголизм, примерно за 15 лет и этот брак был сломан. Но с младшей дочкой нам удалось благополучно преодолеть подростковый перелом, непосещение школы, битье английских учеников в "Summer school" в Оксфорде, воровство духов в "Суперфарм", бросание телефона в офицера полиции. Она подружилась с мальчиком, гормональный взрыв прошел, она получила права на машину, отслужила в армии, прошла армейский гиюр, получила первую степень в хорошем колледже, добавила еще одну специальность по расчету зарплат и налогов, она родила в браке троих чудесных детей, повидала мир - Штаты, Канада, Италия, Чехия, Кипр, Португалия, Китай, Таиланд, Гонг-Конг, Филиппины, Канарские острова, Британия, но я остановлюсь на нашем путешествии в постсоветскую Россию, путешествие к истокам, к корням. Это было еще до рождения ее детей, идею "подбросил" я, и я разработал маршрут. В него входило посещение столицы Москвы, нашего родного города Казани, а также провинций, родственника в Пензе и моего незабываемого друга Сергея в Набережных Челнах. Если не изменяет память, поездка происходила в конце июня на 10 или 11 дней. Из Тель-Авива мы полетели в Москву, жили у дальней родственницы жены в районе метро Царицыно. Мне город был знаком, я хотел, чтобы Даша познакомилась хотя бы с самыми значительными местами. "Мы попробуем посмотреть кое-что с обычных прогулок, с воздуха, с высоты, например из Останкинской башни, и с речки, маленький круиз по Москве-реке" - провозгласил я. Художественные музеи с детства были моей слабостью, по плану в столице нас ждали Пушкинский музей и Третьяковская галерея. В Третьяковке, как ее называли по-простому, дочка не могла отойти от Грабаря "Февральская лазурь", воистину лазурь, от которой невозможно оторвать глаз. хотя у нас было два разных взгляда, мой, затертый сорокалетней зимой, почти до сорока лет я жил полгода в снеге, она же в свои 26 лет видела его раз или два мельком. В этот визит "Февральская лазурь" стала гвоздем программы. В Пушкинском для меня таким гвоздем был "Портрет актрисы Жанны Самари" Ренуара, наверное, ее образ соответствовал какому-то моему внутреннему образу женщины, а розовый фон, зеленовато-голубоватое открытое платье, перламутровая ренуарова кожа, рыжие волосы сводили меня с ума с еще прежних посещений музея. В пушкинском я немного подустал и подумывал уже уйти, но Даша шла с картой музея, настояла, чтоб мы досмотрели пару залов, включая немецкое и нидерландское искусство, я так радовался ее настойчивости, желанию смотреть картины.

Интересная история случилась с Большим театром, еще дома я хотел заказать билеты, неожиданно в сайте театра я не нашел нашей страны, вместо нее существовала Палестина, решил в знак протеста не заказывать ничего. Когда мы подошли к самому театру, билетов, конечно, не было, но была экскурсия по театру, мы встали в небольшую очередь, состоящую преимущественно из иностранцев. Очередь не двигалась, мы простояли около часа, неожиданно вышел охранник, громко сказал: "Все, на сегодня закончено, больше экскурсий нет" и без объяснений закрыл массивную дверь театра. Мы несильно огорчились, пошли пешком по центру, по Тверской, дошли до известного Елисеевского магазина с ностальгическим запахом свежемолотого кофе.

"Папа, это музей или магазин?" - спрашивает меня Даша на иврите, последние годы мы обычно говорили на иврите, она кивает на лепнину на стенах и потолке магазина.

Мы поинтересовались какие израильские товары продаются здесь, оказалось кофе и шоколад "Элит", вино "Баркан".

Несмотря на конец июня в один из дней шел невероятно сильный дождь, ливень. Мы гуляли по советскому ВДНХ по колено в лужах, в павильоны не входили, смотрели гигантские фонтаны и грандиозные строения с обилием позолоты, украшений в стиле социалистического ретро, кстати, на дочку выставка произвела впечатление.

В годы моих поездок района "Сити" в столице не существовало, сейчас он напоминал тель-авивские небоскребы различных форм, сгруппированные, как остров. Мы поднялись на одну из башен, посмотрели на Москву сверху, подобное я делал в Нью-Йорке, Торонто, Вене, Дубае. Наверное, Бурж-Халифа из них самая высокая и интересная.

Последняя московская аттракция ждала нас в прогулке по реке, и Кремль и церкви, и уродливый памятник царю-бандиту Петру, и сталинские здания в стиле дома на Котельнической набережной, вся варварская история убийств, пыток, отрубания голов, рабского труда заключенных и пленных, сосредоточилась в этих "красотах".

Мы оставили Москву и полетели в Пензу, провинциальный зауряд-город без лица, там были две достопримечательности - встреча с моим родственником математиком профессором Камбургом и его женой, вторая - встреча с редактором журнала "Сура", на которого меня вывел профессор. Людей с моей фамилией не так много в мире, здесь в Пензе я впервые близко пообщался с родственником, как оказалось в первый и последний раз. Человек незаурядный, чувствовал себя в Пензе, как в ссылке, есть просто профессор, а есть профессор "Профессор", вспомним Каверину или Зубаирова. Тогда я немного узнал о его семье, о его жизни. Вскоре он неожиданно умер, а его дочь осталась продолжать славный род Камбургов в нашем Эйлате.

На встрече с редактором литературного журнала тоже услышал немало интересных историй, главное же, я подарил свою книгу "Партии с Богом" лермонтовской библиотеке города, а главред высказал желание опубликовать мои рассказы в своем журнале. Он в последствии выполнил обещание, напечатал в "Суре", кажется, три рассказа.

Главным во всем нашем турне явилась Казань, родной город. Мы ехали на поезде, отвыкли уже от поездов дальнего следования в нашей карликовой по размерам стране. Стояли самые короткие ночи, поздние серые сумерки незаметно переходили в рассвет. На одном из полустанков я купил стакан лесной земляники, в июне пришел ее короткий сезон, аромат ягод заполнил купе, Даша впервые в жизни вдыхала его, для меня же он был ностальгическим. Мы поехали в "Хилтон", в самый центр города, номер оказался просторным, удобным, когда я выглянул в окно, меня ждал невероятный сюрприз, вид на Александровский пассаж, напомнивший детство.

Перво-наперво мы решили пройтись по самому центру города, начали с улицы Кремлевской бывшей Ленина от зданий университета и медицинских кафедр до Кремля. Безусловно, Ленин был бандитом, но почти все обитатели кремлей бандиты, а так называемые "великие" Петр, Екатерина, из той же банды, но существуют до сих пор Петербург, Екатеринбург, наверное, принадлежность к банде определяют главари. Рассказал дочке немного про анатомический театр, потом прочитал в интернете, что экскурсии там уже платные, зашли в замечательное здание национальной библиотеки, эклектическое здание по проекту Мюфке, начала XX века, его называют дом Ушковой. Рядом чудесный садик Лобачевского с его бюстом, посидели там. Затем сам пассаж, место детских воспоминаний, кактусов в окне рядом не было, все-таки лет 40 прошло, "Росконд" тоже не существовал. Подошли к концу или к началу улицы, исторический музей и Кремль. В музей не зашли, лишь я вспомнил витрину геологических эпох Земли "Архей, Протерозой, Палеозой, Мезозой, Кайнозой", да большинству это малоинтересно, что было миллиарды и миллионы лет назад. В Кремле же нас ждали новости, воздвигнутая мечеть Кул-Шариф, самое высокое здание Кремля, ведь высота у многих символизирует превосходство одной религии над другими, смешные люди-людишки, им хочется превосходства даже на их короткие по сравнению с кайнозоем лета. Пусть потешатся, лишь бы не воевали. В тот же вечер мы заметили внизу под Кремлем незнакомое мне по прежнему городу грандиозное здание, похожее на Казанский собор в Питере. Мы спустились к нему, никаких надписей, разъяснений, к нам приблизилась молодая парочка.

"Можно поинтересоваться, что это за здание?" - спросил я.

Парень ухмыльнулся: "Это дворец сельского хозяйства. У нас сельского хозяйства нет, зато дворец есть".

Мы вчетвером рассмеялись.

На следующий день предстояло посещение Дербышек, района города, в котором я родился. Знакомый отвез нас в сосновый лес, где папа в детстве показывал мне грибы и клал мороженое на дерево, там находился дом моего раннего детства "больничный" дом. Мы долго кружили плутали среди каких-то уродливых заборов и построек, но дома не нашли, оказалось его снесли, а с ним как бы символически мои ранние воспоминания. Недалеко находилось кладбище с могилой дедушки, тоже искали долго, наконец, Даша крикнула "нашла", маленький участок у могилы со скамейкой и деревом, ограда, во всем был классический вечный покой иного мира. В Дербышках мы осмотрели неухоженный с осыпающейся штукатуркой дом культуры, парк при нем, о которых я уже рассказывал, две моих школы 101 и 58, два дома, один деда, второй родителей, все было отдано, продано, нечто далекое, не всколыхнувшее ничего. Даже природа изменилась, знаменитая березовая роща при въезде в район, пострадала от бури, деревья стояли обломанные, жалкие.

На самом деле, настроение у нас в Казани было великолепным, чудесная погода, приятные встречи с друзьями, знакомыми, коллегами. Остановлюсь только на двух событиях из десятка, встречах в Alma Mater и путешествию в сакраментальный Свияжск. Я вновь в здании на Толстого, много позже я вычитал об его архитекторе Федоре Малиновском, здание строилось как общежитие в начале XX века в псевдо-византийском стиле, интересно, что Малиновский спроектировал также общежитие в Свияжске, куда мы собирались ехать. Мы поднимаемся по знакомой лестнице на третий этаж, на фармакологию, все знакомо, но как будто чужое, отрезанное, из другой жизни, похоже на сериал, в котором идет другой новый сезон. На кафедре те же лица, только старые ушли, а молодые стали старыми, сидим в кабинете завкафедрой, рассказы, расспросы, тепла нет, немного отстраненно. Рядом мой друг Сергей, улыбки, совместные фотографии, дарю свой традиционный в те годы подарок "Партии с Богом".

Вторая встреча в медицинской библиотеке на улице Бутлерова о моих книгах, там сидят друзья, работницы библиотеки, несколько читателей-студентов. Я запомнил только один вопрос, да и то не ко мне, к Даше.

"Ты служила в израильской армии?"

"Да, конечно".

"Ну и как это? Тяжело, страшно?"

"Я любила армию, самым тяжелым для меня было дежурить ночью с оружием, не спать".

В империи армия всегда была жупелом для людей, для них удивительно, что ее можно любить, особенно девочке.

Путешествие в Свияжск по крайней мере для меня представлялось особенным, как-то я назвал место расстрельным и сюрреалистическим. Я уверен, и для Даши оно запомнится на всю жизнь. Первое, двухчасовое плавание на маленьком теплоходе по Волге, легендарной для всего мира реке шириной между Казанью и Свияжском до трех километров, вокруг вода, леса, дачные домики, просторы. Остров предстает сказочным, с церквями, большинство которых взорвали коммунисты после революции. Идешь по острову и видишь маленькие холмики земли с указателями и крестиками, настоящее кладбище церквей и храмов. Успенский собор остался, признан всемирным достоянием, мы несколько раз присоединялись к экскурсиям, в одной из церквей я заглянул внутрь в подвал. Холод пробежал по спине, в огромном черном пластиковом мешке лежали человеческие черепа, они переполняли мешок, несколько лежало на полу рядом, все, как в "Апофеозе войны" Верещагина, только ворон не хватало. Рядом за нами шли парень с девушкой, разговаривающие по-английски. Я показал им на черепа, на экскурсии это не показывали. Девушка оказалась русскоязычной, она сразу отреагировала:

"Он в шоке, он не может понять, как такое количество черепов лежит просто так".

Я спросил у экскурсовода, кому они могут принадлежать, он ответил - неизвестно, изучается, может быть монахам, может быть расстрелянным.

Психиатрическая больница с инакомыслящими, которую я помнил с посещений времен Репина, конца 80-х, начала 90-х, не существовала, вероятно, формы подавления изменились.

Другой экскурсовод рассказывал о президентской вертолетной площадке на острове, о миллионах, вкладываемых в реконструкцию, в туризм, наконец, показал памятник, которого я никогда не видел "Жертвам политических репрессий". За решеткой интеллигент в очках, рука через решетку, голубь, вспархивающий вверх.

Я, неугомонный, спросил:

"Как судили виновников и участников репрессий? Охранников, нквд-шников, бывших".

Он ответил:

"Можно я отвечу потом после экскурсии". И он ответил через полчаса:

"Никак. Чтобы не привести страну к хаосу, а может к гражданской войне".

Естественно, страна, империя всегда важнее справедливости или миллионов замученных, так отделаемся памятником. Нас отозвала в сторону женщина:

"А можно поинтересоваться, вы откуда?"

"Из Ришон ле Циона рядом с Тель-Авивом".

"Я поняла, чуть-чуть акцент, и мы немного опасаемся подобных вопросов".

"Это ваши проблемы" - ответил я.

ДЕНЬГИ

Первые шесть лет представляли собой выживание, но чуть позже я оставлял D-Pharm, получал накопления, выходное пособие, бонус за научную проституцию, все это казалось мне богатством. К последующим событиям подтолкнула моя бывшая жена, снявшая со счета почти треть суммы, и слова одного из новых коллег "Деньги должны работать". Он же и подвигнул меня на авантюру, я по характеру мечтатель, фантазер, наверное, немного авантюрист. Мы поехали к его знакомому в Иерусалим, тот был "прикинут" под верующего, спокойно, обстоятельно объяснил, как вложенные деньги принесут мне 30% годовых прибыли, показал свою программу игры на американской бирже, выдал официальный договор с фирмой, обязался присылать ежемесячные отчеты о росте моего капитала. Итак, я стал капиталистом, отчеты начали приходить по интернету на почту ежемесячно, через год 130%, через два - 169%, через три - больше 200%, я удвоил капитал, ура!

Я вошел в раж, собирался в поездку в Ригу, в Латвию, вспомнив, что в конце 30-х годов у деда была там частная аптека, я намеревался ее приватизировать. Для поездки решил снять немного денег со своего капитала, договор позволял это, позвонил своему банкиру, назначили встречу в Иерусалиме. Банкир посадил меня в машину и повез куда-то.

"Куда мы едем?" - поинтересовался я.

"О, это необычный район, там получишь деньги".

Минут через 20 мы как будто перелетели с Земли на Луну, на самом деле пейзаж напоминал нечто неземное, серые стиснутые дома, серая земля, серые камни, на земле возятся десятки детей с бледными анемичными вытянутыми лицами, мальчики в ермолках и с выбритыми висками, девочек не видно, пришельцы? Нет, у района есть имя "Мэа шеарим" - "Сто ворот, сто крат". Мы зашли внутрь дома, небольшая комната, за столом сидит ультраортодокс. Он не смотрит на меня, я для него не существую.

"Что он хочет?" - обращается к моему банкиру.

"Три тысячи шекелей и две тысячи долларов".

Хозяин встает, подходит к большим картонным коробкам, стоящим рядом, я только сейчас их заметил. Он запускает руку в одну из них, вынимает ворох банкнот, пальцами, словно играя на скрипке, отсчитывает сумму, кладет на стол. Потом в другую коробку, я вижу на ней известную надпись $. На столе две кучки банкнот.

"Пусть пересчитает" - говорит тихо, равнодушно.

Я беру свои 3000 шекелей и 2000 долларов.

"Что он еще хочет?"

"Ничего".

"Zay gezunt" - он едва кивает головой.

Мы уходим.

В машине я еще не отошел от этих сюрреалистических сцен, только слышу рассказ своего банкира, для него все привычно.

"Это один из серых банков квартала, они не платят с них налогов, не выдают никаких документов, расписок, через них проходят многие миллионы. Ты доволен? Все получил?"

"Да".

У меня нет слов, но по дороге домой один я думаю в какое место я "вляпался", решаю, что надо прекратить мою связь с ними, вытащить все свои деньги согласно договору, я и так больше, чем удвоил капитал, хватит. Мое законопослушание перевешивало авантюризм. Я сделаю это после возвращения из Риги.

В Риге в прошлом я бывал не раз, из воспоминаний остался Домский собор с органом, старый город, порядок, нечто европейское, смесь немецкого, скандинавского, польского, из еды почему-то запомнились взбитые сливки и запах тмина, краски приглушенные северные, река Даугава свинцовая, люди каменные, холодные. На этот раз мои приключения начались в столице, куда я прилетел. В кармане было два паспорта, израильский синий даркон и российский красный, в Москве я показал красный, туда и поставили печать о въезде. На следующий день я поехал на Рижский вокзал за билетом, больших очередей не было, стояло несколько человек, показываю израильский паспорт, зная, что израильтянам в Латвию виза не нужна. Кассирша спрашивает:

"А где у вас печать о въезде в Россию, у вас есть российское гражданство?"

Я киваю "да".

Она этак равнодушно возвращает мне даркон и говорит:

"Для граждан Российской Федерации нужна виза в Латвию".

Спрашиваю, расстроенный: "А где ее можно получить?"

"Не знаю, следующий".

Кто-то из очереди подсказывает: "Спросите у начальника вокзала". Я нашел его кабинет, но он, разумеется, закрыт. Потом пришла идея пойти к начальнику поезда Москва - Рига, он уж точно знает. Мне подсказали, где стоял поезд, на каком-то дальнем пути. Я пошел по путям, как кузнечик, перепрыгивая через рельсы, пахло железной дорогой. Наконец, нашел состав и начал искать начальника, мне сказали он должен быть в поезде, отдыхает. Да он отдыхал на известный советский лад, в одном из вагонов сидели за столиком трое, мужчина и две раскрасневшиеся дебелые женщины, на столике водка, закуска. Я начал рассказ, мне тотчас налили выпить. Начальник был простецкий мужичок и посоветовал: "Дружище, иди в Латышское посольство, они дадут тебе визу".

"Но это время, бюрократия".

Он развел руками и подлил мне водки.

Потом я кому-то звонил, советовался, самый разумный совет был такой "Не ходи ни в какое посольство, там тебя замотают до смерти, завтра как ни в чем не бывало снова иди в кассу, только не попадись этой стерве кассирше. А другая тебе без всяких вопросов продаст билет".

Так я сделал, так оно и получилось. В поезде мне не было спокойно, если я бывал в Латвии, как части империи, сейчас она отделилась, на границе ждала проверка документов, я помнил случай на Рижском вокзале. Проверка прошла спокойно, я пересек границу, смотрел в окно уже на Латвию, о чудо, не прошло часа, поезд остановился на станции, я не поверил своим глазам "Резекне", место рождения деда, в прошлом Розиттен, Режица. Сразу же сфотографировал ничем не примечательную станцию, для меня же важная часть личной истории. Сведений про дедову аптеку у меня не было, только имя деда, я пошел в какой-то архив, выяснить ситуацию. Мне дали заполнить бланк, сказали только на латышском языке, я предложил три языка, русский, английский, иврит, нет, только латышский, правда кто-то из местных мне помог заполнить. После оплаты я понял, что ответ получу через месяц уже дома. В принципе, за полчаса все мое дело в Риге закончилось. Еще через месяц дома я получил официальный ответ из Латвии "Аптека находилась в съемном помещении, поэтому никаких претензий на приватизацию быть не может". Так развеялась иллюзия разбогатеть посредством дедовского латвийского наследства, зато я поставил виртуальную галочку, я попробовал, не получилось.

События с капиталом и с "серым" банком развивались своим чередом, я попросил вернуть все деньги, накопившиеся за три года. Мой банкир ответил сразу, что он начнет возвращать их, не однократно, а в несколько приемов и готов уже на этой неделе привести мне часть. Я согласился, он приехал из Иерусалима в Ришон, мы встретились в его невероятно грязной, захламленной машине, он передал пакет с наличными, там оказалось примерно 15% от всей суммы. Банкир был с всклокоченными волосами, немного неопрятный, возможно, чуть выпивший или после выпивки, но я ликовал, немалые для начала 2000-х деньги, начали возвращаться. Прошло недели две-три, когда я напомнил ему о себе, но он не отвечал на телефон, на сообщения, словно исчез, растворился. Я написал пространное заказное письмо, получил уведомление о получении, однако никакой реакции не было. В новом письме я уже угрожал полицией и судебными исполнителями, вновь без ответа. Я был невероятно зол, взял с собой постоянную подругу Эти, и поехал в его офис в Иерусалим. Я хотел, чтобы она поговорила с ним, во-первых, она очень выдержана и дипломатична, во-вторых, я хотел показать ему, что об этой истории знают и другие люди, есть свидетели. Более часа она провела в его офисе, я поджидал ее на улице у входа. Эти вышла в великолепном настроении, передала мне несколько чеков на всю сумму, сказала:

"Первый чек сможешь вложить завтра, остальные отсроченные. Мне показалось, что он нормальный, вежливый, сделал все, как мы просим".

Я поцеловал ее в ответ, мы поехали домой.

На самом деле, через пару дней деньги по первому чеку перешли на мой счет. Но это оказался последний успех, остальные чеки остались без покрытия и вернулись. Я начал наступление тяжелой артиллерией, подготовил документы, обратился в полицию, в управление судебным исполнением, на телевидение, тогда 10-й канал. В нашей полиции я не успел разочароваться, считал ее сильной, способной защитить, про судебное исполнение у меня не было ни опыта, ни мнения, дело с ними тянулось без движения месяцами, я же находился в бесконечном стрессе. Первым отреагировало телевидение, две бойких девушки от известного Амнона Леви пришли ко мне, со мной жили тогда дочка и ее друг. Девушки терпеливо записывали мой рассказ, а вскоре меня вызвали в студию на встречу. Амнона я знал по передачам, сейчас он сидел рядом, я на стуле, он на столе.

"Мы готовим передачу про твое дело, у тебя есть какие-нибудь просьбы ко мне?"

"Да, я не хочу, чтобы мое лицо видели на всю страну".

"Хорошо, мы закроем лицо, у меня тоже есть просьба. Исключи из твоего рассказа ортодоксов-харедим. Сейчас обстановка такая, нет у меня сил воевать с ними".

Передача состоялась, многие мои знакомые узнали меня, но передача не вернула денег. Я продолжал каждую неделю ходить в управление судебным исполнением, безрезультатно. В одно из посещений стоял в очереди, кто-то тронул меня за плечо. Я резко обернулся, стоял невысокий коренастый мужчина в белой рубашке навыпуск, из-под которой свешивались на брюки цицит, голову прикрывала белая ермолка.

Он обратился необычайно вежливо: "Я работаю с управлением", он указал на пластиковую карточку, висящую на груди, с его фотографией, рабочим номером и фамилией.

"Если нужна помощь сдвинуть дело с мертвой точки, я помогу. Сейчас будет ваша очередь, попросите копию вашего дела".

Секретарша протянула ее мне, а я передал моему новому знакомому Йоси. Мы отошли в сторону. Он прочитал мои требования вернуть деньги, вывел меня в коридор управления.

"В ближайшие дни вы получите некоторую сумму наличными, я за работу возьму 10% от суммы, и еще с вас потребуются некоторые деньги для заказа грузовика. Я вам позвоню завтра".

Йоси позвонил: "Приезжайте завтра в Иерусалим, деньги у меня, встречаемся в Гиват Шауль, в садике при въезде".

Эту встречу невозможно забыть. Мы сели на тихую лавку в углу, Йоси принялся из всех многочисленных карманов штанов, которые носят обычно строители или ремонтники, вынимать деньги и класть их горкой между нами на лавку.

"Здесь 40 тысяч, пересчитайте, мне 4 тысячи и 2 тысячи для водителя грузовика. Вы хотите знать, как я вернул их?"

"Конечно".

"Почти все было законно, почти. Я взял постановление управления, вызвал грузовик, позвонил вашему знакомому, зашел к нему. Я показал бумагу, потом в окне указал на машину. Вы должны вернуть сейчас 40 тысяч наличными, если нет, то мы выносим из квартиры все, кровати, телевизор, холодильник. Он хотел дать чек, но я его предупредил только наличные и только сейчас. Руки его дрожали, он ушел в другую комнату, принес деньги. Был небольшой шантаж, мы не имеем права вывести все".

Я отсчитал Йоси 6 тысяч и уехал домой. Перед отъездом он сказал:

"Если захотите, мы продолжим через неделю-две, позвоните и встретимся в управлении, как в прошлый раз".

Мы повторяли подобную процедуру еще пару раз, вернулись, наконец мои вложенные деньги с немалыми процентами. На самом деле, я колебался продолжать или нет эту игру на грани закона. Мои сомнения разрешил сам Йоси, он как-то позвонил:

"Поздравьте, у меня родился ребенок, шестой по счету".

"Поздравляю, мазаль тов".

"Спасибо, я надеюсь мы будем продолжать, он вам должен еще не малые деньги. Только условия немного меняются, все дорожает, и ребенок, я попрошу за работу 15% от возврата".

"Хорошо, я подумаю", - ответил ему спокойно, но решение пришло мгновенно, прекратить.

По окончанию разговора я ощутил, что нахожусь между двух мафий, незаконной своего должника и полузаконной сотрудника управления по судебному исполнению. Каждый из них делал свой гешефт, я должен выбыть из этой игры.

ЭТИ

Начало тысячелетия для меня проходило подобно бурям, второй брак de facto распался, мамочка умерла, с ней ушел мир моих родителей, я сменил вторую фирму, которая тоже находилась на грани конца, Даша вошла в так называемый возраст типеш-эсрэ (переходный возраст) и куролесила, я искал женщину, которая смогла бы быть моей партнершей на долгие годы. Первую серьезную попытку я предпринял почему-то через Москву, списался по интернету более чем с десятком москвичек, подходящих хотя бы по возрасту и фотографии, договорился с ними о встречах, поехал и провел этот десяток встреч за три дня. Встречались в кафетериях, одна встреча за другой, из неудачных запомнилась эта. Мы сидели напротив друг друга, кажется еще толком не познакомились, не успели заказать кофе, вдруг женщина спрашивает: "А можно поинтересоваться какая у вас зарплата?". Я был обескуражен, но тотчас ответил вопросом: "Нетто или брутто?" Если они знали там разницу, а может разница была символической. Но не это волновало меня в ту секунду, я должен немедленно оставить ее, прекратить свидание. Пока она замялась с "нетто и брутто", я как ни в чем не бывало сказал, что срочно должен выйти в туалет, оттуда уже не вернулся, выскочил на улицу. Угрызений совести не чувствовал.

Но из десятка осталось трое, с которыми я намеревался продолжать. Одна из них оказалась по тем понятиям состоятельной и благополучной, начальницей какой-то фирмы. Она везла меня на своей машине, ежесекундно говорила по телефону о делах, привезла меня к себе в дом. В этом был некий намек на интимность, с другой стороны, несмотря на мои открытые либеральные взгляды, везти мужчину сразу же домой, я ощущал себя чуть не в своей тарелке. В квартире я запомнил только одну деталь, рядом с входной дверью по обе стороны стояли фигуры золоченых львов с фонтанчиками из пасти, настоящая купеческая роскошь. Мы посидели поговорили без интима, договорились о новой встрече на следующий день.

"Я повезу вас в очень престижное место, там люди высокого уровня" - сообщила она. Там я запомнил разговоры на тему "кто круче?"

"А у меня галстук от Версаче всего за 600 долларов".

"А я делала прическу у нового парикмахера, настоящий асс, правда взял 400 долларов".

Потом моя знакомая повезла меня куда-то, это была квартира с двумя львами, я понял, что приехали к ней.

"На ключ, - сказала она - это твоя квартира, она такая же, как моя".

"А зачем она мне, я же в Ришон ле Ционе живу".

"Так переедешь сюда, хорошую работу я тебе помогу найти".

"Я даже не думал об этом".

"А ты подумай".

Ключ я не взял, потому что оставалось всего 2 дня в Москве, и еще две повторные встречи с другими кандидатками. Мы договорились, что она приедет ко мне в гости в ближайшие месяцы.

Другая женщина рассказывала, что была замужем за немцем, жила в Германии, но рассталась из-за его немецкой скупости. Я не сразу, а лишь потом осознал многие смыслы этой фразы. Первый, женщина хотела вырваться из империи любой ценой, ей все равно, Германия, Канада, Италия, Израиль. Второй, ее партнер по жизни обязан быть щедрым, причем не в его понимании, а в ее. Третий, немного расистский, немцы все скупые. И все-таки, я психолог, но при этом идиот, пошел с ней на вторую встречу. Мне она уготовила сюрприз, фотосессия вместе с ней в фотоателье. Несколько часов вместе и по отдельности мы фотографировались, она наслаждалась процессом, я страдал от пустой траты времени. И с ней мы договорились о ее приезде.

Наконец, последняя третья девушка оказалась лет на 10 -12 младше меня, она была скромной, обаятельной нетипичной москвичкой, кажется, она и не родилась там. У нее был сын. Мы гуляли пешком, она мне что-то рассказывала, из всех она казалась мне самой настоящей. Мы обедали в обычной столовой, которые называли "забегаловкой", похоже на бистро, но гораздо хуже. С ней мне нравилось быть там. Мы поцеловались только раз при расставании, надеялись встретиться повторно.

Как же развивались события со всеми тремя? "Состоятельная" приезжала в Ришон в декабре под конец календарного года. Она захотела встретить Новый год традиционно, стоило ехать для этого на Святую землю? Я заказал места в "русском", скорее бухарском ресторане, около 11 часов вечера мы отправились туда в Бат-Ям. Стол был уже полон известным набором из салата оливье, винегрета, икры, грибов, холодца, водки, но нам оказалось не суждено попробовать деликатесов, "состоятельная" вдруг заявила, что не намерена сидеть на таких ужасных угловых местах, рядом с углом стола. Она вошла в настоящую истерику, просила директора, возврата денег, около 12 ночи мы покинули ресторан, а я начал считать дни до ее отъезда.

Вторая, "иностранка" также посетила меня. Она "выдала" реакцию в ресторане Дизенгоф центра. Официантка принесла нам воды и просила немного подождать главных рыбных блюд, которые мы заказали. Моя начала "голосить" на весь ресторан: "Она даже не знает русского языка! У нас в Москве уже пол века нет такого ужасного обслуживания! Куда мы пришли!"

После возвращения домой я открыл компьютер посмотреть почту. Моя знакомая расположилась рядом чуть сзади, и вдруг, как недавно в ресторане, взорвалась: "Я вижу ты не прекращаешь переписываться с женщинами! Куда я попала! Зачем я приехала?" На самом деле, я с трудом дождался ее отъезда.

К сожалению, с третьей моей знакомой я больше никогда не встречался, что-то нам помешало в последний день. Зато мы долго годами переписывались. В одном из писем она писала: "Я живу уже не там, где мы встретились, а в стране полной свободы в Техасе. Я вышла замуж за американца". Через несколько лет: "Я сделала вторую степень по бизнесу, но останавливаться не желаю, буду делать докторат". Еще через несколько лет: "Я доктор, консультант многих фирм, директор одной из них". Далее шел перечень фирм. Я же ей посылал иногда свои книги и рассказы. Переписка становилась все реже и реже.

Итак, Эти.

Всех тех дам я обозвал "временщицы" и вошел в сайт женщин, говорящих на иврите, в большинстве родившихся в нашей новой стране. Насколько я помню, Эти (Эстер) оказалась первой или одной из первых, так после встречи в кафе мы остались с ней на большую часть жизни. Она работала учительницей в начальных классах, была развитой, интеллектуальной, приверженной семейным ценностям и стабильности, внешне не выглядела красавицей, но была полна восточного очарования, женственная, она любила платья, юбки, туфли на каблуках, ухоженность, косметику, лак на руках и ногах, главное, по характеру она оказалась незлокачественной, "не стервой", чего мне так не хватало. Гармония, казалось, была и в сексе, и в жизни, что подвигло нас сближаться, даже попробовать жить вместе у нее. Попытка оказалась неудачной. Она жила в те годы с двумя взрослыми дочерями, которые определяли стиль домашней жизни, я, разумеется, со своим индивидуализмом никак не мог туда вписаться. Кроме того, Эти жила в постоянном минусе в банке, вполне логично думала, что мужчина - партнер может помочь ей, первым уроком была оплата ее штрафов за машину, несколько тысяч шекелей, затем короткое путешествие на Родос, в которое она взяла своих дочерей, оно превратилось из романтического в подобие семейного. Тогда же произошел первый очень тяжелый внутренний конфликт, приведший меня к решению, что жить с кем-то вместе я уже не смогу.

В те недели я искал место, своей квартиры у меня не было. Как-то в Ришоне я бегал, мой обычный спорт тогда пятикилометровая пробежка 2 - 3 раза в неделю. На одной из тихих улочек по имени известного учителя Любмана в районе Ган Нахум я заметил старый одноэтажный домик с черепичной крышей и вывеску "Сдается". В палисаднике при доме обильно цвели пестрые цветы, околдованный, я остановился и сфотографировал номер телефона. Через неделю я уже жил там. Было уму непостижимо сколько истории и историй впитала улочка, начинающаяся от трех роскошных эвкалиптов-ровесников города, потом взбирающаяся наверх по холму в направлении к главной синагоге города, венчающей этот холм. Улица Любмана казалась сентиментально-смешной, словно игрушечной, да и имя ей больше подходило переулок, а не улица. Случайная эклектичность застройки показывала совсем старые арабского типа домики, построенные в середине прошлого двадцатого века; серые словно шинели амидаровские коробки шестидесятых-семидесятых годов; наконец новые дома, похожие на белоснежные корабли-каравеллы. Намного позже я слышал истории, расскажу о двух, одной трагичной о моих соседях, второй, о моем домике - пристанище.

Эмма Кохер с мужем Даниэлем только что вернулись из Парижа. Прошли считанные часы, как пастельная палитра Парижа абсолютно нереально сменилась на орущее, бешенное солнце Гуш Дана.

Местечковость, сразу же бьющая в глаза, намешанная из белорусских штетлов, йеменских и мароканских кагалов, обрушивается вместе с солнцем на приехавших из Европы.

Не только солнце кричит, выплескивая жар в каждый угол пространства, но дети, взрослые, водители, пешеходы, покупатели, продавцы, все кричит, стараясь силой крика доказать свою правоту, единственную правду, которой каждый из них обладает.

От яркости и шума быстро ушел в тень воспоминаний Париж с Люксембургским садом, с Сеной, Тюильри, Булонским лесом, оставляя действительности раскаленную полуденным светилом улочку Любмана Хавива.

Они занесли оба своих огромных чемодана в квартиру, жадно вдыхали родной запах дома. Их терьер Сузи начала лаять еще когда такси остановилось внизу, как она узнавала хозяев с пятого этажа неведомо. По запаху, по голосу, по шагам, или по всему этому вместе? А уж когда дверь открылась так Сузи бросилась передними лапами вначале на своего любимца Дани. Не успела Эмма в шутку возмутиться, что Сузи ее не любит, как та бросилась и к ней.

Накануне Эмма говорила по телефону с дочкой Шушаной и сыном Рони. Шушана заканчивала последний двенадцатый класс, у нее были экзамены, поэтому Эмма запретила ей их встречать, заставила пойти в школу. А Рони служил второй год в армии. Так что детям не полагалось быть дома в этот час.

Рони Кохер, сержант армии обороны второго года службы, в форме с засученными рукавами, в высоких ботинках, с автоматом "Галиль" вышел всего за час до приезда родителей из дома, наискось пересек улицу, сел в свою старую "Форд Фиесту". Стартер барахлил, так что машина завелась не с первого раза.

-Не так уж плохо-подумал Рони. Несколько дней назад он возился на самой жаре более получаса.

-Стартер давно пора заменить. Как и машину. Надо ли?- в этом он не был уверен. По крайней мере сегодня. Его мысли сконцентрировались на другом. На идее, которая владела им уже несколько месяцев. Сержант дважды повернул направо, направил машину к перекрестку Сада Роз.

В это время его родители после парижского турне вдыхали запах своего очага, ставили на газ кофе, раскрывали чемоданы, вынимали из пакета набор французских сыров во главе со знаменитым Рокфором, наполняя квартиру новыми звуками и запахами.

Был обычный будничный день.

Внутри сержанта все кипело, так сильно кипело, что в тридцатиградусную жару его руки сделались ледяными. Такое ощущение знакомо каждому при погружении в горячую ванну, когда тело вдруг покрывается гусиной кожей. На перекрестке Кохер повернул налево и почти тотчас съехал на небольшую грунтовую дорогу, отходящую от магистрали в сторону апельсиновых садов. Недалеко от обочины сидела кучка арабских мужчин в ожидании работодателей. Каждое утро рабочие сидели здесь, чтобы попасть на стройку. Заработки, конечно, умеренные, а работа адова, но намного лучше, чем прозябать у себя на территориях. Так новый глобализованный мир делает свои доходы на разнице в уровне стран. Производят товар в Китае за бесценок, развозят по всему свету, и вся длинная цепочка людей обогащается. Так же строительный подрядчик платит гроши на стройке, чтоб потом продавать выстроенное по баснословным ценам.

Мужчины сидели на корточках в своих привычных позах ожидания. Один из них кушал питу, двое курили. Рони смотрел на них, стоя неподалеку чуть сбоку и сзади. Он оглянулся вокруг, словно собираясь сделать что-то недозволенное, но потом усмехнулся, стыдясь своих мыслей, схватился за свой "Галиль", нажал на крючок, выпустив от пояса очередь. Тот с питой отлетел на несколько метров, двое упали, остальные метнулись в сторону. Кохер сделал новую более длинную очередь, уложив еще троих. Одного он не достал.

-Убежал гад, спасся-силы покинули сержанта, он сел на камень, вынул сигарету, бросив на землю автомат...


Его мама Эмма после разборки чемоданов принялась за обыденные женские дела, заложила накопившееся в поездке грязное белье в машину, развесила в шкафу, купленную одежду, как же вернуться из Парижа без нее. Пошла готовить суп, курицу с рисом, соскучились они по домашней еде, какая бы вкусная не была французская кухня.


Рони успел выкурить свою сигарету. Услышал режущий звук приближающихся сирен. Три полицейских машины со всех сторон окружили сержанта, еще одна заехала на площадку с лежащими неподвижными телами. Когда застегивали наручники он молчал, но потом как бы выдавил из себя:

-Там еще живой есть... и мотнул головой в сторону.


Родители Рони узнали о трагедии часа через три.

-Этого не может быть, абсолютно исключено-словно заклятие повторял старший Кохер - Дани, натягивая джинсы. В экстремальных условиях Эмма всегда брала инициативу на себя:

-Едем сейчас же в Тель-Авив в полицию. Машину поведу я...

Протокол был уже готов. Офицер дал им прочитать его. -Расстрелял семь человек! Уму непостижимо! - восклицал Даниэль - Это же нереально! Мой сын всегда был такой гуманный, он даже животных не обижал.

Мама Эмма только вздыхала, успокаивая мужа:

-Ну погоди, погоди, может что-нибудь выяснится. Может не он стрелял, а кто другой.

После обеда они сидели дома, пили красное Божоле с рокфором, но вместо воспоминаний о Париже, могли говорить только об ужасе случившегося. Мир еще не знал о происшествии у Сада Роз. Кохерам звонили друзья, предлагая встретиться после поездки, поделиться впечатлениями. Они отказывались, ссылаясь на усталость.

-Утром раскроют "Едиот ахронот" и все узнают - ужасался Даниэль - как ты думаешь, что с ним произошло? Он когда-нибудь говорил тебе о своих планах? -

-Ни слова не говорил... А все узнают уже сегодня вечером в новостях... С минута на минуту ждали Шушану, совершенно не представляя как рассказать ей о брате.

Эмма сидела в кресле, ощущая, что силы покинули ее.

-Дани, я думаю, причина случившегося - промывка мозгов. Ты понимаешь, что я имею ввиду. Хочешь ты этого или нет, а всем нам бесконечно с раннего детства мозги промывают. Помнишь инквизицию, средневековье. Охота на ведьм. И ведь многие верили и подбрасывали хворост в костры, на которых сжигали самых обычных людей. Помнишь из истории через сотни лет сжигали книги и народы, и снова верили, что все это правда. Ничему не научились с времен инквизиции. Сейчас нас также учат, кто враг, который виноват во многих наших бедах. И многие не выдерживают этой промывки. Я уверена, что и наш милый сынуля оказался в их числе... Эмма по-бабьи зарыдала. А Дани начал ее успокаивать.

Она вздрагивала всем телом, причитала-Но ведь он получит семь пожизненных заключений, бедный мальчик...


От шекспировских страстей улочки конца двадцатого века нити памяти тянутся виртуальной паутиной в сороковые годы второй мировой войны. Танки Ромеля были совсем неподалеку от Палестины, в Ливии и Египте. Естественно, что британский мандат хотел видеть своих жителей работающими на оборону империи. Для отражения угрозы подмандатным территориям полагалось копать противотанковые рвы. До Сталинграда еще оставалось время и было неясно кто сильнее сейчас Советы или нацисты. Черчилль пока говорил...пусть они убивают друг друга и как можно больше. Он одинаково ненавидел и тех и других. Но территории нуждались в защите. Сотни грузовиков возили людей по утрам на общественные работы. Беспощадное солнце словно тысячелетия назад иссушало эту землю. А люди копали ее, часами до мозолей на руках копали, менялись...опять копали.

Барух Красновский тоже копал красную цвета охры землю, потом носил ее на носилках, сваливая в углу прямоугольной, огороженной колышками, площадки. Хотя он работал не меньше других, а может и больше, разница заключалась в том, что Барух отлынивал уже больше месяца от общественных работ, он строил свой дом. Мечта для каждого поселенца- пионера на новой земле. Ему помогала жена, да пару раз в неделю приходил рабочий, такой же как он дезертир. Работы продвигались слишком медленно, по крайней мере так казалось Баруху. Он начал вставать на час раньше, чтобы до прихода рабочего уже приготовить цемент, рассыпать его из мешков по ведрам, нес воду из ближайшего колодца, просеивал песок....

Рабочий задерживался, но это лишь утроило силы Баруха, он взваливал на спину семидесятикилограммовый мешок, тащил его с улицы через весь двор. Ворота даже на ночь не закрывались, в те времена о воровстве в этих местах не слыхивали.

Уже во дворе, сгибаясь под тяжестью мешка, услышал, как скрипнули ворота. Задыхаясь, опустил, почти бросил мешок на землю, хотя и нельзя было этого делать. Крикнул, не оборачиваясь:

-Шауль, ты?-

-Господин Красновский, идите сюда. Раздался незнакомый голос. Хозяина голоса он не видел из-за растущих при входе кустов. Пришлось идти.

Баруха ждал полицейский. Неподалеку стоял второй.

- Вот предписание комендатуры, велено тебя арестовать за уклонение от общественных работ. Читай и распишись.

-Так все по-английски, я не знаю так хорошо, -бормотал Барух-если бы по-польски или на идише...

-Ладно я тебе прочитаю, распишешься здесь.

Так Барух оказался первый раз в жизни в тюрьме. Ему было не так уж плохо. Кормили нормально.

Жена навещала его через день. Англичане вели себя достаточно снисходительно к заключенным. Только очень он расстраивался, что дом его застрял в самом начале стройки. Месяца через полтора Баруху помогли. Кто? Русские. После неудач в Сталинграде танки Роммеля перевели на восточный фронт. Англичане вначале приостановили, а потом совсем прекратили строительство укреплений. Так в сорок третьем году русские помогли господину Красновскому досрочно освободиться и продолжить строительство своего первого дома в Палестине. Этот пасторальный домик с черепичной крышей, утопающий в зелени, соседствовал много десятков лет с домом семьи Кохеров.


С Эти мы начали новый этап отношений, кто-то их называл гостевой брак, мы жили порознь, встречались обязательно в конце недели, по очереди у нее или у меня, иногда и в середине недели. Как-то случилось событие, убедившее меня, что Эти не просто сексуальная партнерша или временная подруга. Для этого надо вернуться к истории моей оставленной квартиры. Я сделал однажды роковую ошибку, решив окончательно расстаться с женой, я просто собрал чемодан и ушел. Однако вскоре я понял, это был старый советский стиль поведения, на квартиру бралась ссуда, ее необходимо выплачивать банку долгие годы с немалыми процентами, квартира и ссуда были записаны на меня, а жена, погружавшаяся все глубже в пучину алкоголизма, оставалась там жить. Не раз пытался поговорить с ней о судьбе квартиры и ссуды, но попытки оставались тщетными, она давно не работала, ничего не собиралась решать.

Однажды рано утром, еще затемно, Эти позвонила мне:

"Сейчас ко мне заходили двое полицейских с ордером на твой арест. Ищут тебя".

"Спасибо, дорогая, - ответил я, - думаю это в связи с квартирой, других проблем у меня нет".

Хотя проблем хватало, например, затянувшийся развод, нестабильная работа, подростковый взрыв у дочки, возврат денег из незаконного "серого" банка. Но полиции касалось одно - невыплата ссуды банку.

Не успев отключить телефон, я уже собирал вещи, документы, наличные деньги, через несколько минут выехал на машине. Я просто отъехал, раздумывая, куда ехать и для чего. Первое решение припарковать машину в незаметном месте, не рядом с домом. Второе, я пойду пешком к своему адвокату, с помощью его я купил квартиру много лет назад, теперь надо просить о другой помощи. Контора адвоката находилась в центре города, минут за 20, не торопясь, я добрался до нее. Уже рассвело, но в такую рань адвокату не звонят, я сел на скамейку неподалеку от его конторы, идти было абсолютно некуда, квартира Эти небезопасна, мой домик тоже. В районе восьми утра я ему позвонил, хоть в этом повезло, он ответил, что уже едет в свой офис.

Я объяснил вкратце ситуацию, он в это время лазил по своему компьютеру, тотчас сказал:

"Твое дело передано в наш ришонский отдел полиции, так что тебя уже ищут. Дома не появляться, следят. Самое опасное время ночью под утро. На дорогах будь осторожен, если остановят, зайдут в твое дело, арестуют, пока не выплатишь банку кругленькую сумму за 10 месяцев с процентами и привязкой к индексу.

"Что будем делать?" - спрашиваю.

"Я попробую поговорить с твоей женой, а сейчас мне надо подготовиться к приему клиента, назначена встреча, извини".

Бреду от адвоката, убитый полностью, без единой мысли, в голове словно туман. Куда идти? К машине? Зачем? Куда ехать? Я иду в городской парк, сажусь на неприметную пустую скамейку, вынимаю записную книжку, реальную книжку, не электронную, в ней список телефонов, ежедневник с планами, отдельные несвязанные мысли, новые слова на иврите или английском. Планы все к черту! Мыслей нет. Беру себя в руки, пытаюсь собраться. Звоню на работу, прошу срочно несколько дней отпуска и получаю его. Неплохо для начала. Звоню своему знакомому в Арад с просьбой пожить у него несколько дней. Он разрешает. Здорово, я устроен. Встаю и иду к машине, мне чуть легче, появилась цель, будет план. Главное ехать до Арада с осторожностью, не превышаю скорости, еду в левом ряду, стараясь прятаться за грузовиками, часто гудят, в левом ряду обычно все несутся, я сосредоточен, как на экзамене.

Мой товарищ Габи в возрасте за 70, мальчиком в оккупированной Польше он прятался от нацистов, вернее его прятали, выдавая за поляка, как то осколок гранаты перебил ахиллово сухожилие, с тех пор он похрамывал. Однако взбирался пешком на Масаду по нескончаемой лестнице в более, чем 700 ступеней. Мы играли в шахматы, ездили на Мертвое море, каждый день я звонил адвокату о продвижении дела с квартирой и долгом банку, и каждый день получал один и тот же ответ, твоя жена мне сегодня не ответила. Время шло, ничего не менялось, мне пришлось вернуться в Ришон, там поселиться у своего знакомого. Я жил словно в подполье, домой посылал дочку, как связную, принести мне что-нибудь из вещей. В один из дней адвокат обнадежил меня. Я нашел покупателя, завтра идем смотреть квартиру. "Наконец то" - я ликовал, еле дождался следующего дня, звонил без конца адвокату, то занято, то не отвечал, только к вечеру ответил: "Твоя жена не открыла нам дверь в назначенное время и на звонки не отвечала. Мы потеряли покупателя". Я метался в постоянном стрессе, решил взять настоящий годовой отпуск недели на две и поехать в Россию. Новые звонки адвокату, и его предупреждение "Возможно есть полицейское ограничение не выпускать тебя за границу". Он поискал мое дело, за день до отлета ограничения не было. "Но никто не знает не будет ли его завтра, если будет, сразу из аэропорта в тюрьму" - предупредил меня. Когда я протянул паспорт на контроле, мурашки бегали по спине. Обошлось, отпустило. Я вылетел. А когда вернулся, вновь ничего не изменилось. Я не спал в ту ночь, мучительно искал выход, утром мне казалось, что я его нашел. Я поехал к адвокату.

"Прошу сейчас звонить моей бывшей, скажи ей, что квартира продана. Это блеф, но без него не выйдет ничего. Пусть она даст нам ключи, я сам продам квартиру".

На завтра он звонил мне: "Ключи у меня, можешь взять. Я украсил твой блеф, сказав, что каждый день отсрочки обойдется ей большим штрафом и она поверила, сказала мне, что уедет к подруге".

Так подошла к концу моя эпопея с первой квартирой в стране, с несколькими месяцами ненормальной жизни в подполье. Эти спасла меня от ареста ранним утром, тогда я сказал себе, мы вместе не просто так и все, что произошло, не просто так.

КАНАДА

В продолжение тезиса того времени "деньги должны работать", в продолжение неудачной попытки латвийской приватизации, я решил создать свою собственную фирму. Мне было уже за 50, большой карьеры и нормальной пенсии не предвиделось, план созрел на основе опыта работы в стартапах, видел, как продаются идеи, научные результаты. Я надеялся найти инвестора на проект, затем рассчитывал этот проект за несколько лет раскрутить, а в конце концов выйти из него с солидной суммой денег, которую по наивности оценивал лично для себя в 200 тысяч долларов. На такие деньги я предполагал наслаждаться жизнью и закончить работать до 60. Лишь намного позже я понял, что ошибся в расчетах раз в 5 - 6. Цель проекта разработка препарата для защиты мозга. Прототипом я взял свой старый МЕБ, решил проверить его на модели черепно-мозговой травмы у мышей, одна из профессоров Эсти Шоами из Иерусалима помогла мне, результаты превзошли ожидания, отек мозга у подопытных мышей оказался меньшим, чем у контрольных. Чтобы создать проект нужен патент, чтобы сделать патент нужны деньги. Денег не было. Я собрал небольшую группу, с которой ринулся на поиски инвестора. Думаю, что встречи с потенциальными инвесторами продолжались больше года и ни к чему не приводили. В плане проекта значились новые показания к применению МЕБ от черепно-мозговой травмы и мозговых инсультов до болезней Альцгеймера и Паркинсона, также химическая дериватизация МЕБ природными заместителями, в большинстве антиоксидантами.

Тогда же я посещал курсы Кригера для подготовки к врачебному экзамену. На одном из последних занятий я спросил, кто такой Кригер, преподаватель - врач ответил:

"Есть один богатый и немного ненормальный, кажется, уже не живет в стране".

С разницей в несколько дней одна из русскоязычных редакторов, которая издала в 2007 мой роман "Восхождение", написала в сети:

"Один из самых плодовитых наших авторов за последний год - Борис (Брюс) Кригер".

У меня "замкнуло": "богатый, немного ненормальный... плодовитый автор". Может быть, потенциальный инвестор, так работала моя голова в то время. Я получил его электронную почту и написал письмо с приложением проекта, своим CV и координатами для связи. Я несколько раз проверял содержание, наконец, нажал на клавишу "send". Через пару минут раздался телефонный звонок:

"Это Брюс Кригер, я из Канады, сейчас получил ваше письмо, и оно меня заинтересовало".

Этот первый наш разговор длился более часа, возможно, полтора. В заключении он сказал:

"Мне кажется, я готов поддерживать ваш проект, он мне нравится. Будем на связи в самое ближайшее время".

Назавтра я получил от него письмо:

"Я посылаю проект сайта нашей фирмы, который я буду поддерживать". Фирма называлась "Cereprotec", что значило cerebral protection. Пока я возился с сайтом на следующий день Брюс прислал проект патента для моего утверждения, он писал:

"Сделайте свои правки, я заплачу за американский патент, затем сделаем патенты в других странах".

Через несколько дней сайт "Cereprotec" красовался в интернете, еще через некоторое время патент на новые вещества, защищающие мозг, зарегистрировали в США.

"На что нам нужны еще деньги?" - спрашивал Брюс.

"В первую очередь биологам на эксперименты и химикам на первый синтез производных" - отвечал я.

"Узнайте цены, пришлите мне".

Я никогда в жизни не видел такой быстрой реакции инвестора, вероятно, это был стиль его работы. Примерно через месяц он пригласил меня в Канаду на свадьбу дочери, я не мог приехать в назначенный срок. Он пригласил в другое удобное время, Эти и я запланировали на лето поездку в Канаду.

Мой Брюс жил в Хантсвилле, километрах в ста от Торонто. Часа за полтора добрались на машине до его дома. Хлестал сильный дождь, вокруг было много воды и зелени, чего всегда не хватало нам. Нас пустили в дом. Хозяин лет 40, похожий на медведя, высокий и широкий с бородой, его жена худощавая с крестиком на груди. После приветствий он сказал:

"Вы будете жить не в нашем доме, а в гостевом, это не очень далеко на озере Мускока".

Вскоре мы отправились в путь, впереди он на джипе, за ним Эти и я. Дорога шла через лес, дождь продолжал лить. Наконец, небольшой деревянный домик в самом лесу, и максимум метров 30 - 40 до берега озера. Вначале Брюс провел нас по дому, он объяснял:

"Жить здесь сможете сколько захотите. Холодильник полон еды, сыры Бри, Рокфор, Камамбер, колбасы разных сортов. Если захотите выпить, пожалуйста, канадский виски, бренди, вино. Есть хорошая библиотека на английском, русском, иврите, французском. Гитара для желающих поиграть".

Потом пошли на берег.

"Здесь 2 лодки на ваш вкус, моторная и на веслах. Отдыхайте, гуляйте, место тихое, пасторальное".

Показав газ, электричество, разные мелочи, он уехал.

Дождь прекратился, выглянуло солнце, не наше палящее, а канадское августовское скромное.

Эти дни остались в памяти, как райские, ностальгический лес детства с ягодами, травами, чистейший воздух Мускоки. Пиком наслаждения стали прогулки на лодке по озеру, я греб, уключины поскрипывали, вода стекала с весел, как будто разговаривала с нами на своем языке, вокруг коврами стелились кувшинки. Вечером я даже брал пару неумелых аккордов на гитаре из Окуджавы "Виноградную косточку в теплую землю зарою...". На самом деле после нашего сумасшедшего дома наступила полнейшая релаксация. Дня через три позвонил Брюс:

"Завтра я хочу организовать бизнес-встречу и обед у нас дома".

Договорились о времени. Моего папы уже давно не было на свете, но его уроки приезжать вовремя, лучше заранее, продолжали у меня работать, больше всего я нервничал, когда опаздывал. Поэтому выехали с запасом. Брюс продумал каждый шаг, женщины занимаются своими делами, мужчины своими. Меня он повел на встречу в свою фирму "Kriger International", которая приносила ему миллионы. Фирма занималась дистанционным обучением и выдачей сертификатов. На встрече присутствовало с десяток молодых канадок, меня Брюс представил, как известного израильского профессора, специалиста в медицине и фармакологии. Тогда я начинал понимать его характер, немного позы, немного блефа, немного причуд миллионера и впереди всего и всех Брюс Кригер.

В разговорном английском я довольно скован, особенно поначалу, но доложил, рассказал, девушки слушали с блокнотами, многие записывали. Задали немало вопросов, когда коснулись бизнеса, Брюс развернулся, показал графики как от первых миллионов вырастем до десятков миллионов. Там на графике, идущем непрерывно вверх, я разглядел заветную точку, когда хотел бы выбыть из игры со своей долей. Спектакль Брюс разыграл красиво, в конце все сфотографировались, а затем я был приглашен к нему домой. Он накрыл маленький столик, сказав, что это не обед, а прелюдия к нему, он и я сможем поговорить о деле, вкушая прелести средиземноморской кухни, хумус, питы, оливки. Я задал вопрос про его творчество, про написанные романы, писал он русском языке, издавал книги толстые в твердых классических переплетах, мне показалось, он считал себя живым классиком. Пару томов я получил в подарок. Он не жалел денег для рекламы своих книг, рассказывал, что нанимал самого Гафта, как чтеца, на российском канале радио. Использовал книги и для бизнеса, одну из них перевел на несколько языков, включая английский, китайский, арабский, дарил ее партнерам или инвесторам.

Вернулись женщины, Брюс предложил мне созвать людей на обед. Это было второе действие спектакля, хотя могло сойти за отдельное настоящее представление, которое я запомнил во всех деталях на всю жизнь. Для начала Брюс дал мне в руки некое подобие молотка с длинной ручкой.

"Тебе надо ударить им в гонг, пригласить обитателей дома к обеду".

Гонг был настоящий, звучал густо, долго, почти сразу к уже накрытому длинному столу начали подходить люди, сын Брюса, подросток лет 12 - 13, две миниатюрные китаянки с младенцем, это были няни маленького ребенка хозяев, англичанин - частный учитель мальчика, сзади вокруг стола сновал красавец с голубыми глазами, мужчина средних лет - итальянец повар. Во главе стола сидел Брюс. Ему всегда хотелось быть в центре внимания, он сказал:

"Я попробую со всеми участниками обеда говорить на его родном языке".

Со мной и своей женой он говорил по-русски, с Эти на иврите, с сыном и его учителем по-английски, с поваром по-итальянски, и даже с китаянками пытался говорить по-китайски, хотя извинился за слабый язык. Вначале говорили о еде, по правде говоря, ужасно не вкусной. Непонятный суп, ел его только ради приличия, главное блюдо, нечто мясное с названием "Ватерлоо". О Наполеоне и Ватерлоо продолжали говорить с энтузиазмом. Последней темой, которую я запомнил, был вопрос к сыну, проверить или показать его знания перед всеми, различие поэзии Байрона и Шелли. Весь этот обед представлял кульминацию странности, необычности, похоже на то, что царило в голове Брюса.

На следующий день мы поехали путешествовать по этой красивейшей огромной стране по восточному побережью к Оттаве, Монреалю, Квебек Сити, Тадусаку, затем обратно в Торонто, в каждую сторону более 1000 км. Это было одно из самых длинных и интересных моих путешествий с любимой мной женщиной Эти. Мы оба строили планы, мечтали, наслаждались.

Через несколько месяцев кроме прелестных воспоминаний наступила развязка. Брюс информировал, что из-за мирового экономического кризиса его доходы упали, он не сможет больше финансировать проект. Он вложил около 50 тысяч долларов, теперь на середине синтеза первого производного прекратил финансирование. Мне показалось, что он по характеру спринтер, он быстро зажегся и также быстро остыл. Так закончилось канадское деловое приключение, я понял, что придется долго и тяжело работать до пенсии.

Последним контактом с Брюсом был мой звонок ему не по поводу фирмы, по поводу литературы. Мне пришла в голову идея поощрять русскоязычных писателей Израиля премиями, не Нобелевской, не Пулицеровской, не Гонкуровской, а новой "Кригеровской". Высказал идею Брюсу, просил на год 6 тысяч долларов на трех лауреатов. После легкой заминки Брюс сказал:

"Кригеровской премии достоин только один человек в мире, это Брюс Кригер".

На этом наши отношения закончились, спокойно, без объяснений. От знакомых я узнал впоследствии, что Брюс стал священником в православной церкви, я почему-то вспомнил маленький крестик на груди его жены.

ЭКЗАМЕН

Закончив врачебные кригеровские курсы и историю с самим автором курсов, я начал по-настоящему готовиться к экзамену на лицензию. Стало понятно, что нужно читать основные тесты на английском языке без всяких переводов. В то время я работал в полуживом стартапе, который никак не мог умереть, время было, я использовал его для экзаменационных тестов, учил их по несколько часов в день. Доучился до повышенного кровяного давления, чувствую усталость, сонливость, измеряю давление, доходило до 150 и 160. Начал принимать tritace, он помогал. На этот раз спустя более чем 10 лет после прошлой попытки мне все казалось знакомым, и огромный зал, и сторожа, чтоб не списывали, и отведенное время, и тесты с подвохами, большинство которых я знал. Экзамен был сдан, я стал обладателем врачебной лицензии, смотрел с надеждой в ближайшее будущее. Карьера ученого закончилась в 2005 году последней настоящей статьей в JPET, The Journal of Pharmacology and Experimental Therapeutics, за 30 лет 70 печатных работ, книга и патенты.

Меня ждал возврат в практическую медицину, и я начал ходить на интервью в больницы, дома престарелых, в армию. Результат оказался плачевным, из пяти интервью, ноль положительных. Запомнилось три, гериатрическая больница Шмуэль а Рофэ, у них была проблема с дежурантами, они хотели срочно найти врачей.

"Вопрос - вы сможете на следующей неделе начать дежурить?"

Отвечаю "Думаю, да".

"В какой больнице вы дежурили?"

"Это было лет 20 назад в Казани, 6-я городская больница".

"Мы видим, что у вас нет опыта работы в израильской больнице, вы не сможете начать дежурить на следующей неделе, вы нам не подходите".

Армия, меня интервьюируют двое молодых военных врачей. Вопросы по лечению астмы, ишемии сердца, я их знаю, отвечаю.

Меня "сыпят" на вопросе, когда приходит ко мне на прием забеременевшая солдатка, мои действия, и несколько ответов. Отвечаю неправильно, в моем ответе есть деталь, которой не должно быть - связаться с родителями. Солдатка минимум 18-и лет, взрослый самостоятельный человек, вмешивать родителей в ее личные проблемы не нужно.

Вывод "У вас хорошие знания, но мы не сможем вас сразу посадить на прием военнослужащих, вам нужно 2-3 месяца практики с кем-нибудь из наших, у нас нет этого времени. Мы сожалеем, вам успехов".

В доме престарелых "До 120" со мной сидит директор, после вопросов обо мне, он начинает длительный рассказ о своем заведении, о каждом отделении, меня же больше всего интересовал вопрос о зарплате, я все-равно рассматривал эту работу, как временную, дом престарелых не настоящая медицина. Но он не торопился, повел меня по всем этажам. Наконец, мы вернулись к нему в кабинет, и он называет оплату в час, абсолютно смехотворную.

"Но я уверен, что вы захотите дежурить, у нас много дежурств в выходные дни и праздники, вы будете немало зарабатывать".

Он все читал по моему лицу, когда я уходил. Не успел я выйти на улицу, раздался телефонный звонок от директора:

"Я подумал, мы сможем увеличить оплату процентов на 10".

В целом, моя врачебная лицензия не стоила ничего, полное фиаско. Я продолжал формально работать в том же агонизирующем стартапе. Однажды сидел в нашей единственной комнате напротив компьютера, кто-то постучал в дверь, на пороге появился профессор директор фирмы, у которой мы снимали эту комнату.

"Ты что-то хмурый сегодня, обычно ты улыбаешься".

Я вкратце рассказал о своих неудачах.

"Пойдем ко мне, поговорим", профессор пригласил меня в свой кабинет.

"Ты сколько лет в стране?"

"15"

"А я 55 с рождения. Ты еще не понял, что у нас любой шаг делается с витамином, мы же с тобой оба врачи. Называется витамин p (пи) -Protection. Сейчас увидишь, как это работает".

Профессор поднимает телефон, звонит:

"Привет, дорогой, у меня в кабинете сидит чудесный врач и парень. Тебе нужны врачи?"

Ему что-то отвечают.

"Хорошо я ему передам. У тебя все в порядке? Будь здоров".

Он обращается ко мне:

"Это завотделением доктор Ландау, он ждет тебя сегодня в больнице Каплан в Реховоте, им нужны врачи. Хочешь еще? Я звоню в больницу Ихилов в Тель-Авив профессору нейрологии, ты не нейролог, но он поможет тебе".

Через несколько минут он протянул мне листок бумаги с двумя именами и двумя больницами.

"Видел, витамин пи работает, иди действуй, потом расскажешь".

Я поблагодарил и поехал в Каплан. Доктор Ландау ждал меня, поднялся, подал руку.

"Рад, очень рад. Вы сможете в моем отделении пройти специализацию по терапии, а потом, возможно, и остаться".

Он начал разговор, как о чем-то решенном, повел меня в ординаторскую и представил другим врачам.

"Дайте доктору халат, я проведу его по отделению, завтра он приходит на утреннее совещание и обход".

Мы прошлись по отделению, зашли к сестрам, он представил меня и там. В заключении сказал:

"Сегодня после 4-х придите на дежурство к нашему врачу, вам покажут, как вносить истории болезни в компьютер, результаты анализов, я уверен вы знаете, но в каждой больнице свои особенности. А завтра в 8 вы у нас на пятиминутке. До свидания".

Да, витамин работал, но вечером в отделении я увидел врача - женщину, которая принимала больных и бегала по отделению без перерыва. Она забегала в ординаторскую, извинялась, что нет времени поработать со мной, опять убегала. Раз я все-таки спросил:

"У вас всегда так на дежурствах?"

"Да, бывает и хуже".

Я прождал ее часа два и ушел, не прощаясь, я понимал, что несколько таких дежурств в месяц, это обычно шесть, семь, восемь, я просто не выдержу. Я написал доктору Ландау, что не смогу приехать на пятиминутку, позвонил в Ихилов профессору нейрологу, он назначил мне встречу назавтра. Профессор связал меня с одним из заведующих терапевтическими отделениями, от которого я получил предложение заняться клиническими испытаниями нового поколения некумадиновых антикоагулянтов, моей функцией должен стать отбор больных по международным критериям во всех отделениях больницы. Несмотря на невысокую зарплату, я почти сразу согласился, имел несколько мотивов, работа в одной из лучших клиник страны в центре Тель-Авива, работа на грани врачевания и науки, связь моего фармакологического опыта с клиническими испытаниями, знакомство со всей больницей в целом, а не с одним отделением, отсутствие обязательных ночных дежурств. Работалось там нелегко, больница была мафиозной, а я не был из мафии, врачеванием я не занимался более 15 лет, новыми были названия препаратов, диагнозы, но за несколько месяцев я немного привык, начал для практики и подработки дежурить в гериатрии, там было немного спокойней, чем в терапии. Профессор хотела, чтоб я прошел специализацию по гериатрии, но из-за той же "мафиозности" не получалось, все время откладывалось. Как-то позвонили из гериатрической больницы Шмуэль а Рофэ, где раз мне отказали после интервью, сейчас предложили специализацию. Профессор-гериатр из Ихилов посоветовала согласиться, тем более, что я мог туда войти уже с опытом, престиж больницы открывала двери. Так в свои 55 лет я закончил научные изыскания, вновь вернулся к врачеванию, философии и писательству.

Один из моих товарищей говорил: "Никогда не прекращай поиск работ, даже если у тебя есть самая лучшая". Доводов приводить не надо, я полностью согласен, и я искал.

Интересным был контакт с одной довольно респектабельной частной клиникой в северном Тель-Авиве. Доктор Д., хозяин и директор, с первой же встречи держался дружески без обычной директорской заносчивости.

"Я хочу, чтоб вы ознакомились с работой всех специалистов клиники, со всей нашей системой. У меня на вас большие планы" - начал он.

"Хорошо, я согласен" - я был не против нового знакомства, даже если ничего не получится.

"Начнем с моего приема нового больного. Садитесь здесь, я приглашу его".

Доктор Д. принимал классически, анамнез, осмотр, результаты исследований. Время не ограничивалось, я успел спросить, сколько новых на сегодня. Он ответил, пока, кроме этого, никого.

В клинике применялось несколько систем лечения, которые можно отнести или к альтернативным, или к пограничным, по моему определению. Одним из главных были инфузии жидкости с витаминами, их применяли для поддерживающего лечения онкологических больных. Да, никакого вреда в отсутствии аллергии на витамины они не приносили. О пользе же можно спорить бесконечно, у многих больных в условиях жаркого климата при облучении или химиотерапии есть элементы обезвоживания, возможно, что антиоксидантное действие, например, аскорбиновой кислоты, имеет какой-то смысл при облучении. Клинические же, больше субъективные эффекты, улучшение общего самочувствия, снижение тошноты, присутствовали. Были ли это эффекты плацебо или заплаченных за инфузии денег сказать трудно. Однако, доктор Д. не обманывал, он не утверждал, что лечит рак, он честно и немало зарабатывал.

В одном из кабинетов клиники стоял озонатор крови, озоном лечат все и ничего. Метод не доказанный, но приносящий прибыли. Там, где классическая медицина бессильна или ограничена, вместо знаний и доказательств приходят вера и надежда. Там начинаются споры об эффекте плацебо или самоизлечении. Эти споры приводят не к истине, а к тупику, потому что из сферы научной они переходят в иные сферы религиозные, философские. Оттуда выбраться невозможно, также, как невозможно победить веру. Примеры моих споров с верующими.

О Боге:

Я: "А какие есть доказательства существования Бога?"

Он: "А какие есть доказательства его отсутствия?"

Я: "Ну все-таки".

Он: "А какие есть доказательства, что в одномерном пространстве через 2 точки можно провести одну прямую линию? Это аксиома, на которой строится вся геометрия. Так для нас верующих наличие Бога аксиома, не требующая доказательств".

О происхождении жизни:

Он: "Как по-твоему зародилось живое?"

Я: "Из неорганических молекул при определенных условиях образовались органические, аминокислоты, нуклеотиды".

Он: "Кто-нибудь из ученых смог создать самое примитивное живое? Никто. А Господь смог".

Подобные схоластические споры происходят вокруг альтернативной медицины. Я интересовался ей, я увлекался ей, гомеопатией, акупунктурой, гирудотерапией, магнитотерапией. Во время ремонта на кафедре фармакологии нашел на полу огромный фолиант Фаррингтона "Гомеопатическая клиническая фармакология". Я принес его домой, читали вместе с женой, он подвиг ее изучать гомеопатию и применять на практике. По магнитотерапии мы сделали рационализаторское предложение и опубликовали статью.

В клинике доктора Д. в то время применяли промывание кишечника клизмами и очищение трофических язв личинками мух. Я думаю, все что могло принести прибыль и напрямую не было шарлатанством, привлекало доктора.

Я издавна увлекался альтернативными методами, считал, что их нужно применять параллельно с классическими, но у подходящего пациента, при подходящей болезни, и в правильное время течения болезни. Кроме того, я нуждался в постоянной работе с хорошими условиями. Доктор Д. перешагнул свои 60, он хотел меньше работать, путешествовать, а чтоб его замещал более голодный до работы, более молодой дипломированный врач. Но ни должности, ни стабильности, ни условий он не предложил, а потому после долгих переговоров я отказался, зато выучил несколько бизнес-моделей и познакомился с его методиками.

ПИСАТЕЛЬСТВО

Первые годы до конца 90-х прошли в борьбе за существование, кроме отдельных тоскливых стишков я ничего не писал, наконец, поэзия сама собой стала уходить, я отобрал лучшее, решил издать сборник стихов, первый и последний в жизни, он назывался "Миг", не самолет, а мгновение между прошлым и будущим. Кстати, эту песню одну из немногих я любил всегда "Призрачно все в этом мире бушующем, есть только миг за него и держись, есть только миг между прошлым и будущим, именно он называется жизнь...".

Один из образчиков "Мига", потом напечатанное в Филадельфии, в ныне несуществующем журнале "Побережье":

"Письмо себе"

Друг мой,

Друг зеленоглазый,

Я пишу бессчетное письмо.

Пыльный стол, тарелка, хлеб и ваза,

И полуоткрытое окно,

Шум машин,

Восточный жаркий вечер,

Здесь не в моде

Водка или спирт,

Кофе пьют, вино.

И южный ветер,

Кипарисы, фикусы и мирт.

Я пишу,

Мой друг зеленоглазый,

Вспоминаю север, баню,

Первый снег,

Я ответ не получал ни разу,

Скоро новый

Двадцать первый век.

До сих пор

Я жду и жду ответа,

От кого? От Бога?

От людей?

Не дождусь, пока

Не кану в лету

Или сам не напишу себе.


А новый 21-й век уже шел, бежал, летел, даже 11 сентября не остановило его ни на секунду. В течение нескольких лет мой мозг еще освобождался от прошлой жизни, постепенно привыкая к новой, тогда я написал свой первый осмысленный рассказ "Фотограф луж", в нем была смесь романтики и фантазии, затем "Трамваи ходят и после защиты", полудокументальная вещь о казанском периоде молодости тоже с элементами фантазии, наконец, "Посещение прошлого", навеянное моими поездками в Россию и тоже с фантазиями. Тогда же писался роман "Восхождение" про Пофигенова и эпоху пофигеновщину, про алию в страну обетованную. На эту книгу мне дали даже денежную помощь из президентского фонда. Тогда впервые зародилась мысль перевести роман на иврит и заинтересовать им Сохнут, но без инвестиций и протекции проекты остались нереализованными. Довольно вяло, но периодически, писал стихи, некоторые включались в наши, в американские сборники, например:

Кто-то Землю волчком раскрутил до небес,

Изменив ее скорость, вращение, вес,

И сорвал ее с петель, основ и осей,

Бросил в черные дали вселенских полей,

Кто сидит, как пилот или как пассажир

В этой темной кабине с названием мир,

То ли правит судьбой, то ль судьба правит им,

Запустив всех навеки маршрутом одним,

Мы лишь чувствуем времени бешенный бег,

Превращающий месяцы в краткий разбег,

И искрятся недели, сезоны, года,

Унося нас к Всевышнему и в никуда.


Или такое, про себя и немного шуточное:

"Папик"

Про меня расскажут дети детям -

Жил такой чудак на белом свете,

Он писал стихи, слагая рифмы,

Верил он в рассказы, в сказки, в мифы,

Жил и был, искал, чего не ведал,

Сомневался, по утрам куда-то бегал,

Собирал коллекции предметов

И мечтал не нарушать заветов,

Ах, чудак, отец и дед, и мальчик вечный,

Нас любил любовью бесконечной,

Про меня еще добавят дети -

Он попался в чьи-то сети,

Ах, доверчив был, смешной наш папка,

Раздавая деньги без остатка.


Итак, три книги позади, "Поэзия и проза врачевания", "Миг", "Восхождение". Немного тусовался в русскоязычной литературе страны и других стран, в каких-то пустых сборниках, которые никто не читает, кроме самих авторов. Даже более солидные публикации в журналах "Волга", "Сура", "22" ничего не меняли, появилась мысль писать и печататься на иврите. Первым стал рассказ "Линия жизни", я сидел с Эти, пересказывал рассказ, а она переводила на иврит. Как я мог ее забыть после этого. Затем я уже сам писал на своем варварском языке, который она правила, так родилось десятка два-три рассказов, из них вспоминаются "Любовь по-израильски", "Девочка с промытыми мозгами", "Коэны", "Пересадка", "Балинеш". Случайно через интернет я познакомился с одним французом Жаном ле Гуэнеком, который перевел безвозмездно пару моих рассказов на французский. Мне было лестно и приятно, но что с этим делать непонятно. Он хотел перевести уже за деньги на целую книгу, я спросил есть ли спрос во Франции на такую книгу. Или спроса не было, или мой француз не был в литературной сфере, и этот проект заглох. Хотя я подготовил книгу рассказов на русском языке, туда же включил два перевода, "Линия жизни" на иврите и "Эрогенная зона" на французском. Несколько моих друзей из Америки, России и Израиля пожертвовали на издание книги, я же расплатился с ними книгой, которой дал название "Партии с Богом". Часть рассказов не вошло в нее, тогда я их включил в дигитальную книгу "Сабрес".

Дали ли мне что-нибудь эти книги? Ощущения были интересными. До выхода книги в печать, до ее "родов" я помню суету с редакторами, корректорами, издателями, хотя по большому счету никакой настоящей редакции не было, главное, заполучить за книги оплату, а дигитальную книгу вообще никто не смотрел. Когда долгожданная книга рождалась и я раздаривал несколько экземпляров родственникам и друзьям, она отдалялась от меня, становилась неинтересной. Иногда их покупали на встречах, где-нибудь в библиотеке или дома, но достаточно редко. Настоящих профессиональных отзывов почти не было. Хотя пару раз читатели "Партии с Богом" присылали мне интересные размышления. Один молодой парень, которого я не знал, писал, что несколько рассказов изменили его личную жизнь, улучшились отношения с женой, взгляд на мир стал иным. Мои рассказы нравились профессору, писателю, публицисту Александру Воронелю и поэту, прозаику, переводчику Анри Волохонскому.

А затем я задумал книгу на иврите, ее название пришло от названия одного из заглавных рассказов "Любовь по-израильски". Я обратился в издательство, тогда впервые понял процесс издания, которого не было ни в одном из доморощенных издательств прошлого. Вначале лектура (профессиональный отзыв), тексты посылаются специалисту, который прочитывает их и дает профессиональную оценку, можно ли текст печатать, какие достоинства и недостатки есть в нем, в заключении рекомендации. После заключения соглашения с редакцией начинается выбор редактора и работа с ним. На самом деле это работа "Работа". В случае моих рассказов редактор Таль Шахар вычитывала рассказ, посылала мне вопросы и замечания, я должен был на них отвечать. Начинался второй круг, с чем-то не соглашалась она, с чем-то я. Иногда после этого круга требовался еще один третий. Наконец, многомесячная работа заканчивалась, книга шла в печать. Издание "Любовь по-израильски" произошло в разгар эпидемии коронавируса, издательство не выполняло соглашение, ссылалось на проблемы с распространением книги в магазины. Я подавал на них в суд, но дела не выиграл. Однажды на столе во время приема больных лежала книга, я их брал и клал на всякий случай, вдруг кто заинтересуется. Совершенно незнакомый пациент вдруг спросил:

"А что это за книга у вас?"

Отвечаю: "Я написал".

"Очень интересно, можно посмотреть?"

Я протянул книгу. Он полистал ее, почитал описание на задней обложке, еще до конца приема сказал:

"Я беру ее. Вот деньги".

Он положил на стол 70 долларов.

"Она стоит 69 шекелей".

"Не важно, я живу много лет в Нью-Джерси, у меня нет наличных шекелей, есть доллары".

"Но это в три раза больше стоимости книги", - возражаю я.

"Ничего, ничего, я знаю издать книгу стоит больших денег".

"Вы правы, тогда есть просьба. Вы читаете книгу и пишите мне впечатление о ней".

"С удовольствием".

Дня через 3 - 4 я получаю мейл, где мой неожиданный товарищ писал:

"Весь перелет до Нью-Джерси читал вашу книгу, закончил, она меня захватила, не мог остановиться".

И далее следовал разбор каждого рассказа с вопросами, замечаниями типа "Рассказ "Мамути" требует продолжения. Было очень жаль, что в рассказе "Пересадка" главный герой Сэм кончает собой".

Ради таких историй стоило писать. И еще одна с еженедельной газетой "Галь Гефен", выходившей в те годы огромным тиражом более 200 тыс. экземпляров в разных городах Гуш Дана. Держалась она на рекламе. Однажды у меня лечилась сотрудница газеты, узнала, что я пишу, ей пришла идея публиковать там мои рассказы. Проблема была в том, что на рассказ в газете давалось максимум пол страницы, даже короткие рассказы требовали 2-3 страницы. Мы решили, что раз в неделю будет печататься продолжение, похоже на теленовеллу. Около моей поликлиники в конце недели раскладывали стопки газет, больные ждали моих продолжений, интересовались, обсуждали. Так вышли в печать несколько рассказов, потом газета в бумажном виде перестала существовать, у меня в архиве оставались стопки пожелтевших номеров. Еще несколько рассказов напечатали в наших литературных журналах "Швилим", "Нативим", "Мотив". Гонораров не было никогда, первый и последний я получил за "Поэзию и прозу врачевания" около 30 лет назад.

РОДСТВЕННИКИ

В один из периодов начала 2000-х пришло желание разыскивать родственников. На самом деле у нас их мало, а связи утеряны, интернет позволял искать. Я вводил в ГУГЛ нашу фамилию на трех языках, русском, английском, иврите, а так как одна буква могла меняться, например Kamburg, Camburg, Kambourg, то комбинаций могло быть много. С некоторыми у меня возник виртуальный и даже реальный контакт.

О моем двоюродном брате Михаиле из Ставрополя следует рассказать отдельно. Он относился к когорте так называемых "новых русских", периодически приезжал в страну, чаще всего в Натанию, приезжал то с женщиной, то с женщиной и малышом. Его мама жила в Натании в доме престарелых. Я никогда не мог понять из его отрывочных рассказов как он живет, с кем он живет, тем более, зачем он живет. Нет, это я знал, для денег и власти, которую они дают. Он имел много подруг, несколько детей от разных, но ни разу не заводил настоящую семью. Машиной он считал только особые виды мерседесов, жильем, все, что стоило больше миллиона долларов. Однажды он позвонил и пригласил Эти и меня в тель-авивский порт. Мы приехали. Это был ужин 40-ка российских миллионеров. Они приехали на автобусе на товарищескую встречу сборных по футболу Израиль-Россия. На набережной стоял длинный стол, вокруг которого сидели эти "новые русские", из женщин трое, Эти, племянница Михаила после службы в армии и еще одна из приехавших. Выпивали очень немного "по-новому", одна бутылка виски на всех. Михаил представил каждого, все были какие-то "короли", бензиновый, лесной. Рядом со мной сидел невзрачный средних лет парень, кажется, сделавший миллионы на лесе. Я его спросил:

"Какая обстановка у вас в России?"

"Очень хорошая", - ответил он.

"Я просто слышал, что многим трудно живется, пенсии низкие, уровень жизни плохой".

"Глупости, это тунеядцы и алкоголики рассказывают, кто умеет работать, живет прекрасно. У моих родителей пенсионеров чудесный трехэтажный домик, машина, дети мои учатся в Европе, закончат университеты и останутся там работать".

Неожиданно он попросил:

"А закажите мне дижестив, пожалуйста".

Я, конечно, читал про них, коктейли, завершающие еду, но в жизни ни разу не заказывал. Подозвал официанта, объяснил ему, он подал алкогольное меню, я помог соседу выбрать напиток. В этот вечер я узнал новое - как выглядит, как пьют дижестив, и что в стране, где я родился, кто хорошо работает, тот хорошо живет.

Эти шепнула мне:

"Какие приятные интеллигентные люди".

Я в ответ:

"Все бандиты и преступники".

Другой мой родственник по имени Джеки Смольвиц (Шмуэли) совершил алию с семьей их Южной Африки, он был англоязычным человеком, старше меня лет на 15, хозяин сотен овец в одном из мошавов в районе Кирьят Малахи. Мы поддерживали связь несколько лет, внезапно познакомились через интернет и также внезапно без всякой причины исчезли с горизонта друг друга. У него была интересная невоплощенная мечта собрать международный съезд Камбургов, он строил генеалогические деревья, в которых показывал происхождение фамилии из Германии, откуда часть переместилась на Восток, в Белоруссию, как предки моего папы, я их потомок, часть переехала на Запад, в Шотландию, затем в Южную Африку, Джеки оттуда. На самом деле без генетического анализа внешнее сходство, строение лица Джеки было очень похоже на лицо папы. Мы нередко в начале 2000-х гостили у него, раз Даша осталась у него ночевать, а как-то жарили на углях одного из его баранов. Джеки был невероятно сексуален, в свои 60 плюс он постоянно говорил о каких-то дамах и девушках. А однажды он позвонил и попросил хотя бы на одну ночь приютить двух девушек, они оказались христианскими монашками из Латвии, причем разных концессий, одна католическая, вторая православная, вечером они спорили о своих разных правилах, однако утром, когда я их повел в центр города, угостил мороженым, обе уплетали его без споров. Зрелище было любопытное, две монашки в традиционных, но не одинаковых одеждах, сидели рядом со мной в кафетерии. Мы, конечно, привычные ко всем и к черным, и к белым, и к желтым, и к маген давиду, и к кресту, и к полумесяцу, но монашки с мороженым в центре абсолютно секулярного города, являли очень экзотическое зрелище.

МОЯ БОРЬБА

Почти Mein Kampf, но ближе к Дон Кихоту. В Советском Союзе моим постоянным душевным состоянием была внутренняя оппозиция. О контактах с режимом в институте и после я писал, я вел долгие оппозиционные разговоры с одним из своих товарищей доцентом А.Ж., он на самом деле боролся, систематически отсылал письма в ЦК о состоянии экономики, о кризисе идеологии, о положении евреев, естественно, его считали сумасшедшим, угрожали, раз "разбомбили" его детище - лабораторию электрохимии. В юности я писал листовки, вешал их в подворотнях, на стенах, но в нашей глухой провинции их просто срывали и на следующий день их уже не было. Родители, слушая мои горячие монологи, говорили:

"Не будь Дон Кихотом, это борьба с ветряными мельницами".

Я не соглашался: "А с чем боролись Григоренко, Синявский, Даниэль, Сахаров, Солженицын, Шаранский". Про диссидентов мы узнавали из Самиздата и из вражеских голосов "Свобода", "Голос Америки". Система гнила заживо, задыхаясь в собственном обмане и страхе обывателя. Сахарова, ученого, интеллигента, борца за права человека в эпоху полного бесправия человека, я уважал особо. Так сложилось, что незадолго до отъезда мы поплавали несколько дней вверх по Волге до Горького (Нижнего Новгорода). Я знал, это было место ссылки Сахарова. Хотя новое время наступило, будто бы перестройка, в которую мне хотелось тогда верить, никаких официальных экскурсий к месту ссылки не было. Я настоял, мы его найдем, и мы вчетвером, я с женой и еще пара поехали на какую-то окраину. Дом, стандартная коробка, находился в районе среди похожих коробок. Подъезд был открыт, музей еще не существовал, только листок из школьной тетрадки болтался на одной из дверей первого этажа с надписью от руки "Здесь жил А. Д. Сахаров". Рядом с дверью стоял пустой стул. От всего веяло провинциальностью, обшарпанностью, сюрреальностью. Никаких объявлений, стояло тихое воскресное утро.

"Что, пойдемте ребята", - предложил наш знакомый.

"Да, ничего нет, давайте хоть на лавочке немного посидим", - продолжил я. Все сели, внутри дома послышались шаги, кто-то выходил. Показалась фигура пожилого жильца, он уже подходил к нашей лавочке.

"Вас можно спросить?" - обратились мы почти хором.

"Да, конечно".

"Академик здесь жил? Можно внутрь войти?"

"Дорогие, он жил здесь, а ключ от квартиры у Марьи Петровны, она к заутрене пошла, еще не вернулась. Если есть время, подождите. Стул видите стоит, там всегда сторож сидел, сторожили их, его и Ленку. А вон "стекляшку" видите, туда она ходила за покупками и бутылки сдавать, я пойду, мне тоже в гастроном надо".

Жилец улыбнулся просто, чуть с хитрецой. Мы решили не ждать, времени не было, но главное видели, дверь, стул, стекляшку, приветы из той жизни.

А уже в этой жизни, в пору учебы в ульпане, когда нас возили на экскурсии, знакомили с новой страной, автобус въезжал в Иерусалим, справа наверху рядом с поворотом на нескольких языках красовалась надпись "Сады Сахарова". Тогда мы вместе, я с женой почувствовали, какой-то круг замкнулся от домика ссылки в Нижнем Новгороде и листком из школьной тетрадки на двери до мраморной доски при въезде в Иерусалим.

Как же изменилась моя борьба здесь? Первые годы, когда не было языка и понимания действительности, царило ощущение временности, туристической поездки, восторга от всего, или почти всего. Были уколы и даже болезненные уколы, я писал о не выдаваемых зарплатах, о двуличии в фирмах, я не писал о "мелочах", как перед самым шабатом заехали в Бней-Брак и услышали крики подростков "Шабес! Шабес!" с угрозами запустить камни в нашу машину.

Но со временем, с пониманием к патриотизму начала примешиваться природная оппозиция. Начала вырисовываться утопическая концепция реформ. Первая из них принятие конституции, которую страна не может принять со дня основания. Доказательства оппонентов, что есть немало стран с диктатурой и конституцией, не в счет. Я думаю, что наша демократия очень неоднозначна и часто она переходит в свою крайность - анархию. Итак, конституции нет.

Важная реформа отделение религии от государства. Простые примеры из жизни, у вас по какой-то причине нет в семье машины, вы неподвижны в конце недели и в праздники, когда человек должен быть максимально подвижен. Вы можете жить где хотите? Нет. Если в российской империи существовала черта оседлости, в советской империи - прописка, то у нас здесь негласный религиозный закон, ты не можешь жить в ортодоксальном квартале, в "арабской" деревне, и я задаю вопрос: ортодоксальный квартал или арабская деревня это не Эрец Исраэль? Я могу жить в своей стране везде, где я хочу - нет. У меня есть свобода перемещения в любое время - нет. В каждой деревне, в каждом поселке свои законы, что открыть в шабат, а что нет - это демократия, это единая страна, нет, у этого есть термин статус-кво.

Каждые несколько лет политические кризисы, правящие коалиции похожи на лоскутные одеяла, сшитые наспех из многих партий. Политические партии никакого отношения к политике не имеют, это чисто электоральные группы, защищающие интересы своего клана, своей мафии. Необходимо поднять барьер с 3% до 5 или 6%, убрать понятие "арабские" или "религиозные" партии, нет таких политических партий.

Реформы должны касаться не только политики, но всех систем, местных советов власти, профсоюзов, образования, здравоохранения, науки, спорта, все пронизано протекционизмом, бюрократией, коррупцией.

Несколько раз Эти и я ходили на демонстрации за общественную справедливость, затем наши политические взгляды сильно разделились, она стала крайне правой, "бибисткой", я оставался ближе к центру, скорее всего "реформистом".

После вхождения в практическую медицину, узнав больницы Ихилов, Шмуэль а Рофэ, Асаф а Рофэ, затем поликлиники системы Клалит, увидев изнутри условия работы врачей, я написал письмо премьер министру, министру здравоохранения, в Сохнут, в общий и врачебный профсоюзы. Я написал о замораживании ставок врачей министерством, о перегрузках, о дежурствах, об очередях, о непропорционально низких базовых зарплатах. Как и ожидал, от министров ответа не последовало, профсоюзные деятели ответили в поддержку письма, ответ Сохнута был в советском стиле, у нас все хорошо, у нас высокие зарплаты и лучшие врачи, все, что я написал, неправда.

Профсоюз врачей пригласил меня на встречи, я присоединился к организованному протесту. Раз поехал на многотысячный митинг врачей в Иерусалиме напротив Кнессета. Выступил Ахмед Тиби, гинеколог и депутат, он "прошелся" по времени на осмотр пациентки:

"Вы знаете, как одеты арабские женщины. Я прошу ее раздеться для осмотра, она начинает раздеваться. Смотрю на часы, она задает вопросы. Я прошу продолжать, напоминаю нет времени. Она не торопится. Я нервничаю, мне кажется, что ей уже пора одеваться без осмотра".

Врачи его понимают, смеются.

Через несколько месяцев было подписано соглашение об ограничении времени дежурств, о повышении базовых зарплат и надбавок. Я почувствовал эти добавки на своем заработке, это помогло мне довольно быстро рассчитаться со ссудой, я вернул ее за 7 лет вместо расчетных 30.

КОРОНА И КОНЕЦ 3/4

2020, две двадцатки, интересное сочетание, которое сулило весной Эти и мне поездку в Японию на цветение сакуры, а осенью в октябре мое полное освобождение от работы, от карьеры по кем-то принятому возрасту. Поездку мы разрабатывали по вечерам за несколько месяцев, Эти практически написала докторат на тему Япония, билеты были заказаны, даже одну гостиницу успели заказать. Мы собирались посетить Токио, Киото, Осаку, Хиросиму, Канадзава, я мечтал о кабуки, самураях, гейшах, Фудзи, о садах камней и храмах, о борцах сумо. Но человек предполагает, а Бог располагает Homo proponit sed Deus disponit. Неожиданно объявили о странной эпидемии, Япония подернулась туманом, поездка отменилась.

Это был grand finale моей работы. Помню, мы в поликлинике в период первой неразберихи организовали комнату для приема всех подозрительных на корону с температурой и кашлем. Симптомы не специфические, похожие на любой вирус, на грипп, например. Одевался комбинезон синего цвета, перчатки, шапочка, маска, так я обследовал нескольких пациентов, с тех пор остались лишь фотографии и воспоминания. Лечения не существовало, смертность оставалась высокой и непредсказуемой, в руководстве властвовал балаган, среди населения паника. Периодически закрывали все, аэропорт, транспорт, рестораны, каньоны, учебные заведения, запрещали собираться, подходить друг к другу менее двух метров, выходить из дома более, чем на 500 метров. И маски, маски. В первый недели масок не хватало, в нашей жаре их надо постоянно менять. Сделать анализ на корону целая история, когда приходил результат больной или выздоравливал, или попадал в больницу, или умирал, иногда болезнь развивалась стремительно. Себе я делал анализы несколько раз, выезжал в специальный центр, стоял в очереди, наборы для домашнего пользования появились позже. Здесь стоит поместить написанный в то время рассказ, ненапечатанный нигде.


"Малыш" стоял под домом, смотрел на потоки воды, текущие по мостовой. Февраль выдался на редкость дождливым. Говорили, что наконец-то после многих лет засухи Кинерет наполнится до краев. И на самом деле, кто был в те дни в Тверии, видели волны, набегающие на саму набережную. А на юге оживали Негев и Арава, покрывались красными маками и анемонами. "Красный юг" - называли эти недели.

Два месяца назад "малыш" демобилизовался из доблестной армии обороны. Его прозвали мылышом не за рост, а за детскую непосредственность, которые многие называли наивностью или инфантильностью. Звали малыша по-настоящему Арик. Собой он являл образ типичного парня - сабра, смоляно-черные волосы и модная щетина, которую постоянно подкорачивали, держали одной и той же длины. Темная кожа с двумя маленькими татуировками на плече и спине. А под кожей наращенные за время службы мускулы. Весной товарищи собирались с "малышом" в долгое послеармейское путешествие по Южной Америке. Их было пять человек, служивших вместе в частях "Голани". Трое из них, включая "малыша", собирались ехать с подружками. Его подружку звали Дана. Она была на год младше Арика, но вела себя, как его мама. При всей ее рассудительности вдруг в последний момент она отказалась ехать.

"Хочу в Японию, это моя мечта детства", - сказала всем. И перед "малышом" встала дилема, или оставить Дану и поехать с товарищами в Америку, или оставить их и поехать с ней в Японию. Пока он колебался "мама" Дана разрешила задачу.

"Я смогла купить нам два последних места на круиз. Через неделю отправляемся".

Приближалось цветение саккуры. Мечта Даны увидеть это чудо должна сбыться. Ее пьянили слова - Фудзи, Сумо, Кабуки, Гинза. Наконец, они прилетели в Токио и поехали в порт. Их белоснежный корабль, огромный словно целый город, уже стоял у причала. Внутри него царило вавилонское столпотворение, смешение людей всех рас и языков. Суетились стюарты с пылесосами. В каждом углу сидели представители компании, пытаясь сразу же подписать новых пассажиров абонементами на воду, соки, алкоголь, экскурсии. В одном из лобби на подносах разносили шампанское бесплатно "от капитана". Чемоданы Даны и "малыша" уже были в их каюте на двенадцатом этаже. Они, взявшись за руки, выпили по бокалу шампанского, в самом центре лобби начали целоваться. А у себя в каюте сразу же упали в постель, проверить ее удобство.

Открыли глаза почти одновременно. Солнце залило каюту. Подошли в обнимку к выходу на балкон. Корабль вышел из Токио в океан. Вдалеке виднелась снежная макушка Фудзи.

"Фантастика! - воскликнула Дана, - неужели это правда?"

В лучах заходящего солнца снег на вершине становился розоватым.

"Давай сделаем селфи, быстро!", - "малыш" взял телефон, мгновенно нашел нужный ракурс и на фото запечатлелись их молодые счастливые лица на фоне всем знакомого абриса Фудзи.

"Наши первые фото в Японии, - сказала Дана и взглянула на часы, - я так голодна, пойдем на обед или уже ужин, все равно".

Большинство столиков в ресторане были заняты и они присоединились к паре, сидящей прямо у окна со знакомым видом на Фудзи. Пара оказалась корейцами. Много смеялись, и их улыбчивость и смешливость сразу покорили Дану и "малыша", которые тоже смеялись при первом удобном случае. Звали корейцев Лин и Джунг. Девушка Лин, что означало весна, а ее друг Джунг, любовь. Лин и Джунг почти закончили трапезу, а Дана и "малыш" только начали. Еще в самолете они рассуждали про суши, сушими и саке, больше ничего и не знали про японскую кухню. В корабельном ресторане стояли прилавки, полные рыбы и мяса, салатов, овощей и фруктов на все вкусы мира, включая вегетарианцев, и страдающих непереносимостью глютена и лактозы. Можно было заказать любой напиток, сок или алкоголь. Почти сразу во время обеда Дана и "малыш" сдружились с Лин и Джунг. Они даже успели сделать фото вчетвером и договорились назавтра встретиться в том же месте.


Круиз был недолгим, десятидневным. Дана и "малыш" запланировали после его окончания полуторамесячное путешествие по Таиланду. Наутро сидели вчетвером, смеялись и болтали. Лин и Джунг рассказывали о своей прошлогодней поездке в Таиланд. А Дана и "малыш" расспрашивали о каждой подробности.

"Через десять дней мы уже будем в Банкоке", - мечтательно произнесла Дана.

В ресторане стоял шум, преобладали языки английский, японский, китайский, русский. Что-то передавали по внутреннему радио, повторяли несколько раз.

"Давайте послушаем, кажется скоро причалим", - сказала Лин. Они замолчали, прислушиваясь.

"Уважаемые пассажиры, дамы и господа. Просьба всем вернуться в свои каюты. На судне начинаются работы по дезинфекции. Слушайте дальнейшую информацию. Оставайтесь в каютах".

В проходе ресторана собиралась очередь. Корейская и израильская пара встали, продолжая болтать и смеяться.

"Странно как-то. Что за дезинфекция такая?", - спросила Дана.

"И ничего не объяснили", - отозвался Джунг.

Они обменялись телефонами и разошлись по каютам.

Дана и "малыш" вышли на балкон. Корабль не двигался. До берега было примерно пол километра. Неделеко плыл сероватозеленый катер, приближаясь к их кораблю. На соседних балконах тоже стояли пассажиры.

Вновь заговорило радио:

"Уважаемые пассажиры, дамы и господа. На нашем корабле имеются несколько больных с высокой температурой. Судовый доктор связался со своими коллегами, и получил рекомендации дезинфекции всего судна. Вы должны оставаться в каютах до получения следующей информации".


Дана и "малыш" начали играть. Они играли в нарды, шашки, шахматы. За играми прошло около часа. Шум на корабле отвлек их. Вышли на балкон. По палубе двигались люди в белых комбинезонах с оборудованием и помпами.

"Смотри, смотри!" - воскликнула она.

"Я вижу. Что у нас чума на корабле? Или радиоактивное загрязнение?"

"Может объяснят нам наконец".

Минут через пятнадцать передали:

"Несколько часов после дезинфекции не выходить из кают. Можно заказать обед по интернету. В указанное вами время обед будет доставлен в каюты".

"Мне это уже не очень нравится. Что мы целый день просидим здесь. И корабль не двигается".

"Малыш. Не нервничай. В путешествиях все случается", - успокаивала Дана.

Им позвонили, а еда уже стояла около двери. Черная скатерка, накрывавшая обед, была расписана красными цветами и белыми журавлями. Когда сняли ее, разноцветие блюд, интересной посуды, три вида живых миниатюрных цветов привели их в восторг. Несколько видов напитков в еще незнакомых им бутылочках с иероглифами. Начали с суши, а закончили сладкой чойей из японской сливы.

Обед их успокоил, привел в благодушное игривое настроение. Малыш уже начал целовать ее за ухом и в шею, как зазвонил телефон. Это были корейцы. Джунг пригласил Арика на встречу с глаза на глаз за пол часа до ужина.

Джунг выглядел взволнованным. Он потащил Арика в какую-то отдаленную комнату. Она в эти часы оказалась пустой и темной. Было похоже на бар, которых на корабле немало. Быстро, быстро, полушопотом Джунг тараторил:

"Дружище, я уверен вы знаете, что происходит. На корабле обнаружили несколько больных с высокой температурой. Подозревают новый опасный вирус, забыл название. Включите CNN. Там уже начали передавать. Я позвонил в Сеул. У нас тоже есть больные. Самая плохая новость. Скорее всего нас собираются закрыть. Ты понимаешь, что вместо круиза по Японии у нас будет карантин".

"Что будем делать?"

"А ты как думаешь?"

"Бежать. Бежать", - прошептали оба.

"Дружище, у нас очень мало времени. Карантин начнут скорее всего завтра. Ночью до рассвета мы должны покинуть корабль".

Они выглянули.

"До берега около пол километра", - сказал Арик.

"Может чуть больше. Как вы плаваете? Как твоя девушка?"

"Не будет проблем".

"У нас тоже. Подумай, как сохранить сухими наши вещи".

"У нас два больших чемодана, собрались в Таиланд потом, ты помнишь".

"Будем реалистами. С большинством вещей придется простится. Кое-что купим в Японии. А вы в Таиланде".

"Разбежались. Обсудим с нашими девушками. После ужина встретимся".

За ужином парни делали вид, что ничего не произошло. Они только напряженно вслушивались в каждое объявление по карабельному радио. Одно слово "карантин" перечеркивало все их планы. Но был уже девятый час. Ничего необычного не замечалось.

"Я в туалет", - сказал Арик, подмигнув Джунгу.

"Я тоже", - они поднялись оба и направились в туалет.

"Сейчас пойдем к нам в каюту, переговорим с ними", - предложил Арик.

"Надо торопиться. Ночью мы должны быть на берегу".

Джунг попросил включить телевизор. Дана и Ли самозабвенно обсуждали рецепт яблочного торта. А в новостях передовали о вспышке нового азиатского вируса, которая началась в Китае, и вышла за его пределы.

"Девушки, послушайте".

"Нам это не интересно", - откликнулись они.

Арик выключил телевизор, и Джунг начал свой рассказ.

"А может все это глупости?" - Ли первая нарушила повисшую паузу.

"Я думаю, что многие в панике. И вы, мальчики, поддались ей", - поддержала Дана.

Джунг не стал спорить. Он набрал номер телефона, включил микрофон.

"Это моя тетя из Сеула. Мы будем говорить по-корейски. А Ли вам потом переведет".

Минут через 20 всем стало понятно, нужно действовать. В плане исполнения самой сильной из их четверки оказалась Дана.

"Теперь слушайте меня. С собой берем только нужные вещи. Упаковываем их в полиэтиленовые пакеты, для надежности, чтоб не промокли, в два пакета. Берем спасательные жилеты. Девушка один на себя, второй привязываем к вещам и так буксируем их до берега. Мы упаковываем вещи. Мальчики, идите вниз, разведайте, где мы сможем незаметно прыгнуть в воду. Место должно быть тихое и темное".

Джунг и Арик, словно разведчики, шли по нижней палубе. Было десять часов вечера. Они обсуждали как и где покинуть корабль. Вдруг Арик спросил:

"А какая температура воды сейчас здесь?"

"Сейчас проверю в интернете", - ответил Джунг.

Он остановился в поиске. Бросил взгляд на Арика и тихо пробормотал: "12 градусов".

Арик остолбенел, просто потерял дар речи.

Наконец, пришел в себя:

"Ну нам то простительно, мы с юга. А ты как раньше не проверил? В такой воде мы и половины не проплываем, да еще с вещами".

"Пойдем к девушкам".

Великолепный план Даны рассыпался словно карточный домик.

Она села, разочарованная, на постель.

"Пошли к Ли, чтоб зря не старалась, не упаковывала".

Но Ли восприняла известие стоически. Посидели вчетвером, помолчали. На этот раз Ли прервала молчание:

"Вы побудьте здесь, а я спущусь вниз. Ждите меня".

Пока ее не было, пили кофе. Грустные и молчаливые.

Затрезвонил телефон Джунга. Из их разговора Дана и Арик поняли только имя Ли. Терпеливо ждали, уже не надеясь ни на что. Джунг рассмеялся, отключил телефон и торжественно сообщил:

"Мы спасены. Ли договорилась, что примерно через час нас возьмет какой-то кораблик, который должен отчалить от нас к берегу".

"Ура!", - закричали все. Обнялись. А через несколько минут к ним присоединилась Ли.

"Я немного говорю по-японски. Заметила небольшой катер. Мне сказали, что он скоро отчалит. И я договорилась. С пары по сто долларов. Так что и чемоданы возьмем".

Около полуночи они плыли к берегу. Во втором часу ночи уже устроились в гостиницу. А утром. Утром они слышали по телевизору доселе неслыханное слово "коронавирус" или попросту "корона". Про их судно сообщали по всем мировым каналам. Был введен жесткий карантин на две недели. Немало пассажиров заразились "короной". Им удалось прорваться за несколько часов до полного закрытия.

Решили отпраздновать свое спасение в японском ресторане со звучным именем "КоКо Карри". Четыре руки с саке встретились над столом и победный клич "Прозит" возвестил об этом. Две пары, обнявшись, вышли на улицу. Ласковое мартовское солнце стояло над страной "восходящего солнца". Цвела божественная саккура. Лепестки ее падали на мостовую, детишки с радостными криками бегали за этими нежно розовыми лепестками, похожими на бабочек.

Страны одна за другой закрывали свои границы. Паника охватывала мир. "Корона, корона, корона...", - звучало как песня. Дана и Арик простаивали больше двух часов в очереди за билетами. Большинство рейсов были отменены. Но теплилась надежда вернуться домой. Ждали каких-то решений, то ли правительства, то ли ВОЗ.

"Нам обязательно повезет. Как нам уже повезло на корабле", - успокаивала мама Дана "малыша" и гладила его по голове. Они опускали на подбородок маски. Влюбленно смотрели друг на друга. На виду у разноликой и разноголосой очереди целовались. Их долгий, откровенный поцелуй прервал голос громкоговорителя: "Отменяются рейсы Осака-Рим, Осака-Мадрид, Осака-Нью-Йорк, Осака-Пекин... Осака-Тель-Авив...".

Они оба, в шоке, опустились и сели на поребрик мостовой. Молча попили воды. Грустно смотрели на расходящихся людей. Усталое молчание было долгим. Наконец, Дана предложила:

"Есть вариант долететь, например, до Ларнаки или до Амана или до Афин, а там что-нибудь придумаем. Все-таки ближе к нам".

Арик молчал.

"Не знаю, не уверен. Все так быстро. Завтра могут и их закрыть. Я думаю мы должны обратиться в два места - в наше посольство и в Хабад. Они нам помогут".

"Ты гений!", - воскликнула Дана.


На следующий день в посольстве в Токио царствовал редкостный балаган. Десятки людей ждали возвращения домой. Спорили о каких-то дополнительных рейсах. Дана, обычно спокойная, на этот раз нервничала. Она приблизилась к сидящему работнику посольства. Заговорила.

"Отойдите на два метра. Оденьте маску на все лицо", - ледяным тоном, словно приказ, отчеканил сотрудник.

На этот раз выдержка изменила Дане. Она отодвинулась, натянула свою белую, похожую на намордник собаки, маску на лицо, и начала кричать.

"Я беременная! Уже несколько раз падала в обморок! У нас кончились деньги! Я прошу, умоляю посадить нас на самолет!"

Арик сжимал ее руку. Никогда не видел такой истерики. Стыд наполнял его. Она же не была беременной. И у них были кредитные карточки. Шептал ей: "Тише, тише, не надо".

Сотрудник что-то бормотал. Из-за ее криков не было слышно что. Высокий долговязый парень приблизился к ним. Арик думал, что пришел навести порядок. Но долговязый сказал ему: "Вот возьми два билета. Сегодня вечером будет спецрейс. Твоей жене нелегко. Я с товарищем подожду. Улетим завтра или послезавтра. Какая разница. Пошляемся по Токио".

Теперь уже стыд захлестнул Арика до дрожи в руках.

"Но... но... зачем?"

"Ахи (брат мой - частое обращение на иврите), ты из "Голани" (элитная часть армии), на твоем рюкзаке написано. Ты же знаешь, "Быть израильтянином, значит давать". Следующий раз ты мне поможешь". И долговязый похлопал Арика по плечу.

Они долго спали в самолете. Убрали подлокотник и прижались друг к другу, как две замерзшие собачки. Локтями, плечами, головами. Почти одновременно открыли глаза. Увидели на карте, что летят над Монголией.

Полусонные они поцеловались.

И над Монголией "малыш" первый раз спросил Дану:

"А что ты в посольстве сотворила? Про беременность придумала".

И тогда... да, тогда. Дана подняла свои карие ближневосточные глаза на "малыша" и тихо ответила:

"Это правда".

Он обнял ее. И целовал во все лицо. Шептал: "Я счастлив. Если бы не самолет, я бы прыгнул до потолка".

"Скоро прыгнешь. Скоро будем дома наконец. Я рада, что ты рад. Боялась немного".


Аэропорт "Бен Гуриона" встретил их необычной тишиной. "Бен Гурион" без людей доселе невиданный феномен. Везде висели красные с белым ленты с надписями "Корона". Нет, это не была реклами лучшего в мире мексиканского пива. Что это, Дана и Арик поняли через несколько секунд. К ним подошли две фигуры в белом, очень похожие на виденные ими на японском корабле. Похожие на космонавтов, инопланетян, одетые в комбинезоны, закрытые с головы до ног. Только часть лиц была видна через прозрачный пластик. Они сопроводили Дану и Арика в небольшую комнату. Там им померяли температуру бесконтактным термометром. Попросили заполнить специальные бланки. А потом повезли в Тель-Авив.

Объяснили, что они будут в двухнедельной изоляции в гостинице для приехавших из-за границы. Гостиницы эти были уже названы в народе "Отель Корона".

Первый день общались с семьями и друзьями через стекло с телефоном, как в тюрьме. К вечеру у Арика намеряли тридцать восемь. Пришли двое в "скафандрах".

"Как самочувствие? Что беспокоит?" - спросил врач.

"Немного голова болит".

"Есть кашель? Одышка?"

"Нет. Что это "корона"?"

"Мы пока не знаем. Сейчас сделаем анализ".

Взяли мазок из носа. Результата надо ждать два-три дня.

Ночью Арик не спал. Он знал, что больше двухсот уже умерло от вируса. Говорили, большинство пожилых и старых со многими болезнями. Но были и молодые. Он думал о Дане и том, кто в ее животе. Под утро температура не спала. Ему дали акамол. Ненадолго жар снизился с тридцати девяти до тридцати восьми. Часам к десяти было решено перевести Арика в больницу. Тяжелое дыхание и сухой кашель не предвещали ничего хорошего. Дана умоляла взять ее в больницу быть при нем, но ей не позволили. Наконец, пришел положительный анализ на "корону". Дана сидела "в интернете". Нашла телефон отделения, куда госпитализировали Арика. Позвонила.

"Можно поговорить с лечащим врачом?" - спросила она.

"Сейчас только дежурный врач".

"Дайте его".

Немало времени она ждала.

"Доктор Коэн слушает".

Дана представилась.

"Как его самочувствие?" - дрожащим голосом спросила врача.

"Состояние тяжелое, но стабильное. Мы готовы в случае ухудшения перевести его на искусственное дыхание".

У Даны перехватило горло.

"Доктор, я сейчас нашла в интернете, что есть хорошие результаты от лечения противомалярийным препаратом и антибиотиком, как его, ази... ази... сейчас я найду, я записала".

"Азитромицин".

"Да, да!"

"Но это не принятое лечение".

Дана "взорвалась", как несколько дней назад в Токио.

"А какое у вас принятое лечение? Его нет! Никто в мире не знает, что делать! Доктор, я беременная. Доктор, я не хочу, чтобы папа младенца...". И она разрыдалась в телефон.

"Гверет (госпожа - ивр.), я понимаю. Я сейчас свяжусь с консультантом, нашим завотделением, профессором. Я спрошу. Я перезвоню вам".

И доктор Коэн отключился.

Дана попыталась взять "себя в руки". Она была сильной. Она убеждала себя, что ее эмоциональные взрывы от незапланированной беременности.

Примерно через час доктор Коэн вернулся к ней.

"Гверет, профессор Леви сказал, что комбинация гидрохлорохина с азитромицином не показала клинической эффективности".

"Хорошо, хорошо. Можно еще вопрос. Я нахожусь в изоляции. И я беременна. Как "корона" влияет на беременность?"

"Я посмотрю, что известно про это и снова вернусь к вам".

"Гверет, пока нет информации об отрицательном влиянии вируса на беременную и плод. Но данные отрывочны и недостаточны".


7

Больше всего Дана боялась, что Арика переведут на искуственное дыхание. Этого не случилось. Состояние его стало улучшаться. Организм солдата взял верх над вирусом. Через неделю его выписали и вернули в гостиницу под наблюдение. Чего только не надумает человек один на один с болезнью. И про жизнь и не только про жизнь, и про себя тоже. Но когда опасность миновала, радость захлестнула все думы. Правда весна та была особенной. И радость преждевременной.

Дане позвонили. Ее бабушка Заава в доме престарелых в тяжелом состоянии с положительным тестом на вирус. В прежние времена раз в конце недели Дана бывала у бабушки, беседовала с ней и поверяла свои тайны, которые не могла раскрыть ни маме ни подругам. В отчаянии Дана рассказала Арику о положении бабушки. И тогда он засел за интернет. Арик умел работать быстро и эффективно. Через пару часов он уже "выдал" решение.

"Мы возьмем мою плазму с антителами к короне и перельем ей. Пишут, что если успеть до ухудшения дыхания, есть хорошие результаты".

Дана связывалась с лечащим врачом. Бюрократия получить быстро все мыслимые и немыслимые разрешения оказалась невероятной. Лечение было неконвенциональным. Да никакого лечения и не было этой весной. Ходили только слухи, царствовала паника.

Через день к Арику пришли взять кровь для приготовления плазмы. Уже к вечеру плазму переливали Зааве. С замиранием сердца ждали улучшения. И оно наступило. Дана и Арик заказали шампанского. В свой изоляции праздновали победу. К тому же приближался конец карантина Даны. Весь вечер до глубокой ночи звонили друзьям и семьям, пьяные от радости и веселые от шампанского.


Утром Дана вышла из "Отеля Корона". Она могла заказать такси, но решила пройти пешком. Больше месяца она не шла по Тель-Авиву. В лицо ей плеснуло сухим, как из печки, жаром. Навалился один из первых весенних хамсинов. Город был пуст, похож на пустые города с картин Керико. Она приближалась к площади Рабина. Телефонный звонок вырвал ее из раздумий и созерцания.

"Состояние Заавы Алон критическое. Ее перевели на искусственную вентиляцию легких...".

Дана не могла слушать дальше. Она плакала, пересекая площадь. Ветер из аравийской пустыни гонял по асфальту палые листья, голубые скомканные маски и ядовито синие перчатки.


В те месяцы я мечтал об одном - о пенсии. Я завел календарь, отмечал сколько недель осталось. Я не хотел больше работать, не хотел слышать о работе, 48 лет беспрерывных работ в трех странах. Незадолго до конца я вернулся домой после утренней смены. В этот день работали в 2 смены, после обеденного отдыха еще 3 часа с 16 до 19, я ненавидел эти 3 часа. Мне позвонили из поликлиники:

"Доктор, вы принимали сегодня больного, у него корона. Вам надо сделать анализ и без отрицательного результата вы не сможете вернуться на работу".

Я ликовал, мне наплевать на корону, главное, я не должен вернуться сегодня на работу, и в лучшем случае еще дня 3 не возвращаться, заглянул в календарь, остались последние 52 дня, меньше двух месяцев! Я разделся, пошел в душ и собрался обедать. По дороге в душ вновь зазвонил телефон:

"Доктор, оказалось, что вы не принимали больного фронтально, а говорили с ним по телефону, вам придется выйти на прием, как обычно".

Я был в шоке, "не хочу, не хочу больше!" одно чувство терзало меня.


4/4


Я подошел к точке, с которой некуда торопиться. Первое ощущение было сродни окончанию семилетней ссуды, когда выходил из банка на солнечную улицу, словно из тюрьмы на свободу. Наконец, пришло окончание службы, вероятно, я был рожден не для нее, характер более подходил для свободной профессии, но так сложилось. В эти последние дни я писал грандиозные планы на пенсию, список стран для поездок, экскурсии по стране, непрочитанные книги, спорт, программы воспитания двух внуков, Мии и Натана, изменения в доме, а возможно, его смена, друзья, отношения с Эти, семья. литературное творчество, языки, волонтерство. В планах не было ежедневной суеты, занятия здоровьем и поиска смысла жизни.

В тот памятный день я мог сколько угодно смотреть на небо с облаками, слушать пение птиц и шелест деревьев, мог пойти к Даше с внуками, мог поехать к Эти в Реховот, мог позвонить друзьям, мог поехать на море или пойти в кафе. И я все это делал многие последующие дни.


СТРАНЫ


Жажда новых стран и заграницы открылась рано, первой, запомнившейся навсегда осталась Венгрия, ее я открыл в свои 17 лет. Лишь в новом мире после 40 я стал выезжать, и тогда первыми были Голландия и Штаты. В те годы меня посылали на конференции, на учебу, на деловые встречи, география командировок часто возникала случайно, иногда планировалась руководством, Никосия, Лозанна, Загреб, Сан-Франциско, Вашингтон, Нью-Йорк, Чикаго, Торонто, Амстердам, заодно я успел посетить Париж, Женеву, Гронинген. Когда же я перешел из фирм в практическую медицину, период командировок закончился, наступило время частных поездок. Эти любила больше урбанистические европейские поездки, с ней мы ездили по Франции, от Парижа и Страсбурга до Прованса, Ривьеры и Монако, по Италии от Рима до Тосканы, от Флоренции до Венеции, Вероны и Доломитов, в Германии путешествовали по Мозелю и Рейну, в районе Дюссельдорфа, Гейдельберга, Франкфурта, заезжали в Баден-Баден и Люксембург, были в Лондоне и Сербии, сделали морской круиз от Копенгагена до фиордов Норвегии. Часть мест я посетил без Эти, Испанию с товарищем, Португалию с Дашей, в Польше и Чехии, Турции и Иордании был один.

Мы подошли к экзотическим путешествиям последней четверти. Оба организованные и необыкновенные, в Южную Америку и Египет. Первым из них стоял Египет, о котором я не просто мечтал, я им бредил с детства. Я тогда завел микроскопическую записную книжку с перечнем фараонов, с рисунками сфинксов, из детской энциклопедии я знал имя Шампольона, основателя египтологии, расшифровавшего египетские иероглифы. Когда мы в начале 90-х приехали на землю израилеву, в бесплатных русскоязычных газетках рекламировали еженедельные поездки в Каир на несколько дней с посещением пирамид. По нынешним временам почти бесплатно, но тогда это казалось баснословно дорого, тем более что жена только пила и тратила, ничего не зарабатывала. Казалось, всегда сможем поехать, но в нашей зыбкой действительности, поездки вскоре прекратились из-за политических перемен, и нынче они возможны между войнами по невероятным ценам, невероятным для Египта.

Египетский самолет доставил нас из Тель-Авива в Каир за час, быстрее, чем я доезжаю из Ришона до Кейсарии. Египетская жара была сухой пустынной, похожей на наш Негев. Каир предстал впервые, как чудовище, огромный, беспорядочный, без светофоров, с кварталами полуразрушенных домов, похожих на скелеты после бомбардировки, абсолютно неухоженный. Гостиница находилась на периферии, являла полную противоположность городу, западный стиль, западная еда, освещение, удобства. Но меня интересовало в Египте другое, то, что находилось не так далеко от Каира, Гиза и Мемфис, сфинксы, пирамиды. Пирамиды и большой сфинкс оказались "затертыми", как Мона Лиза в Лувре, они не всколыхнули того, чего я ждал. Зато Мемфис, более скромный и тихий, он уже овладел мной одним своим именем, огромной статуей Рамзеса и алебастровым сфинксом, возможно с головой Хатшепсут. Именно в Мемфисе я начал чувствовать, как время остановилось в этих местах на тысячелетия. Затем в Каире будет деловой современный центр, коптские церкви и мусульманские мечети, памятник Саадату, музей, в котором я хотел оставаться не 3 часа, а минимум неделю, мелкие грязные каналы Нила, в одном из них плыл по преданию маленький Моисей, он же Моше и Муса.

Мой товарищ Давид и я бредили Александрией, специально выбирали путешествие с заездом в нее. Ехали на автобусе с охраной, как у президентов, еще бы израильтяне, денежные мешки, ездят по нищей не совсем дружественной стране. Александрия откровенно разочаровала. На месте древней сгоревшей библиотеки, интеллектуального центра мира, выстроена современная рядовая, катакомбы времен Рима меня не впечатлили, от маяка нет даже следа, осталось одно, сказать, я побывал в Александрии.

Некое разочарование от Александрии искупил восторг от Фив, древней столицы Верхнего Египта, ныне Люксор. Там мы жили в загородной гостинице на самом берегу Нила, в тех местах мы плавали несколько дней на корабле, там мы видели все храмы и аллеи сфинксов и при свете дня и ночью. Меня поразили рассказы о фараоне реформаторе Эхнатоне, о великой женщине фараоне Хатшепсут, возможно первой феминистке. Загадок в египетской истории немало, это не история древнего мира, которой нас учили в школе, там на картинке тысячи рабов тащили на веревках и блоках огромные камни для пирамид.

В Египте я не суетился, я чувствовал время и тысячелетия, ко мне вернулись годы, когда я думал о профессии археолога, я впитывал слова, словно пил вино, ЕГИПЕТ, НИЛ, МЕМФИС, ФИВЫ, ОСИРИС, РА. В путешествиях я часто спрашивал себя "Это место, в которое я хочу вернуться?", здесь я отвечал "В то время я бы хотел вернуться", потому что, нынешний Египет - другой Египет, другие люди, другие боги, другие названия и имена.

После 30 лет голод по далеким путешествиям ослаб, но в списке оставалось еще немало новых заветных мест: Исландия, Индонезия, Мадагаскар, Бразилия, Япония, Австралия, Шотландия, Тибет, Монголия. Другой вопрос не сколько стран посетить, а как их посетить. Я мечтал пожить месяц-полтора-два в Провансе и Тоскане, гулять по полям, виноградникам, вдыхать их волшебные запахи, пить местные вина и есть сыры, но и это пока не осуществилось. Раньше я почти в каждом месте, где бывал, занимался спортом, бегал, я бегал в центральном парке Нью-Йорка, в Лозанне, в Толедо и Малаге, кажется, последним таким местом был Люксор, потом я просто прекратил бегать.


ЖИЗНИ И СМЕРТИ


Однажды мне захотелось составить список людей, которых я знал, которые оставили пусть небольшой, но все-таки след в моей жизни, мужчин и женщин, живых или уже нет, с которыми я был близок или не очень. После сотни я прекратил это занятие. О некоторых я уже написал, рассказал, но есть еще, которые требуют упоминания, немного сумбурно и не связано со временем, связано с мыслями, чувствами или воспоминаниями.

Начну с первого настоящего друга в жизни, его звали Андрей Корчагин, сын геолога и писателя. Мы дружили с ним примерно с 8-го класса школы и до 5-го курса института, то есть с 14-и до 22-х лет, немалый отрезок жизни. Кроме того, все первое оно запоминается и лежит в шкатулке нашей памяти, иногда запыленное, но обычно дорогое и забавное. Он был розовощек, курнос, мне кажется полная противоположность мне по внешности, но любил классическую литературу, на чем мы и сошлись. Могли гулять целыми вечерами по нашим Дербышкам и рассуждать о Печорине, Обломове, Базарове. Вместе с классом однажды ездили на экскурсию в Ленинград, оба влюбились в Зимний дворец, который он назвал "тортик". Андрей был слегка компульсивен, слишком часто мыл руки, я тогда не знал этого слова, но вспомнил это через несколько лет, когда мы нелепо расстались, нашел его в психиатрической больнице с диагнозом шизофрения. Мне кажется, что он стимулировал мое увлечение литературой, а писательство его отца подсознательно повлияло на мои будущие писания. У него была младшая сестра с "редким" именем Наташа, такой же типаж, широколицая с большими выразительными светлыми глазами, тогда подобный славянский типаж девочки, девушки владел мной, я не остался равнодушен к Наташе, реально это воплотилось во второй жене Галине лет через 15.

Мой товарищ Сергей Горбунов со студенческих лет и до этих наших дней, профессор медицины, фармаколог, эпикуреец, особенный человек. Наше общение на протяжении полувека было волнообразным с приливами и отливами, сближениями и отдалениями, но об одном эпизоде можно вспомнить и много лет спустя.

В самом начале века во время моего посещения империи Сергей предложил мне на несколько дней поселиться у него. Он был во время нового серьёзного романа, собирался поехать к своей пассии в другой город. Вдруг поздно вечером накануне отъезда он зашел ко мне, я уже лежал, готовился ко сну.

"Ты слышишь?" - спросил он.

"Что?"

"Там наверху" - он указал на потолок.

Я прислушался, какие-то неясные отдельные звуки.

Он улыбался в темноте, не включая света, я видел улыбку в свете ночных фонарей с улицы.

"Это ее босые ножки топают, они волнуют меня".

"Чьи?"

"Да там девушка наверху живет".

Тогда я понял, насколько он романтичен и не сух, как иногда представлялся мне. Человек всего мира, логики, глубоких знаний, своего независимого мнения, критического ума, в нем уживалась романтика и сентиментальность.

Так мы остались дружны через времена, страны, войны.

Один из интересных людей, оставивший след в моей жизни, был Аксель, Борис Аксельрод, отец моего студента, а в последствии сотрудника, Ореста Аксельрода-Ибрагимова. Несколько лет подряд после эмиграции мы с Галей ездили к Акселю из Ришон ле Циона в Тверию до самой его смерти от опухоли. Позже я написал про него даже не рассказ, а набросок, скетч, вот он.


Аксель и Бах.


В гости к Богу не бывает

опозданий...

В.Высоцкий


По-моему, наше очное знакомство состоялось вскоре после приезда. Его голос успокаивал, интонации были тягучи, а мысли философски просты.-Жизнь проистекает-говаривал он при наших нечастых встречах. Он читал про Баха и играл Баха на скрипке, он слушал Баха по Коль-Исраэль. Телевизора в доме не было, а если и был, то где-то стоял незаметно, не работая. В отсутствии телевизора ощущалось старомодное спокойствие пространства, где больше царили размышления. А принципы господствовали над информацией согласно человеческой природе.

Балаган в доме крепчал раз от раза. Крутились постояльцы.-Прихожане-так ласково, с долей отцовской заботы, звал их Аксель. Среди прихожан был некий грузинский иудей с черной как смоль шевелюрой и бородой. Почему-то он много живал в монастырях, но жаловался, что вместо святости встречал там гомосексуализм и прочие пороки, спрятанные, как и у прочих нормальных людей в сокровенной глубине и появляющихся на свет в праздной искусственной атмосфере. Этот грузин был вполне рассудителен, но как любой грузин кипел от страстей, и кипение как-то вылилось в применение ножика то ли с целью защиты, то ли какой другой, но кончилось оно обычной тюрьмой. Грузина дополнял если не во времени, то в пространстве некий сорокалетний прихожанин, который во время болезни Акселя обчистил его путем многочасовых разговоров с заграницей и подделкой чеков. Среди прочих проходимцев, колесящих по стране, он имел весьма отдаленное к ней отношение, но пристраивался то при Акселе, то при некоторой женщине, альфонствуя успешно, но до поры до времени. То ли наркотиками, а скорее всего проходимством попахивало от него. А еще, пожалуй, самой колоритной фигурой, являлся, или нет являлась некая девушка-парень, парень-девушка. Кто-то или что-то чертовски талантливое, по-российски спивающееся, по-израильски путанное, а на деле несчастное и неприкаянное, как многое шевелящееся вокруг Акселя. Она-он писала картины слегка китчевые, где присутствовал и Володя Высоцкий, и водочка, разумеется, выписанная ласково, с тщательностью достойной Геда или ван Дейка. Были птицы, Гамаюн, например, зовущие к свободе, к освобождению, отчего? Пророчествующие о бедах, о пожарах, да не мудрено это, пророчествуй или нет, известное дело, случится что-нибудь и обычно нехорошее.

На холодильнике, а холодильник в доме к чести Акселя, был отменный, пестрели надписи на русском, народные, то есть граничные между 20-м и 21-м веками, мудрости. Если в доме нет воды, значит выпили жиды.-Прошла весна, настало лето-спасибо партии за это.-Звездочки, звездочки, косточки в ряд-трамвай переехал отряд октябрят. Что-то в этом мразматически ностальгическое. А может и надписи то на холодильнике другие, запамятовались, да чувство маразма и ностальгии сохранилось, как стойкие резкие тошнотворные духи.

Да, много всего намешано в доме Акселя. Только все это как бы обтекает его, не касаясь, не пачкая. А его, Акселя, жизнь в Бахе, в скрипке, висящей на стене, в вечном виде из окна на божественный Кинерет. И думается, что именно он, Кинерет, и питал музу Акселя те последние годы. Да нет, конечно, не годы, а на самом деле десятилетия, просто я знал его годы. Кинерет как гигантская неисчерпаемая чаша. Она и в картинах его, и в описаниях-сказаниях, как их еще назвать.

И вот одно из них, для примера.


Серебрянное слово ДЛЯ ПОСТИЖЕНИЯ золота молчания


Над озером Геннисаретским морем Галилейским

Оно же Ям Кинерет


Песнь первая


1. Проснись перед рассветом

2. Сядь у открытого окна или на месте возвышенном особом

3. Сиди в молчании перед картиной Великого Художника

4. На небе цвета ночи над горизонтом яркая Венера удерживает взгляд

5. Иные звезды бледные немногие уходят как жизнь проходит

6. Незаметно край неба отделится темнофиолетовым

7. Пропел петух

8. Постепенно над фиолетовым возникнет красное

переходящее в темнооранжевое

отделяя чашу неба немногих звезд

9. На берегу ином

на расстояньи

в отдалении

далеких поселений мерцающий пунктир

-светящиеся строки многоточий

как бы намеки на исполнение желаний

10.Светлеет все светает

11.Бледнеют звезды, уподобляясь тающим снежинкам

12.Цикады умолкают

13.Птицы просыпаются

14.Иные стаями летят куда-то к западу

15.Иные парами садятся на антенны

16.Погасло электричество

17.Все в ожидании

18.Вот возникает грандиозный купол храма

охватывая небо сиянием зари

19.Храм явленный в час утренней молитвы

20.Неявно явлен весь спектр

21.В вершине купола Венера становится все меньше достижимой взгляду

уподобляясь исчезающей надежде

22.Предчувствуется приближение

в прекрасном оранжевом сиянии

короны красной

предшествующее явлению

23.Истаяла

исчезла

затерялась,

оставшись лишь в памяти, красавица Венера


Так писал Аксель, и мне вспомнилось ницшево-так говорил Заратустра. Потому что у Акселя и жизнь как бы не его, а заратустрова или леонардова. Просто повторяется на свете мысль, повторяются книги, картины, мелодии, жизни, имена, события. Не верите? Времена года-Вивальди-Чайковский-Стравинский. Борис Годунов-Борис Пастернак-Борис Аксельрод. Мадонна Мартини -мадонна Рафаэля-мадонна Леонардо. Почему-то первая из них Симоне Мартини особенно полюбилась Акселю. Он делал ее копию на дереве в энкаустике, и чистейший ультрамарин горел на акселевой стене звездой, нет куском Адриатики из тех далеких лет до-возрождения. Она еще чуть подслеповатая, но прозревает почти на глазах, приближаясь к заветному Ренессансу. Может и нравилась она Акселю своим неполным прозрением и пред-совершенством. А может проще, увидел ее в юности в Эрмитаже, и влюбился в ту далекую девушку, еще не божью мать, а будущую мать их общих близнецов.

Редко кто слыхивал про энкаустик. Если объяснишь, что краска восковая, как на фаюмских портретах, например, тогда некоторые прозревают, вспоминают что-то. А чаще вид делают или плечами пожимают. Так вот чуть-чуть про энкаустик. Это замечательное и загадочное слово относится к восковой живописи, которой занимались еще древние греки, а потом, как всегда, римляне, но с веками масляная краска, темпера, акрилик вытеснили энкаустик. Почему? Дешевле, удобнее, быстрее! А Аксель в 20-м веке, как Диего Ривера, разогревал воск, смешивал с пигментами, паяльником наносил, лучше сказать, втирал, нет внедрял краску в дерево. Я видел немного его работ, не помню всех названий, был там и Баха портрет, и Симоне Мартини, и лики, и чаша неба над чашей Кинерета.

Аксель с некоторых пор начал печь хлеб. Хлебами этими питался он и питал своих гостей, а также прихожан и прихожанок. И прихожане тоже несли ему дары, кто мед, кто оливки, масло оливковое, варенье. Ел он беспорядочно, не было хозяйки в доме. А поесть он любил, когда приносили, ел и пил все, и вино, и сок, и мясо, и рыбу, и овощи. В деньгах он обычно бывал стеснен, поэтому разносолов без гостей и прихожан не водилось. Его ученик-ученица рассказывал, что перед тем, как заболеть по-настоящему, аппетит посетил его волчий, ел он и днем и ночью, а преимущественно по ночам. Как врач я сразу же подумал про поджелудочную железу. Что-то было там. А уж после узнал, какая-то опухоль.

А теперь о хлебах его. Были они необычны, с зернами, и тверды как камень. Без дрожжей, без закваски, по-древнему пек их он. Просто ножом они не резались, а только пилились. Говорил Аксель, что полезен этот хлеб невероятно, и сам возил его гостям для угощения.


В стране нашей о кругах акселевых знало не более десятка человек. А в действительности было их два большой акселевый и малый акселевый. Пещера там совершенно библейская. Такие можно видеть на картинах итальянцев или голландцев, а уж откуда они знали, не бывая на большом акселевом кругу? А может про круг этот в заветах написано, старом или новом, да кто ж ведает? Заветы всю жизнь некоторые читают и все новое находят, то ли между строчек писано, то ли кто начинает их читать по-настоящему уже на чудо настроены, и к чудесам привычны.

На двери его обычно незапертой амидаровской квартиры красовались три латинские буквы AXL. И имя его иногда вспоминалось с трудом, и звать его Борис, Борик, Боринька было как-то даже неудобно. В слове Аксель присутствует корень-axis-ось. Он и являл собою ось если и не мира, то микрокосма, выстроенного вокруг. Казалось, что ось существует вечно, да нет ничего вечного или просто долговечного на земле. Люди старятся, часы останавливаются, оси ржавеют и ломаются. Только акселева попрочнее и подолговечнее. Она внутри нас, кто его знает и любит, и помнит. А про время то вспомнилось только в Пурие, в месте его последнего земного пристанища с ширью и дымкою Галилейского горизонта.


ВРЕМЯ


Время льется, журчит

непрестанным ручьем, водопадом,

И ничто не останавливает его

шепота, шума, гула, грохота,

ни дни памяти, траура, скорби великой,

ни часы радости, счастья, блаженства вечного,

ни поиски истины, ни ее достижение,

ни долгие, иногда в жизнь длиною, разочарования.

Ничто не притормозит даже

звонкого, шалого, неумолимого потока,

ни порывы, самые высокие, утонченные,

эфемерные, словно дуновения,

ни низменное грубое -

ничто не изменяет течения Времени.


Меняется чувство его-

то уплотняется, сжимается в пружину,

а то тянется лениво, превращая день в вечность.

И ожидания так трудны всегда,

заставляя считать оставшиеся часы и минуты.

И что для одних из нас оно враг главный,

Для других врач и врачеватель,

Для третьих друг и союзник,

А для самых счастливых...

Они его просто не замечают.


А для неживых нет времени,

Где-то мимо них льется ручей жизни.


А голова наша, и мысли и чувства

уносят нас в далекие воспоминания,

и волны памяти относят нас

против течения времени,

или мечты-грезы забрасывают нас вперед в будущее.

Так и сны отрывают нас от реальности,

перемещая в потоке времени

То назад, то вперед, как паруса.


А мы, мы? Куда мы плывем?

Или нас несет? Или мы направляем путь?

И планируем цель и к цели стремимся,

Преодолевая и течения и препятствия,

Щедро оснащающие наш жизненный круиз.

Или слушаем мы симфонию жизни,

Но не слышим ни ее аккордов и октав,

Смотрим на события, но не видим их,

Проплываем совсем рядом мимо великих вещей,

Но не понимаем их величия абсолютно.


Что мы все делаем? Ставим ежегодные зарубки

Дней рождений в застольях и пожеланьях,

В рюмках, стопочках, чарочках, бокалах, фужерах,

В свечках, равных по числу лет нашей жизни,

В обилии стола, символизирующего обилие будущего,

В тостах до ста двадцати, и здоровья, и мира, и счастья.


Мне ж обычно становилось так грустно и страшно

В ежегодных возлияниях и ритуалах.

До ста двадцати? Так перед вечностью одно и то же,

Что сорок, что восемьдесят, что сто двадцать,

Здоровья? Но без болезни нет и здоровья...

Мира? Так без войны нет и мира...

Счастья? Кто ж знает, что оно?


И бежит, и журчит, и шепчет, и льется

Тихое, незаметное как воздух, Время,

И под стенами Иерусалима, и в покоях Кремля,

И на просторах Сибири, и в тихих Европейских улочках

Разных, и таких похожих Европейских столиц...

И мы, все как один, скользим туда, где нет ничего,

Независимо от нашего цвета кожи, ума, богатства, власти.

И самые властелины там же, властители дум,

Фараоны, цари-повелители империй, диктаторы,

Гейши и придурки, там они, там, и Ченгиз Хан,

И Гитлер, и Сталин, и Мао, в ореоле ужаса,

И божественный Леонардо в пятивековом сфумато,

И Достоевский в своей падучей-с... Все там.


-Спать со страшной силой-впервые от Акселя я услышал забавную фразу, сразу ставшую крылатой, как и жизнь проистекает. И нет его уж теперь, а то и дело вечерами звучит или где-то внутри рокочет его размеренный голос-Ну что? Спать со страшной силой. И совсем немногого надо, чтоб образ его воскрес, заполнился в памяти жизненной энергией, всего несколько слов, как штрихов талантливого художника. Спать со страшной силой. Жизнь проистекает. Прихожане.


В то утро Аксель проснулся рано-рано, затемно. Предрассветный его сон был тяжел и неспокоен. Сновидения вернули его на мансарду коммунистического Ленинграда. Пасмурное серое небо отражало в себе свинцовую Балтику и висело на ледяном ветру словно мокрая солдатская шинель.

Аксель ждал свою ученицу Юлию. Ученики и ученицы обычно толпились вокруг него, и связь ними и Акселем устанавливалась глубокая и долгая. К большинству своих девушек он конечно же не бывал равнодушен. Вот и с Юлией получалось также. После обычных полутора часов, называемых двумя академическими, за которые собственно и платили обожаемым чадам родители, Аксель начинал импровизировать. Сегодня Юлии он стал рассказывать о фаюмских портретах. Вдохновляясь, он доказывал ей насколько древняя восковая живопись сильнее масляной. Она смотрела на учителя влажными темными как сливы, волнующими его глазами. В них была какая-то загадка...Аксель даже положил ей руку на плечо.

-Не надо-сказала Юлия-если можно принесите мне воды, пожалуйста.-Ну конечно, конечно детка...Аксель ушел на кухню. А когда он вернулся со стаканом чего-то зеленого, кажется тархуном, хотелось ему девушку побаловать не простой водой из крана, в комнате неподалеку от Юлии стояло два серьёзных мужчины, сложенных достаточно атлетически. Сорокалетний Аксель был невысок, артистичен по внешности с длинными волосами, но он никогда и не перед кем не робел. На этот раз ему что-то в этих мужчинах не понравилось. Не ощущение их физической силы или численного превосходства, что-то другое, похожее на свинцовость неба или противную серую сырость шинели. Он только успел метнуть свой быстрый взгляд на входную дверь и заметить третьего, стоящего в тени прихожей.

Догадка осенила его лишь на мгновение раньше, чем заговорил один из стоящих рядом с Юлией.

-Борис Петрович, девушка утверждает, что Вы позволяли с ней развратные действия. Это правда?

- Я не понимаю...

-Ну хватит! -прервал его, стоящий рядом- лейтенант, с этим притоном разврата нужно кончать немедленно! Борис Петрович, одевайтесь. Вы пройдете с нами. Жаль, что на дворе не славный 1950-й, тогда мы бы точно знали куда деть Вас, а сейчас... Жидовская морда!

- Капитан!

- Ладно, лейтенант... В общем, гражданин Аксельрод, билет до Тель-Авива органы купили для Вас. Вы видите, страна никогда не жалеет денег, чтобы очистить себя от говна. Внутри Акселя закипело, запульсировало.

-В недельный срок ты должен покинуть Советский Союз.


И тут он проснулся в своей тверийской квартире в холодном липком поту и с сердцебиением. Черт, давно не вспоминал... Он с трудом слез с кровати. Сегодня поутру его мутило особенно сильно. Он выпил полстакана остывшего с вечера травяного чая. Говорят, когда человек болеет, у него и сны нездоровые, тяжелые. Ну если верить в сон, то билет мне уже заказан. В одну сторону. Куда? К тому, к которому не бывает опозданий...

Когда Аксель приблизился к окну, горизонт уже посветлел с востока. Где-то там за Голанами над Иорданией начало розоветь небо. Аксель снял со стены скрипку и не спуская взгляда с розовеющего горизонта заиграл любимого Баха -Бранденбургский концерт номер 3 в мажоре.


И скрипка его в этот день звучала словно орган.


НАПИСАННОЕ


Всегда хотел чего-то доказать, в первую очередь, себе. Например, что я буду разговаривать и думать на иврите. Языки не давались мне легко, приходилось "ломать" себя, писать списки покупок на иврите, смотреть израильское телевидение, читать книги, одной из первых книг на иврите, которую прочитал, была "Код да Винчи" Дэна Брауна, да и то в переводе с английского. Затем Юваль Харари "История будущего", затем Амос Оз, Алеф Бэт Иешуа, Сами Михаэль. Наконец, я перестал стремиться к 100% знанию слов, я начал чувствовать красоту языка и получать удовольствие. Само собой пришло решение писать на иврите, он оставался варварским не литературным, до самого последнего времени мне нужна была самая первичная редактура, выстроить по-настоящему фразы, подобрать подходящие смыслу слова - синонимы. Первый рассказ "Линия жизни" мы с Эти перевели на иврит во время истории с пленным Гиладом Шалитом. Я писал рассказ без связи с Шалитом, но в рассказе был эпизод, как двух пленных освобождают специальной операцией с использованием паранормальных способностей главной героини. Семья Шалит разбила палатку в Иерусалиме, боролась за освобождение сына несколько лет. Эти навещала в Иерусалиме родителей и старшую дочку регулярно, я попросил ее передать распечатанную "Линию жизни" семье Шалит. Эти передала, но отклика не было, а через несколько недель Гилада обменяли на тысячу палестинских заключенных.

За несколько лет набралось около двух десятков рассказов на иврите, остальные после "Линии жизни" нельзя было назвать переводами, я их писал сам, затем отсылал на редактуру Эти или Даше. В конце концов родилась очередная книга "Любовь по-израильски", о которой я уже писал. Если анализировать задним числом мои рассказы тех лет, то вырисовывается два момента, романтический или фантастический, или оба вместе. Например, "Коэны" про Лазаря Кагановича и Эли Коэна, как будто в воображении их судьбы пересеклись. И с этим рассказом произошла маленькая история, я нашел телефон Надии Коэн, вдовы Эли, попросил Эти связаться с ней. Почему Эти? Да потому что мой мужской голос и несносный акцент тотчас бы насторожили ее после всех злоключений с погибшим мужем. Однако и Эти не добилась ничего, она пыталась говорить про книги, публикации, возможно фильм, Надия пресекла ее сразу.

Да и история самой книги уже после издания была непростой, она выходила в свет в самый разгар короны, ее не было в магазинах, не вышел ее полный тираж. Я неистовствовал, подал в суд на издательство. Обычно мне везло с судами, но на этот раз нет, вероятно корона оказалась сильнее, я бы назвал "Любовь по-израильски" коронной книгой.

В последней четверти я задумал нечто большое "роман века". Первый мой роман "Восхождение" был издан на русском языке в третьем лице про человека с именем Пофигенов, приехавшем на землю обетованную. И в том романе романтика соседствовала с фантастическим концом в будущем. В новой книге я хотел дать больше актуальной "ненаучной" фантастики и вести повествование от первого лица, а так как действующих лиц немало, то пришлось разбить всю структуру на много небольших глав. Каждая глава шла от имени одного из героев, мне казалось, что повествование получится более интимным и более объемным. Получилось ли так судить не мне. Первую версию я писал на русском языке, вторую, немало измененную, на иврите. Когда текст возник, я дал его своему пишущему на иврите товарищу, носителю языка, Элирану Даяну. У него тогда были немалые денежные проблемы, я искал способы помочь ему деньгами, он отказывался, наконец, нашел ему работу - редактуру романа, обе стороны остались довольны. Моя пенсия хоть и была скромной, но мне удалось еще до нее закрыть все ссуды и долги, сделать некоторые накопления, жить относительно свободно и независимо. Роман я называл "2048", будущая дата столетия страны. На этот раз я решил отправить текст в сильные известные издательства, получил несколько отказов и вдруг "Стимацки" согласился издать книгу. Кстати, прием первого лица и отдельных главок, относящимся к разным героям, понравился критику издательства, а затем и официальному редактору. Работа над книгой продолжалась больше полугода и в начале июня к ежегодной неделе книги "2048" появилась в магазинах. Первым из знакомых, кто ее купил, был мой товарищ Амнон, потом книгу через издательство заказала Эти, родители зятя - сваты, купили две книги. Эти строки пишутся на второй неделе продаж. Будет успех или нет, узнаем позже, интересно сколько продастся из 480 книг в магазинах Стимацки.

Про что книга, для чего книга, что я хотел ей сказать людям. Роман охватывает воспоминания конца 2-й мировой войны и далее идет к фантазиям будущего к 2048 году. Войны и миры, нелогичные романы и романтические истории, в этом, наверное, и немало личного. Скупые, но поражающие истории папы о Чехословакии 1945 года, преобразовались в историю Вульфа в книге. Встреча миллениума в Каньоне Рамон с Галей и Дашей описана во многом документально. Большая часть написанного плод воображения. Но намек на сотрудничество Израиля и Эмиратов, которое привело к идее олимпиады на Ближнем Востоке, вместо бесконечного террора и войн, появилось из нашей с Эти поездки в Дубай. Мы увидели мир будущего. Мне же была более интересна не научная часть фантастики, а социальная, психологическая, скорее это социальная утопия "Олимпиада на Ближнем Востоке". Я пытался думать об изменениях, человек всегда мечтал изменить мир к лучшему, Арик Айнштейн пел "Ты и я изменим мир...". Всегда ли изменения хороши? Ведь мы то не меняемся со своими исконными качествами жадностью, ревностью, завистью. Что дали нам революции, религии, войны, независимость? Новые проблемы, новые войны, новые революции, как у Плутарха качания маятника от демократии к тирании и обратно.


Надо отметить сегодняшнюю дату, просто, как виртуальную зарубку в моем сознании. 24 июня 2026 года, 100 лет со дня рождения мамы, никто не помнит, никто не отметит этот день в связи с мамой, нет ее друзей, нет родственников, стерлось поколение. Стирается постепенно мое. День за днем в суете сует, неумолимо вечно, похоже на волны моря, океана.


СМЫСЛ СМЫСЛА


Постепенно я подхожу к одному из интересных вопросов бытия - для чего я живу. Возвращаюсь мысленно к своим 14 годам, примерно тогда родился этот сакраментальный вопрос вопросов, и тогда ответил на него примерно так "помогать людям". Это был поверхностный ответ, возможно, объясняющий выбор профессии, но стихи писались про бессмысленность, жизнь сравнивалась с вечной мясорубкой, безостановочно перерабатывающей человеческий материал. Я лечил, я по возможности помогал, но к пониманию смысла не приблизился ни на шаг. В известных перечнях человеческих ценностей, в религиозных, моральных кодексах есть немало полезных, интересных, универсальных установок: не убий, не воруй, не возжелай жену ближнего своего, уважай отца и мать, не лги и остальное более культовое. Все это, относящееся к иудейской или христианской цивилизации, к буддизму или исламу, учит как жить, но не учит для чего. Ошибаюсь, учит, для служения богу. Для людей, не имеющих доказательства бога, для атеистов получается нет смысла. Более современные принципы западных демократий после французской революции учат свобода, равенство, братство. На индивидуальном уровне культ семьи, забота о семье, о потомстве. Но ни один из этих принципов, индивидуальных или общественных, не приближает нас к смыслу жизни. Мы рождаемся в случайное время и в случайном месте, независимо от нашей воли, мы растем, как нас учат няни, сады, школы, родители и окружающая среда. На каком-то этапе на нас начинает влиять общественное мнение, формируемое средствами массовой информации. Мы принимаем правила этой игры и живем по ним, пребывая в иллюзии, что выбрали свой путь, свою профессию, затем свою семью, детей, свою судьбу. Это внутреннее желание свободы выбора пьянит нас. На самом же деле выбор очень небольшой, а свободы то почти и нет. Я писал, что выбирал из нескольких профессий, химии, биологии, астрономии, археологии и медицины. Ретроактивно я думаю о женщинах, из скольки я выбирал двух своих жен, да ни из скольки, женился на первых попавшихся. Рождение детей почти не планировалось, а если б планировалось, что-то бы изменилось? Таким образом, индивидуальная свобода это одна из иллюзий.

Фантазировал о возможной следующей книге, писал бы о великих, что они думали о смысле жизни, мне интересны Леонардо, Микеланджело, Моцарт, Декарт, Спиноза, Шекспир, Эйнштейн, Фрейд, Павлов, Достоевский, 10 человек, достаточно. Я предполагаю, Леонардо бы сказал "красота и гармония", Микеланджело - "мятежный дух, стремление к всевышнему", Достоевский - "не пролить ни одной слезы ребенка". Но жизнь то у них была разная и жили они ее по-разному, про Достоевского и говорить не приходится с его патологической ревностью и садистскими наклонностями.

Универсального смысла жизни, как такового не существует. Для большинства это или служению виртуальной идее бога, созданной теми же людьми, или какой-то другой идее, также достаточно абстрактной, свободе, равенству, братству, коммунизму, социализму, демократии, нацизму, сионизму, патриотизму. В индивидуальной жизни все хотят счастья, успеха, достатка, наслаждения, хорошей семьи, продолжения рода, но это инстинкты, большинство из которых есть у животных. Сочетание природных способностей, талантов, влечений со средой, семьей, возможностями приводит каждого человека к выбору профессии, специальности, того, что в обществе называют реализацией себя. Единицы реализуются, как Леонардо или Достоевский, миллиарды, как солдаты, рабочие, инженеры, врачи, бизнесмены, пенсионеры, домохозяйки.

Но все это не смысл, или другой смысл.

Анализирую себя в ретроспективе времени. Я родился в советской послевоенной провинции, окраине Казани. Был единственным сыном двух абсолютно еврейских ашкеназско-советских родителей. От детства остались воспоминания леса, одинокого больничного дома, света очей моих мамы и папы, бабушки и дедушки. Тогда же до школы зародились первые эротические фрейдовские чувства от моих нянь. В детском саду я подсознательно возненавидел коллективизм, в школе с первого класса ощутил свое еврейское одиночество в дополнение к биологическому одиночеству в семье. Атмосфера дома была точной копией атмосферы страны, советские застолья, праздники, кухонная политика, "голоса" по радио, такие же осоветизированные еврейские друзья родителей. От школы сохранились воспоминания об учительнице литературы Жерлициной, об учителе истории Сан Саныче, о молодом биологе и его факультативе, о химических экспериментах, о рентгенкабинете мамы, о коллекциях монет, марок, кактусов, насекомых, о первой любви и первых стихах, о страсти к чтению и увлечению спортом, о единственном друге сыне писателя и геолога Корчагина. Мне казалось, что мое призвание помогать людям и я пошел в медицину. Потом многочисленные неудачные эксперименты в науке и жизни, браки, иллюзии, метания, любови, страсти, статьи, новые иллюзии. Контакты с Кавериной, Зубаировым, Репиным, Брехманом, Чазовым. Время бежало, летело в иллюзиях, наверное, две точки до моего отъезда были истинными не иллюзорными, книга "Поэзия и проза врачевания" и Даша. Новая страна, как перевернутая страница в середине жизни. В ней я старался доказать себе, я здесь буду ученым и врачом, я стал ими, я смогу писать на иврите, и я издал две книги, я хочу увидеть мир, и я повидал три десятка стран Европы, Азии, Африки, Америки. Но ни в Иерусалиме, ни в Нью-Йорке, ни в Каире, ни в Стамбуле, ни в Париже, ни в Лондоне, ни в Берлине, ни в Риме я не приблизился к пониманию смысла. Я поддерживал связи со своими лучшими стареющими товарищами Борисом из Нью-Йорка и Сергеем из Набережных Челнов. Я хотел видеть рядом с собой "нормальную" семью и со всеми оговорками, все-таки я ее увидел, троих внуков Мию, Натана и Дора. Итак, часть моих жизненных фантазий сбылась. А несбывшиеся проекты? Их было немало, профессура в хорошем университете мира, любимая жена с детьми, сидящие рядом, хотя бы один друг неподалеку, роман века, который возможно и не существует, как Грааль или вечный двигатель, слава, которой не достиг.


ВОЛОНТЕРСТВО


Работу добровольцем я начал в Латруне в еще не открытом музее героизма еврейского солдата во 2-й мировой войне. На него я вышел случайно, одна из подруг Эти сказала, что имя моего папы можно добавить в список солдат этого организуемого музея, дала контакт. Я его использовал и вдруг меня спросили нет ли знакомых добровольцев для работы в музее с литературой, желательно знание русского языка. Моментально пришло решение, поехать в музей, уже через несколько дней я договорился об этой работе. Приезжал туда раз в неделю, мой компаньон по имени Давид, объяснил цель моей работы - разбирать сотни книг на русском языке по авторскому алфавиту, затем расставлять их на стеллажах, вносить в компьютерный каталог, затем писать на иврите краткое резюме книги, одно-два предложения. Работать с Давидом и книгами было приятно, спокойно, я чувствовал, что как бы возвращаю существующий только в воображении долг папе. Из военных книг запомнились "Воспоминания и размышления", трехтомник маршала Жукова, немало книг о героях-евреях, изданных конечно не в Советах, замусоленная со школы "Повесть о настоящем человеке", Шолохов, Гранин, Кузнецов, Васильев. Ощущения были амбивалентные, когда я просматривал книгу этих советских столпов, затем нужно было на иврите в двух предложениях выразить то, что написал Жуков в трех томах. Я приходил домой и смотрел в интернете о Жукове, то неоднозначное ощущение не проходило, только усиливалось, о "мясном" штурме Берлина, о вывозимых трофеях, о его участии уже потом в аресте Берии, об опале. А вспоминая рассказы папы о бойне, о смерше, о заградотрядах, о лагерях, о подтасовках в истории, о формировании героев, об антисемитизме, совсем терял "квасной" патриотизм. Я сразу вспоминал свой же рассказ "Бойня", на иврите его напечатали в сети Бар-Иланского университета, вот он.


АРОН


1


Сердце дико колотилось, словно ударяясь о грудную клетку. Капли пота покрыли лоб и виски. Таял запах разорвавшегося фугаса. Арон взглянул на фосфорный циферблат часов, лежащих на прикроватной тумбочке. Пол третьего ночи. Он как-обычно принял снотворное в десять. Сегодня хватило примерно на четыре часа. И так более сорока лет подряд. И уже конец восьмидесятых годов. И уже известны слова "перестройка" и "Чернобыль".

Арон тихо, чтоб не разбудить жену, вылез из постели, выпил стакан воды, чуть успокоился. Он был широкоплечий статный мужчина с черными с проседью волосами и серо-голубыми глазами, орлиным носом и волевым подбородком. Типичный потомок пророка Аарона. И на кухне, надев халат, начал вспоминать. Он знал, что уже не уснет до утра до работы.

Витебск. Да, его родной Витебск. Витебск после Марка Шагала и Казимира Малевича. Но тогда, малышом и мальчиком, он мало что о них знал. Он рос в большой горячей еврейской семье. Да и весь тот Витебск конца двадцатых-начала тридцатых был большой еврейской семьей. Мама, папа, братья, сестры. Арон зажмурился, вспомнив запах мамы. Она хлопотала на кухне, а пахло медом и грецкими орехами. Арон хотел продлить это воспоминание. Но не смог.

Дальше были самолеты и бомбы, бомбы и самолеты. В те первые дни царила полная неразбериха. Одни говорили, что немцы цивилизованные люди, все устроится и будет хорошо. Другие слушали официальные сводки, готовили чемоданы к срочной эвакуации. Третьи бежали сами, не слушая никого. Так и поступил семнадцатилетний Арон. Он с товарищем выехали на велосипедах из Витебска вечером, когда стемнело. Ночью не бомбили. Они хотели за короткую июньскую ночь удалится от города километров на пятьдесят-шестьдесят. Но что значит для "Юнкерса" шестьдесят километров. Утром, едва живые от усталости, они лежали в придорожной канаве, а вокруг и вдоль шоссе рвались бомбы. Им повезло, даже велосипеды не повредило. Так они ехали и ехали вперед к Москве. У велосипедов было немалое преимущество. Бомбили, в основном, скопления людей на шоссе, грузовики. Парни же часто объезжали шоссе грунтовыми дорогами. Они даже выучили часы наиболее вероятных налетов и тогда ехали в стороне.

Светало, и с восходом начали таять ночные воспоминания. Арон сделал себе кофе на молоке без воды. Так он любил. Пошел мыться, бриться, готовиться к работе. Хотя по возрасту он мог и не работать. Через полчаса будильник разбудит жену. Арон обратил внимание, что его ночные кошмары часто идут вместе с воспоминаниями. Что ж, возможно следующей ночью будет продолжение. Новая серия. Неописанный феномен психиатрии . И он в первый раз усмехнулся.


2


Им повезло. Приближалась Москва. На окнах уже были затемнения, и окрестности ощетинились зенитками. В военкомате Арону сообщили, что в семнадцать лет на фронт не берут, до дня рождения он будет работать на заводе в Горьком. Это значило до его восемнадцатилетия в апреле сорок второго. На заводе его имя переделали. Вместо Арона он стал Аркадием. Наверное, так было удобнее. Не ему конечно, кто ж о нем думал. Ни тогда, ни многие десятилетия после, о человеке сильно не задумывались. Арон сразу же почувствовал разницу между теплым родительским домом Витебска и ледяной казенщиной центра страны. Ночью, лежа на узкой койке общежития, он грезил о семье, маме, папе. Никаких известий оттуда не было, кроме мрачных сводок Совинформбюро. Тогда, еле живой от усталости, он проваливался в сон мгновенно. И снился дом, мама, запах корицы и пшенной каши с тыквой.

Вместо корицы подошли зимние холода сорок первого, холод и голод. В один из вечеров появился парень, убежавший из оккупированного Витебска. Он рассказывал о зверствах нацистов, о витебском гетто. Арон понимал, что происходит. Его сердце сжалось в тяжелом предчувствии. Он вышел из общежития на морозный воздух, вытирая слезы, смотрел на звезды. "Большая медведица", "Малая медведица", "Кассиопея", созвездия, которые папа показывал ему маленькому. Чувство вселенского одиночества навалилось на него.


3


Все, что происходило с Ароном между весной сорок второго и сорок пятого, он называл "бойней". Именно, не войной, а бойней. Курская дуга, ранение, украинский фронт, взятие Праги. И вот, красавец двадцати одного года, старшина Арон с медалями и двумя орденами на гимнастерке, запечатлен на фото.

Приближался святой для него праздник, девятое мая. Горбачевские времена. После скромного парада ветеранов самодеятельный митинг, костры. Многие пожилые воины срывают с груди медали и бросают в костер с криками: "Почему победители живут хуже побежденных?", "Усатый расплатился за наши жизни медяшками со своим изображением". И летят в огонь "За победу над Германией".

Арон не выбросил свои. Он пришел к сыну в синем с иголочки костюме, в галстуке со всеми наградами на пиджаке, к которым каждые десять лет прибавлялась еще медаль "Двадцать лет победы над Германией", "Тридцать лет...", "Сорок лет..."...

Открыли бутылку бренди, известным в те времена, как "Армянский коньяк. Пять звездочек".

"Ну, пап, за тебя", - поднял рюмку сын.

"За победу", - отозвался Арон.

"Пап, ну сегодня то расскажи про войну".

"Хорошо, давай еще по одной. Теперь за тебя. Чтоб никогда ты этого не видел".


"А теперь слушай и не перебивай. Вам в школе мозги хорошо промывали, а что была это великая бойня, так и не сказали. Про ленинградскую блокаду рассказывали, а как в зиму сорок первого люди от голода замороженную рвоту ели, так щадили вас, не рассказывали. А как гнали вперед на немецие танки, на верную смерть. Давали выпивать водки, чтоб стоя шли, а сзади СМЕРШ, похуже эс-эс. Я свою порцию отдавал, когда стреляли, успевал на землю упасть, вот и живой сейчас. А этот гад усатый миллионами людей клал, не жалел.

А сказками про Матросова кормили вас хорошо. Давай по третьей".

Воспоминания давались Арону нелегко. Сын видел напряжение отца и был не рад своим детским расспросам. "Идиот, - корил себя, разливая коньяк, - уж не пятнадцать лет, и даже не двадцать пять".

После короткой паузы Арон продолжил.

"В то время крупнокалиберный немецкий пулемет отбрасывал тело за считанные доли секунды, поэтому прикрыть собой амбразуру не мог никто. А как мы мстили им там в Германии, рассказывали? Нет. Заходят в прусский замок. Автоматные очереди. И все что движется и нет, горит, падает, продырявленное, картины, гобелены, зеркала, женщины. А насиловали и девочек и женщин и старух. Без числа и разбора. А пили как. Тем же автоматом в подвалах бочку с вином продырявят. Подставляют, кто сапог, кто каску и пьют, пока не падают тут же. А как эшелоны везли с запада на восток трофеи, а попросту награбленное. Офицеры тащили мебель, ковры, солдаты - разные мелочи. Про такую бойню в школах не рассказывают".


4


Тогда в поезде в мае сорок пятого один из младших офицеров совсем распоясался. Пьяный от победы и водки хвастался, как имел этих "фрау".

"Успокойтесь лейтенант. Изнасиловать женщину вооруженному офицеру, тем более победителю, не так сложно. Я видел, как они дрожали от страха", - попытался образумить его Арон.

"Молчать, "жиденыш"!!! - заорал лейтенант, - встать!!!" И потянулся к кобуре. Арон не стерпел. Если уж танков и самолетов привык не бояться, так бояться ли ему какого-то распоясовшегося подвыпившего офицеришку. Рядом лежал чей-то пистолет. Не думая, он взял его и тяжелой рукояткой ударил лейтенанта по голове. Попал в висок. Смотрел, как вокруг столпились люди, пытались того поднять из лужи крови, но тщетно. Скончался парень. Тогда, в воздухе, пропитанном за четыре года смертью, никого еще одной смертью было не удивить. Да и души, нет не зачерствели, просто покрылись толстой корой ненависти и убийства. Арон стоял молча. Он не сожалел о содеянном. Там в глубине ничего не шевельнулось. Он прошел все круги ада не для того, чтоб слышать в конце, как благодарность "жиденыш". Он знал, что возмездие придет тотчас.

И получил пять лет тюрьмы. Среди смягчающих обстоятельств было военное время и оскорбление личности, которое подтвердили солдаты-свидетели убийства, и которое учел судья.

"Хорошо отделался", - покрикивали товарищи в знак солидарности после окончания суда.

Итак, вместо победы тюрьма. А та послевоенная тюрьма могла поспорить по жестокости с пройденной бойней. Арон выдержал и ее.


Послесловие.


Вся семья Арона погибла в Витебском гетто. Только маму чудом успели эвакуировать в Куйбышев, где она умерла еще до окончания войны. Арон вышел на свободу, болел туберкулезом, но вылечился. Женился и учил филологию в университете. Всю жизнь страдал посттравматическим стрессовым расстройством. Уже в новой стране на земле обетованной он получил медаль "Пятьдесят лет победы над нацизмом".

Как-то в шабат семья его сына решила сделать для Арона пир вкусов и запахов. Большая часть блюд была давно забыта. По отрывочным его воспоминаниям часть приготовили дома, часть купили. Гусиный жир, шкварки, хрен, редька в меду, гоменташен, кунжутная халва.

Когда он вдохнул все это в себя, видение мамы и Витебска его детства, захлестнуло его. Он молча обнял жену, сына, невестку, внуков.


БАРУХ


Сын Арона Барух, урожденный Борис, возжелал посетить самое страшное для еврея место в мире Аушвиц. Вспомнил, что друг его детства Лева (Лео) живет в Варшаве. Списался с ним по интернету. Назначили встречу с посещением Аушвица.

Барух получил в наследство от Арона горячую кровь, критический ум и избыточную невротизацию. Встав на ноги на земле обетованной, он открыл частную психологическую клинику по лечению посттравматических расстройств. Пол страны были его потенциальными пациентами. Жертвы катастрофы, терактов, участники и свидетели больших и малых войн.

К поездке в Аушвиц Барух относился как к нечто культовому. Хотя никто из его родственников и не погиб там, он видел в этом символ поверженного варварства. Он хотел почувствовать связь с отцом и его семьей, которую из-за войны не знал. Он хотел ощутить причастность к своему многострадальному народу. Он, в свою благополучную жизнь привыкший к запахам модных духов, дезодорантов, освежителей воздуха, должен был узнать запах горелого человеческого тела, грязи, вшей, болезней, крови.

Лео встретил его в аэропорту Шопена Варшавы. Они обнялись после сорокалетней разлуки. Связи все эти годы у них по ряду причин не было. После праздничного в честь гостя ужина, полного детских и подростковых воспоминаний и рассказов, Барух уединился с Лео, чтоб поведать свой план посещения Аушвица. Он вынул из чемодана два пакета. В одном из них был трехметровый израильский флаг, бело-голубой маген-давид.

"С ним ты и я перекроем ворота с известной надписью "Работа делает свободным".

"Ну ты даешь. Не боишься? Мир полон экстремистов, в том числе антисемитов".

"Вообще, не боюсь. В Аушвице, подавно. Папа Арон учил не бояться. Он не говорил об этом, просто так жил".

"Я согласен", - и Лео с благоговением трогал флаг. Даже понюхал его.

"Пахнет?"

"Для меня да".

"Чем?"

"Израилем".

Барух вернул флаг в пакет и пальцем указал на второй.

"А этот мы откроем с тобой перед самым Аушвицем. Пусть будет сюрпризом".


Назавтра на поезде друзья выехали из Варшавы в Краков. По плану Лео после осмотра Кракова, заночуют там, чтоб наутро поехать на автобусе в Аушвиц.

"Ты командуешь парадом. Я первый раз в Польше", - согласился Барух.

В поезде они сидели напротив друг друга. Барух поглядывал в окно, пытаясь впитать дух страны, наслаждался видом зеленых полей. Из созерцания его вывел Лео.

"Ты мне много чего поведал о жизни папы, я его, кстати, немного помню. А сейчас я расскажу тебе кое-что из жизни своей мамы. Ты ее тоже помнишь, я уверен".

"Да, конечно. Хирург Рахэль. Они дружили семьями, мои и твои. А мы тогда были школьниками".

"Именно так, все ее звали Рэля. Она умерла здесь в Польше. Характер ее в последние годы жизни совсем испортился, но мы давали скидку на возраст. У нее всегда был сильный мужской характер".

"Как положено хирургу женщине".

"Да уж, - согласился Лео, - она написала в завещании, чтоб сожгли ее тело".

"Почему? Были какие-то причины?"

"Думаю да. Было написано, чтобы половину пепла развеять в лесу, где в войну погиб ее папа. Вторую половину в месте бывшего концлагеря Треблинка, где уничтожили часть ее семьи. Моя жена поехала в Треблинку, а я в лес. В моих руках был полиэтиленовый пакет с пеплом мамы.

День занялся солнечный. Солнце пронизывало насквозь сосны. Я шел между деревьями, выбирая место. Людей не было. Под ногами поскрипывала хвоя и потрескивали шишки. Пахло смолой. Я помню этот день, этот час, как сейчас. И ощущения и лес были абсолютно сюрреалистичными. Наконец, я остановился на поляне с высокой сосной посередине. Приблизился к ней, открыл пакет и одним движением высыпал пепел в сторону ствола. Частицы пепла не полетели вниз на землю, как я ожидал, а взмыли вверх к вершине сосны. Я смотрел вверх. В лучах солнца кружились мириады поблескивающих маленьких бабочек".

Барух завороженно слушал рассказ товарища. Положил ладонь на его руку и только произнес: "Хирург Рэля".

Поезд приближался к Кракову. Лео пытался начать рассказ о городе, но Барух прервал его:

"Прежде всего пообедать. Хочу поесть чего-нибудь простого, сытного и исконно польского. Голоден, как волк".

"Давай, попробуешь журек и бигус".

"Что это? Никогда не слышал и не читал про них".

"Это то, что ты просишь, сытное, простое, польское".

Барух рассмеялся, а Лео повел рассказ об известных местных блюдах.

"Осталось двадцать минут до Кракова, самое время повозбуждать аппетит. Журек, или жур, густой суп на ржаной муке. Кладут в него все, и сметану, и хрен, и чеснок, и яйца, и мясо, и колбасу. После порции жура ты уже не захочешь ничего. Это сейчас тебе кажется, что ты сьешь все на свете. Но после жура подадут бигус, капуста с мясом по-польски, и тогда ты будешь сыт до самого вечера, пока мы не закончим нашу экскурсию по Кракову".

Примерно через час мечты Баруха воплотились в реальность. Кроме жура и бигуса они выпили по кружке пива. Теперь ему казалось не только до вечера, но и до завтра до самого Аушвица он не сможет даже думать о еде.

Лео водил его по Кракову, показывая самые красивые виды королевских мест, гуляли по набережной Вислы, по паркам, обошли конечно и Казимеж. Стемнело и было уже часов десять вечера.

"Давай место для ночевки искать", - предложил Лео. На самом деле оба устали. Но мест не было ни в первой, ни во второй, ни в третьей гостинице.

"Ни разу такого не видел", - бормотал Лео, ощущая ответственность хозяина перед гостем.

"А ты знаешь, я кажется понял почему это. Сегодня конец недели, суббота. Поэтому мест нет. В первую же гостиницу, которую найдем, независимо от цены, заходим. Уже двенадцатый час ночи".

Первое, что им попалось, хостель, самый простой и дешевый.

Они поднялись на второй этаж, тихо вошли в указанную комнату. Дверь не запиралась, внутри было темно, раздавался мужской храп. Их предупредили не шуметь и не включать свет, занять свободные места. При помощи света от телефона они рассмотрели, что кровати располагались в два этажа, часть их была занята, но в углу оставалось два места одно над другим.

Барух скинул туфли, залез на второй этаж, лег на спину. При каждом движении узкая жесткая койка скрипела. Он не раздевался, вынул только из карманов портмоне с деньгами, кредитными карточками, документами, потом телефон. Положил их рядом с собой. Шепотом они перебросились парой фраз.

Лео тихо сказал: "Спокойной ночи. Будем привыкать к Аушвицу". Если б было можно Барух расхохотался бы во весь голос. Но усталость взяла свое, и уже через пару минут он задремал. На самом деле он пробуждался, слышал кашель, храп, скрип коек, открывание и закрывание двери. Кажется он увидел сон и во сне душераздирающий крик с лицом, похожим на картину Мунка "Крик". Тогда он окончательно пробудился . В окно хостеля уже проникал свет. Баруху показалось, что кричал Лео. Он заглянул вниз. Лео спал, мирно посапывая. В комнате больше никого не было. Барух спустился с койки, пошел осматривать хостель, который не видел ночью. Туалет, маленькая кухня с чайником, чашками, ложками, вилками, холодильником.

"Уже неплохо", - подумал он и пошел пользоваться всеми удобствами. Когда вернулся на кухню, там уже сидел Лео, кипятил чайник.

Барух рассказал про ночной крик.

"Дружище, это твое подсознание с Аушвицем работает, да еще я тебе историю с мамой рассказал".

"Ладно. Оставь. Сейчас сюрприз, который я приготовил". Барух принес новый пакет и вынул оттуда две белые майки с надписями.

"Что это?"

"Прочитай".

"Я люблю Израиль", - прочитал Лео.

"Именно так. На английском, арабском, иврите. Мы сейчас их оденем и в них войдем в Аушвиц".

"Круто! Я готов". Тут же на кухне Лео переоделся в эту майку.

В автобусе Краков-Освенцим Лео наставлял Баруха:

"Польское место, городок, в который мы едем, называется Освенцим. Место, ради которого ты едешь, нацистский лагерь смерти Аушвиц-Биркенау. Чтоб ты помнил различие".


Амок Баруха начался в кассах. Он не мог себе представить, что как в любом месте на свете надо стоять в очереди и покупать билеты. Ему представлялось паломничество, похожее на Мекку или Иерусалим. Лео разговаривал с кассиршей по-польски. Перевел Баруху: "Мы не с группой, а сами по себе, нам дадут войти после четырех часов". В ту минуту было около одиннадцати часов дня. Барух взорвался, закричал по-английски: "Я ехал специально сюда увидеть место замученных соотечественников! Мы зайдем сейчас!"

Кассирша в растерянности смотрела на одинаковые майки Баруха и Лео, что-то бормотала, тихо спросила: "Вы понимаете по-испански? Сейчас пойдет испанская группа". Лео уже открыл рот сказать нет, но Барух опередил его, воскликнул: "Да, конечно!". А кассирша уже давала им билеты.

"Сон в руку, крик", - только вымолвил Лео.

Когда они подошли к известным воротам "Arbeit macht frei", выдержка вновь покинула Баруха. Он достал флаг, подал один его конец Лео, перекрыл ворота флагом и снова закричал почему-то по-немецки "Halt!" Группа послушно остановилась. Он попросил сфотографировать эту сцену, ворота, перекрытые голубым маген-давидом. Один из испанцев согласился.

А дальше... дальше можно только перечислять, но не описывать. Потому что нечеловеческое и недочеловеческое описать невозможно. Да уже давно описали и подсчитали, сколько умерщвлялось в день, сколько было уничтожено всего.

Отсеки с женскими волосами, с детскими туфельками, с очками, матрасы, набитые человеческим волосом, мыло, вытопленное из тел, вещи из человеческой кожи, зола для удобрений, места для пыток, расстрелов, повешения, печки и крематории, бараки, отсеки, вышки, вагоны, ямы.


Лео и Барух сделали два круга по лагерю, были и в Биркенау. Барух почти весь путь молчал.

"Ну, как ты жив? - спросил Лео перед выходом, - я то тут не в первый раз".

"Нет, я не был жив, - ответил Барух, - но ты знаешь, сейчас я ожил. Оглянись вокруг. Посмотри на эту жуткую марсианскую картину. Пустота, страх, камни. Все, что осталось от тысячелетнего рейха. Сам рейх просуществовал не тысячу, а двенадцать лет. Как в сказке добро в конце концов побеждает зло".


Папа, он и есть Арон, с ударением на первом А, прообраз Баруха, его сына, я, мой друг из Варшавы Илья Змеев-Малингер, это Лео.

А теперь короткая история, как закончилось мое волонтерство в музее примерно через год. Тогда началась война 7-го октября, большинство ее описывали, как второе после Катастрофы массовое убийство и изнасилование евреев, на этот раз израильтян. Затем, пытаясь, оправдаться в собственной невиновности правительство заговорило о "полной победе".

Месяца через три после седьмого октября уже в самом разгаре войны я нарисовал скетч-пародию на состояние наших дел, назвал ее "Картина победы". Само по себе название было пародией из-за того, что конца войны не предвиделось, и победа оставалась проблематичной. В центре находилась рука в рукаве от черного пиджака, держащая бокал с красным вином, по моей задумке она символизировала предержащего власть, может быть премьер-министра, скорее всего коллективный образ бюрократической власти, формальной, двуличной, продажной, всегда правой, всегда довольной. На лацкане пиджака у "власти" приколота желтая петелька, символ заложников, захваченных седьмого октября. Эти петельки у правителей смотрятся чуть комично и двусмысленно, ведь правители отвечали за октябрьский провал, а нынче они нацепили петельки, как "народ". На скетче петельки превращаются в желтые капли, они стекают по пиджаку, капают вниз, на лету превращаются в надорванные сердца и в самом низу листа уже не сердца, а кровь льется дождем, собираясь на земле лужами. Кровь она везде, ее капли падают и сверху, возможно примешиваясь к вину в бокале, к хмелю победы.

Наверху скетча над рукой власти и бокала победы с обеих сторон танки и самолеты, их абрисы серые в карандаше без цвета, но с маген-давидами, они символизируют стальную неумолимую силу государства. Но это не все. Под бокалом победы шахматная доска с упавшим черным королем и яркая красная надпись "Victory", теперь уже нет сомнений, и эта партия как бы выиграна, черный король, воплощающий черные силы зла, повержен. Только мы одни, предводители богоизбранного народа знаем, что хорошо и что плохо, где правда и где ложь, кто победил и кто проиграл, только мы одни! Сбоку изображены со спины несколько представителей "народа" в лапсердаках и шляпах, с пейсами, конечно, они тысячелетиями хранят вечные истины, возможно вечные заблуждения, так нынешняя победа - их победа, именно они истово молились за нее. Но что это? В отдалении над их головами пресловутый золотой телец - огромный мешок с долларами, вокруг них дождь из евро, стерлингов, иен. Молясь за победу, они не забывают о земном, бренном, они же хранят одну из истин - все в мире деньги и интересы.

Внизу под шахматной доской взрывающиеся дома с огнем и дымом, это могут быть и наши дома и дома врагов, потому что под ними только лужи крови. Но маленькие детали намекают, скорее всего это враги, там валяется кривая азиатская сабля и надпись вязью "Аллах велик". Дым поднимается вверх через шахматную доску, теряется под тяжелой властной рукой хозяев.

Есть и еще намек в скетче, красная стрела, через дым, взрывы, шахматы, стрела, рвущаяся вверх, вероятно, это наша дороговизна, преодолевающая все, в войнах обычно существуют обогащающиеся на страданиях, конечно, на столбах и домах лозунги "Вместе победим". И я думаю с усмешкой и горечью "Вместе с кем? С семьями Офер или Арисон, с Азриэли или Вертхаймером?"


В те же месяцы начала 2024 одним из руководителей музея "Еврейского солдата" в Латруне скетч признан антисемитским и вредным. К своим титулам "Антикоммуниста и антисоветчика" во времена СССР я получил новый титул "Антисемита" в нашей стране.

Война не выиграна, 50 живых и мертвых заложников еще в плену, фарс и смерть продолжаются больше полутора лет, четверть населения (ортодоксы и арабы) не служат в армии, ненависть бушует внутри и снаружи, строится новый Ближний Восток.

Я оставил музей после получения титула антисемита. Незадолго до этого произошло еще одно небольшое событие, окончательно заставившее меня закончить свое волонтерство в музее. Присутствовал на одной из показательных экскурсий директора музея, показательная, потому что формально музей не был открыт. Моя провокативная сущность не могла успокоиться, я задал вопрос о службе евреев у нацистов. Ответ был по-советски прост - сейчас не место и время обсуждать это. Конечно, цель музея пропагандировать героизм еврейских солдат в антигитлеровской коалиции, а не заниматься "отщепенцами", коллаборационистами. Как обычно, цель истории не показать настоящую правду, а показать правду под определенным углом. Зато один из сотрудников для ответа на мой вопрос порекомендовал книгу "Еврейские солдаты Гитлера" американского историка Б.М. Ригга. Там сообщалось примерно о 150000 человек с еврейской кровью, служивших в вермахте. Еще один пример того, что нет в мире черного и белого, абсолютно хорошего или плохого. На любое событие надо посмотреть с разных сторон и составить свое мнение. Также, как в Катастрофе была вина не только нацистов, но и Запада, и самих евреев, также и в 7-м октября была вина Израиля, второй рукой, помогающему террору хамаса, поставляющему стройматериалы, электроэнергию, деньги.

После ухода из музея я несколько раз ездил на сельскохозяйственные работы, таиландцы в связи с войной уехали, работающих в поле не хватало. Наконец, я нашел свою нишу в теплице кактусов в Бейт-Алазари. Работа с землей успокаивает, чаще всего занимаюсь пересадками, учился прививкам, посеву семян. Постоянно работающий там колоритный мужчина, родившийся в Сибири, по фамилии Боксер, "профессор", как его величают, на самом деле специалист и знаток кактусов. Я по сравнению с ним "студент", и это мне нравится. Я впервые от него здесь слышал названия Uebelmannia, Obregonia, Quiabentia.


ОДИН ДЕНЬ Р.К.


Вначале я намеревался просто описывать один из дней, лаконично телеграфно, как я описывал разные другие эпизоды жизни. Затем начал вспоминать, например, стоика Эпиктета: "Не важно, что с нами происходит, важно, как вы на это реагируете". Любой день любого из людей похож с умыванием, чисткой зубов, завтраком, обедом, ужином, работой или отдыхом, сном, занятием любовью, увлечениями, спортом, телефонными разговорами. Однако, наше восприятие, реакции, рефлексии, заключения всегда не одинаковы. Потом на память пришел "Один день Ивана Денисовича", сделавший переворот в империи, более 100 страниц страдания, приспособления, надежд, выживания. Наконец, "Улисс" Джойса, день Блюма, фантасмагорическая модернистская Одиссея двадцатого века. День на любой из моих многочисленных работ в прошлом был малоинтересен, потому что самая интересная из работ в конце концов представлялась службой. Интересен день на свободе, в отставке, на пенсии.

Вернусь к снам. Я не толкователь снов, но, наверное, повторяющиеся паттерны снов говорят о более устойчивых паттернах дневной работы мозга. В юности возвращались сны - страхи про живое дерево с глазами и ртом, оно притягивало меня как магнит, как змея кролика. Я думаю триггером сна явился папин рассказ о зловещем дереве Лаотонвало, где-то в джунглях пожирающее зверей и людей. Потом читал про хищные растения, в наших теплицах видел их с разными закрывающимися створками, коробочками, в которые ловятся насекомые. Но поедание деревом человека - это сказка. Другим повторяющимся сном тех далеких лет стала атомная бомбардировка и радиоактивный дождь, результат холодной войны и бесконечной промывки мозга о вероятной атаке на наш миллионный город. Третий сценарий, преследование меня кем-то, в меня стреляли, я убегал, часто по винтовым лестницам на колокольни, в этих снах бывало и чудесное избавление, я выпрыгивал из окна и летел в тумане подобно птице, а изумленные преследователи палили в пустоту.

Паттерны последних лет связаны обычно с потерей ориентации, потерей машины, направления, безуспешных поисков выхода. Возможно, это и есть подсознательный поиск смысла.

По биоритму я "жаворонок", оптимальный сон с 22-30 до 5-30. Пока еще простата увеличена обычно, она поднимает меня раз за ночь, редко два, если пил воду или алкоголь перед сном. Утром не только работоспособность выше, но и настроение лучше, иногда приходят интересные мысли, обычно чуть раньше на границе сна и яви. Ночное же пробуждение обычно депрессивно, с полусознательным страхом перед бренностью существования.

В эти ранние часы кроме обычных утренних ритуалов каждого человека я выхожу на балкон и смотрю на небо, на облака, на птиц, с 5-го этажа на редких прохожих, уборщиков улиц. Некоторые торопятся на свой маленький бизнес, открыть магазин или сменить сторожа, заводятся первые машины, город рано пробуждается, и это интересно, воспринять его, как одного из нас "жаворонков". Раньше вдалеке я видел центр Тель-Авива, но выстроенные дома закрыли здание больницы Ихилов с круглой вертолетной площадкой на крыше. Затем взгляд скользит по кактусам, они растут медленно, живут долго, мне представляются подобиями черепах, наверное, кактусы и черепахи неторопливостью напоминают нам о бренности, некуда торопиться. Меня они точно успокаивают, настраивают на созерцание, сосредоточенность, отвлекают от непрерывной суеты.

По утрам я выхожу на улицу, на спорт, больше тридцати лет один и тот же маршрут, круг длиной примерно в 5 километров, ришонские улицы Иоханан а Сандляр, Иехуда Халеви, Йосеф Бург, Катриэль Рапопорт, Эхад Асар, а Хухит, Гриншпун, Беренштейн, Гибштейн, Хаим Бен-Эфраим, Нэвэй Цион, Любман, Левонтин, Халуцей Исод, Эхад а Ам, Иуда, а Барбанель, Эйзенбанд.

Одно время я бегал, в последнее время только ходьба, она может быть средней, быстрой или очень быстрой, зависит от настроения и сил, а настроение чаще всего в спорте чудесное и чувства нового зарождающегося дня, чувство надежды. Целый день впереди, будет что-нибудь новое, или встреча, или телефонный звонок, или мысль интересная мелькнет. Сухая логика говорит в 99% все будет то же самое, рутина, но этот 1% греет душу и изредка он случается, на то он и 1%. Например, кто-то прочитал мою книгу и отреагировал на нее.

"А почему в рассказе "Пересадка" первый человек с пересаженной головой кончает собой?"

И я начинаю думать, спорить с собой, писать ответ со своими размышлениями.

"Наверное потому, что сбывшаяся мечта одного человека, главного героя, и всего человечества разбивается о простое, мимолетное, но древнее и вечное чувство ревности".

Утром после спорта я играю на компьютере две-три десятиминутные партии в шахматы в программе Chess , мой средний рейтинг 1820 - 1850, обычно я занимаю за неделю игры место в первой десятке, высшее достижение 2-е место, соперники чаще всего индусы, индонезийцы, филиппинцы, чуть реже американцы, немцы, англичане. Себе я говорю "надо играть, чтоб мозги не высохли". Победы повышают настроение, поражения не очень сильно его понижают.

На полчаса включаю телевизор. Если обсуждать новости или дискуссии, то поражает общие крики, балаган, это споры, например, между так называемыми "правыми" и "левыми", между "светскими" и "религиозными", в которых истина никогда не рождается. Она и не родится, потому что понятия логики бессильны перед понятиями веры. Когда начинаются эти крики, я тотчас выключаю телевизор. Хожу нервно по квартире и думаю, а что бы сделал я, когда б был настоящим сильным премьер-министром с широкой поддержкой народа и правительства. Для начала оговорюсь, что такая ситуация у нас утопична, но все-таки, я любитель фантазий и утопий. Первое, я бы занялся конституцией, которой у нас нет. Второе, я бы отделил религию от государства. Третье, я бы позаботился, чтоб было 2, максимум 3 большие партии. Четвертое, в политику и управление надо привлечь профессионалов, когда-нибудь министр здравоохранения должен быть врач, а министр образования учитель. Пятое, я бы провёл глубокие реформы не только наверху, но на местах, во всех загнивающих системах, местных советах и муниципалитетах, профсоюзах, полиции, образовании, здравоохранении, транспорте. Шестое, я бы строил страну более самостоятельной, насколько это можно и во внешней политике искал бы возможности с Индией, Японией, Бразилией, не только с США, потому что американская империя, а с ней весь Запад деградирует. Ну а далее, на седьмое, как бог на шабат я бы отдохнул.

Наш арабский вопрос - это вопрос внутреннего расизма. Самые либеральные телевизионные каналы 12 и 13, изначально расистские, когда они рисуют статистику предвыборных опросов, на диаграмме особняком стоят "арабские" партии. Что это такое? Российская империя с еврейской партией "Бунд"? Какое отношение это имеет к политике. Арабские партии, религиозные партии без начала и конца, потому что реальных политических партий просто нет. Термин еврейское демократическое государство чушь несусветная. Оно или еврейское, а значит расистское, или демократическое. Какая разница с "Германией для немцев" или "Россией для русских"? Такие мысли на меня навеивали наши новости.


Писать эпизоды и рассказы можно бесконечно, конца им не видно, хотя реально конец не за горами. Для конца эпизодов вспомнился недавний сон.

Кто-то с лицом похожим на Мефистофеля говорит мне:

"Ну ты готовишься? Готовься".

Ни одного другого слова не сказано, но я понимаю во сне о чем речь, о конце.

Отвечаю:

"Но почему? Я великолепно себя чувствую, наслаждаюсь жизнью, полон планов".

"Ты не оригинален, все до одного так думают. Рядовые, генералы, великие, президенты, властелины. Но развязка наступает обычно быстро, дни, недели, месяцы. Это все равно миг по сравнению с вечностью".

Я просыпаюсь на этой фразе

"Миг по сравнению с вечностью".