# Стихи и проза до августа 2026

Лариса Володимерова

Стихи и проза до августа 2026, А5

Стихи-проза. файл после А4, который был поставлен в библиотеку М.Мошкова 10 дек 2025.


13 дек. 25 (Пастельная миниатюра). Следующая станция двери закрываются.


Я пытаюсь вспомнить твои плавки. Море - да, оно сияет, переливается за горизонт. И тесемочки помню. Твою кудрявую смоляную голову, выныривающую и исчезающую. Твой голос и смех, протянутые ко мне руки. Плавки были синие с белым? Материал их помню наощупь. Как кружил ты в объятьях, не зная, что море опережает, оно всегда входит первым. Оно властное, нежное, оно ласково обольщает, уж куда там любому мужчине. На руках - качал, целовал, но вот был ли секс - я не помню. Был ли он вообще хоть когда-то? И если да, то втроем.

Это ж я на стареньком фото. Худенькая, несчастная и изможденная женщина в раздельном купальнике и на высоких каблуках, песок под ними скрипит и нужно идти очень ровно по деревянным мосткам. На меня все всегда оборачиваются - значит, я слишком хорошенькая. Но только я ли?

Как вообще мы смогли очутиться в гостинице в отпуске на несколько дней, и при нашей-то занятости? Вход был по пандусу вверх, или мне только так кажется. Вместо поручней там канаты. Все вокруг говорили по-русски. Но я помню кровать в нашем номере, ты лежишь на ней на спине, и я захожу в кружевах и чулочках с подвязками. Очень глупое положение, и мы это чувствуем оба. Танцевать я в белье не умею, но это последняя попытка вернуть все то, чего не было. Ты думаешь о работе, а я о детях и доме, где обрушился потолок и опять мне придется все красить.

Нет, пускай все с начала. Вот море оплетает тело течениями, ласковыми волнами, оно искрит, улыбается и роняет капли на грудь. Оно было синее с белым? Ты говоришь, что у нас любовь не отнять. Это да, теперь нету времени. Но вот нас у любви отнять можно.

Напротив в вагоне метро помню очень счастливую пару. У них все гармонично, как сказала б твоя жена, а мы друг от друга устали, сидим молча и смотрим. В этой паре она его бросит, но он еще любит-надеется и воспитывает ее сына.

Я гляжу на тебя щенячьими глазами, а ты всегда ускользаешь, и даже когда разведешься, переедешь ко мне, - погоди-ка, там весь берег в ошметках медуз, и мы их возвращаем в волну. Я даю тебе ракушку и обкатанное стекло. У тебя крепкие мускулы наискосок, я их вижу сквозь плавки, но никак не пойму, какого ткань эта цвета, не дает мне покоя. Напрягается море, оно тобой недовольно. Ты ему прямой конкурент, хотя у нас вообще никогда не было никакого секса, от усталости я засыпала.

И там все говорили по-русски, старики со старушками за руку, и мы видели свое будущее. Может быть, я вчера привезла нас туда на машине, а теперь потеряла парковку. Но вот квиток об оплате.

Ни столовой не помню, ни лиц. Но мальки изо рта выплывают. Наконец мы вернулись домой и сразу пришло сообщение, что погиб тот парень в метро. А ведь такой был счастливый. Утонул в шуге, так бывает. Я тебе подавала еду в нашей крохотной кухне, но сама не могла есть три дня, а ты все меня уговаривал. Предлагая мне секс, и от этого было отчаянней.

Целый год я не слушала музыку. У Шостаковича горел рояль в кинозале, где он работал тапером. А он играл да играл, чтобы публика не волновалась. Море стучалось к нам в окна, мы прослушали и пропустили. Оно было такое, как небо.


16-17 дек. Рассказ. Совет да любовь.


1.

"Вдарь, Васенька, вдарь!" Мандельштам знал в этом толк, как "прививку от революции". Да что там еврейчик с навсегда отравленным взглядом из-под вихра, когда есть милей и нежней. Кому конфета на палочке, петушок первомайский - а кому член облизать, когда по очереди насилуют, а ты не видишь их сколькие морды. И зубами вцепиться, мертвой хваткой питбуля, чтобы вместе с тобой и разжали. А вокруг что лето сиреневое, или нет, еще только весна, а несет - так дезодорантом. Вот чего не хватает от родины - так это поляны подснежников. Когда ступить некуда, на тебя они смотрят глазенками, еще и подмигивают, и ты сам проверяешь, в уме ли.

Нету сил во время войны глядеть собакам в лицо. Значит, есть хоть какая-то совесть. Папа Васеньки - алкоголик, домой, нажравшись, вернется, загребет сына в охапку, большим пальцем в нос тычет, заусенец там белый качается и ободок чернозема, будто могилы рыл батя. А он ни ухом, ни рылом, - зато дед, недавний профессор, подопрет стопкой книг двери спальни, чтобы музыка не просочилась. Вася сам себя защищает: сапог стащит с папашиной пятки, в него рогом упрется, слезы глотает - а выдюжит. Носки пахнут козлятиной, задохнется Вася, а папаша уж на боковую, где грозил - там навзничь свалило. Мать в кухонной щели затаилась, прибежит теперь суетиться. Тепло дома от абажура и обои свисают. Дед выплывет из эмиграции, очки на нос пристроит, как птицу. Развезет Васеньку, можно тряпкой смахнуть со стола. Семья, и все вместе. Любовь!

Так что как все случилось, понятно. Ну там птенчики, кошки, ухо зайцу прижать. Попросила соседка присмотреть за ее карапузом, Вася честно следил, куличи лепил с ним из формочек, а потом и песком накормил. Незаметно, горсточку бросил. Посмотреть, как будет плеваться. А еще играли в войнушку. Все старались быть красными, выслужиться до командира. Но сначала тогда полагалось лупить белых железными палками. Васю тоже в плен брали, свалили. Острекали крапивой по пяткам. Прямо с беленькими цветами, там еще попадались лиловые. Заставляли жрать ту крапиву, и чтоб ни стона не вырвалось, от врага не бывает пощады.

Вообще-то прилежные школьники. И уроки зубрили, у доски тушевались, прыгали с двойки на тройку. По субботам обычно пороли, так что Васенька стал хорошистом. А кое-кто и отличником. Если ремень был солдатский, а на пряжке звезда золотая.

Васе нравилась девочка. Как на прыгалке скачет. Или с битой по меловым шашечкам, вкривь и вкось на асфальте расчерченным. Две косички взлетают, будто очки на нос деду, а подол задирается, под ним кромка трусов в горошек и незагорелая кожа. Ух какая славная Машенька. У нее есть любимая кукла, прижмет к груди и целуется. Что-то поет ей, вздыхает. Словно мать молитву щебечет. Васе стало обидно до слез, что на него ноль внимания, и раз шли они строем, выхватил он эту куклу - да и в речку закинул, только кукла в волну и нырнула. Думал Вася, один теперь будет, самый главный у Машеньки. И так в глазах защипало, когда она разревелась, и хотелось обнять да утешить. Маша бьет его кулачками, по зубам норовит по молочным, а он ей в руки вцепился, раздвигает их, прижимает. Думал в речку прыгнуть за куклой, да поостыл, дело к осени.

Может быть, с того все начиналось. Очень сладкой была боль другого. Как коленку рассадишь и лижешь, а кровь не солонит, и царапина потом чешется. Ты лимонной шкуркой смотаешь, она скрутится, как бумажка в печке, на огонь глядишь - всё забыл уже. Смола поскворчит, с полешек слезами закапает. Искры в дымоход поднимаются. Не заметишь, а спишь уже. То ли дед на руках отнесет тебя, то ли похмельный папаша. Одеяло мать подтыкает. А тебе снятся Машка и кукла.

Кто бы Васе тогда рассказал, что человек - это зверь. И что сложность особо оценится в нашем светлом и общем будущем. Искусство - на фоне ботов. Любовь - на постели продажности. Красота взгляда - устремленного не на твой кошелек да в карман, и не в ширинку соседа. И нюансы, эмоции.


2.

Юной была да прекрасной, но с каким-то изломом, понятным разве что близким: Стефания, по-нашему Стеша, сбежала сюда из Бразилии, чтоб не засесть на всю жизнь. Прямой вины ее не доказали: парень бросился под колеса, но и разбираться не стали, - покойник - он мертвый и есть, а отвечать кто-то должен. Мы с ней много шутили - на португальском, английском, голландском, но я всегда помнила, что передо мной не просто вертихвостка, взбиравшаяся по карьере, а и человек не плохой - теперь сама уже мать, привозившая к нам на машине (от Иа до Ии) своих замызганных шоколадом-мороженым деток. Мы примеряли им тряпки, поднимали с полу игрушки и мою куклу Машу, и я мусолила мысль - чем же я лучше, из-за меня точно так же сходили с ума и кончали собой, - но она ведь наехала, не сдала на обочину, не поменяла колеса, отвлеклась на мобильник. Я как будто отчетливо видела парня, распластавшегося на мостовой, в эту нашу крутую эпоху, когда каждый стреляет в другого, и это плевое дело.

Ее друг, малоросс, занимал меня, впрочем, не меньше: так стараешься на экране разглядеть смерть в известном актере, когда знаешь, что он уже умер, на следующий день после съемки. А сейчас он в киношке тебе размахивает руками, поет глупые песни. Значит, мы не предчувствуем вообще ничего, даже главного? Но должна быть какая-то тень, взмах тревожных ресниц, синюшность или румянец - и ты всматриваешься, но не видишь.

Вот и в Стешкином друге я искала приметы убийства. В нашей сонной деревне ничего не происходило, - ну корова застряла в канале, ее вытянули трактором, привязав веревку к рогам. Или лошадь замерзла, и потом ее долго распаривали под горячим душем, жар гулял по конюшне, и мы вывалили из грузовика целый короб зеленых яблок, прямо с веточками, угощать. Вот священник пристал к прихожанке, и шло год разбирательство, а у нас законы суровые - несмотря на блат и коррупцию.

А тут с фронта, и офицер. Защищающий родину. Непонятно, чью именно. Вася. Разве он мог не стрелять? Награжденный герой, исполосованный пулями или, возможно, шрапнелью, если она существует. Так они вдвоем и подергивались, радуясь своим деткам, тут же ползавшим по ковру, и ко мне лезли черные мысли.

Притягиваются противоположности?.. Никогда не поймешь, с кем живешь. Он сегодня клянется, целует, а завтра ты слышишь, что ему нужна домработница или жилье по дешевке. В твоем чумазом от сажи лице, вечно в печке с дровами. Где и смола, и полешки не сгорают, не переведутся. Или свекровь твоя жаждет потомства, а он привык ей услуживать. А вон милая девушка, по ночам проверяет мобильник, карманы и нюхает твой пиджачишко - не присосался ли волос. С кем ты там блудил в ее мыслях? Мужчина стареет и наконец соглашается прекратить холостяцкие радости: ноги нынче гнутся не так, в доме сплошь сквозняки, ну и как там с таблеткой и чаем. Очки на нос и умные книжки. Теплой псины уже не хватает. И ее будет некому выгулять.

Мой приятель освоил ИИ, чтоб ему хоть кто-нибудь врал. Достоевского точно продолжат, а вот Гоголя - никогда. Подружка не заморочилась, завела себе стаю кошек. Раньше их роль выполняли будильник или чайник со свистком, круглосуточное радио, но кто ж теперь слушает новости, если хочет еще улыбаться. К слову, мало кому улыбнется: когда убивают у соседа, взрывают чужие замки, а ты под пледом начинаешь день с происшествий, - за окошком снег падает тише, настроение ровное и полет как будто нормальный.


3.

Вы же знаете, как это бывает. Как вдохновение с неба. Сидишь себе в проселочном автобусе, глядишь тупо на ветки сквозь немытые окна, то так, то сяк от солнца закроешься, чтоб оно по глазам не стреляло, а тут бабка еще трется задом, заставив проход баулами. И ты видишь, штаны твои мокнут, но через бабу прыгнуть тебе не с ноги, опираешься ярким пятном, она что-то уже заподозрила, ну да свой груз ей важней. Ты кричишь водителю: стой! Он дверь открывает гармошкой, и ты спрыгиваешь на ходу и бежишь по заросшей тропинке. В самую чащу, чтобы там довершить свое дело. Неповинный в страсти и похоти. То на птиц она, то на зверя. То на мать поднимается, похоть.

Я не знаю, как там Васю подговорили. Он якшался с сирийскими беженцами. Такие чернявые, мелкие. Очень тесно семейные люди. Отец, три сыночка и дочка. Пережили они ад войны, наконец оказались в Европе, повезло им тут зацепиться. Еще больше уверившись в том, что длань господа их направляет. Сыновья пошли таксовать, и к отцу со всем уважением. Дочь - понятно, не человек, а подай-принеси, но все же гордились, любовались и строили планы. Подороже продать и отпраздновать. Подождать оставалось недолго, пятнадцать лет уж невесте. Дома давно б уже выдали, нужно было еще до отъезда.

И тут вдруг недолга. Насмотрелась девка на запад, объяснили ей в школе, неверной, и пошла судьба враскорячку. А сирийка ладная, гладкая. С пол-лица глазищи буравят. В пол не смотрит и голос повысила. То отцу надерзила, то брату. Наказали, конечно, как водится. Так что дома сидела неделю, синяки свои не показывала.

Васька тоже ее присмотрел - да куда ему, атеисту. При жене-бразильянке и детках. А тут, видно, с резьбы сорвалась, намазала губы помадой, да еще красной и с блестками, без платка вышла в сеть. Опозорила Сирию, кобра.

Отец сразу проклял, почернел. Только молится да молчит. Чай не пьет, не обедает. Братья сунулись по родным, но и от них все шарахнулись. Долго думал отец да шушукался.

Как-то утром сидел Вася с детками. Старший умный такой, разговорчивый. На профессора-деда похожий, ну да Вася и сам плохо помнил, как водил ему дед по страницам, учил младших любить, маму слушаться. Там и Пушкин тебе, и Шевченко.

Машка мелкая, куколка-Маша, абрикосовый пух меж лопаток, а ладошка на солнышке светится, сквозь нее лучи золотятся. Вася всхлипывает от гордости, и любовь его заливает. Он купил им котенка и птичку. Попугай из клетки помаргивает, а котенок вибриссами ерзает. Нужно имя придумать голландское.


4.

Жили-были уже, поживали. Ну а что впереди там за раем? Кто-то видел, - въезд воспрещен? Ад ли, рай протопчешь - что дальше?

Кто вообще тут осваивал эту технику выхода из любви и из похорон? Мол, я всегда иду только вперед потому, что не вижу себя сзади и сбоку. Да и что сердиться на жизнь? Порастает историей, подергивается фантазией. Так, твое слегка поюзанное счастье. Если в руки и лапы далось. Мой хвост мне не виден, и ладно. А то сидишь как зверь в укрытии, ждешь своего счастьица на краю пропасти, мироздания - а еще все надеешься, улыбаешься глупо, как маленький.

Не иди, главное, в ногу, а то разрушится мост. Человек - это штучно, не группа. А мы думали - это друзья, под гитару компашка и с водочкой, потом выводок твой у камина. Который час? Смерть. Сколько времени, говорю, осталось? - Любопытно, что на санскрите они "кала", омонимы, это и смерть вам, и время. А с соседями жить нужно дружно. Это они крыльцо твои обивают, снег с валенок стряхнут веником и так славно выдают во время войны, из рвения к правде или за сребреники, не суть: ты уже все равно не узнаешь.

В общем, как сказал Пастернак, "жена должна быть глупой". Так что мы отсюда и пляшем. Не успели сосватать сестру. А в чужой стране нужно ждать возраста. Никакого терпения нету.

...В этот день, если помнишь, лет сто двадцать назад 21-о ты решил вернуться в семью. Выбирал, смаковал, резал руки - но свои детишки дороже. Не так важно теперь, и кто я: лицо позабыл ты давно, Гюльчатай - это хамелеон, хвост отвалится на лету, ее только и видели. Ровно месяц исполнился, как на полке в шкафу поселились твои рубашки и джинсы, мои дети привыкли к тебе и родные смирились, и для всех мы были женаты. Но ты взял за правило по утрам бежать через город - отводить своих в детский сад, а потом возвращаться опять сюда, на работу. Я, конечно, во всем потакала, так как был уже и инфаркт, и истерики с анестезией, и ты все-таки был меня старше, как ни есть святой или гуру. Без тебя день пережить трудней было, чем целый век. Но теперь жизнь прошла, Василек, "Пенелопа насытилась плачем", это уже слепой Гомер констатировал, дай бог всем такой его зрячести.

...А семья - это всё, и сирийский отец наказал своим сыновьям привезти сестру в условленное место. Сказано - сделано, у нас парк на польдере классный, караулят цапли лягушек, утки плавают гордо и молча, никаких тебе бегунов, комары только летом, а сейчас-то еще не просохло, под травой и кустами болото. Светит солнышко легкое, белое. Эх, прекрасна жизнь молодая!

Но отца их ты сам подвез, Вася. На голландских своих жигулях. До сих пор сидишь за рулем - ждешь, когда они все возвратятся, будешь руки от запаха девичьих духов отряхивать, как от жабы. А что было? Да ничего. Может быть, у них так полагается. Братья кляп сестре вставили в рот. Чтобы морда ее не блестела. Ну связали ноги да руки, чтоб отцу наконец поклонилась. Покурить вернулись к машине. Поболтали с тобою, приятель. Там в болоте ни стона, ни всхлипа. Отец знает семейное дело. Кадыком подвигал, сглотнул, да и глянь, наконец распогодилось.

Ах как сладко теперь представлять эти милые рожицы, искаженные страхом и болью. И евреев сюда, и цыган. Только эти все вечно живучи. Пусть полощется что-то попроще, хочешь птичку, или любовь. Из предавших нас можно составить не город, зачем мелочиться. Мы в какой-то эпохе схлестнемся. Там, где слабые победят потому, что сильнее нас нету.


21 дек. ++


Не бойся, я его не отниму.

Так хорошо, светло в моем дому.

Собаки бродят и гуляют тени.

Зачем мне вещь, когда среди растений

Сама я заблудилась не вчера,

И объяснил он мне, что жизнь - игра.

Сквозь монстров продираясь, ищешь свет.

Как не споткнуться, господи. Подняться,

Отталкиваясь от чужих планет,

Как слову от последнего абзаца.

Перелистни меня, дочитан том,

А свято место пусто - на святом

Клеймо поставят и бессчетный номер.

Зачем терзаться? Если был, то помер

Пожар любви, спалив и нас вдвоем.


26 дек. ++


В твоем лице зияет весь Кавказ.

А музыка полощется у нас -

Так чтоб не слышать воплей и молитвы,

Когда ты хлынешь горлом через член,

Вонзится небо в перепутье вен

И всё сотрут и кровь моя, и ливни.

Осядет наст, прорежутся цветы,

Взойдешь посмертно и растаешь ты, -

Мы в Шамбале у светофора ждали,

Покуда стрелки нам переведут,

Веков - направо и назад - минут,

Что не хватило на штрафном вокзале.


++


Меня из жизни выдирают с корнем -

Еще и не такое похороним:

У марта - жертвы, а у Марты кто,

Когда во сне кричит она и просит?

Когда дитя перерастает взрослых,

С плеча чужого выбросив пальто.

А там в кармане талая монетка.

Родная память не с того ли света,

Где ты меня выкручивал бельем

И, наизнанку вывернув сознанье,

На крыше кошка билась между нами,

Чтоб не оставить навсегда вдвоем.


++


Где ж ты, друг мой дорогой?

На руках покачивал

И отпихивал ногой

Беззащитной и нагой

Потому, что значила.

А была бы на полу,

Отпечатком в кафеле

На вокзале, на колу -

Да лгала бы, что люблю,

Загибаясь в кайфе ли.

Мылом тела смоет век,

Слезы вверх не капали.

Смерти поровну на всех,

Но как высчитаешь смех,

Нацедив не так ли?

Фиолетовый твой рот

И кудряшки по ветру,

Это жизнь наоборот

Закрутилась у ворот,

Где мы оба померли.

Мне тебя бы пожалеть

Надо было, милого,

Да песочные часы

Не пропустят эту плеть

До нейтральной полосы

За земной могилою.


27 дек. ++


Я по тебе прохаживаюсь вкось

И вкривь, прости мне женское занудство.

По вешенкам твоим - поди и брось,

По вишенкам, ударившим в беспутство.

В твоих борделях я была уже,

В монастырях томилась и бледнела

Я кровь стирала на твоем ноже,

Асфальт слизала, смыла до пробела.

Меня не спрячешь от любви твоей,

От ненависти тряпкой не укроешь.

Как псиной мокрой ни гони взашей,

Она твоя - и выкормыш, и совесть.

Что расстоянья нам, что времена?

Перелистай и, начиная снова,

Тверди все те же злые имена

И данное когда-то всуе слово.


++


Возможно, ты в Израиле теперь.

Неряшливы и суетны планеты.

Все та же полка и все эта дверь,

В которую, как прежде, хода нету.

За ней, конечно, сад и абажур,

А поменялась мода ненадолго -

Все тот же жор от глянцевых брошюр

И шелест слов, и ни любви, ни долга.

То прыскают в ладони и кусты,

То разлетятся дети мотыльками.

Расчерченные клетки накось ты

Раскрасишь ноликами и венками.

Куда нам деться от своих крестов,

Разбросанных повсюду поименно?

Поводырей, блюстителей и псов

Я узнаю по прихоти казненной.

Член хлынет горлом. Это маячок,

И многих подсадил он на крючок.

С ним не поспоришь, он на то и член,

Беря едва ли не с пеленок в плен.

С колен поднявшись, раны зализав,

Азарт его умерив, пыл пирушки,

Чужое слово возвратишь назад,

А камни - на погоны и ватрушки

Нам, заблудившимся в сыром лесу,

Где мыло тела растечется воском,

Пока тебя я на руках несу

На свет беспамятства у перекрестка.


++


Моя старушка, Киевская Русь.

Побитая, как девка в групповщину,

Так, что отныне словом не берусь

Назвать героя, рыцаря, мужчину.

Что там за раем? Воспрещенный въезд?

Не хватит места всем по разнарядке?

Пылают кущи с птицами окрест

И звери стонут. И у нас в порядке.


28 дек. ++


Венецианское стекло канала

Щемит, как масло в керосинке,

Пока глаза не выест, чтоб ты знала -

Не по размеру жмут ботинки,

Душа до тела дорасти не в силах,

Любовь - до смерти дотянуться,

И в отражении любом Россия

Лакает нас с тобой из блюдца


++


Наш сумасшедший дом вперед летит.

Шагает гитлер по планете.

Как сладки слезы ваши, дети.

Как зверски мучит аппетит.

И кровь дымится, сенокос

Темнеет от потока слёз.

И золотая рыбка в сети

Сама журчит, и раб в раю

Вздыхает, что не все в ответе:

За нас вспахали колею.

Акулья морда бультерьера

Беззвучно клацает в народ,

Что он велик, и с нами вера,

И вспять выводит поворот.


++


Не люблю слабых тихих мужчин,

Да и альфа-самцы как-то мимо,

Член встает без особых причин,

Обминая убожество мира.

Врач свой дар потерял, божество

Надломилось, как ветка граната.

Напросвет изучаешь его -

Где за жизнью и смертью расплата.

Мокрый снег сохраняет следы.

Вдоль границы любовь или нежность?

Обнимаю, как небо сады.

И как нёбо вберет неизбежность.


++


Самодовольный обыватель,

Салатов жрец и упователь,

Не забывать ли прошлых зим?

Слегка поюзанное счастье,

Костлявый винный магазин.

А все же стала замечать я,

Что ускользают имена

И даты - это мы в сугробе,

Шампанским страсти утолив,

Еще выводим письмена:

У смерти климат, знать, суровый,

Как Финский нож, как наш залив,

И жизнь оттуда не видна.


29 дек. ++


Вот и все закончилось. Пора.

До чего неравная игра.

То на цирлы встанешь, к облакам

Обратив измученные очи,

То себя отхлещешь по рукам,

А любовь тебя и знать не хочет.

С кем прощаться и кого простить,

Как прощенья попросить у ветра?

Был ли ты - и след уже простыл,

Только пенье птицы на поверку.


30 дек. ++


Поля подснежников. Когда-то это было

И не осыпалось. Перелистни меня,

На перекрестке месяца и дня

По звездам путь определяет сила.

В глаза собакам заглянув, приют

С собой нести по бездорожью света,

Где нас с тобою не было и нету,

И палачи без нас уже придут.

Война клубится, так в тумане лес

Облез и тихо плещется, горелый.

А все ж чудесна жизнь была. Велела

Не забывать себя на склоне лет.

Как сквозь пространства и без кожи мы

Общаемся с тобой через столетья,

Вот так, не торопясь, хочу успеть я

Еще дотронуться до той зимы.


++


Квадратный корень из твоей любви

Извлечь и опыт, технику разлуки

И выхода их похорон и муки,

Где только снимки и следы твои.

Как птица голосит над нами! Звон

По птичке и зверью наизготовке

Ложится маслом по сухой грунтовке,

Отскакивая с четырех сторон.

И ты, пригнувшись, от судьбы бежав -

От страха уши заложило - мельком

Ко мне вернулся на последнем метре,

Теперь не телом, - всей землей прижав.


1 янв. 2025: ++


Первым уходит секс и надоба видеться.

Так река бежит в берегах, не оглядываясь,

Или солнце из облаков, красна девица,

Для себя сияет, ну и едва для нас.

Дальше можно не слышать голос - помехи встроены.

Разбираешь на чувства крик, на эмоции.

Ты нашел, чем пугать, когда брали Трою мы,

Хоронили своих - или так, как придется.

На рассвете не важно, где ты, с кем пьянствовал.

Обнимал ли кого - лишь бы не было холодно.

Только б ты, у судьбы отнимая пока свое,

Был здоров и любим, не испытывал голода.

На закате покой разлит, в поле лошади

По колени в тумане звезду ждут, отходчивы.

А посмотришь ли ты меня еще походя,

Так любовь - навсегда, ну а мы - между прочего.


++


Любовь сусальным золотом

На полотно ложится.

По полотну железному

Последний поезд мчится.

По грядкам непрополотым,

Он пропускает станции, -

Мы не о нем, о ком это?

Кому бы тут остаться.

Не о тебе, так занятом

То на войне, то в небе.

Не о тебе, беспамятном,

А надо - о тебе бы!

Не слышит поезд, булькает,

Из проруби согреться.

И канонада гулкая

Ему почти по сердце.

По грудь ему, подернута

Травой заиндевелой.

Не о тебе - о ком это,

Теперь мне нету дела.

Но патиною тонкою

Сворачивая рельсы,

Я все молчу - о ком это?

Ни адреса, ни рейса.

И лишь забьется в облаке

Заблудшая ракета,

Ее молю - о ком это?

И не было, и нету.


++ (стилизация)


Она сказала - дождь, закрой окно.

Ты подошел и там меня увидел.

На цыпочках, белей, чем полотно,

К стеклу прижалась я - и ты не выдал.

Она сказала: обними меня.

А ты не смог, сослался на работу.

Луной в окошке на исходе дня

Висела я, напомнив вам кого-то.

И в час ночной я освещала путь,

Проложенный когда-то нами вместе,

Чтоб ты не смог теперь уже свернуть

Ей сигарету - и с тропинки чести.

У вас комфорт, гармония и быт.

Любить ведь можно отблеск, тень и кошку,

Которую к дождю всегда знобит:

Луна зовет и облучает плошку.


2 янв. Рассказ. Именины.


Врач стоял у окна и пристально думал, что все эти внешние прелести не заберешь с собой ни в другую страну, ни в вечность. Наконец у него было время побыть с самим собою наедине: он стал юным пенсионером, но и это не означало заслуженного отдыха, кофе в постель и таблетки, как коту - молочка, а все же жизнь поменялась, хотя и продолжалась работа. - Неподъемный, круглосуточный, как всегда было, труд психиатра, и уж кто лучше знал, что нормальных их не бывает, как писателей или артистов. Если мы о талантах.

- Дурачок, ты пролил, - сказал врач, повернувшись к коту, и нагнулся к нему вытереть мордочку. Кот воспользовался штаниной, но хозяин снова "отсутствовал" - его что-то тревожило, никак было не вспомнить, что именно.

- Не забудь авокадо и зелень, - прервала жена, входя в комнату.

Врача звали Иван. Как ни странно, был он евреем, по крайней мере ментально, и судьба его гладко сложилась. Отучившись в российских столицах, защитился он репатриантом, преуспел и разжился на фоне прочих сограждан, пациенты его обожали (в душе ненавидя не меньше), он нажил себе благодарных деток и внуков, пару раз уже разводился и погрузился в пространство. Оно было сперва очень шумным, компанейским по праздникам, интеллектуальным на конференциях, безалаберным в тех горах, куда он вползал по веревке и где пересекался с друзьями. Затем все это стало привычкой в той прекрасной зеленой стране, где сама цветет каждая палка и всегда улыбаются люди, и он сжился с собой, передвинув стрелки поближе - из молодости в наш незыблемый опыт, а потом уже в высшие сферы.

Словом, так затянуло болото, как когда-то смотрел он на родине: в тине вязнет сапог, отделяясь поспешно от пятки, и ты прыгаешь на одной ноге, уцепившись за тонкий ствол крючковатой карельской березки, а она летит вместе с корнем из бурого мха за тобой, и ты плюхаешься всем телом в ненасытную жижу. Раскрасневшись от пота и ужаса, ты царапаешь листья ногтями, раздавив морошку и клюкву. И потом пытаешься веткой достать свой отплывший сапог, а он чавкает, наполняясь, заглотив стоячую воду. Уплывают каблук и калик, задник и передок, накреняется футор и, приветно махнув тебе, ушки исчезают в трясине, где тебе самому сейчас бы самое место - ну да сжалилась, видно, фортуна.

- И коту конфет и сухариков, - снова в доме мелькнула жена, протянув ему список продуктов и, чмокнув походя, заторопилась к машине. Ему снова затикало время, гулко переливаясь из пустого в порожнее, и он больше не знал, что поделать со своим выходным. Глазами порыскал по полкам и глянцевым корешкам, почитал стоя и несуразно, сгрыз печенье на кухне, полил на балконе все мимо, оступился на кафелине, чертыхнулся, позвонил своим медикам-детям, убедился, что друг его занят... И назойливо лезли мысли, не оперясь, не оформясь, так как день тянулся к жаре и уже покалывал лысину.

Это было, пожалуй, последним, что запомнил он перед войной: как сгущенка, тягучее счастье, постоянный свет солнца и неба, замечательная страна, то стрекочущая, то цокающая, свой язык, колея, чувство выполненных обещаний и превзойденных надежд. Быт, накатанный вроде лыжни, кот, потом разбомбленный, и высокий забор, никому не служивший препятствием. Не вернувшаяся жена - и бессонница на два года. Если вдруг удавалось прилечь, то он сразу проваливался, научившись спать под бомбежкой. Только слезы, горе и кровь, изможденные лица соседей, грохот в небе, когда переворачивали планету, турбулентность моря и дыма и свой собственный устремленный взгляд на паническую атаку пациента, чужая зажатая голова в ладонях, не твой голос, пустые молитвы, запрокинутые созвездья. Оживился язык, обновив лексикон и добавив туда ложку юмора. Ракета-перехватчик, ложный сигнал тревоги, дрон. Это сенсоры среагировали на подозрительную воздушную цель, оказавшуюся птичьей стаей. Да, в их сторону был выпущен перехватчик. Сколько птиц убито и сколько зверей разлетелось? И травмированная страна с самым умным смешливым народом.

Всю войну Иван был героем. Отпахал до последнего такта, а теперь наступило затишье. Всё в стране его изменилось. Неуютный дом без любви, своя жизнь у внуков-детей, вечные распри в правительстве, так позорящие народ, и он чувствовал это посмешище. Цены прыгали температурой, обирая его пациентов. Как обычно врачи и ученые, был Иван атеистом. Мир за жизнь свою он изъездил, как турист, по обочинам смыслов, и всегда стремился обратно. Нынче что-то в нем надломилось. Унижение от властей, вечный шум невоспитанности, выдаваемый за свободу. Поредевшие встречи друзей. И хотя он всегда всем был нужен, но его люди просто использовали. Он всегда был на это готов, согласно любимой профессии; это стало не выгоранием, а каким-то новым этапом, когда страны под нами мелеют, горизонт вдруг приподнимается. Ты оказываешься в изоляции между жизнью и смертью, до которой так мало осталось. А прожить можно так или эдак, ты же сам кукловод, себя дергающий за ниточки.

Он когда-то был очень талантлив, наравне с гениальностью. Замораживал залы, раскрывал границы сознания, и он всегда медитировал. То ли опыт забил ему поры, отчего слух притупился, то ли возраст подкрался тихонько и теперь его обволакивал, но Иван враз обмяк после этой тяжелой войны и стал сам с собой разговаривать. На своих родных языках и в таких привычных реалиях, из окна видя пальму, где от света щурились стекла, и широкое знойное небо, а зимой уплывала дорога, собирая следы, будто тени. Дождь звучал пустотой в барабан, а Иван еще рвался наружу, все стараясь понять - мир меняется или мы, как в замкнутом стационаре. И отсюда не было выхода: здесь мой дом и тут мои люди.

Это были его именины.


++


Дымится скрипочка у входа

За облака.

Я жду, когда туда погода -

Наверняка.

Зачем спешить? Когда толкают,

И так пройдешь.

А все же музыка какая

Под этот дождь!

Родная очередь и лица

Своих. И печь

Дымится, чтоб в слезах двоиться -

Куда нам течь.


++


Быть в чьей-то жизни путеводной.

В дверь постучать, открыть окно

На расстоянии - а вот не

С тобою, милый, суждено.

За стол садясь, тарелку сдвинуть.

Нож не ронять - а то старик

Придет и рот залепит глиной,

Чтоб не смущал твой стон и крик.

Цветы поправить в сонной вазе,

Там головастики уже -

Ты помнишь? - завелись, но разве

На этом жили этаже?

Твое ли имя там звучало,

Моя ли тень маячила?

Как будто жизнь опять с начала

Нам ничего не значила.


++


Дай руку мне - пройти по облакам.

Добро там не подвластно кулакам.

Нет мести и надежд пустых, и слов,

Поскольку там на всех одна любовь.

Как поле васильков она, внизу

Колышет ветер солнышком в глазу,

Как музыка летящих лепестков,

Засыпет время и меня песком.

Так перед тем, как слиться с тишиной,

Поговори, любовь, еще со мной.


++


Любовь летуча, как пыльца.

Ей ни начала, ни венца.

На взмах ресниц она восходит

И тлеет, разгораясь вновь.

Она была. О прошлом годе.

Стучала в дверь мою любовь.

Я веником стряхнула снег

С крыльца и подняла на смех.

Я на замок себя закрыла.

Моя любовь меня забыла.

Она теперь бездомной псиной,

Поджавшей хвост, проходит мимо.

Ее прикормят, позовут.

А я одна все так же тут.

Блестят ступени, к солнцу путь

Расчищен... Нет, не дотянуть.


4 янв. ++


В день рожденья бывает, как в час похорон.

Стол накрыт, звон бокалов под граем ворон.

Ни язык не поймешь, ни намеки и шутки.

В тишине тост о счастье протяжный и жуткий,

Блеск луны или стали в созвездии крон.

Параллель наших жизней, свинцовый урон,

И улыбка на фото - застынь в промежутке.


Где ты родину видел, скажи мне, не эта,

Что, забрызгана светом, легла на ладони,

И неси ее мимо кровавой погони,

И на марше последнем не песенка спета,

А хрипят и под дуло бросаются кони.

В час прощанья безмолвное эхо привета -

Прислонившись агавой к ростральной колонне.


Подними небеса, горизонта от горя

Тут не видно, девятым симфониям страшно,

Что они погребут под собою, как море,

Вал девятый и полдень любви рукопашной.

Я растила тебя, чтоб над бездной вчерашней

Приподнялся и ты мотыльком в разговоре

И дыханья хватило тебе - и что дашь мне

Перепрыгнуть вселенную бури и воли.


Ты остался, где был - в нашей памяти общей,

Там во льду собирают крупинки гранита,

Так что дело не в том, где нам сплетни полощут:

Всё забыто упорно, но всё не убито,

И дворцы по ночам проклинают и ропщут,

Что их бросят на грани молитвы и быта,

Чтоб дрожали от взрывов и плакали громче.


Ты остался, где белою ночью ногами

Можно дрыгать, как хочешь, но дело не в этом,

С кем ты спишь принудительно и, моногамен,

Призываешь беспамятство страсти к ответу.

И не в том, что двоих замарашек планета

Волочит по спирали, а проще кругами,

Чтобы сжить наконец их со сцены и света,

Утомив перекрестками или бегами.


Знать, как только приблизишься - так убирают,

Чтоб тебя не стояло, поскольку октава -

Для толпы, а нам спектр возведут за горами,

Все оттенки души, как на кухне приправа,

Пересолена жизнь, да судьба подгорает,

Поверни ее снова хоть слева направо.

Кол осиновый в строчку забит с номерами,

Кто внизу - и где сверху отпляшет орава.


У тебя загазовано небо жилое,

Нету птицам там места, а мне-то тем более -

За столом, будто раною ножевою,

Пропечатано эхо меня или бойни.

Это точку-тире я вминаю в былое,

И в обойме лишь ты, никого нету кроме.

И гудит светлый праздник без нас, и душа

Отлетает к тебе, попрощаться спеша.


++

Марине Петряевой


Снег пошел. Дома закрыли

И меня в одном забыли.

Не летает, не плывет,

Поезда тебе не свищут,

За окошком Новый год.

Нет меня, тебя не ищут,

Спит на печке пьяный кот.

Снег взошел до самой крыши,

Разгребать невпроворот.

Снег ложится настом выше,

Заложило уши льдом.

Тишина себя не слышит,

Продирается с трудом.

По тугим сосулькам небо

Все ушло через века.

Для кота лазейки нету

Зализать свои бока.

Смерть закидывает невод,

Уж теперь наверняка.

Тишина. Никто не стукнет,

Водка капает на кухне.

Вспоминай издалека.


7 янв. ++


Бог с бронхитом был. Огонь погасший

Ворошил, кизяк перевернув.

Ничего не спрашивал о нашей

Жизни, ледяной и рукопашной,

Где с тобой мы вечно шли ко дну.

Он одну смолил тростинку, ворот

Запахнув от ветра напросвет.

Улыбался, так как был непорот.

Избегал любого разговора.

А у нас другого бога нет.

Мне бы бухнуться ему в колени,

Ноги вымыть, расспросить о том,

Для чего довел до исступленья,

Сколько ждать еще его явленья

Там в хлеву с волхвами и скотом.

Сколько нам еще лететь до низу,

Бить зверье и наступать на птиц,

Сколько газу в камере и, выжив,

Почему мы снова в эту жижу

Упираемся, упавши ниц.

Он покашлял скорбно и басово,

Деловито выдал мне огня.

Мол, приди еще однажды снова.

Чтобы знала ты, вначале - слово.

Не за нищих духом. За меня.


8 янв. Рассказ. Подснежники.


Не знаю, зачем я вам это рассказываю. Может быть, чтобы перебить свои планы и не идти гулять: ночью был ледяной дождь и за окном скользко. Транспорт встал, назад не вернуться. Или потому, что у меня фотографическая память на мелочи, она как фантомные боли. Да и сколько было прекрасного!

Вчера вспоминала ни с того ни с сего, как сбежала я после помолвки, случайно увидев в гостиничном холле будущего претендента в семейных трусах: я не знала, что у мужчин кривые волосатые ноги, и в шестнадцать лет это открытие. Для глупой тургеневской девушки. Вчера был его день рождения...

В общем, память пошла по ногам: вот мои мама и папа сутками режутся в преферанс в "большой комнате" с другой парой - Катей Штапель и Гришей. Дым висит фиолетовой тучей. Они записывают на листочках химическим карандашом столбики цифр, а мне скучно, передо мной качается коленка басом смеющейся Кати, и я с восторгом всем сообщаю, какие у нее густые мохнатые ноги. Все в ответ улыбаются, это ж приличная публика, но с третьего раза моя острота не тянет.

Мама с Катей кладут меня в "детской" - тихий час малышам обязателен. От нечего делать я расковыриваю зияющую дыру в штукатурке возле подушки. Там другие миры, и я в этом не сомневаюсь. Розовая стена кусками падает на пол. Меня никогда не ругают: еще не появилась в доме та нянька, что потом меня развращала и била утюгом в валенке, но мы сейчас не о грустном.

Гриша Штапель наверняка большой ученый и коллега моего папы, тогда еще нас не бросившего. Я впервые слышу имя Гриша - может быть, это тот парикмахер в доме напротив?.. Ну нет, он, наверное, Гриша второй. Меня торжественно ведут стричься, я ору что есть сил, на стене висят кожаные языки для точки ножниц и бритв, меня обещают опрыскать в конце экзекуции из стекляшки одеколона с громкой коричневой клизмой. Запах мерзкий и несмываем, пожилые мужчины советского замеса это помнят отлично. Я сижу на доске, перекинутой через кресло, чтобы ноги мои не достали, а молочные зубы не кусались и вообще не царапались. И я вижу себя перед зеркалом - в простыне, с темной стрижкой "под мальчишку", растрепанной башкой и слезами румянца. Богадельня Гриши находится в доме напротив от нашего на улице безымянной, о которой я и рассказываю.

Почту нам приносят по Авиационной, но вообще это Демонстрационный проезд в Ленинграде, и об этом не знает никто. От рельсов с трамвайным звоночком - и до кинотеатра "Зенит", снесенного после меня, так что он стоит в моей памяти и никем не разрушен. Перед фильмом я там выступала, но уже много позже.

Если вспрыгнуть на подоконник, что строго запрещено, то из трех наших окон видна Московская площадь, спроектированная моим дедом. Его дом с единственным эркером, а прямо подо мной тот веселый проезд, в котором собирались и откуда строем шли демонстрации с воздушными шариками, транспарантами и раскидаями. Еще можно погуглить, что это. Мне полагался петушок на палочке - сосучка с горьким запахом от кашля, а также красный жесткий флажок с вырезанным треугольником и оранжевою патриотичной волной. Главное, что мое законное место было на плечах отца или деда, но последнего - ненадолго, так как он возглавлял демонстрацию.

С нами шествовал духовой оркестр, музыканты отплевывались на ходу и раздували щеки. Точно тот же оркестр начинал и чьи-нибудь похороны. Я сверху слышала унылую музыку и выглядывала наружу, но меня уводили немедленно, чтоб не дать увидеть покойника.

В этом доме напротив не только демонстрировали, хоронили и стригли, а потом открыли бордель. В промежутке там размещался мой родной детский сад, где я вылила перед комиссией на пол тарелку борща. Это стало моим первым противостоянием с властью, и меня должны были расстрелять, но комиссия в белых халатах посовещалась и отложила мою экзекуцию из-за начальственных родственников.

У дома напротив была крыша с крестами антенн и дымящимися в мороз трубами, а зима была там всегда. Пар клубился в стоячее небо. Как только солнышко появлялось после учебного года, на асфальте мелом чертили "классики", звонко капали сосульки и бесхозная девочка в мини прыгала через скакалку, с ключом от квартиры на шее. На ней были белые гольфы, и они означали весну. Она прыгала и через кривые клетки, один хлопчатобумажный гольф всегда сползал на ее босоножку, и я прекрасно это видела с пятого этажа: гулять меня не выпускали "к нехорошей рабочей компании". Точно там мы годами ходили с воспитательницей - сначала яслей, потом садика. Нас привязывали за веревочку, ее нужно было держать, строясь парами: так гуляли советские дети. Воздух тоже был обязателен, что в тюрьме, что на воле.

За окном моего Амстердама уже изрядно подтаяло, выходить как-то неинтересно. Вчера я везла из магазина сумку на колесах, и мне это сразу напомнило, как я тащу по той улице своих деток на саночках. Только тут сугробы свежие и сияют, а там были с черными проплешинами и в собачьей моче на каждом метре, лед под валенками скользил, и я все время теряла кого-нибудь из детей, выпадавших из санок. Полозья скрипели отчаянно, я бежала по сколам льда: мы опаздывали в сад и ясли. Удивительно, там работали и перевыполняли план точно те же воспиталки, так что мы о печальном не будем. Ведь рассвета зимой там и не было - ленинградская ночь круглосуточна.

Во времена перед неудачным сватовством лохматого жениха, на той крыше напротив разыгрывались состязания. Другие, столь же несчастливые претенденты демонстрировали самоубийство, и я боялась их отчетливо видных самострелов. У меня были поводы: в почтовом ящике я уже находила спичечные коробки с лезвиями в крови, мои мальчики резали вены и вполне могли застрелиться. Никого давно нет на свете, но их мамы все еще так и ездят в ужасе к нам, умоляя спасти своих деток.

Где Мандельштам заходился звуком, там Бродский - четкостью мысли. А я полжизни писала дурацкие стишки о любви, и она ко мне не торопилась. Всех нас связывает нить энергии - пуповина ребенка и мамы, птицы со стаей, хозяина с собаками и кошками. Кого больше, а кого меньше - но ты всегда чувствуешь провисающую энергию. Ее можно натягивать. Жизнь и смерть на нее не влияют, и расстояния тоже. С кошкой можно общаться без слов. Собаке - отдать команду из другой части света. И любимому пожелать доброго утра, к тому же расслышав ответ.

Так что память жива, она смахивает на Севастопольскую панораму и диораму. В разрезе и вкруговую. А всего-то, выпал снежок. Сколько лишних ассоциаций.


++

Ларисе Павловой


Вот все думаю, чем же можно меня напугать. Знаете, есть такая игра с кошками: за косяк спрячешься - и неожиданно выглянешь. Или показать коту огурец. Прямо умора. Вы никогда не клали руку в пасть вожаку стаи собак, когда он нападал на твою? Я клала уже в девять лет. Вообще без последствий. Разжимая мертвую хватку. Моя же собачка дороже! Точней, мой беспутный кобель. Он не пропускал ни одной юбки, насиловал каждое пальто изумленных гостей, и ночами я металась в сугробах Финского залива, часами крича во льдах его имя Нэд. Тогда полагалось давать кличку на определенную букву. И не спрашивайте, почему мою огромную большеглазую куклу назвали вдруг Кадрой.

Ну ладно, блудливый кобель - это хорошая школа. Из других приносила я двойки. Нас зачислили в школу собачью, и вот там приучили обоих не реагировать на близкий выстрел. Знаете, у подростков есть такая присказка: ты чего это, как дворняжка, на каждый свист отзываешься?.. Так вот мы не оглядывались. Приучали нас под пистолетом.

Дальше было голодное время. Своим деткам несколько лет я покупала в столовке исключительно вымя и кости. Там когда-то с черного хода, раз в неделю за трешку, выносили нам корм для Нэда. До сих пор ненавижу запах столовских котлет. Я их таскала мешками. Нэд жрал из них чье-то мясо и выплевывал булку. Так что блат сохранился, и я потом им воспользовалась.

Вымя с прожилками в вареном виде легко режется острым ножом. А кости не берите трубчатые: их осколки опасны собакам и тем более вашим детям. Варить нужно долго, как студень. Ваш копеечный коллаген еще отольется вам в старости.

Интересно, чем вы зарабатывали? Я печатала на машинке стихи графоманок за орехи пекан. Повезет, так еще и за грецкие. Валютой тогда был спирт, но его у меня не водилось. Кстати, о высокой кухне. Замечательны кислые цветочки бегонии, барбарис с куста во дворе (мы не знали, что его нельзя с алкоголем), также очень пикантны белые соцветья заячьей капусты. Каринку (иргу) желательно не путать с волчьей ягодой, обильно украшавшей газоны возле нашего детского сада. Тростник у залива заменяет вам сигареты. А из клевера с кашкой превосходно сосется нектар, ради этого можно быть пчелкой.

Если кто-то застал помойные круглые баки на каждой лестничной клетке - у них были железные крышки для отпора врага. Лучший щит поздним вечером. Также работал строгач - железный ошейник у Нэда. Когда ты защищаешь собаку, это самое первое дело.

Я так думаю, что мое поколение не только ласково порото, но пережило и березовый веник, и хлесткие охи крапивы, и отцовский ремень с красной звездой, и любящую материнскую затрещину - кому повезло так, как мне. Наши девочки гуляли в капроне при минус тридцати, а уж закрывать шапкой прическу, сразу выбежав после душа, да если это еще не минус сорок, ну уж совсем анекдот. Вывихнув ногу, ты все равно наденешь высокие каблуки, собираясь на вечеринку. Разве мы не умеем закалывать платье булавкой так, чтоб она расстегивалась наружу и не впивалась нам в талию? Так усесться на батарею в подъезде, целуясь, чтобы попу пускай и ошпарить, но не сжечь окончательно?

Неужели мы ничего не придумаем, кроме взятки и секса, чтобы вытащить заметенного друга из вытрезвителя? Не расскажем учителю ради троечки вместо пары, что у нас смертельная болезнь, еще не известная миру, и его приглашают на похороны?

Мне отлично известна ваша радость, когда вы меняете шубу в шкафу на демисезонное - кто ж придумал такое название?! - пальто и находите там в дырке за подкладкой килограмм монет. И уже не нужно бежать сдавать макулатуру с бутылками, ведь на эту мелочь вы проживете полгода.

На заднюю подножку нужно вскакивать так, чтобы ноги не занесло под колеса. По телевизору бить ступней, а по телефону-автомату или с газированной водой - кулаком. Хуком, джебом там, кроссом. Вообще бить нужно утюгом в валенке: хорошие девочки не матерятся.

Влезать на дерево нужно на скорость. Дверь лифта открывать, отжимая острым предметом. Спичку чиркать о брючину или еще о подошву. С пожарной лестницы не убирать веревку, без нее туда не допрыгнешь. Готовя бражку под резиновой перчаткой, предупреждать друзей, что шарахнет она под коленки. Березовый сок не передерживать слишком, а то сидр и пиво закиснут.

Косу затачивай о камень. Цемент клади шлепками. Отмороженный нос три снегом. Горло лечи мороженым. К разбитому локтю приложи подорожник. Лопух? Сам лопух.

Сырые макароны хорошо прожевывай. Жевачкой сквозь них не плюются. И гудроном. И сосновой смолой, прилипает. Держа градусник на лампе, не перегрей, чтоб не лопнул.

А меня пугают войной. Отключением электричества. Мол, как мы будем без музыки. - Папиросную бумажку да на гребенку - поехали! Как свистит травинка сквозь пальцы!


++


Это я, продукт Чернобыля, новая общность - советский человек. Это меня запускали в космос с Белкой и Стрелкой. Кормили пирожками с повидлом и капустой на улице, за три копейки, и бабуся в оренбургском пуховом платке подавала мне эскимо из сухого льда в минус тридцать. Это я деревянной широкой лопатой освобождала Невский от снега и гнала пленных немцев, спекулянтов у Интуриста, поганой метлой по бродвею. Это я платила портье, чтоб мигнул он капиталисту, а потом открывала в европах ячейку пятой колонны. И мне точно есть, что припомнить.

Мы, челночницы с полными сумками в клетку, умоляли таможню. Мы протягивали липовые документы кассирше на Московском вокзале, чтоб нашла лишний билетик. И мы брали билеты в нагрузку в переходах метро на заморских артистов. Разве ты объяснишь европейцу? Зачем камень в стопке макулатуры. Почему из нового холодильника нужно ночью выкрутить проволоку. Для чего разбивают на лестнице лампочку, а потом идут по соседям с шапкой, чтобы они оплатили. Отчего мама и бабушка по очереди дежурят на коммунальной кухне, пока варят бульон, а сосед в свою смену елозит половой тряпкой у самой плиты?

Почему среди сытой Европы у меня консервные залежи. Нитки, соль и табак на обмен. Я не выброшу хлеб, - лучше мы насушим сухариков. Как вы смеете не доесть и оставить в тарелке на донышке? А моя блокадная бабушка? Ну и что, что есть в интернете. А у нас книги - на полке.

Я ограбила ваш шведский стол? У меня в каждой ручке по сумке? В каждой сумке по ручке? Позолоти, дорогой, погадаю. Чтоб ты так не жил. Да, я запихиваю ваш салат между кексом и курицей. Ничего, что с подливкой. У меня оно непромокаемо.

Это я, всех расталкивая, волоку внучку за ноги, чтобы мы успели в музей. Ну и что, что уже закрывается. У нас есть еще пять минут. Мы вдохнем свободного воздуха. Внучка в школе после расскажет, что тут у вас в первом зале. Гардероб и уборная? Мы успеем, не нужно наушники.

Почему мой турист стоит у витрины и плачет?.. Только вы его не успокаивайте. Оставьте мужчину в покое. Наконец-то оргазм, он расслабился. Что он видел в своем шинно-ремонтном цеху? Высокую комиссию при низкой зарплате. Да, он построил ракету. На которой мы вместе с Белкой. Она тогда не знала, что это еврейское имя, и что станет репатрианткой. Не перевела еще стрелку. А потом уж летела ракетой.

Зачем яблоко с рябиной между рамами? Ничего у нас не запотело. Яблоко склюем птицам, а рябину достанем весной, с морозу самая сладкая. Настоим и примем на грудь. Это у вас при бомбежках вылетят стекла. А у нас заклеены с осени. Мы всегда крест-накрест, мы с опытом.

Ну и что, что грибы несъедобные? Вы их просто не пробовали. А меня ничего не берет, я пропитана дымом и спиртом. Вы не знаете, как вытащить бойца с поля боя?.. Это вы не выносили своего пьяного мужа, одна - за руки за ноги.

Да, я с вами живу в Амстердаме. Вчера выпал снежок, транспорт встал. Они не в курсах, как согреть стрелки и белки. Чтобы ходили трамваи и забегали поезда. А я дочке сказала: где у нас завалялась оранжевая роба обходчицы?.. Посмотри там на кухне в ящичке, долото для отбивных. Молоток тоже сгодится. Не пешком же нам, в самом-то деле?!


++


Я говорю Ему: зачем ты мне

Жизнь навязал, в которой нету смысла?

Как биться в страсти или на войне,

Удерживая коромысло,

Чтоб лишних судеб ледяной поток

Не расплескался в нем у наших ног.


Не отвечает он, и волчий волч

Над рождеством в седое полнолунье

Спать не дает и будоражит ночь

Смертельной хваткой поцелуя, -

Так пес тоскует, плача у крыльца,

О жизни без начала и конца.


Под суперлунием и мы насквозь

Видны, а богу богово постыло.

Я говорю ему: и ты мой гость,

Как я с тобою слитна до могилы, -

Не отступаешь ты, садясь на хвост,

Как псина. В ведрах не считая звезд.


Лишь рядом быть, касаться словом дня,

Стук сердца слышать и лизнуть с ладони -

От одиночества и так меня

Луною погребают в этой кроне,

И вот преграда, человеку волк

Исправно платит свой заблудший долг.


Бог подает таинственные знаки,

Что любит нас любых, но невзначай

В рассветный час меж волка и собаки

Однажды опрокинута свеча

На строчку недописанной бумаги,

Которая кровит и горяча.


Из-за плеча не различить зигзаги.

Как дождь, проходит бог, тобой стуча.


9 янв. ++


Если вспомнит кто о тебе, так это мошенники

Дальних стран или так, поутру перепутают номер,

Кто-то помер поди, а близка была к завершению

Диссертация или мечта воплотиться в геноме.

Мол, и чашку подаст некто в старости, и приобнимет,

Мы же ценим, когда кто-то слышал, как тебя звали

В детстве-юности и по ошибке шарахает имя -

Поздравленьями к Новому году возьмет и завалит.

Снег струится по стеклам всё так же века, а продышишь

То, что колет под грудью и крепче сжимает, чем радость,

Оно сразу от счастья растает: карабкайся выше,

Там за облаком вынесут сон и тебе благодарность.

Красный вымпел на стенку и грамота, что долгожитель.

Ничего не поняв, отстрелялся и выдержал пытки.

Или, может быть, жизнью своей вы еще дорожите,

Ну а мне ее было с лихвой, да и солнца в избытке.

Ничего, что ты номер попутал и даже не в курсе,

Как меня целовал, да и клялся такими словами.

Ты и сам не в моем горизонте больничном и вкусе,

Да и целая жизнь пролегла косяком между нами.


11 янв. Рассказ. Милый друг.


Сначала я сделала на балконе кормушку для попугаев. Театр пользовался успехом, но в антракте я сама уже начала летать по квартире, задевая углы, и жрать крупу-семечки, а потом на сутки свалилась. Рожденный ползать не может долго выносить чужое порхание. Его давит свобода.

Потом мне подарили мобильник. Там жил внутри женский гей и каждый раз требовал называть его общим именем, отвечая мне ласковым голосом исключительно в мужском роде. Наверное, я произвожу такое впечатление на технику и стала совсем идиоткой. Отныне, как попугай, хожу по дому и все время ору "эй, гугль!". Помните это ощущение - по дороге на тебя движется странник и сам с собой разговаривает, еще и жестикулируя. Наушники ты же не видишь. Для филолога сильно, - Джемини двоечник и говорит мне нагло "Ока!". Я тоскливо вспоминаю нашего физика Юрия Леонидовича полвека назад, лохматого и с надутыми коленками на штанинах. Когда он поднимал глаза - "Ляля Мягкова, к доске", у меня уплывал горизонт, так что это дело с историей. Тройка в четверти мне не светила и по высокому блату.

Я сегодня свободна, так как у бывшего мужа ночевала любовница, а когда позвонила его медсестра, я повесила трубку. - Не нужно тревожить чистую мусульманскую девушку везде разбросанными вибраторами. Для нас с дочкой сплошной выходной. Все при деле, а мы развлекаемся.

Но с утра вернулись попугаи. Кормушку их подморозило, они сидят попами на геркулесе и его так, похоже, оттаивают. Они смотрят на Вас укоризненно, как будто это Вы Дед Мороз, тем более, что сейчас святки. Где-то там в России пару столетий назад. А мы в Нидерландах, каналы в этом году опять обманули и не стянуты льдом, печальные конькобежцы тоже смотрят на вас с возмущением. Пошло в мире что-то не так. Везде стреляют, хотя закончился фейерверк. Каждый день предрекают войну. Вчера вообще спрогнозировали конец света, но это опять же в России.

Больше всего я боюсь уронить телефон или нажать не ту кнопку. Тогда мне не покажут ни конца света, ни чем лучше кормить попугаев. Кроме того, на днях бывшему мужу стукнет сильно за восемьдесят, это дело нам надо отметить.

...Грустный светлый рассказ. Его можно сразу закрыть. Знаете, на что я реагирую в мужчинах? На дружбу. Так как я человек темпераментный. Пока другие рыщут глазами по брюкам, куда я не смотрела лет до пятидесяти из-за чопорного дворянского воспитания, я делаю стойку на тепло, понимание, что-то особое-неуловимое, о чем вам хочу рассказать. На гармонию. Вы ж не глядите цепной собаке прямо в глаза? Не провоцируете иноземцев, - говорят, что у некоторых народов прямой взгляд - это вызов. Меня совершенно не интересовали вздохи под луной, бесконечные серенады под окнами спящих соседей и толпы юрких поклонников. Они были как должное, звуковая помеха, потеря ценного времени. Но один человек всегда в памяти особняком, так как он друг настоящий.

Я смотрю, как распаренный сосед в доме напротив выскакивает покурить на балкон в трусах, чтобы тут же, субботним утром, обратно, и мне за него только радостно. Но бывает так, что все это в памяти перекрывает какой-нибудь тихий мальчик, молча щурившийся в сторонке и вздыхавший на расстоянии.

Сейчас вышел сериал о Кунсткамере. Ленинградских детей таскали туда, как положено, и я рано невзлюбила музей из-за консервных уродцев: я отвожу глаза не только от тюремных овчарок и тиранов на телеэкране. Но однажды у меня появился в юности друг - говорят, что очень одаренный физик, почему-то прервавший карьеру и работавший главным хранителем глобуса. Того самого, с лесенкой и открывающейся дверцей, как для Буратино в стене, где мы с этим другом сидели внутри за столиком и пили коньяк по традиции. Друг был высоким, красивым русским парнем и очень боялся высоты. Угораздило его охранять этот глобус, когда у меня дома он и на подоконник-то вставал, преодолевая себя, чтобы открыть форточку. Уже несколько раз он мне делал предложение выйти замуж, но я над ним насмехалась. Полагая, что полюбила другого и не собиралась нарушать ему верность. И вот теперь с альпинистским снаряжением друг вел меня по самой крыше Кунсткамеры под Армиллярную сферу, а ветер лязгал карабинами и сносил нас в Неву.

Как-то он, в единственном белом свитере, так как все мы жили не очень, рассказывал о своем глобусе по телевидению, я опоздала к приятелям и застала конец передачи: всегда были дела поважней. Сколько сил ушло позже, когда я выцарапывала за взятку этот докфильм о Кунсткамере в питерском телеархиве...

Каждый день мой друг не ленился, приезжал ко мне через город и оставлял в почтовом ящике глянцевый лист со стихами бисерным почерком - я ни разу их не дочитала и теперь так и не знаю, он писал их или копировал. Там валяются, на антресолях. Тридцать лет я не в силах видеть ни тот глобус, ни фотографии друга, - жизнь мгновенно теряет всю ценность. Она враз тогда обломилась, и с тех пор я блуждаю по свету и ищу вот эту гармонию. Спокойный уверенный голос, тишину отношений, безответную любовь и все то, что понятно без слов.

...Очень холодно жить. Надо же, обезьяна при входе в Кунсткамеру всех еще вроде встречает. А я снова пошла на балкон - на радость соседям, со свечкой. Раскалила шомпол для шашлыков, увеличила окошко в кормушке. Мой-то глобус давно уплыл из-под ног, так что я теперь только летаю.


12 янв. ++


Такое замшевое слово.

Поди, что матерное.

Пульсирует, и под рукою

Мне не объять его.

Внутри звучит полифония,

Гудит симфония.

А что бы было, обними я, -

Да нет синонима.

Как светлячка в душе взрастить мне,

Лелеять, холить?

Когда перебивают ритмы

Чужих симфоний.

Едва рифмуется всё вместе,

И человечек

Сливается в единой песне,

Слаб и развенчан.

В одной травинке поле свищет,

И прах пустыни

Не рассыпается на тыщи,

На буквы - имя.

Любя весь мир, приближен вектор,

Лицом к лицу я

Тебя ловлю, так утро - вечер

Вберет, рубцуя.

Меня целуя на рассвете,

Ты всю планету

Помилуешь, на шаг разведав,

Что смерти нету.


13 янв. ++


Разговаривая ни с кем,

С обнулившимся старым другом,

Чертишь прутиком на песке

Иероглифы, нам понятные,

Выходя один на дорогу,

Леденцы он припрятал мятные.


Что-то хочет сказать он песенкой,

Утром кофе несет в картинке

И, как ворон, блистает перьями,

Круглый глаз на меня наставив.

А я мухою в паутинке

Прибиваюсь к посмертной славе.


++


Много, толпа нас внутри беседует, ссорясь,

Голову кружит, не нужно мне спирту, это

Не успокоит, пока мы деремся в споре,

Совесть уняв и призвав небеса к ответу.

Полифония какая свела оркестры,

Я дирижера не вижу, он колет палкой

Точно в висок и под сердце, где нету места

Детской любви, на обман и конфеты падкой.

Ты их носил для меня в кармашке куртки,

Помню сугробы, страну замело по горло,

Мы собирали там фантики и окурки,

Я целовала тебя высоко и гордо.

Был ты отцом или мужем, давно забыто,

Сын ты мне нынче и младше меня, конечно,

Где-то шныряешь по миру, где я зарыта

На перекрестке истории нашей вечной.

Как же взрастить светлячка, оградив руками,

Спичке не дать заглохнуть на середине

Этих потемок души, и за облаками

Суть разглядеть, рыбака с унесенной льдины?

Сколько кругов ты проделал, устами чьими

Мне о любви говоря, лишь бы только нежность

Вытеснить, чтоб напоследок в одной пучине

Мы затерялись, как мудрость и неизбежность.


++


я как слепец по стенке, по тебе

карабкаюсь, ладони растопырив.

найти границу мне б наощупь, дождь

отодвигая и в небесной хмари

луч ощутив на сумрачном лице,

и всякой твари ласковой по паре

спасти, раздваиваясь там, в конце.


++


Когда лица сравняются, неразличимы и значимы,

Кто меня позабыл и оставил одну на дороге -

Ну так вытерли ноги другие бы, тихо и вкрадчиво

Говоря о любви или высшем разуме, боге.

Я лежу на меже, колосок там восходит и чавкает

После дождика, солнце меня поднимает и ветер,

И не все ли равно, здесь ли, в камере той же овчаркою

Справедливость глаза застилает и родина светит.

Врач придет и, спасая от жизни, пропишет березовый

Веник, сладкой рябины с мороза, синицу

На ладошке, - немножко еще потерпите, на прозу вы

Перейдете и так: напоследок сливаются лица.


++

В.Лейкину


Прекрасный мой учитель выпьет чай,

Таблетку примет, погрохочет мышкой

Как погремушкой - надо же, свеча

Еще горит, он удивится, книжкой

Глаза прикроет на своей тахте,

Повспоминает вяло и уныло -

Все были в жизни, да поди не те,

Ученички, да и судью на мыло.


Учитель мой причудлив и велик.

Чай остывает, но чифирь однако.

Будильник вспять пошел, он каждый миг

Подсторожит, на то он и собака.

И Царский за окном Ерушалаим -

Стекло протрешь, стоят за ним туманы,

Не различишь, да и не нужно нам, -

Село селом, навыворот карманы.


Щипач утащит строчку, не поймет

Ассоциаций, от прелестниц тошно.

Намазывая серп луны на мед,

Всё маслом вниз, и смерть, конечно, тоже.

И так ему валяться хорошо,

Свои миры тугие создавая,

Летящие в пространство нагишом,

Что поспеваю вслед за ним едва я.


Учитель мой! Пусть видится тебе

Все наше стадо на откосах горных,

Оно мычит и телится теперь

В репьях и очертаниях негодных.

На бубенцы его направлен луч,

Как на допросе, что тебя не грели

Ни от мигрени и ни от падуч-

Ей жизни, восходящей по свирели.


Прости детей неправедных своих

За инфантильность, ложь и разгильдяйство.

Они сложили твой высокий стих

На костровище, раз уже нельзя всё

С собою унести на свой базар

Нептичий, где торгуются, Пегасу

Не цену набивая, а пожар,

Чтоб оттащить судьбу твою и кассу.


++ 14 янв.

Vik Vod


Кто мне ветку кидает, за которой несусь через поле?

Я как вещь или все же душа обрывается в пятки?

Почему я и палка, и псиной пропахла на воле,

О которой не знаю, пока у нас всё в порядке?

Вряд ли будут ответы, покуда живу я, доколе

Травма секса для чуткой души - только признак духовный,

И на грядки расчерчены судьбы, а почерк соколий

В небе тает, еще не добравшись до станции Дома.

В строчку вбили осиновый кол, чтобы проще вертелась,

На петле закрутить, а до дна не достанешь однако.

Ну и что, вкривь и вкось? Так всего лишь веселое тело.

Ничего, что за палкой. Подумаешь. Просто собака.


++


Снится деду на том свете,

Что он пал в бою.

Снится, что живой, и дети -

Баюшки-баю,

Что медали не украли,

Что он выжил в том подвале,

Не напрасно рвался в бой,

Датый крепкой головой.

Самолетов скорбный вой.

Это нам не задавали,

Помянул - и бог с тобой.


++


Волхвы замерзли где-то по пути.

Овин чумазый этот не найти.

Дымок струится, и поди заправь

Его обратно в наши дни и явь.

Младенец плачет, зная наперед,

Что каждый выжил, - и его черед.

Баранам, птицам он глядит в глаза.

Его собаки голосуют за.

Волхвы поникли на пределе сил.

Ошиблись хлевом. Он же не просил.

И только мать, не утирая слез,

Воспринимает нас всегда всерьез.


16 янв. ++


Ты прав: перегорело молоко.

Сбежало из-под крышки, отбурлило.

Чужие люди смотрят далеко,

А видят ближе, чем края могилы.

Губ оттопыренных твоих сквозняк

Неутешителен и вот, забвенен.

Не выговаривается никак

Былое имя, выкипая в пене.


Как мужу быть скукоженным венцом,

Последний стыд превозмогая, если

Весна вокруг с ребяческим лицом

Снежки бросает вспять и куролесит?

Имбирный кофе вытянет меня

Еще немного, чтоб наизготовке

Тебя встречать и до скончанья дня

Не верить в обещанья и подковки.


Накал строки был у стиха в крови, -

Трудней порхать, пыльцу на свет роняя!

Там все равно, где горизонт любви,

С оглядкою, призвал он не меня ли.

Ни дня без песни - но и без твоих

Глаз ледяных и нагловатых шуток.

И жуток смех, и неприкаян стих -

Меж нас еще застрявший промежуток.


++


Каждый раз этот в оспинах рыжий

Подыхает под хохот и морок.

Я смакую, ласкаясь, и вижу,

Что он струпьями палок запорот.

И точу я шпицрутены ночью,

Что-то есть и от секса, и ада:

Так мечтало отдаться воочью

Наше неопалимое стадо.

Возвращая ему по стекляшке

Глаз раздавленных месиво снежное,

До последней прибитой дворняжки

Я хочу ему паствой быть нежной.

До заколотых наших, забитых,

Искореженных царскою местью,

Не плюю я в него от обиды,

Но стократ прохожу с ними вместе.

Выгребаю из ямы помойной,

Разрываю могилу и узы, -

Там навеки залег не со мной он

В лоне памяти, в омуте музы.

Вытираю я ноги и слезы

Об его ненасытную поросль.

Мандельштам, раскрасневшись с мороза,

Был прикован к нему - или порознь.

И Платонов, отхаркнув кровавый

Сгусток прозы, забылся от жара

У колен его, чтобы отравой

Напоить за себя и державу.

И мои безымянные предки,

Помолясь на томительный образ,

Как цыплята бегут от наседки:

Рыжий прав свысока, ну и бог даст.

Приковав нас к решетке, он свищет,

Ус мотая, телегу латая

Нашим вьючным смирением - тыщи

Нас от Питера до Алтая.

Усмехается он, пятернёю,

Как страницы, листает столетья.

Вы еще поживете со мною,

Незапытанные мною дети.


18 янв. Миниатюра. О счастье.


Смеюсь сама с собой. Я давно уже многое делаю сама с собой и хочу поделиться. К почтенному возрасту я вполне сохранила здоровье и теперь понимаю, что его можно растрачивать. Ну наконец-то. Больше не для чего беречь. На днях я решила выпить винца, а там пробка в бутылке, и я провозилась двадцать минут безуспешно. Как вообще это делают? Уж молчу о шампанском. Когда на Новый год его открывают, я затыкаю уши и выбегаю из комнаты. Пора с этим кончать!

Курила я с шести лет до девяти. Но наркотики, план. Тогда в России была акселерация и занятые родители. И беспечная нянька. Я попала в плохую компанию, где меня приобщили, не объясняя, к чему, а бросать это было так трудно, что я с тех пор не курю. Но почему бы и нет? Кто теперь запретит, кроме пенсии?

Замечательный возраст: всё можно. Пойти банк грабануть - что мне будет? Почти нищая важная дама, без бигудей и в прикиде, не пергидрольная, но уже вполне рыжая. Мне ни от кого ничего не нужно - только чтоб дали спокойно умереть. Но пока что не умирается. Каждый мужчина прочувствует издалека, что я не имею на него виды. Лет сто. Мне давно интересней одиночество, период кошек прошел, женихов поотвадила, могу выкинуть все, что угодно. Кактус с балкона. Спишут все на деменцию. Например, все осваивают ИИ и кладут на профессию переводчика, а я прослушала шестнадцать уроков китайского. Согласитесь, против течения.

Я спокойно могу себе жрать. Встать в четыре утра, и пока все будут пытаться уложить себя снова в постель, чтобы утром как-нибудь "выглядеть", мне ничто не мешает затеять пирог на сметане, хлебануть черный кофе, закусить шоколадом с орехами. Ну с последним погорячилась, зубы все же нужно беречь, а то чем же кусать санитаров. То есть моих ухажеров.

У них всё обстоит еще хуже. Пока я сохраняла здоровье для будущего, у нас всех давно только прошлое. Мне приятно читать, как в девяносто милые только тешатся, выходя замуж-женясь, и как старушки молодятся на брусьях, вздымают гири, прыгают с парашютом и разгуливают на подиуме. Каждый год я жду снег в надежде встать на коньки. Не поднимаясь с кровати. Жаль своих переломанных ног и всего, что снится в кошмарах. Но вот-вот, и придет этот возраст!

Так что главное - это успеть. Напоследок похулиганить. Любое свидание все равно сведется к таблеткам. Разговорам о геркулесе. Это как интернатские дети, - сказка закончится мамой.

Я ищу подруг по свободе. По беспечности и веселью. Перепутав день с ночью. Не наблюдая сезонов. Не ковыряясь в политике, которая лично мне ничем не грозит: пережив трех мужей и правительства, я давно их не различаю. Пусть они все будут счастливы.

Где-то есть мои дети и внуки. Все у них хорошо, раз не пишут. И тем более не приезжают. Я давно решила проблему и гражданского брака, и просто. Соперницы стали подружками. Оказалось, что мы уже выиграли, соревнуясь только в одном: дожить до седин и до лысин. Нам не нужно болтать: мы хихикаем. Не разжимая губ, чтоб не выпали челюсти, и не тратя силы на речи. И мы самые классные - потому, что всегда для себя. И умней докторов, так как знаем, что они скажут. Удивить нас давно невозможно. Разве что тем, что мы живы.

Так чего же мне это не праздновать? У меня каждый день Новый год. Точнее, целая вечность. Захочу - это мой день рождения. Я всегда могу пригласить любую дворняжку, посмотревшую преданным взглядом. И работа моя - это хобби. Что хочу себе, то и делаю. Все скачут в бомбоубежище - но для меня оно всюду. Не вставая с той же постели, не отрываясь от телика. Отключат его? Значит, от книги.

У меня вся жизнь впереди: слишком долго мотается вспять. Сериал без точки в конце, так как я же ее не увижу. Вот какая ты, значит, свобода! Безразмерное будущее. Наслаждение каждой минутой. Потому, что всё здесь и сейчас. И никто никому не мешает!


18 янв. ++


Не тяни, уезжай, пока распахнута клетка.

Не ешь с ножа. Незаметно целься, но метко.

О бумеранге думай. О рикошете.

И чем помянут внуки тебя и дети.

Где в доме притолока, за что держаться

Слову после следующего абзаца,

После точки пули, землетрясений,

Армий спасений на колее осенней.

Наспех целуя, прощаясь и возвращая,

Я по часам сверяю тебя - сейчас ты

Вышел с работы, построился и с вещами, -

Нет, не разводишься, а погулял - и баста.

Я в параллели существования, в паре,

Мышь догнала меня на перекрестке неба,

Там перекличка распятых моих в угаре -

На ивл оставшихся зло и немо.

Виснет экран, копошится дорога, тает

Как снеговик, божество, и до новых вёсен

Галочкой мутной в зените теснится стая -

Сам ты ее разметал, как меня, и бросил,

Рельсы поставив на попа, и в тумане

Только предвижу, дождешься ты, да и жив ли?

Ах перспектива, слияние, снег в кармане,

Вшивый барак общественный, мой мужчина.


++


Наслаждение через боль. И там где-то хирург

Поправляет халат, и звенит инструмент на подносе.

Тиф попятился раком, и в ракурсе замершем вдруг

Эти двое сливаются в вечно склоненном вопросе.

Куролесит в крови, где куриная слепота

Гонит стадо вперед и сбивает с целебного шага.

Это только бумага. И я уже тоже не та,

Как ты верно сказал, оглянуться не разрешая.


++


Это я притянула судьбу и тебя привлекла

Не к ответу, а жаль струйку пара на глади стекла,

Улетевшую птицу, меня уцелевшую зря:

Никогда не бывает "потом", и прекрасное завтра,

Пробираясь в тумане, уже поглотила заря

Без азарта надежды, что сыщешь дорогу назад ты.


21 янв. Рассказ. Бан.


- Он же был самым успешным? Золотая плесень, как мы их называли. Защищенный родительским блатом, подавал большие надежды.


Зоя скомкала сигарету, не скрывая, что нервничает. Не то слово, ее подкосило. Человек, считавшийся братом, прожил жизнь вне поля зрения - что-то там доносилось, разводы и дети, гибель общих друзей и предательства, - мало ли каждому выпало, но бежим мы, не останавливаясь, перед финишем запыхавшись. И вдруг баста, алая ленточка. Будто красная тряпка. Ты натягиваешь ее грудью, продолжая плестись по инерции, припадая все ниже, как лошадь на угольной шахте. Бока твои тощие, пена капает наискосок и взгляд затуманен - не от страсти, а от полусмерти... И передаешь эстафету.

Сашка обнял ее и добавил: - Не бери в голову, он же вроде и не кузен. Седьмая вода. Не забудь, нам сегодня в театр.


Зойка плыла далеко, оттолкнувшись от воспоминания. Так в сплошной толпе продираешься сквозь заросли людей, вот мелькнул в памяти Невский, переход на Садовой с гомеопатической аптекой на углу и рассыпанными повсюду шариками, там сто лет уж как переоткрыли. Слева шашлыки в кавказском ресторане, справа... Интересно, как там в Публичке, ведь теперь же никто не читает. Была жизнь настоящая, потом стала эрзацем. Первый экземпляр на машинке удался прямо на славу, но второй уже потускнел, под третьим смялась копирка, а дальше вовсе слепой - эмиграция черт-те куда, ни дома, ни улицы, и вот Сашка, приятель, приехал навестить ее в тьму-таракани и рассказывал старые новости.


Получалось, ее полу-брат, упав до самого низа - носом в щели паркета с занозами и мастикой, где застряли еловые иголки и осколки игрушек, - теперь тоже не мог отдышаться и сходил с ума сам с собой. Жизнь, конечно, блистательная. Не знает, чем бы еще таким поблистать. Блистануть напоследок. Зоя судорожно глотнула, но вино осталось в бокале. Стало нечего отмечать. Ее снова несло по течению, - пробираясь в тумане, отсюда она уже знала, что "потом" никогда не бывает, а сейчас, как ей представлялось, Тимур тоже сидит на тахте, уставившись в точку, или тупо листает экран, или нет, вот он снова на лыжах вздымает сугробы - это было в их прошлой жизни. Или лучше того, ухмыльнется тихонько и горько, как это делают сильные, с высоты своего положения. Зойке странно, что все изменилось, и теперь уж она подает ему руку, переводит через майдан, а он сопротивляется, злится.


Поднималась вся женская нежность, не растраченная на собак, канареек и кошек. Ты тут радуешься в горностае, попивая из хрусталя, а у него переходный возраст уже ближе к итогу, он грустит и вздыхает, будто вы никогда не дружили. Что внушило свободному человеку, что он исчисляется в гривенниках? В лычках и славе - вместо книг и улыбки?


...Зойка мне позвонила и смеется сквозь слезы: - Нет, ну день начался слишком рано. В 7.15 по видео разбудили грузины сказать, что им нужно немедленно за меня выпить. Да понятно, в сети нашли свежую фотографию, а я выгляжу так, как надо. Мы встречались лет пять назад в горах Поти у памятника Сталину, под чаек с коноплей подружились.

- Так что, правда Саша приехал?

- Да, в театр - и он улетает. Посидели, своих вспоминали. Имена хоть еще не забыли. И опять меня в Сети забанили.


23 янв. ++


Вот это всё - мой личный выбор. Так мне легче и оправданней жить. Ошибки - зато мои, я за них отвечаю, исключительно перед собой. Я никому не обязан, имею право на жизнь и воспитываю свою совесть. Чтобы мне она не мешала. Устаешь от дебатов с самим собой, так что мысль я принудительно довожу до конца и не гоняю по кругу. Ну и что, что не знаю ответа? Все мы учимся жить, до последней минуты.

Никакой гордыни: от меня слишком мало зависит. Но я движусь в верную сторону, по миллиметру. По направлению к солнышку. Ребенок сопротивляется, но я переведу его через дорогу. Старушка вцепилась в сетку с бутылками-булками - ничего, я Харон, переправлю. Причем можно вместе с Хароном. И желательно с юмором. Мои кляксы - мой выбор! В рамках "времена не выбирают". Но декорации - можно.

Я упорно подсматриваю за "судьбой" и развиваю интуицию: единственный точный компас. Вот почему жизнь - игра, постоянные шахматы. Лицедейство, где для многих нет искренности. Мне навязаны эти исходные, но что с ними делать, это я сам порешаю. При фатализме, от меня должно что-то зависеть. Бежать мышке под ток или выбрать красивый зигзаг. - Вот она, воля. Пусть она в моем воображении. Я один такой, уникален, неповторим, плыву против течения. А устану - уцеплюсь за бревно, закрою глаза в реке и начну себе представлять.

Да, меня обокрали. Дом соседи сожгли. Главное - найти силы встать и пойти дальше. Это только урок. Но это целый урок! Эти свиньи меня изнасиловали. Зато ничего не порвали. Не отрезали и не убили. На общем фоне - везение. От меня что-то убыло? С памятью - договорюсь. Никакие побои не сделают меня хуже. Это жуткий урок, но ведет он к тому, что я знаю, как с этим жить. Каждый следующий удар меня делает только сильней. Если некому высказать, я напишу на бумаге. Даже если сдирать с меня кожу живьем, до души они не докопаются.

Мой близкий друг сидит в камере смертников, уже третье десятилетие. Вряд ли кто-то сильнее, чем он. Он уже давно все представил. Пережил и перебоялся. А там же этапы - обвиняешь себя. Изумляешься. Принимаешь по капле кошмар. Пока он не становится бытом. И вот в этой точке, стертый с поля зрения, сломленный, ты вдруг начинаешь расти. Как каратист, набивающий руку о доску. Было так больно пальцы стирать о гитарные струны, но теперь мозоли не чувствуют. И волшебная музыка, от страданий она только тоньше! Ну а дальше там, видимо, святость. Нам такое кино не показывают.

Ничто внешнее на меня не воздействует. Вон утка выползла из воды, даже не отряхнулась. Покосолапила дальше. К новым великим свершениям. Ну и что, что по капле? Для нее это море. История концлагерей свидетельствует, что мы не знаем своих возможностей. Во время войны не болеют. Организм и психика ищут выходы, заменители. Жизнь перемещается в сон, насколько возможно. Очевидно, передвигается на чаше весов значимость вещей и событий. Всегда вспоминаю сестер Герцык: от всего Серебряного века остаются таблетка и корка, как самые главные. Но жизнь наша волнообразна (кому удается вырваться из замкнутого круга неволи). И баланс соблюдается, и отсутствовавшее компенсируется. Сколько раз выживших после колоний зэка не вытащить было из ванны, где они отогревались часами за свое ледяное, ущемленное прошлое.

У Франкла есть потрясающая фраза. "В Освенциме я установил себе правило...". Где?! Что?! Значит, можно. И всегда помнишь цель Солженицына, излечившую рак. Мы живем в эпоху лагерей, человек ко всему привыкает, и это нас с вами совсем недавно заставили пару месяцев наблюдать, как от голода, каждый миг и продленно, погибали герои Азова. Нас приклеили к телеэкранам, не дозируя новости. А мы ими упивались со слабой тенью надежды, что утром все это закончится. Кто-то срЕзал себе паек. Пошел в церковь, спился, неважно. Но каждый примерял на себя - вопрос, с какой стороны. Все мы там побывали во сне. Если мы не совсем отморозки.

Отношение вырабатывается. Пломба выпала - ноешь, жалеешь себя. Или стоишь на морозе босиком (и такое я помню, когда детишек в зимних пионерлагерях наказывали в коридоре, ну да это лишь эпизоды). Все же разница. Оказываешься в преисподней, в нереальных условиях. Но человек выживает!


Как с ума не сойти и не стать зверем? Во время голодовок в защиту политзаключенных я три раза в день стояла у плиты и готовила на семью. Как всегда, ресторанно. Собственное голодание никак не соотносится с этой внешней работой. Не прибавляет аппетита. Это просто разные вещи, максимально далеко разнесенные. Подозреваю, то же самое с пытками. Они не имеют отношения к тому, что ты выдашь тайну начальнику. Все зависит от настроя, от подкрутки этого невидимого колесика. Главное - твоя внутренняя линия: человек свободен всегда. Сломать физически просто. Превратить в животное, не вынесшее боли. Но при чем тут свобода?

Я читала немало документальных воспоминаний евреев о Холокосте. Очень многие молили судьбу о смерти, это общеизвестно. Есть предел моральной и физической выносливости. Не в любой ситуации стоит бороться за жизнь. Может быть, вы читали другое. Каждый сам решает это для себя. Но в обычной жизни помогают выстоять цели. Каждый раз я себе говорю, не спекулируя совестью: нужно успеть закончить книгу. Картину. Курс лекций. Отодвигая конец. Один известный приятель-режиссер всякий раз после выхода фильма впадал в запой и депрессию: это опустошение. Пока новая цель не поставлена.

Самосовершенствование производит нашу селекцию. В крайнем случае невыносимого одиночества - есть же память, она цветная.

Так что да, всегда - личный выбор.


25 янв. ++


Жизнь прошла, дружок отпетый.

Отплачу я ей монетой.

Не совпали, разошлись.

Да была ли эта жизнь?

Ты любви хотел, не дружбы.

Поминать ее не нужно,

Опрокинув спирт: ожог -

И еще за мной шажок.


Друг отрекся от меня.

Не хватило жизни - дня

И дружок мой уплывает,

По течению звеня.

Сбились ночи наши в стаю,

Как на кладбище родня.


Ночи спрашивают: где

Мы гуляли порознь, если

И в посмертной наготе,

Как звезда, сияем вместе?

И, рукою заслонясь

От вселенского пожара,

Разделяют жизнью нас,

Чтоб река не убежала.


27 янв. Рассказ. Тишина.

А.С.


- И что бы сейчас ты ему сказала, если б выяснилось, что он жив? - Юля перекинула ногу на ногу, раскачивая туфлю, и наконец та слетела. Пришлось спрыгнуть с подоконника и взглянуть за окно: там густой стеной валил снег, отдавая такой тишиной, что их собственные слова на этом фоне взрывались.


- Сказала бы?.. Промолчала. Но могу и представить. Я смотрела б на старого друга, - запнулась Лора с усмешкой, - и подумала: ты мой дом. Вход в прошлое, как в преисподнюю. Встреча с родными, пока они были живы. Я могла тебя полюбить - но ты сам от меня отказался. И меня никогда физически не влекло к тебе, потому что ты был друг, а это выше и глубже. Ты пережил собак моих, кошек и женихов, а я честно передружила со всеми твоими девчонками...


- А ведь он им рассказывал, ты пыталась его изнасиловать. - Они разом захохотали, снегопад притих и замедлился, не поддаваясь цинизму.


- И вот что я забыла - начало... Там, "живя в Ленинграде, что напротив Финляндии...", как писал Армалинский.


- Вспомнишь, попробуем вместе. - Юля ловко поймала джезву с огня, пузырьки добежали до кромки и послушно осели. Запах кофе настроил на нежность и неторопливость.


- "Имя Вы ей дали очень хорошее. Это лучшее русское женское имя". Шаламов в письме Пастернаку - о романе "Доктор Живаго", - Лора бросила книжку на стол. - То есть это мне повезло. Как гадание на страницах.


...Лару Лорой не называли теперь потому, что на некоторых языках в переводе звучало бы как "попугай". На студенческие каникулы почти все в их группе лингвистов достали путевки и рванули на электричках в Дом отдыха или в пансионат по соседству (время стерло детали). Там на лестницах было шумно, мотались туда и сюда, теряя шапки, рукавицы и варежки, кто-то смазывал лыжи, рассказывал анекдот, молчал о несданном экзамене. Врал о немыслимых подвигах и знакомился на ступеньках.

Лора с Юлей заняли комнату, на ходу проглотив бутерброд, и теперь торопились к заливу. Там галдела куча-мала: африканские гости тренировались на детских обрезанных лыжах и барахтались в пышных сугробах, просвечивавших на солнце; им застегивали крепления и дарили шарфы. Вдалеке на торосах, фиолетовых с голубым, блестели железные ящики - рыбаки вокруг лунок ловили кайф и удачу, лед промерз, как обычно на севере, и зима разместилась надолго.

Было много спортивных, да в ту пору и умных ребят, хотя все - как слепые котята. Задыхаясь от праздника жизни, нащупывал каждый свое. И студентки как на подбор - раскрасневшиеся от лыжни, зубоскалили и предвкушали две недели свободы и счастья. Кто-то мимо сигал вдоль залива на запряженной собаке; молодые мамаши таскали на санках детей. И скрипели полозья финских прокатных саней, буксуя на поворотах и врезаясь в веер сугробов.

Нагулявшись так, что шел пар, бежали домой просушиться. Остывали под душем и, наведя марафет, спешили на дискотеку в соседнее здание. Нарочито медленным шагом.

Не оглядываясь на свист. Ощущая мужское внимание.

В этот раз Лоре что-то понадобилось и она с полдороги отстала. Танцы были в самом разгаре.

На чужой лестнице качалась разбитая лампочка, Юля прыгала через ступеньку, взбегая на звуки музыки, когда на нее наскочил и сбил с ног пьяный латинос. Против иностранных студентов ничего нельзя было сделать, заявления не принимали, их покрывала милиция, что хотели, то и творили. На концерты вообще не впускали своих ленинградских мальчишек - а только этих приезжих. Зато местным девицам - пожалуйста.

Худенькая Юля вряд ли бы выкарабкалась. От удара в лицо только ахнула. В семнадцать лет у нее не было ни происшествий, ни стычек с властями. Ни ненависти, ни влюбленности. Повезло ей случайно: вниз бежал гитарист, и пока он дрался с подонком, Юля выскользнула из овчинки и успела добраться до зала.

В ту пору дубленки перешивали из грязно-белых армейских тулупов, это был самый писк, и Юля была как снегурочка. При блондинистой внешности она пользовалась успехом, к ней особенно льнули кавказцы. Гитарист нагнал ее позже, затащил черным ходом в артистическую раздевалку, где шубы лежали вповалку и куда вернулась дубленка. Гитариста звали Максим, что тогда вызывало смутные ассоциации с пулеметом, Чапаевым, анекдотами - но вот снова грянула музыка, Юля бросилась танцевать, хотя в зале было битком. Краем глаза она замечала, что среди иностранцев тусуются серые личности - безусловно гэбня. Но и наши мальчишки смогли сюда просочиться и вели себя вызывающе: это их страна и каникулы, их подружки и джаз, называвшийся бандой.

После белого танца, на который Юля пригласила их с Лорой общего друга, причем еще с детского сада, португалиста Димона, вдруг по залу дунул сквозняк - двери резко захлопнулись, музыканты со сцены едва успели крикнуть нашим "атас" и все кинулись вместе с парнями к черному ходу спасаться.

Остальных вычисляли мгновенно, уводили, загнув руки за спину, но филологи не пострадали. Еще долго издали видели, как увозят ребят "воронки" - "синеглазки" и с надписью "Хлеб", предназначенный для арестантов.

Потоптавшись на желтом от собачьей мочи и уличных фонарей курортном снегу, обсудили и порешили. Возвращаться было нельзя, переждали полночи, пока внешне все успокоилось, и двинули хором к заливу - Димка снял на каникулы дачу, вероятно, с кем на паях. Ключ примерз в условленном месте. Его быстро оттаяли, радуясь: соскочить с крючка удалось, Юлька прыскала в варежку и обкусывала ледок вместе с шерстью. Дима шел впереди, как Сусанин, Максим кокетничал с Лорой. Отряхнув дамам ноги метелкой, Вовка, старше на несколько лет, что казалось тогда еще разницей, толкнул дверь и направился к печке, и уже минут через двадцать большая комната с нарами по трем стенам наполнилась смехом, дымом и едким теплом.

Все сидели-лежали, кто где; с верхних полок свисали разутые ноги в носках, нашлось немного консервов и кто-то припас "бормотуху". Из карманов залузгали семечки, но уже все смертельно устали и дом разом наполнился храпом.

Этих дачек в соснах и елях было настругано множество - кое-что осталось от финнов, их сдавали зимой за копейки. Мороз был в ту зиму гремучий, юность этого не замечает, а компания греет. Домик смахивал больше на сон Татьяны из классики, ну да напоминать было некому, молодецкий сон - богатырский. Где-то ухала дальняя птица и трещала ветка вверху, сплошь унизанная звездами и качавшая месяц в проеме.

Позже в утренних слабых сумерках по полкам пошло шевеление, но все делали вид, будто спят. Лора видела через всю комнату, что Димка лежит вместе с Юлей, завернув ее в обе шубы, и у них там какая-то ясность. Максим все еще спал, обнимая гитару в чехле, и причмокивал, как дитя. Позади самой Лоры пристроился Вовка, оберегая от холода, - он имел серьезные виды и не раз делал ей предложение. Лору он караулил два года, не вылезая из дома, и встречал-провожал ежедневно. За него она не собиралась, Вовка был простецким евреем, что, конечно же, редкость. Он гонял свои барыши то на винном заводе, то на спекуляции техникой и был далек от науки. Лору рыжие не волновали и она шутила над Вовкой, ожидая любви на всю жизнь, пока счастье тикало мимо. Впрочем, это им не мешало не слезать с телефона, часами болтая о сексе, о котором знал Вовка, объясняя галантно, как взрослый: оказалось, что там есть три точки, обозначим их а,b,c. О четвертой, мужской, Лора раньше даже не слышала. Да и Вовка молчал и смущался. В его куртке военного летчика у плеча был заветный карман, где всегда карамелька для Лоры. Вовка был тут один без путевки, но кого волновали условности?

Он действительно еще спал, и тут Лора впервые почувствовала, что против малейшего ее согласия в ней поднимается новое, непреклонно, словно цунами: страсть ее захлестнула и зашумела в ушах. По ногам взад-вперед побежали струи желания, непонятно и страшно, и тяга к этому телу, неприятному ей и чужому, в ватных штанах и суровой выделки свитере - в подражание альпинистам, пересиливала все земное. Лора даже теснее придвинулась, повинуясь инстинкту, опасаясь спугнуть ощущение, так как чувству там не было места. Она мысленно проклинала свое странное малодушие: без любви какая же близость? Но то ли сама обстановка, когда рядом стонали и охали, то ли время пришло пробудиться, только Лора, боясь себя выдать, в кулаках царапала пальцы, ненавидя себя или Вовку.

...День прошел в том же темпе - суматоха, лыжня, болтовня шепотком с рыбаками, предлагавшими спирта из фляги. Поплавок в круглой лунке, ярко-красные окушки, белый дым вдалеке над строеньями. Перекусы в столовке и встречи с прибывшими позже. Тем же вечером девочки спрятали в комнате Вовку: после одиннадцати в Дома отдыха не пускали, но и ночью могла быть проверка.

Юля с Лорой с детства дружили, и их третьим значился Дима. Они были всегда неразлучны, вместе списывали уроки, сдали сессию и поступили. Цой, Сайгон, кочегарка - для тех лет означало "свои". Можно было при Димке даже случайно раздеться, так как он считался "подружкой". Некрасивый, с кнопочкой носа очкарик, с грубо вывернутыми суставами и пушком на тонких губах, женской кожей землистого цвета, Димка мало похож был на принца, - только Юля его разглядела, но и то с большим опозданием. Зато чуткость и нежность блестели в его влажном прищуренном взоре, и все любили в нем душу. Без него жизнь была невозможна. Тихий голос, повадки пажа. Впрочем, нравился Юле и Вовка, никогда не дававший ей поводов.

...Грубоватый до наглости Вовка мгновенно втирался в компанию. Мог орать под гитару часами, не пьянея пить политуру и на спор вообще что угодно. И теперь он без спросу устроился на кровати, контрабандой куря сигарету, что тут было запрещено. Пепел стряхивали в пустую консервную банку, припасенную прежним жильцом. Рыжий Вовка, вдруг ставший Володей, водил обрубленным пальцем по книжке:


- ..."кто мало и лениво тараканит, у того рано начинается impotentia. Это я вам на основании науки говорю". Антон Чехов, письмо Н.Ежову. Не кухры-мухры, милые барышни.


- Иди лучше питаться, читатель. - Юля вытащила из фольги пачку клетчатых вафель. - С лимонной начинкой, как любишь.


Кипятильник в стакане, нелегальный, как все остальное, пускал пузыри и шипел. Туда всыпали "трех слонов" с блатных индийских запасов, и чай сразу окрасил стекло. Вовка с шумом отпил полглотка, но тут в дверь кулаком постучали. Лора мигом открыла окно:


- Давай живо, за занавеску.


В дверь уже колотили ногами. Не иначе, что кто-то донес. Лора голосом запевалы начала пререкаться с комиссией.


- Эй, и кого вы тут ищете? Вы кого собирались найти? Любовника в саркофаге? Ну конечно, я его прячу в шкафу! Давайте, ломайте дверь, платить потом будете сами. И замки сами вставляйте. Не стесняйтесь, - вдруг он под матрацем? Проверяйте, начальнички!


Вовка с той стороны на морозе распластался вдоль кирпичной стены, утянув за собой простыню. В дверь стучали уже не на шутку. Лора выждала и открыла так, чтоб те друг на друга свалились. Разъяренная стая цепных в лице кастелянши и прочих покрутилась в маленькой комнате, ничего там не обнаружив, поутихла и сникла, отстав. Их с позором послали подальше.

Закрыв дверь, зашептались с Володей и шажками втянули обратно. Отогрели, протерли водкой, соревнуясь в ловкости пальцев. Влили чай с "керосином", напялили тряпки, что были. Он расслабился, как падишах, и, стараясь не клацать зубами, сдернул книжку и вслух прочитал:


- Значит, где мы тут остановились... "На днях я видел такса с длинной шерстью; это продолговатая гадина, похожая на мохнатую гусеницу". А.Чехов - из письма ридной маме! Соловей - российский славный птах, новая порода. И такс ей в придачу.


Сняв напряжение, покатились от смеха втроем. Погасили свет, улеглись, и так вышло, что Вовка опять присоседился к Лоре.

Никогда еще Ларка не совершала предательств. Но кровь бросилась в голову, застучала в висках, а Володя дышал ей в затылок и растрепывал черные косы. Он ей был совершенно не нужен, и ее неразлучная Юля ему, кажется, симпатизировала. Это было не по-человечески, - и хотя, разумеется, Вовка всяко б сдержался, как взрослый, но терзания мучили Лору. Она толком их не понимала, - какие-то точки, как в школе, у доски стоишь, пишешь мелом. Он скрипит и ломается. Лора втиралась в объятия; оба ждали, что Юля уснет. Наконец они стали шептаться.


- Давай завтра сделаем вид, будто ты за Юлей ухаживаешь. И никто чтоб тут не догадался.


Вовка замер, но молча кивнул. У него воскресла надежда, что он в городе Лору дожмет. Вовка дал себе клятву, что женится. Он ее познакомил с родителями, и те эту новость одобрили. Наконец-то сыну жилплощадь. Вовка Лору предупредил, что его отец ненавидит недожаренную картошку, и Ларка очень старалась в их садоводстве на кухне. Чтоб Володю не подвести. Все остались ею довольны. Про себя она только смеялась: ухажеров хватало, а Володя был рядовым, заурядным приятелем - вместе сбегать за хлебом, подурачиться в общей компашке... Но мужчины всегда принимают любую улыбку всерьез. Предназначенную лишь ему. Якобы лично. И вот тут накатило некстати. Обмануть родную подругу!

...Утром Вовка ушел осторожно, чтоб его никто не заметил. Побежал звонить в автомат и вернулся легально и грустно: его вызвали на завод. Потом время взялось завихряться, снова сессии, пересдачи. Дальше дело рвануло к дипломам. Юльку распределяли на юг. Диму сняли с четвертого курса и отправили в Мозамбик. Володя, по слухам, женился. Макса, кажется, арестовали. Позже все развелись не по разу. Лора тоже рожала одна, - словом, пара десятилетий - все устроились, кто как сумел. Юля вдруг прислала открытку, что давно ушла в монастырь. Лара не представляла ее за молитвой и в черном, - хохотушку-блондинку с искрящимися глазами.

И вот тут она встретила Диму. Почему-то его звали Митя. Он, должно быть, в чем-то проштрафился и давно никуда не летал. Возмужал, стал уверенней, но по-прежнему ничто женское не шевельнулось, - зато сердце екнуло: друг. И брат, и отец. Столько общих воспоминаний, ушедших навеки своих. Они несколько дней прообщались, но Митя же был интровертом, значит, каждое слово - под пыткой.

Так и сяк она пробовала его приблизить духовно. Но куда там - душевно... На нем сосредоточилось прошлое, общее глупое время со снежками зимой и лютиками в июле, с беззаботными песнями и пустыми надеждами. Она все отдала бы теперь, чтобы просто быть рядом, перекинуться легким словом, но он ускользал, замыкаясь, и развил в ней комплекс Лолиты, когда девочка после четырнадцати уже стара безвозвратно и глупа, "как все тетки". В первый раз ощущая ненужность, Лора думала только о дружбе, но по-женски пыталась вернуть то, о чем мечтал он когда-то. Митя думал, она хочет денег, положения в обществе, мало ли, но у Лары был стойкий бизнес, ни в чем она не нуждалась. Митя всё ждал подвоха, настрадавшись, должно быть, от женщин, и не верил в девичью искренность. Тогда Лора решилась хоть чем-то его соблазнить, но на Митю это не действовало. Ни ее танец с веером, ни другие уловки, от которых самой было тошно. Он все больше ее сторонился, приводя Лору в отчаянье. Жизнь, казалось, на нем оборвется, если Митя не сделает шаг. А внешне смотрелось все гладко. Светский лоск полунамеков, галантное отношение, избегание главного.

И тогда она стала рассказывать. Потому, что всё было кончено. Так признание перед прощанием уже не имеет значения, и чем хуже - тем лучше, тем надежней будет разлука.


- Помнишь, Дима, Шаламов упоминал, что фанерные ящики из-под посылок шли в концлагерях на дощечки. Их прикручивали к левой ступне, если вдруг потом опознание. Правда, моя бабушка получила ящик назад, там химическим карандашом наискосок было выведено всего два кривых слова, "адресат помер". Это тоже могло быть не точно. Как десять лет переписки. Кто-то все же потом возвращался.


Дима взял сигарету, прикурил от нее и для Лары. За окошком быстро темнело, лето шло, как стадо, на убыль, то позванивая вдали, то мерцая редкими фарами. Там снаружи лежала земля, будто женщина после секса, вся расслабленная от любви и от ожидания будущего. Может быть, уже на сносях. Ее кожа прозрачно светилась... - Митя исподволь глянул на Лору.


- Не так важно, потом объясню. Мы ж военные переводчики, и мне предложили Чечню. Не настаивали по блату, но судьбу всяко нужно менять. После нашего омута, пустоты отношений, - ты уже не застал, ты уехал. Я тогда волновалась: пора бы было рожать, а поклонников пораскидала. Там, в предгорье, войны вроде не было, нас со всех сторон охраняли. Заодно я учила детишек, среди них оказался подросток, а ты знаешь, какие южане. Там пацан - уже с автоматом. Я скучала, глядя на сакли, где хранилась всякая рухлядь, и на каменные дома с угрюмыми плоскими крышами. То ли бук, то ли граб или дуб, все чужое, не наше, враждебное, и надсмотрщики в карагаче, и глаза из-под женских платков. И тянуло медом от липы, слаще всякой травы у БГ. Словом, я наконец согрешила, так как скоро пора возвращаться, ну а дома бы родила - но тут нас задержали, сказав, что теперь еще на полгода. А меня уже сильно тошнило от кирпича этих стен, да и как вообще полагается.


Митя сделал движение, собираясь ее перебить, но Лара предупредила, мимоходом коснувшись плеча.


- Пузо дальше мне было не скрыть, снег сошел после злобной зимы, всё в горах потекло, обнажая кости и камни. Я уже не ходила к ручью, и детей от меня давно прятали. Переводы стучали радисты, но беда в том, что знали и наши: ребенка рожу я от местного. От врага, как ты понимаешь. Я гуляла поближе к своим, обрывая замерзший боярышник и скукоженный сладкий шиповник, а в июне, когда стало сохнуть, наконец окотилась, как зверь, и сцепила в объятиях сына. - Лара стиснула хрупкие руки, Диме все это было неловко. И ненужно, и страшно. Но не смел он вмешаться. - Помню блеянье желтой козы, отведенной нам для молока, а свое у меня не поспело.

Там была одна женщина, Роза. Да и все понимали по-русски, но, конечно же, не отвечали. Я осталась меж двух жерновов: наши стали меня ненавидеть, а тем более черноглазку - моего фронтового довеска. И чеченки стреляли глазами, каждый раз наповал убивая. А приказа вернуться все не было. Нас тесней окружили в предгорье, но командование скрывало. Вроде я там с гражданской профессией, да на бойне же не разбирают.

Как-то наши бомбили в ущелье. Просто так, с бодуна, только низко, на бреющем. И за мной бежали ребята, мои бывшие ученики. Одна девчушка кричала: ложись, тетя, он сверху не видит, своя ты или чужая!

...Я решилась довериться Розе, многодетной и все же соседке: мой мальчоночка плакал ночами, вес он не набирал и худел, а лекарств у меня не хватало. Со всех сторон были горы, болотные складки и немного террасы, как рисовые, с лентами белых тропинок. Ты же там не бывал?..


- Я по Африке.


- Ну да вот, ты легко представляешь. Так бывает - судьба направляет, сама берет тебя в лапы, вроде внутренний голос диктует. И тебе не рыпнуться в сторону. Пастернак говорил об искусстве, но оно применительно к жизни, - "у меня почти на границе слёз печаль по поводу того, что я не могу как все, что мне нельзя, что я не вправе". Понимал ведь, что должен, спасал бы роман, себя, Ольгу. И меня занесло так в Чечню, а могла бы в Тай на песочек. Словом, - Лара опять затянулась, сигарета тряслась крупной дрожью и Митя почувствовал жалость. Он бы обнял ее, да боялся.


- Словом, я обернулась за сутки, достала лекарства и деньги, чтобы местные перетерпели. Возвращаюсь - ни Розы, ни света, а ночи там ледяные. Мой ребенок лежит уже синий, коза рядом в крови, перерезана. Ну тогда, понимаешь, я одно могла - торопиться. Стереть скорее из жизни, ничего будто этого не было. Как ты кино выключаешь. Подхватила свою черноглазку, а глаза у него закатились, к дверям бросилась - да вернулась, прицепила бирку, как надо. Он же маленький, бирка большая. Имя выжгла углем, как сумела, и саперную лопатку за пазуху, ничего тогда я не чувствовала, как она по груди меня лезвием. И взяла я козью голову, в благодарность нашей кормилице. Так за бороду и тащила. И ребенка в бушлат обернула. Шла не помню куда, все карабкалась. А рассвет был тихий, прекрасный. Жить да жить, кизил вдоль тропинки, внизу сады расстилаются, петухи уже первые дернулись, ну а я-то все к небу, повыше бы. На какую-то вышла площадку, она крупным камнем засыпана. Раскидала лопаткой, но промерзло же с ночи, и песком там все вроде спрессовано. Вроде грейдера в нашей Карелии. Стала рыть я прямо руками, а сама на кусты оборачиваюсь - кровью пахнет, детской и козьей, или зверь придет, или выследят. Там в горах от глаз ты не спрячешься. Отдохну иногда, гляну вниз - пшеница, подсолнухи. Кукуруза стеблями качается. Вверх смотрю - еще белые звезды. Месяц катит горизонтально, то рогами вверх прыгает, а то перевернется, играя: в голове моей помутилось. Я там бога искала, наверное. Чтобы добрый был, взял меня на руки, и за собою троих нас. Как я башку эту теплую.

Прости, Митя, гружу тебя слишком. Но теперь все равно расставаться, а так мы хоть разок поговорили по-человечески, и кому же еще мне высказываться. Только могилам да церкви, но с тех пор ничему я не верую. Так что, друг мой любимый, обломала я пальцы и ногти, зубами только не рыла, а как солнце взошло, так управилась. Хоронить нужно глубже, чтоб хоть сразу-то не раскопали. Напоследок поцеловала и козу свою, и ребятенка. Он согнул ручки-ножки, карманный такой вышел, ладненький. Так лежат теперь там перед солнышком. А что дальше было - не помню. Ничего ни до и ни после. Так я мать без ребенка, без мужа жена, - а тебе пора в свое будущее. Вот послушал - забудь, как приснилось.


...С тех пор канули десятилетия. - Может быть, еще жив. - Юлька прыгнула на подоконник, за которым металась пурга. - Красотища из теплого дома! Твоя очередь - кофе.


- А скажи, это правильно, что ты у нас теперь светская! Вот была бы, как раньше, монашкой, а жизнь мимо идет-поспешает... Я тут Димке стишок посвятила. Перестань чирикать, послушай.


Жизнь прошла, дружок отпетый.

Отплачу я ей монетой.

Не совпали, разошлись.

Да была ли эта жизнь?

Ты любви хотел, не дружбы.

Поминать ее не нужно,

Опрокинув спирт: ожог -

И еще за мной шажок.


Друг отрекся от меня.

Не хватило жизни - дня

И дружок мой уплывает,

По течению звеня.

Сбились ночи наши в стаю,

Как на кладбище родня.


Ночи спрашивают: где

Мы гуляли порознь, если

И в посмертной наготе,

Как звезда, сияем вместе?

И, рукою заслонясь

От вселенского пожара,

Разделяют жизнью нас,

Чтоб река не убежала.


- Ну и молодец, - Юлька чмокнула в щеку подругу. - Главное, мы как-то выжили. Макс ушел от ковида... Про остальных я не знаю.


- Все спросить хочу, дорогая. Грех сними с души, если можешь. А ведь ты не спала, притворялась? Ну когда обнимались мы с Вовкой. А то я всю жизнь себя мучаю. Ты прости меня, Юля!


29 янв. ++


Воскресный вакуум заполнив натощак,

Зароюсь в запах, утону в вещах,

Столь сердцу милых, что нельзя разнять

Меня с рубашкой, как дитя и мать.

Переберу, как четки, времена,

Как будто там я не была одна.

На перекрестке тем, где семафор,

Ты потерял меня и до сих пор

Аукаемся мы через века,

Рукой дотянется моя строка.

Вот эта пыль на книжных полках, луч,

Он как вьюнок бессмертен и ползуч,

"Воздушная акустика" в горах

Роняет камни и развеет прах.

Вот город, что оставил нас, - держи.

Снег отряхни, считая этажи,

Сметая лица в линзу и толпу

Прижав к температурящему лбу.

Вот эта цель расстрельная, она

Как рифма держит, позади стена,

Спиной ее ты ощущаешь щель,

Стена вздымает за тобой постель.

Как небо, ставит на попа грозу,

Роняет звезды, но сотрет слезу.

Исколотые руки старика,

Когда в руке дрожит его рука.

Я эхо прислоняю, как стакан,

К стене - он мне последней гранью дан.

У слова дольше длится день, чем век

Тирана: после слышишь "руки вверх".

Как в праздник одиноким, на одре

Качает ветка ночь в календаре.

Всего-то дай ладонь и в ней огонь,

Переведу тебя через майдан,

Уберегу от пыток и погонь,

Пока не мне ты беглым богом дан.

Пока он спит. Пьет пиво. В домино

И в карты режется, минуя нас

Тем, что ему давно мы все равно

И всё равнее в профиль и анфас.

Он ждет, когда на фронте отбомбят,

Река заочно смертью отгремит

И принесет назад своих ребят,

И от гранат расколется гранит

Хоть на Исаакии, хоть на щеке

Той, что теперь не мать и не вдова,

Сжимающая пулю в кулаке,

Застрявшую под сердцем, как слова.


++

А.С.


День рожденья, забвенья, а нет,

Поминанья - родительский день.

Гольф сползает, не будет конфет,

Где панамка? Встань в строй и надень.

Где-то в лагере детском, когда

Потерялся и в ельнике ищешь,

Задираешь башку - там вода,

Синева, оказалось, есть выше.


День сраженья с собой, в зеркалах

Отражается явственный страх,

Не хочу, не могу, через край,

Дуй на свечку и воздух вбирай,

Загадай напоследок желанье.

День рожденья - с собою свиданье.


На могиле родительский день.

Бродит тень за тобой, как собака,

Ей в глаза заглянуть в день детей

Не решится и взрослый однако.

День ухода в себя, от себя,

Не долги раздаешь, а роняешь.

Передавлено горло, - сипя,

Вспоминаешь, да нет, не меня лишь.


Кинолента скрутилась, шурша,

Ацетоном ее по разрезу.

Без наркоза шныряя, душа

Не находит пристанища трезвой.

День прощанья лишь встречу сулит,

Именинник - и зверь, и компьютер.

Это бог опускает в залив -

Учит выплыть соломку к кому-то.


И по шляпку свое божество,

Как по капле, в макушку вбивая,

Ты расталкиваешь большинство,

За подножку цепляясь трамвая.

Только возрастом меряться нам

На исходе пронзительных судеб -

Кто за финишной лентой догнал,

Тот водить и считать еще будет.


Он откроет глаза, он искать

Нас пойдет и отстреливать порознь.

Освещает вселенную скад,

Хорошо будет видно сквозь прорезь.

День рожденья. Остатки гостей.

Никаких там плохих новостей.

Кто не спрятался, призван мишенью.

Протекает судьба к завершенью.


На веревке подарок висит,

Из бумаги качаясь, коробка

Вверх ногами, как всё на Руси, -

Незаросшая в облаке тропка.

Там пахан поднимает бокал,

Он устал от погони и крови.

Он тебя до конца долистал

И заснул, отложив к изголовью.


С днем рожденья, пока еще спят!

Доживают и, не просыхая,

Дни попутав и ночи, коптят

Небо судьбами, словно стихами.

Будет день. Возвратится родня.

Земляника, в судках простокваша.

- Воспитатель заметит меня.

Снова на год и на день я старше.


30 янв. ++

"И у рассудка на краю". В.Шаламов


Выйдешь за дверь - тюрьма.

Снегом слепит, с ума

Время уже свели -

Мало на всех земли.


Я подниму башку,

За облака шагну,

Перетасует бог -

Да не меня одну.

Брошу я со всех ног

В ноги свою вину.


Что ты не так вскормил,

И что не та, как все.

Что у стихов перил

Нету по винтовой,

И что ты зря корил

Нежитью фронтовой.


Что ты плодишь, как крыс,

Нас, да не глядя вниз,

Где мы гурьбой во тьме

Молимся о тебе.


Вытрешь ты ноги, не

Мне бы скулить, когда

Бог по моей судьбе

Шаркает не туда.


++


Наверное, с Московского вокзала.

Там Старо-Невский вытекает к Лавре,

Где и не примут, не боготворят.

Нет, площадь обогнув, как я сказала,

Давай мы лучше у метро - о главном

Нас не услышат, если встать в дверях.

Там сквозняком сметает полстолетья,

Резиной черной лента дребезжит

И под перила руку тянет - дети,

Мы проверяли, как ступень визжит,

А после можно там, на парапете,

Все это можно - если ты не жив.


2 фев. ++


Себя бокалом не наполнишь, только

Разбередишь сухую память, рана

Обмякнет, и больней кольнет иголка,

Как с фото - человечек, и с экрана

Такие искры и зигзаги молний

Тебя влекут покорно, как барана.


Вставай, герой, пришла твоя охрана.

Так, значит, это жизнь была? Запомни

Сюжет от койки и до ресторана,

В подушку снова выть и напоследок

Тебе туда же - твой посмертный слепок.


Давай-ка лучше, есть еще минута,

Кому-то счастье принеси, попутно

Не трудно руку протянуть, объятья

Открыть - не то что все мы сестры-братья,

Но утро пусть блеснет из перламутра

На посошок, пока могу рыдать я.

......


На том конце судьбы сидит старик.

Он извиняться тоже не привык.

Он приникает к горлышку бутылки,

Воспоминаньями тряся в копилке.

И жизнь его срывается на крик.

Покоя нет в его пустой душе.

Давно не ждет он ничего уже.

Повыкрали птенцов и извели

Его на самом донышке земли.

Но вот он руку поднимает - эй,

Такси, вези по улице моей,

Давай обратно серпантин распутай

На километры, лица и минуты.

Пункт назначенья. Мелочь приготовь.

Последний шаг. А там уже любовь.


3 фев. ++


"Как же налью я вино, если руки дрожат?"

Элизабет Баррет Браунинг


В свою дуду. Наперерез волне.

Со дна так больно подниматься мне.

Песок и камни, и останки рыб,

И мой любимый среди них погиб.

Не радуйся напрасно, в тишине

Страдать милее, чем прилюдно, мне.

Любовь рождается с позыва тела,

А мать скрывала. Утаить хотела,

Что не сознаньем женщина крепка

И ловит свет в сухие облака.

Но я перчатки надеваю, пальцы

Нужны для ласк, разорена душа.

Побереги, мой краб, веселый панцирь,

В бессмертие шагая не спеша.


++


Я поищу извилины в горах.

По Бродскому, зашкаливает страх*.

Кухарка отряхает полотенце,

Обвал камней - и некуда мне деться

С ребенком нерожденным на руках.

Так слово непрочтенное сверлит,

Мираж в пустыне тем ясней вдали,

Чем дольше он качается, как солнце.

Отчалили по небу корабли,

И это море в точку не вернется,

Как противу теченья ни рули.

Поэзия не знает языка -

То цокает по-птичьи, то щебечет,

Как будто это мысли человечьи

И нам не по пути наверняка.

Пустыню сняв, как ветер, с языка,

Тасуем сам - то утро или вечер.


*"Простую мысль, увы, пугает вид извилин". И.Бродский


++


Синяки от вибратора лучше, чем от мужчины.

Хорошо, что любить и терзаться не будет причины.

Все равно дальше в вазе ночной проживать, а не амфоры

Наполнять песнопеньем, и с этим покончить пора бы, не

В колумбарии стенку поддерживать в силу традиций:

Жизнь уже удалась - в виде времени и репетиций.

Приходи навестить. Впрочем, вот чего точно не нужно.

Расстояние грани стирает - любовь или дружба,

Но зато ощутимей дожди - в воротник затекает

И под крышку, должно быть, как в книжку чужими стихами.

Речка чувствует, что там в конце, водопад или море.

Хорошо, что не будет ни родов, ни геморроя.

И пока меня пишет сознание, пламя чистилища

Позволяет во сне трепетать: впрочем, это не ты еще.


4 фев. ++


Я влюблена, но не в тебя однако.

Годится счастью каждая собака,

К улыбке встречной пристегнув себя

На карабин и прицепив ромашку:

Весна пришла и ей дала отмашку.

А то, что всяким утром в новостях

Ты проверяешь под шумок и кофе,

Как там дела и в новой катастрофе

Сколь быстро тонем - у нее в гостях

Война, собака, вой сирены, профиль

Твой на портрете, так сначала внове,

А после - одинаково простят.


++


Извини, что так поздно. Или всё же у вас еще рано.

Можно было цветочки, твои любимые лилии.

А то камни бросают, как медяки из кармана,

Чтоб сюда возвратиться к прибрежной хотя бы линии.

Помнишь, море у нас, уносило меня течением.

Это платье твое в полоску всегда будет в моде.

Вот где не постареть пляжной тетке, и на плече у нее

Стрекоза серебрится на западе на восходе.

Там всё наоборот, зеркала тоже режутся в карты.

Мужики из горла выливают, а не бухают.

Ничего, подожду, я топчан заняла, пока ты

Разберешься наотмашь с жизнью и со стихами.

Нет путевки у нас. Но пристроимся, вон в столовку

По курсовке пускают, очередь через август

Огибает, как в крематории, по дешевке,

И давно тихий час, а я все никак не улягусь.

Я хотела спросить: на фига же все это было.

По инерции или нам спущена сверху смета.

И насколько же больше страданий и в изобилии

Боли той, что аукнулась, кажется, с того света.

Я не то что в претензии, но никакой благодарности.

Кошки тоже плодятся, свои у них блошки-мышки.

Сколько ждать у прибоя еще, чтобы забрала нас ты.

Никогда не успеть дописать картины да книжки.

Если можешь, скажи, чтобы дали какой анальгетик.

И чтоб дети не плакали зря, потому как в итоге

Все сливается, и мы песчинки, как розы в букете

Искололи друг друга, выплыв через столетья.

Как ты знаешь, потом ни друзей, ни врагов закадычных.

И обиды простим, и любовь изошла на гормоны.

Только точка тире, где нас рядом с тобой закавычат,

Если пепел чужой с бодуна не уронят, герои.

Я так думаю, что невидимки мы здесь где-то рядом.

Знак подай, если хочешь, теперь мне не страшно, но даты

Все же лучше не знать, как беды, войны и блокады.

И чтоб нас пережили собаки, коты и ребята.

Что еще захватить. Говорят, это все повторится.

Я тебя еще жду. Ты тот пенный барашек при штиле

Перед бурей, смотри, как галдят зачарованно птицы.

Только это осталось. Но всё же с тобою мы были.


++


Как домой возвращаться: тебя не узнает подъезд.

Нету места тебе ни внутри уже и ни окрест.

Все соседи сменились, другие жандармы стоят,

Лают псы их ручные, гробы не по росту кроят.

Что-то снилось такое, когда к водопою вели,

Лоб холодной рукою прикрывали от комьев земли.

Допевала гитара, и ты, за нее голося,

В ожиданье удара любил, ни о чем не прося.

Вся судьба испарилась, на донышке спирта чуть-чуть.

Докурить по последней, и снова в томительный путь.

А намедни звезда так сияла тебе одному,

Будто вечность отстала в твоем виноватом дому.


8 фев. Рассказ. Семечки.


Человечек - маленький, толстый и теплый - зарылся дома так глубоко, что, казалось, не выковырять. Так обычно высовываешь лишь розовый нос на поверхность судьбы, а сам прячешься под одеяло, а затем за край тянешь на голову, но оно всё не поддается, застряв где-то в ногах, и летит потом вместе с подушкой. Тебе нечем дышать и темно, ты откидываешь его, а свет слепит и мешает. Ты отвык от белого дня, от тумана за окнами, заплывающего сквозь раму, и тогда приходят видения - то ли кто-то курил в твоей детской у изголовья, пускал кольцами дым и подрагивал сигаретой, то ли так облака опускались в поля вместе с сумерками, а там всё еще ржали кони, растворяясь в этом пару, постепенно вбиравшим их рыжие животы и лоснившиеся глиной спины.

Что-то было такое забытое, поднимаясь теперь через память, как месяц и звезды, чтобы тихо шептать: и у тебя было прошлое. Человечек покорно вслушивался, как ребенок, причмокивая, и доносилась оттуда невнятная нежная музыка, для нее струны скрипки слишком грубы и весомы, но когда одна порвалась и бессильно обвисла, в ней хранится еще дребезжание - то ли шелест кузнечика за книжной полкой, а то ли просто объятье.

Ночь свое перетряхивала, незнакомо тасуя реальность, но он вместе с ней высыпался, а утро снова его волновало - может быть, соком спелой антоновки, стекавшим за подбородок, или сладостью нового дня, уже тИкавшего быстрей и считавшего, передергивая, как шулер крапленую карту. Сокращались октавы и такты, и проседали бемоли, как на старом кладбище кости, но он всё поскорее отбрасывал: кто найдет его здесь, в этой памяти? Взгляд его упирался в корзину испещренных птицами яблок, и он мог поворачивать время, наклонив его в свою пользу - от конца обратно к началу, вырезая купюры-цезуры и подклеивая ацетоном.

Человек слышал стук - сначала думал он, сердца. И все же шел за порог, открывая веселой молочнице.

- Опять выпила сверху сливки? Посмотри, как взболтала сметану. - Он протягивал скомканный рубль, задержав его в потной ладони. - А что, не было свежей газеты?..

Они спорили о политике, ценах, о неурожае с погодой. Человечек выглядел важно; его раньше так долго мучили, что свет снова резал глаза, и он застился по привычке. Он старался не улыбаться и умно рассуждать о процентах. Между тем второй голос потакал этой утренней гостье: расстегни еще пуговку ниже, нет, не так, а после загара, и еще нагнись над сметанкой... Он облизывал палец, обмакнув его в желтый бидон с нарисованной стрекозой. Голос то крепчал, то стеснялся: прислони сюда ножку. Отведи колено вот так. И он быстро мигал и сглатывал детские слезы, так как был неумел и неловок; он шарахался женского пола с тех банных пор, когда еще парились вместе, и мыло стреляло из шайки, и его терли жесткой мочалкой из какого-то сена-соломы. Он боялся выдать смущение и дерзил нарочито, обдавая молочницу холодом, но она насквозь его видела и жалела, будто бы старшая. А он растягивал время, понимая, что нужно брести назад в этот прОклятый дом за резные темные ставни, где нет места солнцу и счастью.

Я напротив лузгала семечки, наблюдая этот театр. Человечек любил меня с детства и никак не мог в этом признаться. Наши мамы когда-то дружили, и водили нас по веревочке, и устраивали шашлыки, подражая импрессионистам, пока наши отцы то возились с мотором, а то в домино и карманные шахматы. Потом вместе играли в лапту: я всегда была длинной и тощей, а мой человек - колобком, но он так никогда и не вырос. Мы встречались по скорбным датам там, где кресты и диезы, а струна все жужжала противно и тоскливо до дрожи, под ноги падали яблоки и трещали под мокрой подошвой. Я вбивала их в грязь, вымещая на них свои слезы. Я искала грумера, чтоб почесал меня за ухом, или все еще гувернера, но он полагался мальчишкам. Никого вокруг больше не было, - так с усилием прорываешься сквозь заросли людей, пробираясь в тумане, и я думала почти вслух: ты такой мой смешной человечек, не расплещи свою нежность. А потом говорила неестественно звонко и громко:

- Ну смотри, как взболтала сметанку! А что, не было свежей газеты? Сосед жив еще, - как он сегодня?


9 фев. ++


Фитиль свечи меж пальцев облетел.

Так мало душ, зато так много тел.

И не предел еще, не протолкнуться,

И не узнаю я, как ты хотел,

Лицом к лицу любви земной и куцей.


Ожог от воска, ниточкою дым,

Где за столом непраздничным сидим,

Хлеб на стакане, ленточка, дорогу

Осилишь, уступая молодым,

Долг возвращая истинно до гроба.


Могу я мячик принести в зубах.

И защитить тебя, развеяв страх.

Но паж лелеет лишь свою хозяйку.

И жизнь, как палку, у тебя забрав,

Я в пустоту апорт кричу и дай-ка.


++


Покоя не дает мне эта плошка

На фонаре, где желтый свет пронзает

Косые струи снегопада - что ж ты

Совсем замерз, как тощая борзая,

За воротник насыпалось, январской

От конфетти, от елочных игрушек.

Жизнь впереди, конечно, будет сказкой,

А что там врут - не верь и чушь не слушай.

Ну предадут. Погибнут. Воскресая,

Забудут имя, адрес и столетье.

И женщина, естественно, босая,

Ждет на дороге и щебечут дети.

Другая любит. Эта ненавидит.

С полицией уводят, а границу

Не пересечь, едва за строчку выйдя,

Перелистав бессмертие и лица.

Всё как по нотам. Раскачало время

Ту лампу - говорят, самоубийца,

Засыпет снег наедине со всеми.

И до конца под утро будет сниться.


10 фев. ++


1.

На Петроградской можно. Наверху

Там у метро, и куртку на пуху

Гагачьем не забудь, а то морозы.

Мне говорили, ты сошел с ума.

Я сомневаюсь. Но опять зима,

Естественно, годами клонит прозу.

Там где-то речка с крысами бежит.

Рифмуется не то. На нитку шит,

Как наша явь, а нет, не на живую,

И твой портрет своей рукою я

Опять же складно - но рука твоя

Разъемлет глубже рану ножевую.

На Петроградской, да. Который час.

Как хорошо, что всё минует нас.

Я не хочу туда. Но можно в книжный.

Когда-то я уже писала Вам

Письмо Татьяны. Но не верь словам

Из женских уст, молящих неподвижно.

Меня обнимешь как, через века?

Когда лишь вмятина от каблука

И горько усмехается всевышний.

Еще немного. Скоро ледоход.

Который час. Уже который год.

И родина которая в отъезде

Не возвращается, и дураки

Дороги дома чинят вопреки

Тому чтоб быть и оставаться вместе.


2.

На Оккервиле крысы разошлись.

Им жизнь даруют заросли крапивы.

А нет, не развелись, им каплет высь

Под ноги в лужу - вот и мы так живы.

Я слышала, что ты сошел с ума.

Я не поверила. Но то, что память

Ослабевает, это я сама

На шкуре знаю, от себя не спрятать.

Всё голова твоя во сне на грудь

Ложится, неприкаяна, упряма.

Но ни меня, ни родины, - забудь:

Не вылетают из воздушной ямы.

Ах как меня обнимешь в небесах!

Обманешь и у времени отнимешь.

Всё это память. Божия роса.

И там из многих были мы одними.


3.

Не сомневайся, я тебя люблю.

Какого хочешь, на траве и в дурке

И с дыркой в голове, без головы.

Всё по нулям. И я стремлюсь к нулю:

Кто это там в малиновой тужурке

Всё по цепи, ее видали вы?

А кто ты мне? Ни кум, ни сват, но я

Такая ни к чему тебе, склоненной

С улыбкой удивленно удлиненной,

Рифмуя то, что родина моя.

И Дантовы расходятся круги,

Как на воде, когда бросаешь камень.

Там кто-то крикнул. Нет, не помоги.

А маска? Извини, но велика мне.


++


Зэк на свободе узнаёт, что нет свобод.

Он так же скручен и табак рассыпал.

Что амальгамой женщина прильнет,

Как снег и мед, - ну так опять же выпил.


Испил до дна, а там опять трава,

Курлычат на забытом полустанке.

И от чего кружилась голова -

Не так уж важно в глубине стакана.


Там расстоянье до вчера за счет

Сегодня сокращается пружиной.

И новый срок, судьба наоборот

Затикала, и мы с тобою живы.


14 фев. ++


Зачем тебе, кто пренебрег тобой?

Прости мне рифму - кто смотрел бесстрастно,

Когда тебя уводят на убой?

Сегодня смерть, зато вчера - любовь.

Вот реквием. А то была - эстрада.

Вот шоры, сбруя, нож уже готов,

Еще остёр, и все идет как надо.

А то, что больше и невест, и вдов,

Так это всё мальчишечья бравада.


Зачем тебе? Лишь память зачеркни,

Вон дискотека, океан, песочек.

Не все ль равно, с кем навсегда одни

Мы остаемся за цепочкой точек,

Огней прибрежных, на разгар листочек -

И полыхнет, как слово между строчек.

Ты зря молился - мол, повремени.

В копилке дырка, высыпались дни.

Судьба чужая уступать не хочет.


Боюсь тебя спугнуть, как мотылька.

Уж если бить, давай наверняка.

Там, после жизни, говорят, нирвана.

Теряется различье - кто кого

Как любит, если тело бездыханно.

Ах да, была такая, донна Анна.

Душа ушла, осталось естество.

Хотя бы травоядно, без обмана.


Сам выгнал или вызвал кто конвой?

Не помню. Океан под головой.

Приладишь небо, подоткнешь уздечку.

И не было и нету человечка.

Справлялся сам, когда рубил сплеча,

Всё пробуя насколько горяча.

Вот недолга, что оказалась вечна.

Коптит, однако, к старости свеча.


Настали времена, когда лишь друг,

Вам сострадая, кормится из рук.

Всё отошло, обмякло, отпустило.

Нет силы спорить, музыку глушить,

Нет смысла жить и доживать, вестимо.

Тугая пляска сокращает круг

И музыка орет невыносимо.

Лишь мотылек не ведает времен,

Чужой любовью не обременен.


15 фев. Рассказ. Вкус к жизни.


Со всем стала справляться легко. Радостно. Улыбаться одиночеству. Плохие люди отсеиваются, а светлые тянутся. Нельзя мстить всю жизнь человеку, когда-то тебя обманувшему. Он проходит, как дождь, а ты отряхиваешься и дальше учишься. Ах как свежо пахнут теперь подберезовики! Промыт воздух и крылышки насекомых. А я все топчусь, вспоминаю. Гипнотизер обещал однажды снять боль. Мне стачивали белые зубки и я падала в первый сугроб, окропленный собаками в Питере, а февраль никогда не кончался.

Врач и впрямь забежал где-то между, объяснив мне про руку, которая превращается, превращается, в общем в ствол или ветвь. Но потом там что-то заклинило. Листья не имели права ничего чувствовать, но никак не скручивались в трубочку, не говоря о гаванской сигаре. А рвались еще жить и рука не хотела стать деревом, а позванивала бутонами, булькая в венах, и я снова бултыхалась в сугроб, без надежд и гипноза.

Утром встанешь - солнце сияет! Даже если только в душЕ. Поет себе, переливается. Дрожит на препятствиях. Перепрыгивает через трамплины. ПошлО бы в присядку, но ему нужно быть важным, на него же глядят все букашки. Подумает солнце, перебросит часть офисных функций в речку в свое отражение, и народ уже пялится, ахает от красот, а там оно дальше дробится, мелкие волны уносят его, легко разбивая о берег, и вот солнце снова бессмертно. Не ты. Производственная гимнастика для ленивых умов, я ей следую неукоснительно, и это дожить помогает.

Дальше душ - с наслаждением от того, что он просто горячий. Или теплый, неважно. Пусть капает. Это с мыслью о тех, кому он сейчас недоступен. Как Платон Каратаев, начинаешь распробовать картошку в последний раз. Слышать хруст простыни, ценить все доброе-вечное, и вот солнце уже разыгралось, во все окна залезло, не знает, как еще себя показать, и ты хочешь поделиться всем этим счастьем - да не с кем. Начинаются разные птички, им же все любопытно, как детям, а у тебя нет своих или пусть далеко, там за диском. Они смотрят на него с обратной стороны, кто-то машет тебе, поневоле улыбаешься в ответ. Хорошо, что нет зеркала: сначала кривая ухмылка, но потом одухотворяется, что-то в ней появляется беззащитное, вроде плача, перерастает в уверенность. Можно спеть себе песенку, шипящий и цокающий русский язык не подходит для колыбельных и высокой поэзии, но все равно вроде солнца. Ты уже ощущаешь границы, за которые не выбираются, обустраиваешь свою клетку. Молодец, снова выжила, не сломалась как карандаш, не щелкнула поперек. Там, где застежка впивается. И тут в помощь нам призраки. Параллельная реальность - друзья в прошлом, на родине. Даже нет, еще няньки и бабушки.

Перепрыгиваешь туда через ступени, на одной ножке по меловым клеткам, через скакалку - обратно. Так как дальше - провал. Сам всегда собой недоволен. А что же другие?.. Научился складывать буковки и читать стенгазету - и ты уже недоступен. И тем более женщина! Не дай бог быть хорошенькой. Значит, заведомо дурочка. Прекрасно готовит? Господи, так ей же только люльку качать, остального не одолеет. Ах, она еще не изменила? Значит, домохозяйка. Не стерва? Так чего там ждать, всё исхожено. Нет, она у вас пишет симфонию?.. Тогда сядет Он, ангел, в первом ряду с букетом гвоздик, будет хлопать, молиться, вздыхать, вытрет слезы платочком, растает от восхищения. Подойти опять побоится.

Расстоянье до вчера сокращается за счет сегодня. Я иду снова в прошлом, осинки карельские низкие, под ногами красный песок осыпается в ров. На локте корзинка виляет. Земляника сквозь папоротник. Вдоль траншеи - землянки военные. И под досками гильзы валяются. Солнце вот-вот зайдет на закате, за елки бурые свалится. Пахнет летом земля, с перегреву. Сапоги все время соскальзывают. Никакого тебе одиночества. Ты один на один со всем миром, и сейчас затаится природа. Как рвалось тогда сердце, как жить-то страстно хотелось!

...Лишь бы вспомнить. Размыто, февраль.


19 фев. ++


Это можно, конечно. По молчанью узнать, что ты умер.

Ну какие проблемы. Даже ёкнет под сердцем. Но вряд ли.

Интернет переставит рельсы благоразумья.

Да и просто безумью тебя бесконечность вверяет.

От себя скрывавший любовь, - порезвился ли ты в полной мере?

Научивший меня ненавидеть. И презирать свое тело,

Раз мешает карьере, семье, - но как больно по вере

Прорезалась душа! Ах как жить меж нас не хотела.

Но какое нам дело, что бабочка-однодневка

По подстрочнику судеб определяет кончину?

Грани капли там, где впадаешь ты в Малую Невку,

Так как не с кем искать в своем отраженье личину.

И обратно - туда, где сам бросил на память монетку.

Поздравляю, ты выиграл время: куда мне теперь торопиться?

За ночь спячки цветы округлились: им на пользу замедлить дыханье

И не двигаться в ритме оргазма. Секунд, продлевающих вечность.

Так в полете замрет, ставя галочку, мертвая птица.

Впрочем, глупо стихами. Но как же еще объясниться?

Двое глухонемых, как на пяльцах, на пальцах, а ведь есть

И без нас незаполненная, как небо, страница.


...Мы живем в сослагательном наклонении.

Царскосельского парка гниение, там из кувшина

Ртуть по капле истлела и новая девочка плачет,

Чтобы выловил мячик непознанного аршина

Мальчик слева, а справа над ним то ли ангел,

То ли смерть зависает в своем разбомбленном убранстве.

В постоянстве зимы ни закалки, ни цвета бумаги -

Знаки, как водяные, и там, где стеной брат на брата,

Свой несобранный пазл личинками из коряги

Муравьи составляют, и вот уже дерево снова

Возвышается, перерастая лес, как толпу без бродяги.


++


Микробиота хочет жрать и спать.

Она высоких книжек не читает

Коммуна наша лезет на кровать:

Кому на свете хорошо, черта ли

Жить - у Некрасова не своровать.


Стоит великий Киев на Днепре.

Опутав ноги проводами, пре

И пра елозят - и на спуск подъем.

Пока себя никак всё не убьем.


Начальник тешится: он знака "пли"

Не отделяет от земли и пыли.

А говорили, мы еще могли.

Когда бы мы с тобою были.


++


...Пока не ведаешь ты спящих губ

Со струйкой крови до прозрачной шеи,

Тебя не тронет и тебе не люб

Тот возведенный и в квадрат и в куб

Дым слюдяной на глубине траншеи,

Куда так мягко входит ледоруб

Готовя нас обоих к завершенью.


Пока ты горло не прочистил впрок,

Тебе не скажут ветка или нота,

Какой бы вызубрить еще урок

И что там засветилось между строк:

Тебе и петь, пожалуй, неохота,

И сколько раз давал себе зарок

Не вылезать - но падает пехота


И ты опять горланишь впереди

Под знаменем, тебе обманом данным.

А сердце бухает в чужой груди,

Но не твое, и ты вознагради

Его своим возмездием желанным:

Тебе же нравится смотреть поди,

Как дождь и снег свежуют эти раны.


Как больно прорезается душа,

Ее ростки блестят еще подкожно.

Там извивается, нехороша,

Слепая нить, не стоит ни гроша,

Тебе навязана струей подложной,

Промеж текущей, чувства потроша.

Ее пресечь в зародыше не можно,


А надо бы. Так придвигаешь ты

Лицо к канаве детства - водомерка

Поганкой-уткой скачет с высоты,

Пиявка грациозной красоты

На конский волос прет, как староверка,

И ты гогочешь, спрятавшись в кусты,

В кулак, куда забросило до ветру.


И ты сигаешь, головастик там

Тебя признал за своего, - все детки

Еще не знают, что мы по пятам

Идем по кругу, хоть не по летам

Играть в одной и той же тесной клетке.

Земля все той же кровью полита.

Прозрачной, словно яд и лютик едкий.


20 и 22 фев. Рассказ. Счастливое будущее.


Моложавая модная женщина сидела ближе к проходу в вагоне и думала, что сегодня пойдет срежет косы. Это было уже в третий раз с тех пор, как она дала слово одному заключенному - не стричься до его возвращения. Нет, они никогда не встречались, но это было неважно. Ни малейшей влюбленности и надежд с ее стороны, только совесть и чувство ответственности. Сопричастность чужому несчастью. Лет уж десять назад, пока еще шла переписка, она выслала фото котенка, подарив его арестанту - точней, и то, и другого. Котенок давно стал котом и, должно быть, прапрадедом, а зэк все сидел за решеткой. Дама очень тревожилась, вдруг он как-то узнает, что теперь ни подарков, ни кос, и считала себя мелкой тварью.

...Вероятно, все это отразилось на нежном лице и она сама дала повод. Наискосок перед ней, через несколько кресел из-за низкой спинки сиденья высвечивалась голова. По движенью плеча она хорошо понимала, что в пустом вагоне творится и куда ведут его руки, и старалась отвести взгляд, но проход был узким, а глаза пассажира блестели, наливаясь маслом и кровью. В их немецкой земле еще с прошлой войны поприбавилось психов, бездомных и других травоядных, охочих до легкого тела. И теперь она представляла собой ту простую мишень перед дулом, что сама плыла в руки подонку.

Поезд шел слишком быстро, и, в который раз пожалев, что на классе она сэкономила, а могла бы тянуть сейчас кофе, - нет, все это было не то, но хотя бы там красные спинки и ласковый ворс ковролина... Дама дернулась было уйти, но, боясь себя выдать, не преодолев отвращения, опустилась обратно и сделала вид, что поправляет одежду. Это все походило на шутку.

В прошлый раз, еще очень юной, она тоже неслась вдоль состава, перепрыгивая на стыках и захлопывая двери в тамбур, но то было в Нью-Йорке между центром и Гарлемом, и за ней дышал африканец, и шея ее костенела под предсмертным липким ожогом. У того нож сиял, и поезд был бесконечным, а в последнем проходе заклинило ржавую дверь, но она все же чудом успела, заскочила в первый вагон, где обычно дежурил кондуктор.

...Дама выдохнула и замерла, бежать сил уже больше не будет, и всё же это закончится. Она даже расслабилась: он же прежде всего человек, на тяжелых черных работах, возвращается на выходные к своей многодетной семье. Пусть расхлябанная жена приведет его дома в порядок, аккуратно разгладит его грязные жирные космы, перед ним поставит тарелку, даже целую миску мясного, и он станет макать в острый соус краюху турецкой лепешки... Ее саму чуть не вырвало от накатывавшего омерзения, но дама привыкла воспитывать лучшие чувства, сострадание к ближнему, а теперь все ждали войны и вокруг каждый думал, чем затронет лично его.

...Поезд дернулся перед перроном, она скинула сумку с крючка и теперь, не оглядываясь, покидала душный вагон, пассажира за спинкой, а там уж мелькало лицо ее встретившего приятеля, даже было б вернее, коллеги. Он схватил ее за руку, почти снимая с подножки, чмокнул в белую щеку, а дальше ступеньки, машина, где-то кирха за светофором, небольшая шумная дамба с водоворотами и мерцающим солнечным спектром. Потом дома салат, похвалы его скудной готовке и быту, холостяцкое самодовольство - все уж были сильно не молоды и гордились тем, что нажили, и что да, сохраняли подвижность. В окна пыльно стучалась сирень, с полок падали книжки, хозяин верстал и печатал прямо в спальне на облучке. Как и все почти пожилые, одинокие да неприкаянные, он, давно бросив пить и курить, не замечал ни текущего крана, ни стопки грязных тарелок, ни простыни, месяцами не менявшейся на наспех сбитых из ящиков нарах. И ни скомканной вялой судьбы, еще как-то медоточившей.

В нем надежней всего было то, что за дамой он не ухаживал, а считал ее вроде за брата неизвестной скромной породы. То ли не по зубам, отмокавшим рядом в стакане, то ли правда больше не в фокусе. Плохо было в нем то, что всю жизнь их, текущую рядом, подседал он на натурализм - волновали его происшествия, и он первым бежал на аварии, и сортирная тема, детская аура кладбищ, паразиты в желудке, желательно вместе с сексом, возбуждали его острый взгляд, копошившийся в этом отребье.

Он привычно и слишком весело говорил ей о секретаршах, о каких-то пошлых девчонках, будораживших воображение, и все это вприкуску с вареной картошкой кое-как заходило с дороги. Наконец-то в реале дождался он пыток, разукрашенных местной прессой, и смаковал их детали. Дама делала вид, снисходительно улыбаясь и вставляя свои междометья, что ее это всё занимает, а сама вспоминала - неизвестно что, так обрывки впечатлений гуляют по кругу, словно ветер перед дождем заметает пустые бумажки.

О войне говорили, что она на каждом пороге, обновляли запасы воды, затоваривались солью-спичкой. Генератором-радио и тем, что велели в газетах. Вероятно, поездка была уже из последних, раз война пандемией обещала замочки да маски. Нужно было себя обновить в этой сумрачной перезагрузке - повидать напоследок, обнять тех своих, кого еще можно.

Дама робко вспомнила друга, остававшегося в тени уже пару десятилетий, и ее потянуло, как к детству, в знакомый серебряный омут. Где-то рыжие божьи коровки расправляли свои паруса, преодолевая равнины; стрекоза квадратом фасеток разговаривала с тобой, раскачиваясь на осоке. Всё там было без слов и понятно, промокашка в тетради, карандашом по линейке расчерченные поля, а за ними счастливое будущее.

...Дама грустно поддакивала, оживляясь на ясных акцентах, а сама размечталась, что сегодня пойдет подстрижется у хороших и правильных турок, - уж куда как талантливей немцев. Купит новую юбку с блестяшками, каблуки, пока ноги носят, и придаст себе настроения этим ложным киноэффектом, улыбаясь встречным собакам, ей всегда вилявшим хвостами.

- Даже не в дочки, - во внучки! - хвастался бывший коллега. - Оплачу обучение, пусть приедет сюда на каникулы. Не хухры-мухры, всё же Германия.

Она думала, как воспринимала всю жизнь в чистоте и величии. Как ее подавали, не сомневаясь и веря. Даже не подозревая, что за улыбкой легко скрывается фальшь. Люди казались красивыми, добрыми, смелыми. Она прежде не знала, что говорят часто одно, а подразумевают другое.

- Если он тебя игнорирует, это значит только одно - что ты ему не нужна. Откуда столько романтики? Принеси ему мячик в зубах. Он же видит в тебе королеву, а ты хочешь быть золушкой! Нет, ты должна соответствовать. Ему нравится издали созерцать тебя и молиться, он витает в своих эмпиреях. Уж поверь мне, я ж тоже мужчина.

Она робко взглянула на надменную физиономию и почему-то подумала: какими глазами псы смотрели на бороду академика Павлова?.. Когда он заносил электроды?..

Позже вместе вышли на улицу. Копошилась сирень, перешептываясь кистями. Еще было время до поезда.

Дама шествовала, отставая. Она тоже была чьей-то тенью. Жизнь налаживалась потихоньку, перестав диктовать ей условия и вынуждая смириться. О коллеге подумала: ты все время идешь ко дну, а я зачем-то пытаюсь тебя выловить и удержать.

Расправив складки передника, ей наброшенного на плечи, она мягко устроилась в кресле. Ученик короткими зигзагами аккуратно срезАл ее косы. Мусульманка-уборщица принесла мятный чай. Пахло дешевыми духами и табаком, но она знала по прежнему опыту, что стригут тут, как ей понравится. Сама не понимая, чему рассмеявшись, подняла она голову и взглянула на себя в зеркало. Там, поигрывая гребенкой и звонко щелкая ножницами, приближался к ней мастер. Тот, что ехал с ней утром в вагоне.


21 фев. Ничья.


...Из комы выходила я путем

Известным: выползая из забвенья

И слыша: мать склонилась над дитем,

Во сне припав на узкие колени, -

Еще не видя ничего, слепа,

Я начинала ощущать предвестье

Не прошлого, но будущее лба

Едва коснулось, как бумаги вензель,

Как первый луч, робея и шутя,

Зарей тревожит нежное дитя.


Я не хотела возвращать долги:

Энергий тонких и иных субстанций

Еще во мне не стихнули шаги

И обещали вовсе не расстаться,

Но мать сквозь дрему мучила меня

Началом дня, избытком и усердьем

От смерти окончательной храня,

Чтоб шевельнулась и опять на твердь я

Спустила, розовея, пальцы ног,

И пол обжег их, как ладонь - курок.


Я знала: мать моя давно на свет

Иной нас променяла, принужденье

Приняв, должно быть, за мечту, - ответ

Не получить, но в этот день рожденья

Она за мной спустилась с облаков,

Точней, из трав из-под того надгробья,

Что не смущало только дураков,

Слезами близких полито и кровью

И чистым спиртом - вдруг по выходным

Погода выдаст постоять над ним.


Нет совести в потомках записных,

Наследство поделивших и делами

Другими оснащенными - меж них,

Возможно, вы со мной блудили сами:

В день памяти едва горит свеча,

Со свежей копотью без примененья.

И то ли плача, то ли хохоча,

А гонишь грусть, как скуку, да и время.

Не открывая глаз, я поняла,

Что мать уходит. Но она была.


За складкой одеяла в проводах

Застыл навеки отраженьем в капле

Неутоленный материнский страх:

Как без нее мне оживать, и как мне

Самой вдохнуть, и память заглушить,

Чтоб дальше жить и узнавать, как в детстве,

И по шажку опять, и задушить

Болезнь, - врачи, шумя, вбежали, дел-то

Как будто нет иных - через туннель

Меня вернуть в реальность и в постель.


Я знала их по именам; сестер,

Их анекдоты, присказки, усмешки,

У этой мат, у той - пускай курсор

Пропустит, но палата для ночлежки

Так приспособлена который год,

Пока глумились надо мной, но все же

Вставляли иглы задом наперед

И что-то лили едкое на кожу.

Мое бессмертье разрешило мне

Прощать и видеть эту жизнь извне.


Пока метались голоса, и я

Глаза пошире приоткрыла, чтобы

Уплыл туман и ясная струя

Теперь светила мне - опять до гроба,

Но между ним и мною напросвет

Еще вместятся, как в мясном - довески,

Деянья, судороги, прежних лет

Пустая калька, если ракурс резкий, -

Но всяко мне не хватит сил и дней

Постичь судьбу и причитать над ней.


- Галлюцинация! - промолвил врач. -

Ей все приснилось. Завтра академик

Копнет поглубже. Изо всех задач

Меня волнует больше в смысле денег,

А тут кредит закончен, пусть родня

Теперь геройствует. Недели за три

Оформите бумаги, без меня.

(И санитарку обхватил он сзади).

Ну что ж, оазис и в туннеле сноп

Огня - при мне пребудут вместо снов.


А всё ж я с мамой повидалась там.

И мне покоя не давало больше,

Что выбор сделан, по святым местам

Не нужно мне, - как всё тут не похоже,

И назревал во мне невнятный бунт,

За что на привязи мы как телята

Гуртом, и пошлый травоядный гурт

Никем не станет. А хотел когда-то.

Зубрил науки, прогрызал гранит,

Писал симфонии. И я за ним.


...Еще вчера вела я разговор

С Адамом, - вам привет, но нет различий

Сегодня-завтра, и с каких мы пор

Перевели себя на гомон птичий,

Где вавилонской башней между скал

Еще не всходят гнезда роковые

И яйца - впрочем, он их не искал,

Но все бывает в сотый раз впервые.

И я спросила, для чего гормон

Нас окружает с четырех сторон.


Вопросы мне мешали задавать

Их, не захлебываясь от ответов:

Так и любовь, получишь задарма,

Да и прошляпишь, хочется до ветру,

А в то же время откусить ломоть

Пошире, не влезающий в улыбку,

Но захватить не удается плоть

Одним глотком - кинжал или улитку.

Губу раззявишь, промахнешься вновь.

А говорят - ну вот, была любовь.


Пошто, Адам, обрек ты нас беде?

От яблок диатез или оскома,

Друг друга ищем в темноте везде, -

Тебе ли эта тяга не знакома?

У Евы нет лица, а только зад,

Искусством почитаемый душою,

Охотничий воинственный азарт

И пробужденье на заре в зашоре.


Скажи, Адам, не стоили того

Мы, прозябая и язвимы вшами,

Обменены тобой на волшебство,

Зашорены крюками и вожжами?

Какая Ева не стояла над

Могилою, разрытой для ребенка,

А по груди струился лимонад,

И сидром рвало не тебя ль в сторонку?

Твои потомки, твой порыв прокляв,

Тебе б из яблок затолкали кляп.


Когда б любил ты не иллюзион,

Не глюк оргазма и катарсис власти,

Возможно, что спасительнее он

Бы стал животной нашей общей страсти.

...Адам забылся, лохмы распустив,

Глаза подслеповатые вздымая.

И там, в просвете неба, был мотив.

Там бил мотив, как музыка немая.


Я в первый круг вступала тяжело.

Набиты ноги ватою земною.

Там яблоки валялись, как стекло,

И черви волоклись на нем за мною.

И в отраженьи не узнать своих

Я не могла - кого я целовала

И, всю вину на них одних свалив,

Сама сдала на откуп коновала.

Судили строго: тех неверных - в ад.

А впрочем, никому пути назад.


Колокола их меж кудрявых ног

Березами карельскими кривлялись

И кривизной пути сбавляли срок,

Поскольку и на небе всё земля есть,

И ты пока наешься допьяна

И до отвала наблудишь на память,

Там за весной стократная весна

Тебя в квадрате возведет на паперть,

И новый ангел взмолится, руки

Касаясь ртом, пространству вопреки.


...Карабкаясь всё выше между тел

И скал вороньих, как по серпантину,

Я по спирали нарезала тем

Непрорванную истиной мякину:

За поворотом расспросить кого,

Где плоть иссякнет и душа начнется,

Зачем совсем нам это естество,

Когда его пронизывает солнце?

Как мне Владыку отделить от масс,

И за Спинозой снова в первый класс?


Ах да, евреи. Вот еще спрошу

Про избранность и заповеди, где он,

Тот куст горящий, светом по ножу

Ударивший, и у Тамары Демон

Какую жертву не успел принесть,

И было ли кому, когда войною

Отец на сына, низостью на честь

Вздымается девятою волною?

Неужто нами правящий тиран

Для всех закончил мастерить капкан?


А как же чувства меры и отцовства?

Блоху жалеешь, хуже ей, бедняжке,

Не заглотив проверенную соску,

Но это в сноску, дайте промокашку,

И с чистого листа наметим колья

Не виселицы, мелового круга,

Где наши в клетке молят из подполья,

Чтоб твой замес давил не слишком круто.

Своим же детям для чего ты пытки

Уготовляешь, господи, в избытке?


Я восходила. Пламя у свечи

Заколыхалось, вновь предупреждая,

Что дальше больше боли, не кричи,

Хотела б снегом загасить, дождя ли

Просить - как нищей, весь ответ - пинок,

По шее палкой, но смешно же муки

Описывать, когда у самых ног

Вопят и стонут, простирая руки,

В мешках, на электродах, под ногтем

Того, кто движется своим путем.


Из-под подошвы сыпался песок.

Наискосок чертили птицы тучу.

Они жалели слабых, и бросок

В теченье вписывали и на кручу

Бросали сильных, и в форватер я

Пыталась было тоже, но чужую

Отринув, стая думала: тебя

Нельзя пускать в семью или движуху.

Прорвавшись в небеса, земная тля,

Размножившись, орет: моя земля!


Ах, не убий. Не спи и не кради.

Субботний день. Чти мать-отца. Кумира

Не сотвори. И всуе не тверди.

Разбил скрижали Моисей гонимый.

Прожектор ставить лучше впереди,

Так он слепит сильней - а что ты, милый,

Еще хотел, теперь ты взаперти,

Тюрьма в тюрьме взойдет тебе могилой.

И силы нет предотвратить тот свет,

Хотя и этого, должно быть, нет.


Кувалда. Гениталии. Палач -

Хороший парень, мы с ним вместе водку

Хлестали, с плеч долой - и ладно, плачь

Не плачь, тебе еще двойную ходку:

Так вечный жид не может умереть.

И прыть убавят, ИВЛ навесят,

Как мне грехи чужие, лишь бы впредь

Внимала вам. Но кто от мракобесий

Далек - народ, зомбирован попом,

Иль правда выше - да придет потом?


...Хотела я Сократа навестить.

И Данта, Гете, парочку Шекспиров,

Но в тех кругах оборванная нить

Провисла, как энергия, и смирно

Качается, и начинает ход

По новой. Там себе смеялся Бродский,

И Мандельштам с Цветаевой сей хор

Венчали, так как не с кем им бороться.

С собой самими. Наконец согрет

Несытым словом связанный поэт.


О избранный народ. Особый путь.

А пытка ностальгией. И расстрельный

Извечный список, но не заглянуть.

Как третьему, придя к чужой постели.

Тиран обычно сверху, а потом

Он просто раб, но не всегда узнает.

О заповеди! Пыток сотый том!

Шальная пуля, рана ли сквозная.

Толпа молчит. В больничных тапках я

У Стикса вроде, и опять - ничья.


24 фев. Рассказ. Отношения.


Люсьена Францевна каждый раз тихо радовалась, что в Европе нет отчеств, и она здесь Люси или Лиз, казахстанская немка, хотя по возрасту полагалось ей быть полновесной. Память стала ей изменять, но в пределах приличия, и теперь, нажимая на педали кардио-тренажера, она силилась вспомнить, как все же они познакомились лет пять назад. Лиз была соцработником беженцев разных мастей, в основном травоядных представителей гордых меньшинств, от веганства переходящих к психологу и психиатру. Ее девочки походили на мальчиков, а пацаны в одиночках приютов молча взвешивали мухоморы, используя мелкие гирьки. Покрупнее - шли на подвески, так как весь мир был бор=дель, но это ее не касалось.

Лиз пришлось записаться в спортзал в соседний дом престарелых, называвшийся нынче иначе, но с пандемии все знали, что это бесплатная клетка. Стариков извели на корню, так, как это было на лайнерах, и теперь там хотелось снять шляпу. Берет ее был от кутюр, но, увы, после стрижки сползал на уши и на нос, да никто ни в кого и не всматривался.

Словом, Лиз понимала, что бывают такие "романы" - у Агаты Кристи, Гурченко, Пугачевой, но не вписывалась в их компанию, из балерин давно выбыла, молоко для диеты пила вместо еды по привычке, а прямая спина и походка - пережитки забытой муштры.

Как-то встретились - ну да и ладно. Вероятней всего, по работе. Педо=филь=ством она не страдала и провела жизнь без сек=са, - просто так получилось, что ни мужей и ни внуков.

Влад приехал к ней на консультацию, он прожил уже четверть века и казался себе умудренным; жизнь побила его капитально, и всего сильнее на ринге. Впрочем, он ни в чем не нуждался, колесил по странам Европы, по полгода ждал "негатива", чтобы за день до "Дублина" перепрыгнуть через границу, каждый раз оставляя свой паспорт. Он кормил ораву родни в той недавней советской республике, откуда только так можно было обычному парню хитро выбраться на заработки, и он вкалывал тяжело - штукатуря на узких лесах в зной и стужу, фактически в рабстве.

Что обидней всего, он был чемпионом страны по какой-то особой борьбе, но потом его подсидели, так как там царила коррупция, а вокруг вообще шла война. Влад повесил медали на стенку, поцеловал своих близких и теперь ждал отказа в Брюсселе.

Никакого цинизма в нем не было, несмотря ни на что: вероятно, природная честность и аристократические гены держали его на плаву, и он всюду прилежно учился, а судьба от души измывалась. Как обычно случалось, Лиз его окружила уютом, компенсируя эти побои. Отвела ему комнату на ночь, и он сразу заснул, как ребенок. Она долго ворочалась, перебрав в уме варианты, но пасьянс никак не сходился, у него просто не было шансов зацепиться в Евросоюзе.

Утром Лиз ему выдала завтрак сухим и мокрым пайком, поменяла одежду от церкви и проводила на поезд; отмечаться в приюте полагалось еженедельно. У нее таких были сотни, и она о нем сразу забыла, - только как-то неловко запомнилась эта бессонная ночь, и что ей хотелось мужчины, так что зря она не взяла абонемент на йогу, в бассейн и еще хорошо бы на сальсу.

Лиз пестрый Брюссель не любила; еще лет двадцать назад, пока самой ей жить было негде, от конторы ее устроили временно в Хилтон, и она загорала там на высоком поломанном этаже в знаменитой грязной гостинице, с подоконника глядя на толпы внизу с транспарантами. Демонстрации в длинных одеждах и черных платках вели себя вызывающе, провоцируя полицейских, и сулили внятное будущее. Лиз, тогда еще больше Люси, с закрытыми глазами могла бы пройти до тихих магазинчиков кружев, где хозяйки у входа показывали мастерство на коклюшках, и до манекен пис, постоянно в разных костюмах, и к витрине крошечных кукол, любимых с бедного детства. Она часто грелась в церквях, неуютных и нелюдимых, под колючими взглядами нищих. Никогда оно домом не стало, но и родины у нее не было. Эти десятилетия Лиз блуждала в надежде случайно встретиться с другом, обманувшим ее в ранней юности, и хотя они параллельно выступали в Европарламенте и оба работали с беженцами, но большой шумный город постоянно стирал их следы и дурачил воспоминаньями.

...Неожиданно через неделю Влад опять позвонил и приехал к ней за переводом явно лишнего документа, затребованного бюрократией. Как набрался он смелости и вообще так случилось, но он вдруг наклонился, поцеловав ее в губы; Лиз вскочила интуитивно, но запылала, как свечка. Даже на расстоянии Влад излучал высоковольтное напряжение, ее било током насквозь, до судорог, да и смешно было пытаться возражать чемпиону. Всю неделю они провели в постели, ножка кровати сломалась, и они переехали на пол; Влад рассказывал, что гипертестостерон, как диагноз, не дает жить спокойно, а потом говорил о родных. И Лиз с ужасом представляла глаза его мамы и тем более бабушки-кулинарки, воспитавшей прекрасного мальчика. Впрочем, роли теперь поменялись: Влад смеялся, что Лиз в любви не доросла до подростка, а она ощущала с собой замечательного мужчину, так искренне желавшего целовать ее, баловать и изнежить до умопомраченья, которое все извиняло.

Они жили "сегодня", окруженные вражеским станом, оба знающие издевку и равнодушие власти, бесконечные переезды, "цену" парковых летних газонов, боль в боку от жестких перил на скамейках, лед январских ступеней. В этой жизни все временно, планы были разве что на ночь. Перебирали знакомых: может быть, фиктивные браки; подвернется рабочий контракт; по какой-то студенческой визе... Лиз была наконец-то устроена, Владу - все еще предстояло.

Так что дня через три его вынудили сорваться, заметая следы по Германии и туда дальше, на север. Он успел позвонить, но не встретиться. Лиз настроилась сразу - отнестись ко всему равнодушно, переключиться на будни и не вспоминать его запах, уверенность, бритую грудь борца, - тут она начинала постанывать. Его маленькие княжеские ладони с утонченными пальцами и спокойную покорность судьбе, которую нес он достойно. Ее выдавало одно - ложная беременность, в таком возрасте слишком смешная, и она скупила в русском магазине почти все соленые огурцы и отпивалась рассолом.

Прошли эти лет пять в переписке и коротких вопросах-ответах. Влад присутствовал в ее жизни издалека. Где-то тренировал, но большой спорт он оставил. Замутил другой бизнес, держа и ее в поле зрения, а тут вдруг позвонил - прилетел на сутки в Брюссель и через час к ней приедет.

Люсьена Францевна, круто выросшая до начальства, собиралась вскоре на пенсию. Предложений всегда было много, в том числе от мальчишек, но она лишь беззлобно отшучивалась. Не хотелось ничем затмевать те короткие отношения, которых в сущности не было.

И тем проще было им встретиться. Для нее - как вчера расставались. То, что страсть у обоих, понятно, и что речи нет о дальнейшем, о влюбленности или любви. Но тут вдруг оказалось, что бывает еще какой-то новый вид близости, неучтенный в небесной бухгалтерии, когда просто тепло и светло рядом обоим, мужчине не нужно притворяться, а женщина возвращается "домой". И не самое главное, как он заплетает ее балетные ноги и целует ступни, а она впитывает каждый изгиб его тела. Проверяя по тяжести тугой мошонки в руках, был ли он с кем-то сегодня, - хорошо бы, ему ведь полезно. Оказалось, что теперь у него пушистая курчавая грудь, а на затылке короткий стриженный ежик, под ладонью скользящий в горячие сполохи счастья. Жизнь раскручивается назад, он не чувствует разницы возраста, они на одной волне. Не открывая глаз, Люси поняла, что он снял с шеи свой крестик, чтоб не мешала цепочка. Еще столько хотелось послушать...

...Лиз, пытаясь вернуться в реальность, сказала: брось одежду в стиральную машину, до утра как раз высохнет. А то ты же в пути... Потом стала вешать белье - а там только его спортивные трусы. И мобильник звонит невпопад: скоро ночь, но через час бизнес-встреча, завтра рано вылет во Францию. Как назло, воскресенье и праздник, электричка через десять минут... Хорошо, что хоть брюки не стираны.

Стала запихивать ему в пальто мокрые трусы в пакете, оба хохочут: из кармана вываливается, будет весело на совещании. Видит - медлит он, не готов уходить, - еле вытолкала за порог.

Потом смотрит - оставил белье. Но и крестик крестильный забыл!

Влад звонит: ничего, не волнуйся, пусть у тебя все побудет.

Значит, повод опять прилететь. Человек в отношениях...


25 фев. ++


Нам только в прошлом попрощаться можно.

На будущем висит замок амбарный.

Там в снег с мочою опускают морды

Сторожевые родины бездарной.


Лес шелестит ресницами моими -

И ты невольно повторяешь имя.


Оно всегда чужое, но и ты

Подбитой птицей смотришь с высоты.


Земля все трупы покрывалом смрадным

По новой запахнет, расправит складки.

И чай смородиновый благодарный

Предложит проводница: всё в порядке.


++


Анатомия роста. Размышление. Стал переполнять свет, как раньше - любовь. Свет выше. Это не одно и то же. Как космос - и отдельно то, что называют богом. Бог принадлежит космосу и в нем растворяется, мне повезло никогда не задерживаться на боге (глобальном общественном тормозе, мешающем видеть выше), а всю жизнь медитировать в творчестве и смыслах, минуя лишние ступени. Ни религий; ни церквей и ни тюрем.

Свет заставляет делиться собой - как и любовь. Но последнюю можно сдержать, а свет нет. Перестала (давно и незаметно для себя) идти на компромиссы. Естественным образом отошла от злобных, плохих, но подчас еще приводит в растерянность массовость глупости. Поскольку глупость часто сопряжена с добротой, она держится рядом дольше. Но был и вакуум: сначала освобождаешь пространство, потом медленно заполняется. Хотя всё циклично.

Органично пришло понимание отхода в сторону. Без споров и слов. Отрицательное вокруг само отпадает. Доброта становится человеком. Уже не потребностью, а сутью. Рядом нет места мстительным, злобным, фальшивым. Они вдали растворяются. Слышала, что у нас в стране прошли выборы. Давая интервью, пиша статьи, открываю только ведущие новости. Штук пять по миру - в избытке. Для аналитики не требуется ничего сиюминутного. Ход событий идет изнутри и легко прогнозируем. Это как погода: сегодня такая, а завтра зигзаг. Не имеет значения. Голову нужно держать в чистоте, культивировать лучшее и высокое, но это переходит в автоматизм. Просто не прилипает, само не льнет. Пожужжит, как оса, и к другим летит.

Они выглядят смешными, но от этого не весело. Это их выбор. Ломать бумажные копья, жить понарошку, довольствоваться поверхностным. Как будто от их суеты что-то в мире меняется. Кто-то потом дорастает, очень неравномерно. Помогают предшественники, я их застала. Они тоже в итоге читали только философию и психологию. Если думаешь, то приходишь к тому же. На другое нет времени, в том числе на реальность. Явь и сон наконец сливаются, ими можно управлять. Перезагружать организм. Я теперь легко этим пользуюсь. Улыбка заменяет и юмор, и грусть. Прирастает.

Не осталось обид - и врагов. Нет ни к кому злости. Как бы раньше это удивило! Никому отомстить невозможно, как и научить. Как детей: только личным примером. А там нет скоростей. Как равнинное речное течение. Вязкая почва? Просто перейди.

Быт я не замечала изначально. Тряпка и веник, на автоматизме, как готовка. Семью обиходить. Трудней себя заземлять, а не возноситься в эмпиреи. Медитация как образ жизни. Повторю, это творчески вынужденно. Никаких не осталось зависимостей. Последней была - как собачке, от похвалы. Но пишешь не для человека. Это фальшивое искусство, если ориентировано и направлено на людей. Пишется - для литературы (живописи, музыки), для классиков, космоса. Совершенно другая мишень и уровень ответственности. Концентрации. Для людей пишут бездари, для славы и на зарплате. Или лгут сами себе.

Вчера в такси болтаем с турком-шофером. Простой милый парень. О пользе движения, издержках профессии. У него на кисти огромные шрамы от операций и железных пластин. Вдруг рассказывает, улыбаясь (так как пережил, заплатил, осознал): был тяжелый рабочий день, я вернулся домой - там тоже скандал, и я от злости грохнул кулаком в стену. Такой выход агрессии.

Мелочью сбить гораздо проще, чем крупным событием. Комар больно кусает, а после тигра просто сразу теряешь сознание. Подари любовь ближнему. Чужая кошка - твоя. Нет смысла никого притягивать и возвращать. Все же движутся неравномерно. Твое вчера - чье-то завтра. Никакого чувства вины и гордыни. Значит, заданы эти параметры. Твое дело вписаться - ударяясь и падая.

Сегодня встречаю добрую пожилую знакомую, она свидетель Иеговы. Мечтает скорей умереть, чтоб увидеть своих родителей. Рисует животных. Говорит, в зоопарке родился прекрасный слоненок. Как российские дети в тюрьме, только условия лучше. Наша задача - поднять голову, ползая на четвереньках в младенчестве, увидеть потолок, потом небо. Большинство так и ползают, подбирая крохи и отражение.

Какое прекрасное утро. Ни от кого не зависит.


27 фев. ++


Мне уже все равно, прибежишь ли ты первым к закату.

И какой эфиоп огибает планету и хату.

Просто трудно одной вверх карабкаться без подпорки.

Обезьяна Форсайтов роняет лимонные корки.

Это жизнь пролетела шмелем у оглохшего уха.

Ничего, что нас гонит, как зависть, вперед оплеуха.

Тело будет болеть после смерти, терзаясь фантомом -

То душа оплывает, как свечка, взлетая над домом.

Я, как Сетка-авоська, в молочных бутылках, картошке.

Сквозь ячейки торчат, волочатся куриные ножки.

И, меня по дороге теряя, ты к финишу рвешься.

Всё ж я первой приду. Так как ты уже не обернешься.


++


так осторожно, как мужчина

из женщины выходит, огибая

и разлюбив, но матерщина

возносится, не достигая

мишени, - тетива тугая

энергии

дождем провисла.

прямого взгляда избегая,

рождая замыслы и смыслы.


28 фев. ++


Мой друг Андрюша, девочка моя,

Подружка, оснеженная луною,

Зачем тебе гремучий яд копья

Возвышенного, но не надо мною?

Вне времени, пространства и полов,

Весом в твоей сети живой улов.

Я - клавиша, и в музыке чужой

Не первой скрипкой, им виднее сверху,

Как на поверку шелестеть душой.

Себя сама я с пьедестала свергну:

Не получилось, мимо жизнь прошла,

От сигареты ореол прожгла,

И ты, мой друг единственный и верный,

На дым смотрел, когда уйду дотла.


++


Дождь закольцовывает свет.

Меня в последней капле нет.

Когда и первая двоится,

Стирая музыку и лица,

Тебя просвечивая над

Судьбой, как теплый виноград.

Но как легко любви пролиться,

Раскатывая всех назад!


++


Себя за шкирку поднимая над землей, -

Рожденный ползать вдруг откроет очи,

Не хочет жить. Но тишина короче,

Чем ночь, где утро ежится золой.


Народ любимый загнан в погреба.

Стоит в сторонке, щурится судьба.


Свистят сирены, бухает, как отче,

Последним словом чистая пальба.

И каждый ждет и молит про себя,

Чтоб наши дети били что есть мочи.


2 марта. ++


А мы с тобою говорим,

Что под сиренами пурим

Проходит веселей.


Вина налей, закрой миклат,

Опять проносится - и над,

Но с каждым разом злей.


На всех не хватит гурий им,

Да и гробов. Боготворим

Израиль золотой!


И да прибудет он стократ,

Где камни стертые у врат

У неба под пятой.


++


Мои друзья в миклат, как на работу,

Спускаются, и с ними мне охота

Хлеб разделить и беды превозмочь.

И ночь не спать, и вой сирен в оркестре

По нотам различать, но нету места

Мне там, откуда небо гонит прочь.


Мне сорок лет еще блуждать в пустыне,

Чтоб их догнать и снова между ними

Поить верблюдов, ракушкой хрустя

В песках зыбучих жизни промелькнувшей,

Где все могло быть дольше или лучше

Под взглядом Иеговы и Христа.


++


Тело мое отболит после смерти. Душа

Будет страдать о фантоме, - ну как ей смириться,

Что и прозрачна теперь она, и хороша,

Но безымянна летучая райская птица?


Выдадут ей на казенной квартире наряд -

Вряд ли одежды, но как поступать по реестру:

Новые заповеди зачитают - горят

В небе все тем же кустом, да и прежнее место.


Снова обучат стрелять - ну не взглядом, а всё ж.

Чистить оружие, целиться, не подставляя

Щеку другую, да и проворачивать нож

И уходить от погони ли, от ствола ли.


Отождествят меня с кем-то, но буду не я.

Реплика фальши, эрзац Страдивари, копирка.

Там, где по запаху ты отличаешь края -

Веник березовый, те же грибница и кирха.


Что-то мешает в кармане. То сердце зашлось.

Ноги петляют, опять вавилоны выводят.

Тень отстегнули и тело - скажи мне, за что?

- Память сквозная оглохшей судьбы без мелодий.


Рассказ. По грибы.


Война всем надоела: она никогда не кончалась, но то шелестела и всхлипывала, а то, как теперь, загоняла в бомбоубежища. Рядом кто-то усердно молился, замолкали вдруг дети и трезвели собаки, а то сразу гвалт заполнял все замкнутое пространство, и тогда Соня впивалась ногтями в ладони, чтобы отвлечься от ужаса. Ей нельзя себя было выдать: на нее тут равнялись и она притворялась по жизни, с томной светской улыбкой и своим "все будет отлично". Нужно было скрывать дрожь в ногах, но кого сейчас волновало, на каком ты именно свете, и только парни, защищавшие ночью киббуц и не призванные еще в армию, от усталости спали под взрывами.

Снова бухнуло наверху, инстинктивно Соня согнулась, но тут же гордо задрала свою тонкую шею. Помолиться ей было нескладно, но она дала себе слово: если выкарабкается отсюда, то поставит свечку или что там полагается, - она силилась вспомнить любую молитву, с детства слышанный "отче наш" перемежался ивритом и совсем уж естественным "мама".

Соня стала считать кирпичи в их просторном миклате, они были зачем-то побелены и с граффити поверх; тут ей под ноги ткнулась соседская спаниэль, уже старая и глухая, и Соня, поджав свои шлёпки, сразу вспомнила об отце. Он остался где-то на родине, слишком дряхлый, упрямый и злобный, да к тому же антисемит, отказавшийся ехать с родными. Соня тихо обрадовалась его дальновидности и начала представлять, как сидит он там в кресле в цветочек, а вот встал, опираясь на палку, и теперь ползет к холодильнику - уже лет шестьдесят тот исправно морозит продукты. Соня ласково вспомнила лед: духота стеной заполняла швы подземного бомбоубежища, и соседка напротив, развалившись в шезлонге, утирала пот в декольте. Рядом с ней притулилась невестка, так и выбежавшая в пижаме, и Соня стала считать черепа у нее на штанах.

Слева грохнуло ближе, наверху неслись истребители. "Наши мальчики полетели", говорила обычно и Соня, так логично от сыновей переметнувшись на память о папе. Миклат ел эти звуки, но земля тряслась вместе с улицей, мандариновой рощей и строениями киббуца. Соня снова теперь загадала, что если выйдет живой, то дозвонится отцу; она спросит его о здоровье, и если ему что-то нужно (она быстро и незаметно заткнула пальцами уши, но тут не помогали ни наушники, ни заглушки: жизнь застыла, как кровь, в ожидании, и не трогалась с места, будто белый осел, что у въезда в Иерусалим поджидал сумасшедших туристов).

Ева рядом листала мобильник. "Пока не поступало сообщений о жертвах... Ночью Хизбалла объявила о вступлении в войну и с тех пор несколько раз обстреляла Израиль ракетами и запускала в его сторону дроны... Командование тыла сообщает... Запрещено проводить массовые мероприятия...". Соня оглядела подвал и невольно подумала, что тут тоже "мероприятие"... Ева дернулась к ней всем телом, она и без войны держалась на антидепрессантах, а здесь все знали всё друг о друге.


- "Ожидаемое время подлета ракет" - Соня, прочти, у меня очки запотели...


Мальчонка из дома напротив вдруг тонко запел на иврите, хотя мог бы и по-английски. Спаниэль на детей реагировал - поднял морду, пытаясь прислушаться. Поводив мутным глазом, собака устроилась спать, - Соня знала этот прием, нацепить улыбку на рот и почувствовать, что "все прекрасно". Нечто родственное шевельнулось в ней и к собаке, но усилием воли она снова настроилась на дочернюю память.

Зимой папу прооперировали, до сих пор он ни в чем не нуждался, много спал и рассчитывал жить. Несмотря на все капельницы, бесконечность больничных палат, папа вырвался в долгожители и теперь не знал в этом меры. Соня даже заулыбалась, она явственно видела его руку с тоненькой кожей, волоски от локтя в старческих родинках, и теперь карабкалась выше - по его открытому горлу и опущенному кадыку к небритой увядшей щеке и к младенческой жилке, пульсирующей на виске. Она как бы взяла его на руки, поменявшись с папой ролями. Видно, Соню забрал к себе сон: прошлой ночью она не ложилась, все трудились теперь за троих, и жара ее быстро сморила. Папа снился ей дальше и там, они встретились в этом глубоком обмороке, не пробиваемом смертью. Папа всё звонил в интерком, но дверь миклата закрыли, ему некому было ответить. Соня знала, что он остался в незащищенном пространстве и лежит теперь носом вниз на каменной пыльной дороге. Она долго пыталась подложить под него свою сумку, а потом прикрыть сверху телом. Папа сопротивлялся, капризничал, но Соня ему обещала, что она прилетит к ним на дачу. Они вместе пойдут за грибами, - и тут Соня его обнимала и протягивала подосиновик. Тот отчетливо гнулся и скрипел фиолетовой ножкой, комары жужжали вокруг, Соня прутиком их отгоняла, оберегая отца. Вдруг она заплакала в голос, понимая, что потеряла от того, что уже

годы не виделись, - папа был сейчас тем же самым, он ее за что-то отчитывал, а потом они вместе смеялись.

Соню больно толкнула соседка, уронив бутылку с водой. Ей впихнули питу и хумус, чтобы не оставлять это крысам.


- Что, отбой? - прищурилась Соня.


Дома ждали стирка, готовка, успеть запастись до тревоги. Ночью снова дежурство. Старушка молилась на выход, шевеля буззвучно губами. Дети скатывались со ступенек и "съезжали вверх" по перилам. Гомонили все, не прощаясь. Две девчонки дразнили собаку и рассказывали анекдоты.

Солнце мирно клонилось к закату. Богом избранные евреи сотворяли историю и крутили глобус, как нужно. Соня что-то еще вспоминала, что уже не имело значения и уплывало, как прошлое.

Впереди было много работы.


4 марта. Рассказ. Мишкин дом.


- Вот морда.


- Да нет, колобок! - Перебила Ириша подругу, дразня шпица Мишку, предназначенного она продажу, а пока наслаждавшегося королевским домашним уходом. Мишка шел в богатые руки, за ним запись была за два года, отрывали с хвостом и ногами.


- Если б меня так же муж любил. А то всё стреляет глазами. - Анна вытянулась на подоконнике, держа спину струной, и Ириша опять поразилась ее неземной худобе и прозрачной коже лица, на которой светилось как будто целое небо - синева с набежавшими облаками, но их сразу сметала улыбка.


- Если любят кого, так тебя. На руках носят всю жизнь. Ты не выпади из окна, а то ветром сдует, - Ире было о чем волноваться, Анна весила сорок два, возвращаясь в их общую молодость, но теперь, когда стукнет полтинник, это стало просто опасно. Расспросить она не могла - лишь бы только не онкология. Может быть, анорексия. Ира пару раз заставала Анну возле уборной, куда та шла после праздников, в Новый год и в свой день рождения, - вероятно, чтоб вызвать рвоту и не набрать килограммы.


- Никто не любит, не лги мне. Даже Мишка играет с тобой, я ему давно надоела. Скоро в платье не влезу, за неделю опять растолстела. - Анна вглядывалась в сугробы, завалившие псарню напротив, ту, где целый выводок мишек играл или спал возле мамы. Это были квадратные шарики с кверху задранными хвостами, полукружьями мягких ушей и смешные до колик, настоящий домашний театр.


- Значит, все-таки не уезжаете? - Ира знала ответ, но спросила.


- Даже наоборот, заказала еще двух на разведение.


- То есть ищешь причину весомей?..


- А куда же теперь я от них.


- Сыновья у тебя призывные. Да и Пашку легко загребут. Вы богатые, продали бы всё и уехали.


- Там я им совсем не нужна. Ни языка, ни работы.


- Можно подумать, что тут ты перетрудилась. Не обижайся, какой уход за собаками, да еще такими элитными, это, Аня, и я понимаю. Разводить ты могла бы и там.


Помолчали согласно, читая мысли друг друга. Обе были практически сестры, вместе с детского сада, да так в Питере и остались, обзаведясь, как положено, семьями. Аня знала в общих чертах, что сейчас Ирише тоскливо, но вопросов не задавала, уважая частную собственность: если захочет, поделится.

Ключ в двери повернулся, Паша вернулся с мороза и Аня на него театрально замахала руками:


- Ты с ума сошел, щенка еще мне простудишь!


Паша выдвинулся бочком, извиняющимися глазами с обожанием глядя на Аню. За ним сразу в дверь постучали, это Гуля, третья подруга, в размахайке-дубленке мигом бросилась к шпицу Мишке: ей, конечно, тут все было можно. Щебетали одновременно, перебивая друг друга и хохоча, как девчонки. Паша вынес им чай и пирожные и опять заспешил на работу. Аня только сказала вдогонку:


- Смотри, Пашка, если узнаю.


Про него позабыли немедленно.


- Ну давай, поделись новостями. - Гуля шумно хлебнула из чашки, и Ириша стала серьезней.


- Не пойму, как жить дальше. Помните, сколько слез было после развода. И пока квартирку я выбила, ремонт потом вместе делали. Комнату сдала, чтобы маме в деревне помогать. Подняла свою Томку, теперь вместе - внуку всё. А он в садик ходит, зигует. Нужно было мне не возвращаться, когда в Испанию ездила, я бы там точно устроилась. Ну так совесть замучила: а как Томка и мама? И как вы без меня тут? Просто замкнутый круг. А теперь же не выпускают, билет сколько стоит, вы знаете. Только с вами поговорить могу, а так общаешься шепотом, сосед первым заложит. Что ты, Анька, с такими деньжищами здесь торчишь со своими собаками? Продала - и свалила. Ну да ты у нас патриотка, запевала и комсомолка. Скажи, Гуля, права я?..


Аня аккуратно отодвинула тарелку с пирожным, позвенела ложечкой в чашке. Она Иру очень любила, но не принимала ее самостоятельность. Для чего тогда замуж? Родила - и терпела бы. Если не может командовать.

Гуля дотянулась до Иры и обняла ее.


- Девочки, ну что вы? Задним умом каждый крепок. Хорошо еще, что вообще успела в Испанию. Мир поглядела. Откуда у тебя это милосердие, сестра Тереза? Бери с Аньки пример, вокруг нее все бегают, а ей мало. Мишку куда больше любит, чем мужа и сыновей. Это ж правда, что заберут мужчин, они только ради Ани подзадержались тут, Паша сам давно бы уехал. Эх, и что он тебя выбрал, а я чем же плоха была?


- У нее глаза синие, - сказала Ириша, повертев в руках крестик из дерева. - Мне б такие глазища, да стройность, и цены бы мне не было. А как бизнес ворочает.


- А кто в школе учился на двойки? - Засмеялась Гуля, тряся монистами на пышной южной груди. Все тут знали, что чем звонче Гуля хохочет, там ужасней выдался день. Такой сильный характер, когда беды тебя закаляют.


Аня отодвинула шифоновый шарфик с ее белой шеи: так и есть, синяк уже, словно роза с желтой каймой, разливался возле ключицы.


- Спасибо, что не сломал. - Произнесла тихо Аня. - Хоть дубленку успела надеть, а то голой бы выгнал. Не правда?


Гуля снова захохотала, не скрывая брызнувших слёз, и уже все втроем порыдали - сначала о Гуле, потом каждая о своем. Как грибной дождь, только попенилось.


- Ты, Гульнара, совсем уж рабыня.


- А что сделаешь? У него же все куплено. Дружбаны в полиции, у меня выбор простой - или минет пять раз в день, или колония в Саблино. Передачки кто будет носить? Если Аня со шпицами, так ее пацанов укатают. И ты, Ирка, святой человек, на твоей шее семейство - меня вам еще не хватало.


Новостей они не читали. Довольно домашних реалий. Снова очереди, полу-голод, озлобленность редких прохожих. Зима черная без просвету.


- Ничего, девочки, выдержим. Скоро восьмое марта, а потом день рождения Гули, - разулыбалась Ириша. Мишка, шпиц седого окраса с потеками возле глаз нарезвился и задремал у нее на сильных руках.


За минувшие сутки россияне 118 раз атаковали позиции Сил обороны. Киевский "Сокол" выиграл регулярный чемпионат Украины по хоккею. Оккупанты попали в гражданское судно в Черном море. Шла война и никто не сдавался.


13 марта. Монологи (по Кокто).


1.

- Але, Катенька?.. Это мама! Девочка, ты меня слышишь? Как в тот раз, снова эти помехи. Ты в спортзале?.. Прости, что опять я невовремя. Очень соскучилась, не могла тебе не позвонить. Вы вернулись из Доминиканы? Говоришь, там опасно и вода не понравилась? Я смотрела по телевидению, там же белый чудесный песок и прозрачные волны. Почему тебе не подходит? Ах, акулы и воры. Можно было не заплывать. Извини, не расслышала, Катенька. Вы куда теперь, детка, на Кубу? Перечитай Хемингуэя заранее, лучше Верочке вслух. Настоящая литература. Нет, совсем простым языком, там короткие фразы и образно.

А как бизнес твой, продвигается? Да я знаю, что ты успешна. Скоро станешь миллионершей, тогда появится время. Может быть, полетишь через нас. Не теперь, понимаю, родная, но хотя бы на будущий год. Экзамены Верочки?.. Какая она у нас взрослая! Наконец познакомимся, да!

Але, Катя, у нас всё в порядке! Не волнуйся, Петя приглядывает. Не дает мне проходу одной. Это ты его так воспитала, помогала с ним в детстве, ты помнишь? Вторая мама. Извини, если я лишила тебя затяжного младенчества, оно теперь у всех долгое. Но без тебя я б не справилась. Только ты имела влияние. Да и зачем отнимать время у сознательной жизни? Пете тридцать на будущий год, вот вы как раз бы приехали... Нет, семью он не хочет. Ему так хорошо, со мной рядом. Передам ему, дорогая. Он просил вас поцеловать. И еще денег немножко, но он большой, пусть работает. Нет, я об этом не спрашиваю. Может быть, он какой-то начальник. - Почему тогда не хватает? Выпивает, но только по праздникам. Нет, он на женщин не тратится. В казино не играет. - А какая машина? Говорил мне, что личный шофер. У Верочки бальные танцы? И уроки по фортепьяно? Ах, в тебя такие таланты, - нет, я не намекаю, и муж у тебя замечательный! Ты всё сама заслужила. Ты со школы перфекционистка.

Я тут встретила Марью Ивановну. Она уже старая, с палочкой. Так твоя же классная, Катенька. И она тебя еще помнит! Мы на улице вместе поплакали, погрустили о прошлом, и она тобой тоже гордится. А уж я-то как, девочка! Осторожно на Кубе там с ромом. Ты купи мужу сигары. Нет, извини, что советую. Это я по привычке, как мама.

Не волнуйся за нас, всё прекрасно. Только тебя не хватает. Нет, я не буду, не буду. Начинать всё с начала. Господи, Катюша, Верочка, прижать бы вас к сердцу, защитить от всего, уберечь от проблем, мир теперь так неспокоен! Только б вы были здоровы, веселились, жили бы долго и счастливо. Ну конечно, тривиально звучит, ты уж делай скидки на возраст. Сколько лет мы с тобой не видались?! Тебя тренер зовет? Что там бУхает?

Але, Катенька! Разъединили... Ну да все-таки поговорили. Как лучами солнца омыло. Светлей стало и ласковей.

Благослови ты их, боже мой.


2.

- Петр, я тебя умоляю. Подожди, сама все открою. Только не выворачивай ящики. Мне потом же одной убирать. Я сказала, что ты просишь денег. Говорит, улетают на Кубу. Ну и что, что богатая, Петя? Своим же умом заслужила.

Дай, Петруша, сначала умою. Нет, не буду йодом. Салфеткой. Нету льда, но достань в морозильнике, там брикет замороженный, фарш. Ничего больше нету, доели. Так ты сам вчера же и скушал. И заначки нет, Петя, поверь мне. Я не лгу тебе, всё отдала бы. Петя, только не по позвоночнику. Хочешь, перед тобой на колени? Петя, ну пощади меня, мальчик! А в чем Мурзик-то провинился? Я ж рожала тебя и воспитывала, всё тебе оставляли, как младшему! Хорошо, займу у соседа. И у Марьи Ивановны нету. Не берет она взятки, неправда. Ей до булочной трудно дойти, а не то что частная практика. Может быть, продашь ты машину?..

Не бей, Петя, ты сам мне рассказывал. Или это машина водителя? Отвези меня, Петя, на кладбище. И забудь там, пока я живая. Людям стыдно показываться, я и так кричала в подушку. Я согласна, сама виновата. Да не тронь ты хоть Мурзика, Петр. Можно, лед подержу? Помогает.

Петя, мальчик мой, выпили с другом. Я не знаю с каким, вы одни с ним сидели на кухне. Померещилось мне, я же старая! Ну что сослепу не привидится?! Петя, лег бы ты отдохнуть, во сне раны быстро проходят, а вон тебя как отделали. Я не буду мешать, я на цыпочках. Одежду твою пока выстирать. Вон рубашка-то снова разорвана. Ты как маленький, через заборы... Да смотрел ты в шкафу, и в столе нет.

Ну зачем же ты с полок все сбрасываешь? Там собрания сочинений. Хорошо, отвезу букинисту. Может быть, ты пришлешь мне шофера. По спине не лупи, я не встану же! А зачем тебе фотографии? Что ты Катю порвал на кусочки. Сестра твоя старшая, Петенька. Будешь бить, я скажу участковому. Пусть на фронт забирают, приносили повестку - я спрятала, но они все равно же найдут тебя.

Да пришлет она тебе денег. Может быть, успеет до Кубы... Только Мурзику на молоко. Вот, в кошельке что осталось.


3.

- Отбой, Верочка. Уф. Разбомбили соседский сарай. Хорошо, что мы с тобой в погребе. Даже банки, смотри, не полопались! Так нам и на зиму хватит. Бабушка говорит, мы должны вслух читать Хемингуэя. Просвещаться. Пока школы нет. Только взрывы его заглушают. Он же тоже войну прошел, но выжил! Ты не открывай, еще рано. Это наша ПВО. Два быстрых взрыва, один за другим. Или короткой очередью. Ты же сама мне рассказывала: сначала выходит ракета, а потом разрыв в воздухе.

Птиц жалко, а людей нет? Мы с тобой полтора года в подвале, и ничего, живы, только ты у меня бледненькая. Хорошо бы таблетки железа. Вон наверху его сколько... Слава богу, бабушка с Петей не знают, что тут творится. Там над ними тихо в России... Ну не буду я о России. Ходят вечером на спектакли, в Большой зал филармонии. У бабушки наверняка абонемент и в библиотеку, и музеи не пропускает. Интересно, какие там выставки? Петя в начальники выбился, так что можно о них не тревожиться.

Так вот, когда мир наступит, снова будут салюты на праздниках. Мы, конечно, уши заткнем, но это ПВО звучит, как разрыв большой петарды - на день города, на Новый год всегда бегали посмотреть. Вот ты вырастешь и, как будешь замуж выходить, устроят тебе фейерверк. Это сейчас ты не хочешь. А шампанское все пьют. Сошьем тебе подвенечное платье, Верочка, ленты выпишем из Парижа. Ну это я фантазирую. У тебя ножка маленькая, прямо для туфельки Золушки.

Вот, теперь и ракета летит. Глухой звук - погоди, как сейчас мощно долбанет, и земля под ногами вибрирует. На слонах когда будешь кататься на Бали или в Таиланде, Верочка, то спина под тобой так же гудит и ходуном ходит. И живут же слоны, всё нормально! Они мудрые, подслеповатые. Ну вот, свист всегда перед взрывом. Ложись.

Дай я землю стряхну, это сверху насыпалось, детка. Ну ты как, совсем испугалась? Одна банка не выдержала, мы с тобой еще закатаем. Они скоро устанут, эти там наверху, и обедать пойдут, а потом и снаряды закончатся. Мир наступит - и не поверишь, что нас когда-то бомбили! Еще будешь детям рассказывать, как ты пряталась вместе с мамой, моя маленькая героиня.


4.

- Нет, мама, это крылатая ракета была. Гудит как мопед. Помнишь, мы с Олежкой разъезжали по Львову? Возле старой аптеки нас еще полицейский остановил. Оштрафовать хотел. Там, наверное, все старинные банки и колбы давно под землю зарыты. А пирожные продают? Мы с тобой дальше огорода третий год на выходим, я уже город забыла. Вот бы торта сейчас, даже просто хоть крема лизнуть. Ты спеки потом на день рождения. Ты коржи, а я гоголь-моголь собью.

А как друзья там и школа?.. Мальчишки почти все на фронте. Вот опять как газонокосилка, реактивный двигатель. Это все же крылатка. По нарастающей, слышишь?.. Или даже шахед. От кинжала легко отличить, он же многосерийный. Я сейчас бы смотрела мультфильмы. Или фильм о любви. Никакой войны чтобы не было. Мелодраму сентиментальную. Чтобы выплакать слезы. У меня они вместо крови. Хорошо ты про Кубу придумала. И про спортзал я смеялась, представляла тебя на турнике или как ты прыгаешь через козла. Хотя ты же учила не врать. Наш джим - два на два, не разгонишься. Главное, что бабушка с Петей далеко и устроены, они даже не догадываются, каково нам тут в подземелье. Капля - всегда море, а море - всегда капля, понимаешь, мама? Говорят, мы друг друга на расстоянии чувствуем. Я тебя люблю очень сильно. Даже слов таких нет, я хотела б во всем быть такой - уверенной, доброй, красивой. А как ты борщи нам варила, и на рояле играла, и я только теперь понимаю, как же мы с тобой жили чудесно! Настоящая сказка. В любой миг можно было выбежать из дому, улыбнуться небу и солнцу, лицо подставить под дождь. Ты еще помнишь, как капли текут по щекам? Чтобы не слезы от ужаса, а грибной летний дождик? Я когда поднимаюсь воду собрать в консервные банки, то хоть лоб намочу.

Нечего мне тут рассиживаться, еще год - и к Олегу в отряд. Если раньше не кончится. Мы с тобою будем созваниваться. Ты поедешь в Доминикану. Глубоко там не заплывай, там же и правда акулы. И смотри у меня с хулиганами!.. Что ты, мамочка не отвечаешь? Где теперь ты, мама?!

Земля гудит.


15 марта. Рассказ. Тайник.


"Смерть сына не могло осилить ее воображение". "Но все же надо было окончательно удостовериться. Иначе невозможно жить".

Катаев, "Уже написан Вертер".


Все никак не почувствовать, что вот завтра что-то случится, - заболеет твой близкий, погибнет далекий, вулкан выплеснет лаву, счастье обвалится так, что станет трудно дышать, а ты его - ложками, как облака, - четыре через четыре. Зачем одному-то так много? И ведь впрок не наешься, потом больней голодать, - пока справишься с одиночеством, отряхнешь свои серые перышки, осилишь несправедливость. Счастье висело так близко, нужно было захапать, в рукав шарфом заткнуть, затолкать его в глотку, чтоб оно никуда не летало. Но ты опять промахнулся.

Словом, не знаю я, жив ли тот человек, от которого что и осталось - свет фар на московской стене, супротив прошлого, где ты с мамой маленькой девочкой. То ли это гостиничка, то ли прочий притон с тараканами и обои в цветочек, но уже попрощались, выпроводили, легли спать, и тебе как "спокойной ночи!" мигает желтым машина. Это так же привычно, тепло и уютно, как мама рядом и взрослые, всё решившие за тебя, и об этом думать не нужно, а просто ладонь под подушку, ресницами хлопнешь - и спи. Будет день, будет утро, столица, экскурсии, сочные выставки. Этот умный мужчина, берущий тебя завтра в жены, интеллигентные люди, а ты даже не знаешь, что такое любовь, по Тургеневу или по Пушкину, и что чувствуют в этом присутствии, где положено просто как все. Никакой прочитанной страсти, охов-вздохов, и луна-то фальшивая светит, звезды будто наклеены, и чего-то всё недостает. Горло шумно не перехватывает. Нет Наташи Ростовой, восторга, ласки и нежности. Но невежливо - плохо помыслить, продлить фразу еще на октаву. Ты должна соответствовать, буквально тянуться на цыпочках. Вилку слева, нож справа, салфетку под хлеб и так далее.

На тебе страусиная шапочка, такой нету ни у кого. Из валютного магазина - но тряпки неинтересны, важно не ошибиться, где Шопенгауэр, и как это будет по Юнгу, перу какой школы принадлежала картина, особенно если скрести по холсту мастихином, где проявляется вечность. Вокруг светские дамы, их чопорные кавалеры, и то зависть вспыхнет в глазах, то похоть из-под усов, и уж чья-то болонка прилизанная начинает метаться и тявкать, перенимая их ревность.


- А ты помнишь, как оторвала кузнечику лапку, и я тебе рассказала - ?..


- Конечно, мама. Никогда больше с тех пор. Я не буду. Как я наказана, мама! ...Что у кузнечика есть семья - жена, малые детки, они ждали папу с охоты, он их должен был покормить, и теперь без него все погибнут!..


Возвращаются слезы. Несчастный болотный кузнечик на ромашке, без ножки, башку ему не свернули, но и выпустить не успели, цепляется лапка за пальцы.


- Мы его хоронили, ты помнишь?..


Господи, чем забивали нам головы. Как японский комар. Отрезанное кимоно, чтобы кошка видела сны. Высшие ценности. Гуманизм в ущерб органичному. Девочка гладит тот холмик, тайник под стеклом и под фольгой, там внутри уже целый гербарий, - интересно, а все-таки жив ли тот упитанный взрослый мужчина, которому оторвет она все-таки лапку, вернет кольца и шляпки, свое не данное слово, поцелуй при бумажной луне и свою же надежду на будущее?.. Не прощающее огрехов, возвращающее тебя в ту же самую точку, откуда позорно ты сверзнулся по прихоти, углубляться - пустое, судьба ли там, космос, своего ли ума не хватило. Перед тобой теперь карта, там разложен пасьянс твоей жизни, то крапиву не выполол, то хреном все заросло, борщевик обжигает, глаза слезятся от страха. Как вообще пережили, не представляешь, проехали. А ведь месть за деток кузнечика, невовремя сиганувшее в чужую душу насекомое, которое нужно любить, так как все мы братья четвероногие, и кто меньше, тот больше.


- Почему же ты мне не сказал, не обнял за плечи, не удержал нас в моменте? - она спрашивает мужчину, переломанного в аварии: он пытался покончить с собой, но промахнулся на льду, закрутил руль обратно, будто пробку шампанского можно долго удерживать и она не даст тебе по лбу.


- Когда ты сама себе наконец дочь и мать, раскрути назад серпантин, тут на повороте тошнило, там - заклинило двери машины, изнасиловали на сиденье, или все это было с другими. - В бардачке салфетки от спермы, - и тут ты понимаешь, что Нет.


Без любви невозможно. Он не тот, или тушка твоя бесчувственная окушком блестит на песке, мутным глазом поводит, постреливает чешуей? Вот Любовь, огромная баба, с кошелкой движется мимо, никуда она не торопится, из ячеек сетки-авоськи торчат морковка и свекла, и любовь твоя шаркает, она просто чужая, не наша, ее не с кем делить и рассматривать ее тусклые валенки, ложбинку для головы и стальную ключицу под складкой, и свои душистые кудри. Жизнь дает, отбирая. Подразнит - и отведет. Иногда от удара смертельного, но и от пустоты захолустья.


...На больничной кровати лежит умирающий мальчик. Он разбился из-за тебя, лучший камень в твоем ожерелье. Его мускулы еще дышат; недавно мертвая, хватка его чудесных объятий опадает теперь на матрац с черной печатью минздрава. Чтобы этот парализованный случайно себя не украл. На проветривании палаты. Когда окна распахнуты, слышишь Неву за окном и огромные комары на тебя летят истребителем, будто есть, что еще истреблять. Уклониться от них невозможно, руки вытянуты вдоль тела, медсестра колет икры иголкой - то ли так теперь развлекаясь, то ли правда надеясь на чудо, если мальчик нащупает боль.

Ты ночами сидишь у постели, отгоняя чувство ответственности. Да ты в общем-то только прохожая, и его это промах, не твой: ну хотел дотянуться до талии, подхватить тебя на плечо, это сальто-мортале, кульбит, что еще там у фигуристов, когда вламываешься позвоночником, перебирая костяшки, и потом звучит долгое эхо? Непонятная музыка глохнет, но сначала постанывает, и кричит вдруг на поворотах, вата водорослей это гасит, пошевеливаясь на дне, подо льдом февральского озера.

Тут в палату заходит другой. Старший брат убиенного мальчика. Точной копией, с чувством достоинства, пренебрежением к женщинам и с ненавистью к тебе. Так как ты всему первопричина. И ты ахаешь, губы смачивая спинальнику ложкой в марле, чтобы не капало, - да, ты чувствуешь за троих, одновременно поеживаясь, и в тебе течет женская кошка, она щурится где-то в сплетенье, будто дали под дых и расправили, и теперь запылало, и хлестать тебе воду от жажды, заливая "чили горошком".


Брат - военный и офицер, он с презрением смотрит на младшего: как посмел тот выпустить жизнь, не уцепился за скалы, голой рукой - в провод молнии? Он же слышит раскаты в долине, до последнего нужно бороться, за хребет хватая фортуну, как публичную девку. Их семейный позор - гибель младшего, и напор перерастает в отчаянье, заполняющее весь мир, и свет угасает навеки, и бессилие, не знакомое капитану с героической выправкой, сутулит его, тычет белым лицом в эту драму. Комары, словно боинги, пожирают их общую плоть, и душа отлетающего переломанного мальчишки заселяется в новой квартире: примеряет ремень с гимнастеркой, сапоги, блестящие ваксой, и тебя непреклонной волной пригибает к старшему брату. Рефлексия, объедки всего, что казалось главным и ценным, добро-зло вдруг размазали веником, ты сама моешь эту палату, на карачках елозя по кафелю, уже выучив назубок партию шашек вприпрыжку, и с размаху бьешь по полу тряпкой за того несчастного парня и за несправедливость реальности. Те больные, что после наркоза или перед операционной, наблюдают лениво с подушек твой подоткнутый юбкой задок, мокрый в мыльной пене подол, так собака глядит на подачку из расхристанного кармана - может быть, у тебя там сухарик. Пусть теперь отвлекает хоть это, милосердие Мопассана, ты себя даришь этой палате, приходящим зареванным женам, белокурым невестам и сломленным матерям.

Позже вы в коридоре молча стоите у окон, распахнувшихся прямо на кладбище - тополиные черные ветви, засиженные вороньем, петербургская глухота враз онемевшего снега, никогда не касающегося расщелин асфальта и люков. Каждый криво хоронит своих, то засовывая в твой карман виноватую совесть, то хмельную надежду, но жизнь забирает свое, раскидав по урнам бумажки, загасив окурки и тебя заодно расплескав, чтобы снова собрать в проходной у вахтера и цербера, стерегущего ваше несчастье.


Старший брат, ее первый мужчина, пропускает в спальню вперед, затыкая ей рот от соседей, и ворочает на раскладушку - впрочем, девочка словно пух, ее губы подернуты глупостью и кривятся от горьких обид, не знакомые с правдой войны, узнаванием смерти и девчачьей верой в любовь. Та все шаркает по паркету, выгружая авоську на стол, вот тебе поллитровка, треугольник сливок в картоне, безразмерная хала, четвертинка - гляди, бородинский, масло сливочное в газете и еще кильки в томате, или это "завтрак туриста", ну чего зачерпнула, то наше. И еще сдачу изволите. Старший брат удивляется, отчего она еще девочка, почему ей так больно и страшно, - значит, вот ты какая, любовь! Рот уткнули в подушку, жар от ужаса вышел из легких, и к чему же тебя так влекло? Офицер твой поставит будильник, отвернется к стене и забудет.

Значит, мама, мы тоже, как улей. Эта вечная встроенность - должности по восходящей и обслуживание других, и чем выше твой ранг, тем быстрей жизнь проносится мимо, утекает талой водой в сток под госпитальными окнами. Так мы, пешка за пешкой, узнавая вслепую, "что будет", по казенному дому вышагиваем в общем строе - шаг вправо, шаг влево, - подменяя понятия чести и совести, сопротивляясь природе и наощупь исследуя путь назад в бесконечность. Где-то там зарождается детство, кузнечик прыгает в клетку, ты отсчитываешь ходы и отделываешься тайником с лепестком и конфетной оберткой.


26 марта. ++


Я не думаю, будто когда-то мы встретимся.

Наши страны расходятся по наклонной.

Мы же сами отдали, что можно, третьему -

Значит, все же не лишнему; за углом мы

Наблюдаем с разных сторон, как падает

На забой скота фейерверк ракетный.

Где-то ты сейчас? И я возле радуги

Напоследок люблю тебя, как посмертно.

Бог подмигивает - он уже управился,

Раскидал таких же, но всё планида

Впереди идет. Поспевай и радуйся,

Порулить дадут - или так, для виду.

Все победы я бы тебе назначила,

Облака подняв, - там хрустят планеты.

Пусть война проспит золотого мальчика.

Я была на небе, тебя там нету.


++


Подложишь тело под сосну кривую.

Но душу-то? Она на боковую

Склоняется, в нее не вставишь ключ,

Когда она витает между туч.

То нежно запоет на тростнике,

То тоненько заплачет, обновляя

Надежду - а прислушайся, не я ли

Так трепещу в пустой твоей руке?


++


Ах как тело мое после смерти болит, фантом.

Ковыляя, душа извивается белым дымом.

Так цветение вишни ловишь озябшим ртом,

Рукавами хлопая лишними и пустыми.

Пытка памятью будет? Проехали поворот.

Можно было не так, не того, не тому на сдачу.

Протянула б руку обнять, от своих щедрот

Отстегнув, но что я там переиначу?


++

Инне Костяковской


Я карту изучила кораблей

И городов, как вина и закуски.

Когда пьяна, то хоть еще налей,

Куда же сердце выскочит из блузки?

Так из любви, чей промежуток узкий

Не числится меж евро и рублей,

Душе, распахнутой совсем по-русски,

Быть остается тверже и смелей -

Или не быть, но как стихом ни блей,

Любовь сухая меркнет без загрузки,

Впустую источая свой елей.


Пчела повертится вокруг цветка,

Еще надеясь и живя пока,

Но ей не восхищается природа, -

Так ты не замечал меня притворно,

И дымом вылетавшая строка

Пожухла, и как жертва недорода,

Не била в цель тебя наверняка.

Опало жало - то ли сквозняка

В избытке, то ли жизни ей слегка

Не хватит, но уже затменье года -

Так вот и к рюмке тянется рука.


На карте красный город отследив,

Я раскаленный свой аперитив

Приму, как хвост кометы и ракеты,

В асфальт лицом уткнусь, и всей планеты

На вкус узнаю яд или мотив,

И там вплотную отпечаток света

Щеки коснется, и любви там нету,

Но есть надежда и пустой наив

Последнего предсмертного привета -

Нельзя не выпить, до краев налив.


11 апр. ++

О.


Ну как ты, милый друг, среди тряпья

И швабр, пофилософствуешь лениво,

Напившись крови голубой, где я

С тобой о небе птицей говорила?

Роняя перья, источала жар, -

Ну как тебе, раздевшему до нитки,

Меня освежевать - и впрямь не жаль,

Всю душу вытряхнуть в обмен на книги?

Что пальцем водишь там наискосок,

Закладку смяв, поди смакуешь время?

А то еще партейку, и висок

Охолодит жена в твоем гареме.

Не изменял. Не привлекался. Не.

Но запытал, шутя доиздевался.

Рахманинова?.. По чужой вине

Ничто не плачет в ритме сна и вальса.

Под звук прибоя. Лучше звездопад

Поставь, пластинку заиграв за годы.

Спокойной ночи. Вечности. Ступай

К другим встречать погасшие восходы.

Я слышала, что ты мастак стереть,

Зачистить, как зеленку, и без мыла

Проталкивая смерть уже на треть,

Узнала я тебя. И позабыла.


12 апр. ++


Всю нежность этот мальчик получил

Заочно, и пока другие грели

Меня не то чтоб на груди в постели

И на свои шиши или харчи, -

Но разве пламя смотрит в самом деле,

Как страсть роняет поздние лучи?

А жизнь проходит, и мели Емеля,

А принимай что должно и молчи.


Зачем Ты смерть придумал? Будто мы

Без поводка и берега не можем

Глядеть в глаза Твоей уютной тьмы,

Где мой пегас Твоим огнем стреножен,

И голос мой картав и обезвожен,

Когда прошу я лета у зимы,

А Лета вводится уже подкожно,

И бездорожье помутит умы.


Волочит нас двоих подводный мир

И оторваться не дает, где люди

Как водоросли, - ты мой мак и лютик,

И наконец остаться нам одним

Теченье даст - у смерти нет прелюдий,

Когда ты жизнью по ветру гоним.

Теперь мы вечны. А не на балу те,

Как на болоте, дети перед Ним.


++


Ему не отмолить моих щедрот.

Наоборот, он вброд теперь в потемках

Один пойдет. Через стекло в потеках

Дождя и слёз остывший приворот.


Пока повсюду на забой скота

Влекли, я на руках его держала, -

Как сына мать отбила у державы,

Так жизнь у смерти. Выше - пустота.


И я уже не та, и он поди

Не узнаёт себя, стуча в окошко,

Где жить могли и он, и я, и кошка,

И без меня пройдут его дожди.


Ну что ж, ребенок вырос и окреп,

А что жесток - так на груди пригрет.


++


Не знаю я, он сын мне или брат,

Я не давала мыслям растекаться

По древу, памятуя наше братство,

Умноженное на любовь стократ.

Я одеяло поправляла, сон

Его хранила, берегла от пули,

Грехи его замаливала - он

Устал в пути, и мы тогда уснули,

Как дети, не знакомые с собой.

Как пленники, гонимы на убой.

Как дым горизонтальный, карауля

Неволю перед газовой трубой.


13 апр. ++


Ты говоришь мне о своей любви.

Я и слова такие позабыла.

На палубе ни отблеска, ни пыла,

И зря я сходни драила и мыла,

Храня следы или шаги твои.

Вся музыка завяла и уныла,

И нас несут иные корабли.


Когда ты сам себе отец и сын,

Кому молиться, поднимая парус?

За горизонтом что еще осталось

Нам, одиноким, легким и босым?

Неотличимы от теней, мы с ним

Проспали жизнь, и вот такая жалость -

Мы незнакомы и себе самим.


А что, цепляя, держит? Только боль.

Так тело станет для души фантомным,

Собачкою привязанной, бездомным,

Романом и развратом однотомным,

О том нам было ведомо с тобой,

Когда любовь на свете том укромном

Отодвигали мертвою рукой.

К чему истома, если есть покой?


++


Что ты, мама, мучаешь нашу девочку?

Не отпускаешь по датам, земли тебе мало,

Или небо с овчинку там, где нам нечего

Делать и где ты за руки нас хватала?

Пожалей ты слёзы ее горячие,

Свечи жженые в память о нашем прошлом,

То ли было - не было, и тем паче я

Вспоминаю плохое твое хорошим.

Но за что ты ее привязала заживо

И со свету тянешь еще до времени?

И со всеми ты, обвивая каждого,

И посмертно нам, как ребенок, вверена.

Отпусти ты нас, оставайся в рамочке.

Вот и хлеб тебе неблокадный к водочке.

Не меня прости, но ее ты, мамочка.

Не себе прошу у тебя, а дочке.


++


Моя вина перед тобой лишь в том,

что не хватило морфия, и дом

не заперла я вовремя от дочки,

тебя спасавшей в этой одиночке

с пейзажем за окошком и котом.


Когда ты муху с носа не могла

стряхнуть, и смерть ждала из-за угла,

чтоб отвернулись мы, - и пожалела б

твое блокадное сухое тело, -

но тот момент счастливый проспала.


Я и теперь на клейстер и ремни

смотрю глазами детскими, они

когда-то были, мамочка, твоими.

Сурепка их слепит, но и в могиле

с тобою вместе коротаем дни.


Я забываю, что тебя здесь нет

который год и век, и ты во мне

рождаешься ночами и восходишь,

и отвечаешь мне, ведь ты всего лишь

как тень - но мысль точней, чем силуэт.


Я часто на руки тебя беру.

Смотрю - замерзла, может быть, к утру.

Ты украинской речи не любила, -

но вот представь, у нас одна могила,

их музыка теперь мне по нутру.


Как хорошо, что до большой войны

не дотянула ты и видишь сны.

Там Эрмитаж туристам предлагает

себя, как будто яма долговая

ему грозит и ищет новизны.


Разворовали всё, что не взорвали.

И в госпитале - в школе, где в подвале

жила ты медсестрою в десять лет -

музей о вас и, кажется, буклет,

чтобы скорей о прошлом забывали.


Ты помнишь наших близких и друзей?

Да что музей! Там по округе всей

едва ли сыщется живой и честный.

Как быстро все мы навсегда исчезли!

Но дышит город, старый ротозей.


Так долго мучили, что жизнь слепит.

Не разбудите маму, мама спит.

Сверкают розы и не увядают.

Что измеряют человеком? Дай я

прикину - метры, граммы и карбид.


Как там с патриотизмом под землей?

Когда снимают жизнь за слоем слой

за родину, за сталина, за бога.

Ну вот опять воздушная тревога.

А говорили - добрый он, не злой.


++


Я перепрыгну с птичьего на русский.

И жестами смогу или вприсядку.

Там за словами - смысла сливки, сгустки,

А ты обрат все просишь и обратку.

Нет, ничего не возвратить, однако

Глазами, как собака, провожая

Тебя, не подаю я даже знака

И голоса, но все равно жива я.

И соль болит, и нота растревожит,

Молчанье и твое пренебреженье.

Ожог духов забытых и на коже

След поцелуя - тоже помнишь, в шею.


++


Ах, поклоняться издали - удел

Мальчишки, но теперь меня ты встретишь

Везде, где улыбаюсь я тебе лишь,

А впрочем, закатившейся звезде.


Точнее, отраженью на волнах:

Они уносят нас туда, где в жизни

Не смели б мы: за что бы ни возьмись, не

Бывает стыдно в заповедных снах.


++


Со снегом пепел оседает в хлев,

Где мы живем на сене и соломе.

Вот пролетели Сарочка и Лев -

Соскучились, наверное, о доме.

Им все равно теперь, в какой стране

Ждать очередь - погреться возле печки.

Тебе помашут. Не ответят мне.

Мы разминемся, как всегда, на встречке.

Нога растет и башмачок ей мал.

Еще игрушка завалялась в хламе.

Не выходи. Давай скорей в подвал.

Прижмешься к маме.


16 апр. ++


Он говорит из Киева: "Летало".

И в голосе ни страха, ни металла.

Привычна смерть и ненасытна жизнь.

Каштаны в пене. Мысленно блуждая

По парку, дай я слово угадаю,

Как провожать и юность ворошить.


У ТарасА скупиться. В то же платье

Скуёлдинное, сжатое опять я

Не влезу, видно, на исходе дней.


Так Украина на твое объятье

Откликнется - и дышишь вместе с ней.


17 апр. ++


У дяди Степы окровавлен нож.

И у подонка колосится рожь,

и яблоко от яблони. Однако

собака там зарыта, где печать-

ю каиновой призван промолчать,

но ждешь от власти лишь костей и знака.


Стреножат всех, кто тянется к столу.

К стыду народному, кто льнет к стволу

В патриотическом азарте гимна

И метит в глаз, и зигованьем сыт.

На Страшный суд неся тот высший стыд,

Остаться русской, боже, помоги мне.


Рассказ. На скамье.


Черемуха зашипела, переливаясь в сирень, и рассветы установились волшебные, все на полутонах. Роскошь было в себя не вместить, не хватало объятий. Роза толкала коляску, где спал младенец с зачатками гидроцефала. В обычное время он орал на одной ноте, срыгивал и капризничал, и по этой проторенной тропе она уже проходила, собирая свой выводок, старшеньких, обреченных ею на муки.

Море шло под откос, огораживая обрыв; день обещался быть жарким, и на верхней набережной было мало народу. Спотыкаясь, как лошадь, Роза прильнула к коляске и пихала ее животом. Нужно было дождаться, когда стрелки цветов на огромном покатом газоне соединятся в двенадцать, и повиснет самое пекло. Роза вглядывалась сквозь шум, нараставший в мочках с серьгами, - то ли кровь приливала, то ли холод сковал изнутри, - это были тюльпаны и гиацинты, подвявшие маки, и ей так захотелось напиться. Потерять управление, отстегнуть свое сильное имя, окунуть себя в прошлое - и желательно дальше, домой. Но там ждало все то же - муж-мясник, коновал, от которого все мы зависели. Двоечник-Ханс, второгодник. И дурочка Сильвия, на коленки которой, в мелких ссадинах и синяках, Барт заглядывался не по-отцовски.

Роза молча толкала повозку. Отчего я такая, нескладная?.. Сирота - это ладно, не сдохла. Пережитки других поколений. Канонада прошлой войны, эхо голода и перепоя. Но ведь я же - как лучше, засучив рукава (Роза гулко сглотнула, ее мучила жажда, понятная диабетчикам и алкашам). Стрелки там, на откосе, застыли, словно время само отвернулось, не предоставляя подачек.

Роза скинула верх коляски, и младенец, скукожившись щечкой, повернул к ней доверчиво носик, не расклеивая ресниц. Роза слепо вгляделась в него, ощущая родное, и поправила одеяло. Оно было зимним на вате, а под ним еще пуховое, и мальчонка был ею закутан, как на северный полюс: на тоскливо связанной шапочке, еще во время беременности, вышит Розой инициал, капюшон был закатан поверх, и теперь она еще туже поддернула шарфик, чтобы тот прилегал поплотнее.

Тут я вспомнила: Хансик позавчера принес дохлую мышь, позабыв в кармане штанов, и когда я стала стирать... Впрочем, Роза смахнула виденье, переключившись на море. Оно, Северное в бурунах, ненасытно лизало песок. Роза знала теченье и ямы, где утягивало туристов - подгулявших немецких спортсменов, уважавших этот район, - и когда они шли, сверкая босыми телами, косяком между волн и ныряли, то никто их не предупреждал. Наши местные тупо глядели из-под ладони и ждали: что накатит - орел или решка.

Тут я стала думать о Сильвии, чтобы отвлечься от дела: мой младенец спал тупо и душно, сам сползая ниже во тьму - подбородком, крохотной ямочкой, и почмокивал где-то в глубинах. Нашей Сильве было все десять, уже спелая наглая телка, задевавшая грудью отца в переходах на поворотах. Она часто терлась о стену, переменяя бока, и все пробовала свою силу - доросла ли девчонка до матери. Барт глядел на нее не без гордости и, закуривая в ладонях, он следил будто исподволь и согласно кивал: хорошеет. За столом он теперь ей подкладывал то лучший кусок, то конфету, ну а что не в себе - так у них в роду это наследственно. Пригодится на ферме, обучится. Вон и Роза сдает не по возрасту, - они вместе дружно смеялись, когда мать опрокидывалась под какой-нибудь ношей и болью. Соскребая себя, она забирала в кулак всё невыплаканное по ночам, яд отравленного наследства, и держала живот на сносях. Ночью Барт ее брал, как обычно, зажимая подушками рот так, что было ей не отдышаться, и вот это считалось любовью, крепкой семьей с подрастающим в дом поколением.

Стрелки стали победно сужаться, и в глуби где-то из-под ватина Роза слышала всхлипы и стоны, переходящие в музыку, но она не любила шарманок и дала себе слово держаться. Роза из кровяной солидарности и сама не пила ни глоточка, обливаясь сладостным потом, и отмеривала шаги - вдоль по набережной и обратно, запинаясь о мелкие камни и о сухую осоку.

И на прошлой неделе, когда Барт прищемил нашу дурочку, сжав в одной горсти обе груди, Роза сделала вид, что не знает. Пусть уже живут, как умеют, раз они так спаянно ладят. Вот родился лобастый младенец, ему выставили диагноз, и теперь ей есть, кем заняться. Я толкнула коляску чуть резче, чтобы мой ребенок заткнулся, и смахнула слёзы предплечьем. Ничего всё, он скоро устанет, потихоньку заснет и уймется. Перегрелся на солнышке, нежный.

Бог смотрел на меня из небес. Он перстами загреб мое сердце и тащил его сквозь облака, не смягчавшие горя и жара. Я, должно быть, теряла сознание через жажду и смерть, - на скамейке у серого моря отдыхала мамаша с ребенком. Никого это не удивляло.


18 апр. ++


Война закончилась. Куда идти?

Ты неприкаян, никому не нужен.

Как ветер, что сбивается с пути, -

И конь падет, когда пустырь завьюжен,

И ты под снегом снова взаперти.

Жена ждала, гостей зовут на ужин.

Медали, раны, словно конфетти.

А ну же, ты в броске последнем стужу

Преодолеешь, как ее "прости".


++


Куда теперь? Ну да, в последний путь.

На китель орден свежий не забудь.

Мальчишкам станешь врать свои победы,

Культей тряся врагу, и так по следу,

Как гончий пес, все время в тот же час

И точку будешь убегать от нас.

И ночью вскакивать, на трех ползя,

Куда и войску доскакать нельзя.


++


Куда теперь жену девать с детьми?..

Они забыты за четыре года.

Другая жизнь и смерть, и вот свобода -

Сам выбирай, но с краюшку возьми.

Ту, что окопы рыла, сеть плела?

Латала раны, остужала ужас?

Пришел солдат. Он во главе стола.

Воскрес - и выдюжит он, поднатужась.


++


Цыганка я или еврейка,

Я снова в клетке канарейка,

Но петь не стану я, ислам,

Тебе по гетто и углам.


Хлеб не преломишь пополам,

Когда моих влекут к расстрелу,

И батарейка села в хлам,

Как сердце, что не уцелело.


20 апр. (Рассказ о любви). Один шаг.


Я развалина. Лежу и смотрю в потолок. Иногда можно привстать и куда-нибудь отползти, отключившись от боли. Но и на диване я преодолеваю пространство, дотягиваясь до островов, - где-то в Мадагаскаре (никто не знает точно теперь о предлогах) молодые мужчины вот так же стоят на коленях на улице перед богатыми девочками и делают им педикюр - когти острые, в два сантиметра, наращиваются в их пляжках, чтобы весело шлепать по текущей канализации... Нет, мне это не нравится, и я перемещаюсь на север, где у нас в огороде созрела и скрипит ядрышками бузина, а в Киеве - там, понятно, стреляют, но я пытаюсь представить, куда дядька на площади подевал своих попугаев размером ХL, таких белоснежных, кудрявых, у нас с ними общее фото...

Мой мир на ладони, для него не нужны путешествия. Самолеты, вокзалы, билеты. Иногда медсестра говорит:

- Инстинкт проститутки, по Розанову. Всё вокруг есть разврат.

Я упорно ей возражаю: - А как же цельность, любовь?!

- Валяясь с вибратором, если ты сама еще помнишь, представляешь не одного, а хотя бы цепочкой. Желательно, чтобы не долго - но приличная очередь.

- В этой фразе важно "приличие". У тебя что, черемухи не было? Конфет с ленточкой и шампанского, вальса Наташи? Первой записки, неожиданного поцелуя? В конце концов, Мендельсона? - Мне лекарства мешают додумать, ну да наш диалог постоянен.

Медсестру зовут Муся, она прислана местной диаспорой. По выходным посещает Муся, что нужно - синагогу и русскую церковь, где в основном украинцы, и всюду играет "свою". Электорат ее дряхлый или из инвалидов, вот примерно как я. Без работы она не останется. Вся, на праздники, в шоколаде и под прикрытием взяток, Муся вычислила меня за общие ассоциации, недожитое наше прошлое в условном Советском Союзе, только я ее все же постарше. Это с возрастом не помеха; Муся часто мне повторяет с украинским акцентом: ой, ну ты моя милая девочка.

Впереди у меня эвтаназия, но до нее далеко, и пока еще боли терпимы. Муся глупо бравирует непревзойденным цинизмом, но по жизни она одинока.

- Я жалею, что не было баб. Или там африканцев, китайцев.

- Так у тебя же есть будущее, ты еще наверстаешь.

Муся приподымает подушки, мы устраиваемся перед сном: ей сегодня тут ночью дежурить, и спешить нам особенно некуда. Я закидываюсь таблеткой и начинаю рассказ, что-то вроде Арины Родионовны, без частушек и колыбельных. Муся ежится рядом на стуле, закрыв длинные ноги пледом, и посапывает, как ребенок.

- Ну что, милая, в этот раз... Его звали Ладо, он жил с бабушкой не в Кутаиси, а - пускай будет в Мурманске. Был такой на севере город - вероятно, стоит и теперь. С разноцветными зданиями, занесенными по балконы сугробами, и там часто гуляла пурга. Вдоль заснеженных улиц алела рябина, ее склевывали - может быть, воробьи, и там был вечный холод, сейнеры, вмерзшие в море, то есть в Кольский залив. Ладо бабушку боготворил, но еще больше он любил покойного деда, не смиряясь с утратой, и, как часто бывает, дед умер в его день рождения, когда тому стукнуло двадцать.

Как все в юности, парень считал себя переростком, умудренным опытом мастером, - и действительно, он успел и жениться на роскошной секс-бомбе, актрисе, и уже развестись, затаив обиду и злобу; подрабатывал в навигацию, и потом еще долго несло от одежды и палубы гнилью. Он возил своей бабушке палтуса в промасленных связках газет, а восьмого марта добывал ей мимозу, - мы сейчас с тобой не поверим, но это было примерно как сходить за три царства и найти иголку Кащея. Словом, внуком он был неплохим, и художником тоже прекрасным, но тогда это не содержало. А еще он был очень начитан, и не только подпольными Солженицыным или Стругацкими, а с публичную библиотеку в Москве или в Питере.

И когда он мне ночью звонил от знакомых телефонисток, как Высоцкий своей ненаглядной, разговоры я сразу записывала карандашом на бумаге, не пропуская ни слова, чтоб потом смаковать, как драгоценные вина, и опять прокручивать в памяти.

У Ладо были рыжие кудри и такая же борода, что говорит о характере; он был высок и прекрасен, только немножко сутулился и скрывал неуверенность. Повлияли смерть деда и травматичный развод, неустроенность в жизни, в искусстве, да и отец его, Гиви, сидел в тюрьме много лет, обвиненный в фарцовке. У Ладо была русская мама, как ты понимаешь, блондинка; она, битая королева, не пропускала свиданок со своим капитаном. Словом, жизнь была сильно подорвана, как-нибудь предстояло устраиваться, и Ладо искал варианты.

Я еще училась в художке и таскалась тайком на спектакли, где в нашем Питере у Малыщицкого выступала прежняя пассия. Она правда была изумительной, и я ей не годилась в подметки: я тогда еще просто не знала ни про "инстинкт проститутки", как ты изволила выразиться, ни про лютую ценность стервоз и моральное садо-мазо. Нас учили быть верными женами, и я прыгала резвым щенком, доставая едва до плеча своему жениху, - а мы с ним готовились к свадьбе.

Ты, конечно, слыхала не раз, как невеста увиливает, убегая в своем флердоранже, но в моей голове, продуваемой всеми ветрами, не могло тогда уместиться, что мужчина может быть сломлен, неуверен в себе после прошлого. И он силится выбраться на поверхность из водоворота, а его все глубже затягивает, и он рот открывает, как рыба, но не может произнести и осмыслить, что же с ним приключилось.

Когда он приезжал, - был сухой закон, и спиртное продавали из-под полы спекулянты или таксисты, - я толкалась с ним вместе в очереди, где с обеда была бормотуха, но давали в руки бутылку. Я была еще шустрым подростком вроде полуслепого птенца, ничего рядом с дамой в перстнях, неприступностью Менделеевой. И хотя все мы были, как на подбор, хороши собой, длинноноги, кроме разве что ПТУшниц с низкими полными икрами, но подружки мои уже закалились в постельных боях и на приморских курортах, а я, архивная мышка, по списку была как последыш.

Ах, как летом дышит сирень в переулках и скверах, пробираясь в пыли тополиного пуха, где асфальт пробивает сорняк. Светлый голубь легкого неба машет перистыми облаками, иногда над тобой замирая и сверху с улыбкой послеживая: хорошо ль тебе, девица, оживать никакой в этом омуте? Архитектурный ансамбль надвигается на тебя колоннами и амбразурами, и коричневый город гремит раскатами жести, поджидая свинцовые тучи с переливами колоколов от когда-то снесенных соборов. Замечала ли ты, дорогая, что на месте разрушенной церкви остается плотным столбом то ли память, то ли молитва, но особая аура?

...Я взглянула на Мусю, она уже тихо спала, и я выпростала ладошку из-под простыни, как на паперти просят милостыню. Мне самой было не дотянуться, но будить ее не хотелось: нас таких у нее косяком, принеси да подай, а тут я еще с этими баснями. Все равно она знает свое, подфартило с натурализмом, уж тут какая романтика...

Передо мной закачался Московский вокзал, я ждала прибытия поезда. Объявили стеклянно: на таком-то пути, задержка на четыре часа. На пять. И на восемь. А не нужно надеться, пестовать, разламывать хилую душу туда и сюда, кормить ее обещаньями. Все же выверено до минуты, и пирожное растечется, и помада - хотя там какой макияж, никогда его сроду и не было. В артистическом магазине продавали свой гуталин, штукатурка отваливалась, и как раз тогда обворовали одну псевдо-певицу, она следователям восклицала: мне не жалко шуб и бриллиантов, но верните французскую косметику, а то как же я завтра на сцену!

Словом, выкрали целый день. А их всего-то по счету. Там то сейнеры, а то экзамены, вот какая мимоза. Я считала чужие вагоны, теребила ногами пути, соскальзывала на рельсы Карениной, вообразив наше будущее. Головной паровоз не дымил и не приближался, он завис где-то в центре поломки, не вываливаясь из космоса, и его не рожали туннели. На мне билась не по погоде страусиная шапочка, ее перышки колыхались от детского дыхания и взмаха угрюмых ресниц, и я думала, жизнь прожита, все на свете испробовано, и тем более эта трагедия.

Так всегда мы не совпадали. В своих мечтах и во времени. Впрочем, в очереди за спиртным Ладо стал возмущаться, что алкаш прикипел ко мне взглядом, и устроил такое побоище, что его забрали в кутузку. Подключив связи близких, кое-как я его выковыривала и измятого, нежного, тихого заполучила обратно. В тот же день он гонялся с ножом за своим же коллегой-приятелем, исполосовав наше ложе - впрочем, мы ведь к нему не притрагивались.

Я никак не могла надышаться, взгляд поднять на Любовь. Половинила строй бутылок, чтобы Ладо было меньше. Или лгала, что не выменяла. Опоздала к привозу. Они мне в одни руки не выдали. Там же детям не полагается, а я выглядела девчонкой. Ладо злился, но быстро смирялся и искал другие лазейки. Он курил еще по привычке заморские сигареты, иногда это были женские на тонюсеньком стержне, - что осталось после развода. Под прозрачной кожицей век голубые вены подрагивали, до них так хотелось дотронуться, и мысли дальше не двигались.

От любви до ненависти действительно один шаг, а что он в жизнь длиной, так бывает она воробьиной. Так, пощелкала да попрыгала, повертела огрызком хвоста, помигала бусиной глаз, вообразив себя птицей. Но как нежность и дымка сирени перерастают свой век и превращаются в безразличие или беспамятство, я уже проследить не могу, мои ноты срываются, образ в тень отступает, скукожившись, а на след на песке наплывают новые даты. Говорили, Ладо наркоман, алкоголь помогает держаться. Вероятно, за воздух, видения. Как-то он отдал мне свой свитер, когда сильно дуло с залива. Белой шерсти и крупной вязки, с теплом рук его призрачной бабушки, которой писала я письма, утешая и оправдывая, как могла, ее любимого внука. Жест мужчины - закрыть твои плечи. И дверь за вами двоими.


22 апр. ++


Мама-морж плывет в облаках.

Сегодня у мамы праздник!

Последний день ее жизни

У меня на руках.


Но разве мы так договаривались,

Чтобы мечтать о тризне,

Да что и смерть права ли,

Исчезни ты или зависни?


Возвращается в тело прах -

И реальней, чем боль и страх.


Рассказ. Свидание.


Любовь была такого накала, что от нее бы полопались лампочки. А пока что женщина кашляла, уткнувшись в платок, и при каждом позыве рвались мелкие сосуды где-то в горле и на груди, алебастрово строгой, клокочущей страстью и болью. Ее кожа напоминала скорей глянец ландыша на заре, когда капля росы так уютно устроилась и готова сбежать в декольте, за туман жеманных духов, - словом, женщину обожали, но, приученная сомневаться, она не замечала поклонников. Вот и, собственно, весь декаданс.

Предстояло ей нынче свидание. Ее муж изменил ей с кокоткой и профурсеткой, но теперь другой лексикон, а типажи неизменны. Накануне невовремя возвратилась она из поездки и застала в парадной, как говорят в Петербурге, своего благоверного, открывавшего дверь этой шлюшке: он придерживал сверху, а дамочка просочилась внутрь под рукой, и он даже не оглянулся, перепрыгивая через ступеньку.

Кое-как прихватив свое сердце, Вера села в такси, добралась до старой квартиры и пыталась отчаянно выжить, но ей это не удавалось. Не пила, не курила, жила даже старообрядно, соблюдая чужие каноны, не дразня своего ненаглядного. Ни подруг у нее, ни общения, так что если бы брак и не треснул, то по швам разлетелся бы позже. Впрочем, в будущем было обидно: через много лет оказалось, что тогда, в подворотне, приезжала к мужу кузина, деревенская милая девочка, и все ужасы были напрасны.

Жизнь стремительно проходила, все герои давно изменились, да и зла не осталось в помине. - Только память о сильной любви, разворованной в самом начале, как невзрачный бутон, что искусственно раскрываешь, а он быстро темнеет и вянет.

Сейчас Вера ждала у дверей европейской больнички, что ее очень бывшему мужу увеличат прописанный морфий. Начиналась агония, смысла не было ждать и надеяться, вот и вызвали Веру прощаться. За окошком падала осень, пандемия сдавала права, уже скинув перчатки и маски, но, привыкшие хоронить, горожане дули на воду. Вера кашляла после прививки, и теперь она вспомнила, по ассоциации с прошлым, что однажды уже это было.

Побродив по холодной аллее, заглянув в подсобное здание, она думала, что бы еще, и тянула лишнее время. Она стало было считать, но немедленно сбилась - сколько в жизни случилось мужчин, одинаково быстрых и вертких, повторявших прыжки и ужимки. Где-то умные люди писали о детях и матерях, мол, сквозь все расстояния капля крови всегда реагирует на состояние близких. То же, думалось Вере, происходит в других отношениях, и все эти любовники чередой восстают в ее теле, переполненном светом энергий. Впрочем, было немало и тьмы, - и альфонсы, и просто насильники, все смешались давно в ее памяти. Шум невнятных обманов и клятв, шелест мятых купюр, гул пластмассовой пробки шампанского. Ни детей у нее, ни любви.

Тут, прервав ее мысли, позвали. Из палаты, не глядя в глаза, бочком выбирался священник - православного не было, но хотя бы зато протестанец. По мобильнику медсестра повторяла за ним заклинания. Главным было, что "амен", провода уже отстегнули, в мусор бросили связку покрасневших шприцов или капельниц. Нужно было еще пережить сбор бывших друзей в ресторане, это Вера брала на себя.

Заплатив медсестре и сунув священнику в руку, она шла, улыбаясь себе: наконец было все по-людски, без надсада и слёз, просто жизнь наконец завершилась, а теперь заодно и ее. Она кашлянула для порядка, безразлично глядя в платок. Все уже не имело значения.


23 апр. ++


Одиночество будет острей, если дать ему волю.

Удаляясь быстрей, приближаешь мертвое поле.

Отсчет времени - с первого дня воскресенья без мамы.

А воздушные ямы, как водовороты, клубятся упрямо.

Мама после прощанья все ищет следа и прощенья.

Обещанья дает, и с ней снова иду по росе я,

Мама ночью является, ищет ключи, помогает

Мне взлететь, говорю ей: лежи там под камнем, нагая.

Отвечает она: наконец у нас общее время.

На тебя камень снизу давил, на меня - по системе.

Как со всеми, со мной; догоняй меня не поспешая,

Не дышу я, - большая теперь ты, тебе разрешаю.


++


Это верно, баран выбирает овцу.

И она ему будет к ноге и к лицу.

А что львица пред ним

выделывала кругаля -

Так на то и неплоская стелется долу земля.

На чужое му-му или бе отвечает волна.

Ничего, что повсюду война, - как была, так одна.

Устаешь возрождаться из пепла и заново жить.

Птицам хлеба, а смертных в овине - крушить и крошить.


24 апр. Рассказ. Молоко.

В.М.


Подняла мама голову от преферанса, химический карандаш послюнила и говорит: - Ты сходи с Алией, молока принеси, она покажет дорогу. А мы скоро освободимся.

Улыбнулась мне, обняла и панамку поправила, отогнав с нее бабочек. Махровую и лимонницу.

Я вприпрыжку, поддергивая коленки к разбитому в мяч подбородку, понеслась по тропинке, не задевая колючек, но они приклеились к гольфам. Путь мне пересекала коза, дававшая нам молока, я ее слегка подманила за веревку на колышке, а сама полетела сквозь крутые кусты, пыхтя и отплевываясь от цветочного пуха и крича на крыльцо еще издали: - Алька, мама сказала! В бутылке или в пакете.

Але было лет пять, а мне шесть. Она сморщилась от кизила, подтянула пальцем сандалию, вытряхнув камешек, и уверенно произнесла: - Напрямки тогда, за ручей.

Мы с мамой были их дачники, уважаемые из Москвы, - то ли это в Сухуми, то ли где-то еще на Кавказе, но нам сдавали мансарду, где до полночи не заснуть от загулявших лягушек, прерывавших хор на испуг, когда в них бросали предметы. Я смотрела на крупные звезды сквозь распахнутое окно и упрямо гнала комаров, а они меня сильно любили.

Нам на завтрак давала несушка, и впервые ела я свежее, очарована долгим вкусом, таким тягучим и теплым в ослепительной скорлупе, напоминавшей мне соль. А потом меня Алька научила лезть на насест, не тревожа сонных хохлаток, и собирать у них яйца.

Отпуск мамы едва начался, ничего мы еще тут не знали, только пляжные кавалеры провожали ее длинным взглядом и задабривали меня, отчего я гордилась за маму. Ее платье в яркий горошек мелькало на берегу, потом мама плыла за буйки, поручив меня Фатиме, и мы с Алькой играли в куличики.

Словом, мама дала мне задание, и мы с Алькой расправили плечи. Молоко было где-то поблизости, дальше мама не отпускала, и я видела сизые горы, и террасы под виноградником. Всё оно казалось так рядом, но на самом-то деле, как небо.

Мы пустились наперегонки, подошвы скользили в камнях. Добежали мы с визгом к ручью, Алька сразу стала капризничать: мол, боится воды; я взяла ее на закорки, и на том берегу она ныла. Солнце выпекло наши затылки. Алька стала тревожно подхныкивать, переходя по-собачьи, что она слабее и младше. Мне пришлось снова взять ее на руки, и она взобралась на лопатки, прилепившись ко мне пятернями и прерывая дыхание.

Нужно было идти, солнце вдруг обломилось за ветку и поползло еще в сторону, тени стали синее и гуще. Мы плелись опять под платанами, иногда попадался орешник и мне очень хотелось сорвать молочно-зеленую горсть, как клубничный цветок, но я смутно уже понимала, что мы с Алькой давно заблудились, и до вечера нужно быстрее.

Пить хотелось нещадно и глотки у нас пересохли. От жары слезились глаза, я давно обгорела на солнце. Поднимаясь, мы вышли к дороге, приближался по ней грузовик, и я вытянула ему несгибавшиеся костяшки. Пыль клубами вилась над брезентом, и тот с шумом хлестал по железу. Из-под колес били камни и высверкивали огоньки. Из опущенного стекла военной бывалой кабины на нас вылупился шофер, переплевывая папиросу, и под хохот кричал что-то задним. Грузовик промчался вперед, по дороге сердито газуя, и мы с Алькой увидели кузов, до отвала набитый солдатами. Новобранцы смеялись над нами, обнажая оскалы зубов, и орали свою строевую. Нам послышались острые шутки, но по-русски мы не разобрали.

Мы тянулись по тракту и так, в лопухах и колючках, сбив подошвы и ноги о щебень, доплелись наконец до сарая. Удивленно на нас исподлобья глядела старуха, закусив черноземный платок, и шепча под брюхо корове. Вымя вяло виляло, о ведро били тонкие струи, и старуха вынула пальцы, осторожно втирая их в юбку, и замела к нам подолом.

На своем на кавказском перекинулась она с Алькой, подняла хворостину и стегнула ее для порядку, причитая и изумляясь. Алька тут же, вскрикнув, опала и тихонько мне зашептала, что вела меня за парнЫм, ну а велено - за магазинным, и что Алька ни слухом, ни духом.

Солнце выпало в щель меж стогов, криво сложенных за сараем, ветер сразу повеял, нарастая невнятной угрозой, и хотелось плакать и спать. Алька грызла остатки ногтей, задрав одну ногу, как цапля, и гадала, как будут пороть.

По дороге со свистом промчался назад грузовик, он уже был пустой и внутри никто не смеялся. Пыль прибило после колес, и старуха толкнула нас в дом, развалившийся за плетнем и заросший чайною розой.

Над забором реяли мухи, собираясь уже на отбой. Из разломленного крыльца гулко прыснула крупная птица, отвлекая чужих от гнезда, и тут дверь отворилась сама, и сначала за голосами, а потом руками-ногами показалась военная форма незнакомой казенной расцветки. Двое сильных высоких мужчин вниз выламывали одного, на худой его шее раскачивался кадык и болтались прозрачные уши, сквозь которые лился закат. Голубое лицо его уплывало к небу в крови, он согнулся вперед, отставляя локти назад, и его закрутили повыше, чтоб он челюстью бил по ногам. Он мотался туда и сюда, как наша коза на веревке, а зареванный глаз пламенел и безумно блуждал нам по лицам, впечатавшись в память и сны.

Его быстро спустили еще ниже ступенек и дна, волоча по дороге, как вещь, а потом что-то протарахтело, и мы услышали выстрел. Кто-то сплюнул, и эхо молча повисло над садом, всколыхнув хурму и гранат. На траве забилась змея, подобрав под себя абрикосы и скользя под рваные корни.

Напоив нас парным молоком, заливавшимся мимо, как пот, успокоившаяся старуха нам еще дала по ломтю, и мы так с ним в руках и заснули. Я не знаю, когда, но очнулась я под брезентом, снизу снова глядя на звезды из подпрыгивавшего грузовика. На коленях у мамы, обнимавшей меня от ударов, я хотела спросить, где же Алька, но опять провалилась в пространство.


25 апр. Рассказ. Донос.


Сын принес шикарные розы и говорит: - Это бабушке на могилу, так что пусть у тебя постоят.

Наше кладбище было развеяно в воздухе, к тому же во вражеском лагере, самолеты туда не летали и корабли не ныряли. Так что я представляла собою надгробье и связующее поколение, причем уже долгие годы. Но сын к бабушке прикипел и не хотел отрываться, я тянула по лепестку, а он с ней сживался все больше. И заодно с бывшей родиной: пацану снились ночью атаки, переправы и рубиконы; там был такой фейерверк, что он вскакивал, как лунатик - в общем, вы всё понимаете. Ему сильно хотелось на фронт. Он подучивал русский, увлекался Второй мировой, затаился по факту евреев и совсем сорвался с катушек.

Наша бабушка, патриотка, любила товарища Сталина, растеряв полсемьи на допросах. Потом это сменил Горбачев, ну а там подоспела религия, с экстрасенсов и гуманоидов - к антиваксерам и целованию. Она долго еще примеряла, не уверовать ли в атеизм, но Христос - как-то было привычней, с куличами да пасхой недоеденных поколений, с поджатыми ртами старух в платочках пятнистого ситца, - вот и наша кивала всезнающе, приобщившись к соседкам и кормя домового втихую.

Домовенок затем обрел имя, вроде милой собачьей кликухи, и ему оставляли конфеты, а позже и свет по ночам, чтобы он не споткнулся о печку. Он служил дома вместо иконы, исполняя любые желания, пока моя бедная мама металась меж Кантом и Гегелем, запивая еще Достоевским, как учили в университетах.

Это было время доносов - впрочем, как вся эпоха, поощрявшая наше неведенье. Заседал в подвале товарищеский суд, я однажды пришла от безделья, и мне это там даже понравилось - главной была наша дворничиха, и жарил еще участковый, примостившись на кафедре между знамен и портретов. Каждый мог свое выступать, размышляя в пространство и поддерживая друг друга непременными аплодисментами. Так я тоже стала дружинницей, получив повязку на локоть, и ее всем нашим показывала, выворачивая наизнанку на докладах затекшую руку.

Аморальный образ жизни, нарушение трудовой дисциплины и коммунальные пьянки - мне всегда хватало работы, и активность Тимура с его пропащей командой возросла и взлелеяла то почтение к власти и правоохранительным органам, что у русских, должно быть, в крови. Мне теперь легко было "стукнуть", и таких нас всегда поощряли. Я писала в районной газетке, иногда становясь то народным контролером, то спикером на комсомольских собраниях, управляя своими знакомыми, и сложился мой спаянный круг: эти жались в углы и боялись, но свои - теснились к плечу, как на первомайском параде. Посылали меня заграницу за особое честное рвение, но пока что все больше в соцлагерь. Я всегда выделялась ответом, когда перед каждой поездкой нас натаскивал инструктаж - перечислить нужные партии, имена генсеков и прочее.

Я каталась по командировкам, собирая в пути компромат, и меня приобщили к художникам: нужно было поить и выспрашивать, на фуршете выбрав слабее и притиснув жертву к барьеру. Мало кто находился с зазубренной формулировкой, и просчитывался по пьяни. Дома я держала в буфете коньяки и позвёздней: тут в расслабленной обстановке они думали, что на охоте, ну а я на живца подсекала и выходила с удачей.

Мне особенно было забавно прижимать свое же начальство. Я могла развести просто на спор и сосватать кого с кем угодно потому, что всегда это выбор лишь между и между: если хочешь, садись за решетку, а когда поумней, то сдавайся. Наши партии в шашки и шахматы отзывались на судьбах: то покончат с собой, то пытаются переиграть, до границы доскачут с рассветом - а там уже ждет их бригада, и я часто меняла сама то бандитов, а то полицейских. Можно было выбрать психушку, но свиданки там не полагались. Я всегда ходила по лезвию, подставляя своих покровителей и пробираясь в карьере, по ступенькам и ребрам хозяев.

Словом, прошлое мне подфартило, и я выбилась в дамки, понабив золотишком с камнями. Там и стало понятно, как снег, что всего за собой не утянешь, и что сколько к себе ни греби, а оно просыпается мимо: больше трех раз не покушать. Так наелась я и путешествий, и мужского размаха с поклонением да хриплым смехом, и шикарных букетов на завтрак, и шампанского на простыню, вместе с их дремучею кровью. Как цветы с органзой и шитьем, всё мне было искусственным. А желалось-то подлинного. Чтоб без ленточек да коробок, накладных париков и косметики. Без жеманства лакеев и подличанья своих. Чтобы сынок меня просто любил, приобнял легко тихим вечером, познакомил бы с девушкой, рассказал о победах и бедах.

Но вместо этого - розы. Сквозь меня через три поколения.

Сын смотрел на меня не мигая, будто змея в размышлении, и я не понимала молчания. Выбрав лучшую вазу, запихнула в нее я букет, себя чувствуя вроде на кладбище.

- Мать, я год доучусь и возвращаюсь на родину.

Так и выразился высокопарно, не почувствовав фальши.

- Ну как знаешь, тебе жить, большой.


...Сын мой Венька влюбился в июле. В нем теперь стрекотали кузнечики и порхали нежные бабочки, а ночами цвели светляки. Он сказал мне, что это красотка, и самая умная в классе, что по физике, что по всему, и он сделает ей предложение. Сын всю осень носился счастливый, иногда заливаясь румянцем. Он теперь запирался под душем и приладил ключ к своей комнате. Он сдавал на права, чтобы катать свою девочку; подтянулся по спорным предметам и как будто бы с нею соперничал. Ни о чем не пытая, я была за них, как за себя, улыбаясь ночами в подушку.

Что-то там накатило зимой, Веньку как подменили на старого. Я посмела спросить, как дела, и он бросил через плечо:

- Да расстались, раз я не обрезан. Я ж не думал, что Вика из этих?

Я хотела сказать, что не поздно. Раз такая любовь, навсегда. Венька только сплюнул мне под ноги и пропал на недели из виду.

.....

Яблочко от яблони, а камень от камня. Бабка так обучила, что Русь изначально всему, и что мы правим миром и будем. Украинцы - периферия. А евреям, значит, за дело, раз такая кривая история. Не дожила до войны, но насколько мелок или широк человек, легко по Трампу судить, по к нему отношению. В основном измеряется жизнь своей продовольственной корзиной: яиц мало, лекарства, мол, подорожали. Дальше носа не видишь. Ни тебе планы вроде Ленина-Сталина, государственное мышление, ни тебе Юлий Цезарь, Македонский да Петр. В том и беда, что не то что мир перекраивать, а и карту прикнопить боятся.

Впрочем, Веньке Трамп не указ, но размах ему был по нутру. И не лез он в большую политику, - ему класса хватало вполне, а потом института, куда втерся он вслед за Викой причитаньями мамы. Той хватало руки дотянуться, да и просто прищура, кивка. Голубая невеста без силикона и ретуши, Вика бегала по этажам, раздавая тепло и улыбки, и этим тревожила Веньку. Он хотел так, чтоб всё ему, под покровом сумерек ночи, и чтоб сам он ее защищал, - Венька даже собой провоцировал эти нападки, подстерегая противника, но отличия не получалось, так как слишком оба сроднились. Вроде брата-сестры, жизнь вперед раскинута плешью, и там все по спортивному плану: пожениться, учиться, родить, так за мамкой держаться в фарватере, пуповину в подоле подтягивать.

Сорвалась эта рыбка внезапно: Вика высказала в сердцах, что по генам он ей не подходит, ее предки - какие-то коэны, и что дома она соблюдает, а на воле живет, как приходится.

Венька слыхом не слышал о лагере, ну а тут ему это запало, он порылся по библиотекам, по экранам и телефонам, и засела такая заноза, что ему самому бы не справиться. Бабки не было для совещаний, мать для этого не пригодилась, а отца никогда не водилось, его вытравили мышьяком. Или, кажется, поролоном - Венька смутно помнил клочки, он их смачивал с бабкой в жиру, так как крысы их не переваривали, и они валялись по дому.

Венька даже пытался отвлечься - заметала наркозом зима, кусты и деревья осели, а потом приосанились в лужах, как схватило их льдом по макушки. Венька бегал им наперерез, но теперь спешить было некуда, он споткнулся о поворот своей незамысловатой, одичавшей на воле судьбы, и смотрел, куда приструниться.

Он теперь походил на нацбола: подбородок терся лопатой, крупный нос жевал воротник, щеки пемзой стирали румянец. Раздались его узкие плечи, и он так поводил желваками, мослами, тугими коленями, переросшими в кость и горбы, что зазвали Веньку на ринг. Он теперь кувыркался с железом, заодно освоил стрельбу, вминая упрямые зубы, и молотил манекен. Кукла часто казалась Викусей. Он тогда просил ее плакать, выжимая из кожи слезу, и болталась она на цепи, корабельном тросе, ремне, - Веньке мало было пощады, он желал потрошить ее, мучая.

Он глядел в облака, и они равнодушно мерцали, а всего-то месяц назад они были единомышленники, и ему только шпарило солнце, хохотала природа, море билось о северный берег. Венька думал, как им пережить теперь смерть до весны, когда снова вокруг защекочет и сами подтянутся мысли, отрезвеют желания, свет заполнит собой эту темень.

Нужно просто отправить донос. Что она со своими дружками, к примеру, готовит теракт. Подложить им свежей взрывчатки. Ну как вроде наркотика в сумку. И закрутится маховик, Венька будет носить передачки. Возьмет милую сразу в охапку, как копну душистого сена, и она ему станет прислуживать, несмотря на линию предков. Засадить свою новую партию. Разумеется, против евреев, - это модно теперь по европам. Наберет обороты, а там такие деньжищи. И бабка была бы довольна. И подтянется мать по привычке. И народ мой неповоротливый, утонувший заживо в гнили, пересеченных болотах, где лишь гикают утки, провожая то, что трассирует.

Венька сладко себе потянулся, до хруста в новых идеях, заточил карандаш и открыл блокнот на странице. Начиналось светлое будущее.


2 мая. Рассказ. Тенор.


Лора сидела и думала, как продать себя подороже. Даже нет, она возлежала, подражая портрету, который хотела бы повесить в гостиной между артистическим будуаром и неновым диваном, сохранившим память о прошлом. К его замше пристали те крохи счастья и страсти, что удалось ей выцарапать у судьбы, не щедрой на подаяние. Жизнь теперь пошла по прямой и цель вроде бы определилась: у Бориса - карьера, достаток, бмв и вилла, как сказал он, в предместье Парижа, и Лора захрустела мысленно круассаном, окуная его в черный кофе, а парок поднимался над горизонтом и морем - впрочем, троечка по географии иногда давала зигзаги.

Лора выпростала из-под пледа холеную легкую ножку и балетно взмахнула в пространство, отчего оно не приближалось, а, наоборот, упорхнуло. За окном лепил дождь, перемежаясь со снегом, нужно было поднять себя с койки, после душа опрыскать шанелью, припасенной от прошлых соблазнов, но спешить никуда не хотелось, даже в это светлое будущее в тяжелых объятьях Бориса.

Что-то было не дорешено и кололо мелкой занозой. Ну, положим, ее красота и очарование юности. Невоплощенный талант на мольберте и сцене. Утрата друзей и свободы, - а Лора вывела формулу, по которой нельзя разрешить себе стать рабыней ни в России, ни в любой закрытой стране вроде КНДР, или, кажется, КНР, словом, ни с партбилетом в кармане, ни под хиджабом или с выбритой головой жить она себе не позволит. Так что проще продаться повыгодней одному хозяину, воспылавшему к твоим ножкам, чем служить потом целой дивизии. Или, что то же, колонии.

Лгать себе она не привыкла, эти прятки закончились в детстве. Лора видела зоопарк, да и летом в деревне под Псковом она слушала всё ту же песню: кто сильней, тот и правит, и в природе заведено подчиняться и угождать, а не скалить зубы на властных и потом зализывать раны. Там она помогала раскрашенным петухам топтать их скупую добычу и часами смотрела, как два барана дерутся, сотрясая деревья да поле. И когда они бились рогами, то в ее шальной голове не по-детски стреляло и молнии рассекали ее гладкий лоб под вспотевшей от боли кудряшкой.

Лоре очень хотелось расспросить покойную маму, как ей дальше жить и что делать, но она могла лишь ступать за молчащей мамой след в след, даже не понимая, они впереди или сзади. Эта тень летала по кругу и струилась, как ветер, но на маме всегда было яркое платье в горошек и накрашены нежные губы, уже выклеванные червями, и тут Лора пыталась не думать.

Поворачиваясь к Борису, она мысленно жалась к груди, к жарким мускулам и его клятвам, циничным, как у других, но таким непритворным в обмане. Ей приятно было поверить, уступив хотя бы в надежде, и когда он ее целовал, запрокинув к себе на плечо, она не вырывалась и не била, как лошадь, хвостом, а покорно ждала и лежала. Иногда ее крепкие ногти вонзались Борису в лопатку потому, что так было надо, полагалось ей по ранжиру, и Борис привлекал ее ближе, рука становилась надменной, он захватывал ее грудь, но тут Лора считала границы.

После, дав отдышаться, она предлагала воды, он закуривал и молчал, а она поправлялась у зеркала, сознавая свое торжество, и капризно просила по мелочи. Лора толком не знала, ей есть пирожные с кремом, как проститутке, для пышности, или талия будет важней, теперь тугая и спелая, и так вполоборота Лора видела на амальгаме, что Борис успокоился, не считает больше колеса, чтоб сдержать свой непрошенный пыл, и что жизнь продолжается дальше.

За окошком все так же вырастали по горло сугробы, их кропили желтым собаки и хлестала гарь из трубы, оседая под ноги прохожим, и маячил сонный Париж, где-то там далеко в синем небе, о котором не знали в России.

Лора ставила любимую мамину пластинку и долго слушала историю пары гнедых и их постаревшей хозяйки, наконец заливаясь слезами и жалея себя-невозвратную, а потом был романс о замерзшем в снегу ямщике, и тут Лора рыдала всерьез, обнимая весь мир и Бориса, и непутевый их город, и кляузников-соседей, и Маринку из третьего подъезда, завидовавшую ее тряпкам. Лоре думалось, жизнь прожита, и она уже слишком опытна, для нее позади столько было, что она не смогла оценить, удержать на себе, словно взгляд, а теперь вот-вот - мудрость и дряхлость.

После Лора шла наряжаться, находя себя очень волнующей. Репетируя позы, она томно держала в руке то забытый Борисом ремень, то уже подвявший букет и, смеясь своему отражению, надевала жемчужные бусы и под стать им браслеты и кольца.


Всё бы в общем-то так и пошлО, не объявись этот тенор. Лора двигалась за гормонами, как слепые, наощупь, и тянул-то ее баритон, - а тут какой-то мальчишка. С голубыми глазами блондин, ни бороды, ни усов, щекотать ее нечем и некем, да и разве представишь в постели. Ни кола ни двора и никаких тебе Франций, - бомжевал он где-то за городом на типичной заброшенной стройке и донашивал грязную куртку. Лора раньше предчувствовала, что ее казенное будущее перетянет вот эти будни в лакированной ванне с шампунем, а если хочешь, с шампанским, и что нужно зубрить впрок признанья, цветистые речи поклонников. Как могла, она запоминала, глядя боком со стороны на себя, Бориса и прочих, как душа, отлетая, на тело. Ах вот как ее нынче любили, баловали и нежили, и какие сыпали прозвища. То была она сладостной рыбкой, то всевластной царицей и дивой, - Лора знала, что ей пригодится в одиночестве тусклая память, когда не на кого опереться и жизнь проиграна в карты.

Тенор выскочил как из кустов, поигрывая отсутствием бицепсов, и он был не как все, а начитан, тонок и звонок, - так ведут смычком по струне неуверенно, нарастая, и она слегка дребезжит, спотыкаясь и запинаясь. Так бочком подбегает щенок и вот-вот лизнет тебя в щеку. Тенор был ее младше, открытей, и он тоже старался устроиться в этой сумрачной всмятку судьбе, под дождем через снег, у костра согреваясь с такой же смешной лимитой, полупьяной и вороватой. Как-то тенор попал в ее дом, очутился у будуара, и вода текла на паркет, и себя Лора тоже увидела будто со стороны, равнодушно: как она порхает с тарелкой, подливая мальчишке ликер, ну уж нет, ему лучше перцовки.

Человек убивает, но убитый потянет его за собой, на тот свет: не получится дальше прожить двумя ногами отдельно. Так и будешь таскать эту тень, перевешивающую тебя, возвращаясь на старое место.

Прорастали они друг в друга, играя то в подкидного, то бросая подушки, и перья разлетались в ошметки вокруг. И все это было так радостно, беззаботно и непритворно, как бывает после грозы, когда воздух светло-зеленым окрашивает сам себя, озираясь от любопытства на отряхивающийся край, по которому ползают люди. То он вздрогнет лимонным, то переплавится в желтый, издевающийся над свинцом затихающего горизонта. Тишина была счастьем, как время, проведенное глупо и вместе, и тогда уже Лора не помнила никаких своих расписаний, брачных уз по-французски или портретов в гостиной, становясь снова девочкой, а потом уже мамой над сыном, убаюкивавшей любовь.


Наступила весна, расковав заливы и реки, впрочем, это всё перемешалось от свиданья к свиданью, и Борису тут не было места. Тенор, видно, хотел себе показаться мужчиной и вершину брать за вершиной, расставляя силки этой жизни. Словно крупная рыба, она стучала по темени и вырывалась из сетки. Изворачивалась по камням, золотым водопадам и скулила протяжную песню, что так томит и чарует.

Как-то в мае шуга отлегла, обнажив берега, словно десны, и мальчишки позвали купаться, открывая заплыв рядом с корюшкой. На песке, изнутри домерзавшем, побросали штаны и рубашки, - кто-то там потом прихватил заодно свое и чужое, и про тенора не было слышно еще где-нибудь с целый месяц.

За полгода Лора очнулась с животом поперек воскрешенья, и там ерзали кулачками, протыкая сердце иголкой. Это первой прознала Маринка, обзывая беременной брошенкой и измываясь, как можно, - насколько хватало фантазии. И соседки не отставали, улюлюкая с этажей из распахнутых осенью окон. Опадала листва красотой по отекшим щекам, по зареванным лицам дождей и шурша под ногами то кленом тебе, то рябиной. Нужно было набрать больше воздуха, чтоб хватило до Нового года. В доме пахло остатком шанели, круассанами с черным кофе, и от этого сильно тошнило.

Как бывало от счастья.


3 мая. ++


Дело все в узелке.

Что несешь с собой на тот свет

(Ничего, что его если нет).

Он всегда у тебя в руке.

Он завязан на память, на

Концлагерь, смерть и тюрьму.

В нем все лица и имена,

Позабывшиеся самому.


Он не крепче, чем дым и газ.

Но зато он не знает дна.

Вот эпоха - виток как раз.

И прошита насквозь стена.


Там всегда поворот, за рвом.

И все живы опять, дружок.

Где мы молча стоим, ревем.

Детский тапок, еще шажок.


++


Оседает земля, проседает.

Ломит все, что назначено телом.

Косу точат о камень, босая

Жизнь, как музыка, пролетела.

Стрекоза подкрутила фасетки,

Лепестки облизала дождями,

Вот и быт - огород и фазенда,

А любви в этом доме не ждали.

Но ночами таинственный шорох,

Луч луны, рябь листвы и над речкой

В рамках слова, обняв на просторах,

Гонит волны и радость на встречку.


++


Что-то было, какое-то чудо,

Впопыхах в чемодан запихнули.

Говорило, что больше не буду.

Ни в сугробах стоять, ни в июле.

Обещало не приближаться,

На цепи посидеть и не лаять.

Нужно было обнять или сжалиться.

Дать воды, навести ему глянец.

Но гудок на перроне последний,

Но часов запыхавшихся стрелки.

Счастье долго бежало по следу,

И объедки блестели в тарелке.

Говорили потом, на распутье,

На развилке, где камень, обходчик

Бьет по рельсам, и встречная пуля

Отвечает ему белой ночью.


++


Твоя победа будет по прямой.

Она оглохнет и слегка контужена.

Ты возвратишься неживым домой,

Поскольку память ворошить не нужно.

Ты будешь так же есть, любить и спать,

По именам детей, собак и женщин

Крестить, когда судьба пойдет на спад,

Как снег весной, полками изувечен.

Неважно, с чьей ты стороны придешь.

Религия твоя, эпоха, эра.

Все тот же путь. Затмение и дождь.

Соседям, да и детям для примера.

Тобой гордятся. Ленточку на грудь.

Костыль подмышку и сто грамм с размаху.

Порвать еще рубаху не забудь.

И маму обними, идя на плаху.


++


Еврей встает из дыма и огня.

Он сквозь погромы смотрит на меня.

Он говорит на разных языках,

Ему неведом ваш посмертный страх.

Ему коронки вставят кулаком,

Но он с иною силою знаком,

Его пинками загоняют в строй,

А он воскреснет из земли сырой.

Он узелки завяжет, узелок

Его отец в концлагерях волок,

И дед его, и прадед, как герой,

Все пережил под этой мишурой.

В него не плюнешь, пулей не проткнешь,

Он на меня, как правнук мой, похож.

И золотые купола ему

Горят и светят всюду повсему.

И я картаво повторяю речь,

Антисемитов по туннелям жечь, -

Вначале было слово и еврей

Сказал его на родине моей.


4 мая. Ледяная сказка о взрослых.


Много лет назад, когда Земля была еще круглой, папа с дочкой пришли на концерт. Посторонняя женщина это вычислила по минутам: интернет его был отключен, значит, он прилетел в их страну слушать музыку, пусть в другом городе, но на кончике клавиатуры они все же сливались, как луна и ее отражение, и дышали теперь в унисон. У нее шумело в ушах от ощущения счастья, а точней, от предчувствия: если прошлое ускользало и не давалось ей в руки, то возникло вдруг настоящее. Его можно было потрогать, облизать языком, как сосульку, подержать в руках фантик, и она знала программку, кто и кого там играли в зале с бархатом и позолотой. Как водили смычком и ударяли по клавишам, и она тогда вздрагивала на большом расстоянии, а дирижер это чувствовал и сердито взмахивал палочкой.

После все аплодировали, концерт был недолгим и легким, и потом телефон подключили, но там повисло молчание. Она долго ждала, впрочем, годы ждала перед этим, когда наконец он примчится и, конечно же, именно к ней: посторонняя женщина все эти длинные зимы, расцветавшие весны и лесные пожары июлей простояла на станции, перелистывая электрички, и прибился к ней пес, потерявший, должно быть, хозяина. Они молча делились мороженым, а потом в тишине обсуждали свое, проживая бок о бок уже, кажется, целое будущее.

Время тоже скучало, зависая над их перроном; иногда пассажиры махали им и смеялись, а потом теплый снег замирал на морде собаки. Если б женщина и очнулась, то разве что от звонка или случайной записки, где всегда была ложь отчеканена крупными буквами, чтоб она надеялась снова.

Тот мужчина умел ее мучить, так как не знал, что он любит, да и никто не учил его просто погладить собаку, распустить свои жесткие струны, ослабить крепления и превратиться в ребенка. Он всегда хотел быть хозяином - той шершавой грязной собаки, всяких женщин у пыльных киосков, своей дочки и дирижеров. Оттого он фальшивил, причиняя боль насекомым и цветам, подвернувшимся под ноги, и казался себе еще выше.

Посторонняя женщина приучилась молчать, глядя вниз и не издавая ни стона, когда ее били наотмашь. Это всё от любви, - утешала она и себя, и прохожих в туннеле, и машиниста в окошке. Вот какая ты, значит, любовь. У нее пропала чувствительность, перестали литься слезы, с облаками уплыли обиды, и она только больше стеснялась своей молодости да ненужности и одергивала подол, и позабыла мелодию. Проступила новая сказка и неправильные аккорды.


Наконец-то у нас с тобой общее время.

Я могла бы сказать, но молчание падко на эхо.

Счастье, что ты успел и уехал со всеми,

И что мы параллельны, но тут в телефоне помеха.

Ты учил меня лгать, что отсутствие - это есть близость,

И чтоб сахаром я растворилась в стакане,

Так как женщина не воспарит, не унизясь,

И что в тысяче лиц мы одним отражением станем.

Ты порвал все мечты, о надежды вытер подметки.

От меня ничего не осталось, что не задули

Во саду ли, в соборе свечой, где святые подмерзли

Наблюдать, как ты любишь уставшую и седую.

У меня амнезия, полет от тебя и наркоза.

Это легкость объятий, которые не согрешили.

Мы не жили все годы поврозь, как стихи и проза,

Кукла вниз головой и медвежонок плешивый.

Запоздалое детство, шарманки въедливый голос,

И сама я теперь научу кого хочешь забвенью.

Это просто зима от своих берегов откололась.

Проводи ее взглядом и не иди за нею.


Рассказ. Частокол.


До души ему было все никак не добраться. То она вглубь уходила и залегала на дно, как крупная рыба. А то вертким мальком сверкала на тихом омуте и, не тронув блесну, вдруг шарахалась в камыши, оставляя зигзаги и молнии.

Диомид вытирал рыжий ус (это ж надо прожить с таким именем!), остепенялся и выгибал свои плечи, поигрывая желваком, но себе-то врать было глупо. По привычке он делал вид, будто сам промахнулся специально, но его изнутри это грызло, и весь день удавался насмарку.

Диомид сразу чувствовал неприкаянность и одиночество: поначалу отпали друзья, а потом откололись родные, и он, словно затворник, с собой рубился в белот, зарабатывая 501 и отдавая, соответственно, тысячу, беря взятки и козыряя. Позже очередь подгребла и ко всем остальным - его бросили женщины, и теперь он знал лучше всех, что тишина - это крик. И себя донести бы на вытянутых руках, как свечу, не задув, у него уже не получалось.

А когда-то, в замшелые годы, прицепившиеся, как лишайник, он служил сам себе режиссером, окормляя большое хозяйство с декорациями и труппой, с прожекторами и сценой. Он из темного зала смотрел, перегоняя сигару, как метались актеры по рампе, и отстегивал шепотом то помрежу, то секретарше, что ему неугодно и мАло. Все глядели ему в теплый рот и назубок знали пломбы, а он, как дирижер, отправляя на смерть свое войско, сочинял ему разные должности.

Вот жеманная прима, а рядом первый любовник, - впрочем, право той ночи, что первая, но и последняя, у него никто не оспаривал, склонив голову до оркестровой.

Потом вдруг шла война. Он упрямо командовал ротой, пока все не остались, как пешки, прижаты к клеткам доски, - это были плохие актеры, и он бил впереди, атакуя, не оглядываясь на взрывчатку. Ему дальше доверили взвод, но от побед и сражений в него въелся один запах гари, и он кашлял от дыма по памяти и подергивался, как контуженный, проверяя руками сапог.

Иногда по ночам, когда войско его отступало, он махал кулаками и тянул затвор на себя. Как-то рядом оказывалось надоевшее за день лицо, - второпях он женился и терзал эту стыдную женщину, и она, всегда на сносях, удушала полет и надежду. Словом, скука любви пересела с кровати и сцены на пустую победу, когда никто не выигрывал и все были всегда в дураках, и пластичность, покорность и леность одолели его потихоньку, так что он не заметил души, упорхнувшей из-под ладони. Растопырив свою пятерню в тугих мозолях и почве, он всё всматривался в горизонт растекавшейся линии жизни, - там-то он распознал и малька тебе, и дуновенье, и откатывал в прошлое быстрей, чем сумел бы остаться.

Порешив с душой навсегда, Диомид взялся было за сердце, но оно с перебоем стучало, проворачиваясь вхолостую, и его это не утешало. Тут-то в дом, опрокинув закат, наконец явилась любовь.

Ее точно не ждали, мокрой тряпкой вымыв паркет и задвинув под стол табуретки. На окне смущалась герань, желтый фикус оскаливал зубы, и столетник лечил сам себя, но пространство вокруг озарилось то ли солнцем или луной, или так был направлен прожектор, - но исчезли и сцена, и яма. И оркестр играл в оглохшем от чуда театре, о котором забыл Диомид, зачеркнув его на середине, и в трубу с барабаном развлекался в полку, а потом дудел над постелью, где вставал во весь рост тусклый быт.

Диомид снова выпал ребенком, как случайная карта в колоде, и ему захотелось то плакать, то валяться на летней траве, но он не замечал, зима сейчас или вечер. Он смотрел на вошедшую, открывая зренье и слух, как третий глаз на затылке, и ему уже западло показалось бы жить дальше в вазе вроде ночной, но не амфоры в строгой античности, - теплым пеплом и воспоминанием. Его жилы натерлись от силы, он споткнулся о новое чувство и теперь старался пригнуться. Но пришедшая женщина понимала его как насквозь и оттеняла полнеба.

Он себя ощущал ее сыном, хотя они оба молчали, и одновременно отцом, и просилось поднять ее на руки, но она не давалась по взгляду, устанавливавшему границы. Он не знал, для чего ей тут надо - может быть, это соль или спички, или денег взаймы у жены, или нам она дальняя родственница и приблудная сука от церкви. Он забыл про курить, но подкоркой помнил бутылку, припасенную тут за иконой, и все время ступал не туда, переминаясь и тлея.

Он припомнил некстати, что был у него брат-близнец, и они на пару влюбились, вот тогда было что-то похоже - воспаленное чувство и судороги по ногам, будто завороток сознания, и он брата почти умолял - не трогать ту прежнюю женщину потому, что он слышал по дрожи, по мурашкам своим с придыханием, что, наверное, это любовь. А близнец его перебил и переспал, как обычно, низведя эту жёнку до себя и до брата. Диомид и сейчас в самом сердце орал так, что стёкла повышибало бы словом, но все это никто не увидел, и он вывернул память наизнанку, как стирку, и прокрутил ее снова, чтобы больше не возвращаться.

Дальше был он женат и привычен, со стороны замечая, что оно ему не мешает заглядеться на стройные икры, на подол, приподнятый ветром и бесстыдно задранный носик то девчонки в подъезде, то соседки на огороде, что заклинила позвоночник и внаклонку себя соблюдает. Он глазел на собак, соединенных хвостами и не помнящих, как раскрутиться. И на голубя на карнизе, прижимавшего горлицу клювом. Он спокойно завидовал юным, возлежащим и воспарявшим, - будто жизнь не его, а спектакль, где он занят через одного, в эпизодах или массовке. Эту прошлую ленту он припаивал ацетоном, и она крутилась опять, заедая на поворотах и гремя железной бобиной.

Ему нравилась улица, затекавшая, как рука, где от локтя до пальцев пропечатывались поцелуи. И в лесу все порхало и пело, и в лугах земля пропиталась тем смородинным духом и земляничной поляной, что манила обратно на скользкую насыпь на шпалы - провожать поезда, считая вагоны и сУдьбы.

Иногда он смотрел из другой стороны через стёкла, и опять мелькали столбы, провисая вверху проводами, на которых не то воробьи, а не то оркестранты выводили все ту же мелодию - так, что пела душа, до которой никак не добраться.

Наконец он дожил через все плетни и ухабы, перемёты и тысячелетья до той самой непрошенной женщины. Он не помнил жену, - может быть, он уже был один, и никто по утрам не позвал бы его "Диомидом", - разве только собака срывала простуженный лай на цепи и звенела задумчивой миской.

Перед ним, рассекая все будущее напрямик, возвышалась не то королева, не то столбовая служанка, и он сделал движенье вперед, замахнувшись для первого слова. На него раскрывались глаза, ничему не смущаясь мужскому, и призывно ласкали, раздевая его и пугая. Он отвык от охоты, где раненная олениха так смотрела предсмертно, пока он не дал ей свободы, сократив расстоянье от боли до угасанья. Но он помнил зрачки, расширявшиеся вертикально, и теперь эта женщина вся вбирала его до рассвета, вместе с рыжею порослью и прокуренной мятой щетиной, с голубыми губами и кровавыми деснами.

Диомид разгорался изнутри, сначала от нежности, а потом еле сдерживая свой мужицкий нетронутый трепет, щекотанье в ноздрях, тяжесть ног и звенящее эхо. Подставляя ей бёдра, он держал ее сзади за волосы - или, может быть, он так придумал, глядя с той стороны тяжелой кухонной столешни, за которой они пили чай и кололи тонкие сушки. Самовар дозревал и пыхтел, на клеенке блестело пятно от варенья с распаренной мухой, но они ничего не видали, поглощенные только собой и своим одержимым молчаньем.

Позже женщина тихо спала, если правда она приходила. Диомид поправлял на ней ватник, как прицел на ружье в том далеком ненужном сраженьи. Он ее оградил частоколом и еще присыпал песком, навалив туда розы и лапник.

Там, на дне ее глаз, приютилась навеки душа и неприкосновенно мерцала на стебельке мирозданья. Сверху дали последний звонок. Диомид его прозевал, да и лишних билетиков не было.


6 мая. Рассказ. Обстоятельства.


1.

День тривиально был изумительным. В моей жизни самым волшебным. Все стрекотало и пело, разливалось и золотилось, изумруды да бирюза - особенно мелкие волны, холодящие и согревающие, когда море тебя заполняет, как твой главный мужчина. И мурашки по телу - словом, удивиться я и сама не успела, но Набоков был прав в "Арлекинах": на расстоянии свело сначала одну легкую ножку, потом зажало другую, докатило до ребер и приступило к рукам. Я пыталась грести на поверхности, задирая левую-правую, но меня уносило все ниже, к водорослям и песку. Муть возникла перед глазами и дыхание оборвалось.

Уже было не важно, что утонула не я, а тот самый главный мужчина вместе с морем и берегами, - в тот денек моя жизнь и закончилась. Дальше было совсем безразлично, куда выводят дороги в крапиве и лопухах, и что колется там на обочинах - ежевика или репейник. Анестезия охватывала горизонт, безучастно взирая на нас, перебирающих крылышками в паутине тирана. Мы надеялись на любовь, подстилали веру с надеждой, повышали свой уровень, как градус спиртного и сахар, но ничто меня не брало - и теперь, спустя двадцать лет после молодости и восторга, как убийца на кровь, я слетелась на то же место в тот же час и сезон, безотчетно пытаясь воскреснуть.

Без труда я нашла ту гостиницу, бывший номер и даже кровать, но туда не вели меня ноги, и устроилась я на террасе. Море билось буквально о ступени крыльца, монотонно подлизываясь и заглядывая исподлобья. На отливе внизу валялись какие-то пляжники, кто-то спал на скрещенных руках на полотенце и развалился в шезлонге, было тихо, как в полдень, когда все уже накупались и копили силы на вечер. Иногда возникали цикады, чайка нагло бросалась на амбразуру расстегнутой сумки и вытаскивала свой паёк; шел прогулочный катер, заносило ветром качающийся парашют. Я закрыла глаза и подслушивала лепет пары, - ничего любопытного, так как в юности все щебечут на одном и том же наречье.

Я пыталась отвлечься от боли и так и держала в руках железную пилочку и флакончик белого лака. Машинально поднеся эту пилку к лицу, я почувствовала тот запах, что не стерся с нее лет пятнадцать - это первый мой кот неудачно пометил пространство, захватив пылесос, который я сразу же выкинула, а вот пилочку так и таскала за собой в привычных поездках. Продавали теперь с напылением или наждачно-картонные, - в общем, кот мой уже был кастрирован, я внесла его в дом от врача, и он тут же подмял нашу кошку, не отойдя от наркоза и балансируя с ней на колонне под потолком. Кот был голубоглазый блондин, мы с ним общались без слов, направляя энергию, и безо всяких команд приносил он мне мяч или тапочки. Но весна разбудила гормоны, и я больше с котом не справлялась, опоздав и с ветеринаром, и с невовремя купленной кошкой, и пришлось найти новых хозяев.

Там кота моего обожали, я моталась к нему на свидания, прорыдав полгода, как мать, а еще через год перестала. Это так, как в любви, тот же срок, на который хватает остроты ваших чувств, угрызений о несбыточном - или совести и, конечно, страданий.

Пилка выкатилась из рук, так как, видимо, я задремала, утомившись чужими признаньями. В паре метров шептались мои протеже, - миловидная девушка с тонкой талией, уползавшей в мелкие плавки, и с тесемочкой на груди. И ее кавалер вроде Блока. Просмотрев свой сон про кота, я нашла его слишком жеманным, он хорош был бы в роли подружки. Впрочем, девушка явно была влюблена и не замечала деталей.

Она ластилась к парню, как та моя прошлая кошка, и старалась задеть то коленкой, то локотком, по дороге завешивая его длинными волосами необычно серого цвета - не седина и не пепел. Парень был скорей равнодушен, но пытался казаться, вовлечен в свою роль ухажера. Я еще не вышла из прайда и сравнила его, параллельно голубоглазого, да к тому же блондина, с тем моим незабвенным кастратом, но на этом копирка закончилась. Наша девушка - имя ее было рыбка, зайчик и Лиля - поднялась в прыжке, как пружина, и тащила теперь его за руки.

Я уже поняла, что они тут жили не вместе. Лиле было лет двадцать от силы, она не разучилась краснеть и своих желаний стеснялась. Митя больше бледнел, и его раздражала назойливость; иногда его взгляд замирал, устремившись на глубину или изредка в облака, и он жил в своем собственном мире, отстранившись от пляжных туристов.

Они были помолвлены, как-то это звучало иначе на языке современных, но для Лили все было всерьез - белоснежное платье с фатой, выбор ленточек и цветов, список всех приглашенных и меню в ресторане. Волновал ее Митин костюм, и с изнанки надпись на кольцах, что-то там еще про венчанье и какого-то брата, ожидавшегося тут на днях.

Полдник я пропустила, но потом приоделась на ужин; за моим столом была Лиля, мне представшая Елизаветой. Как ребенок, она все серьезничала, но потом вдруг расхохоталась, замахала ладошками, утирая слезы от смеха. Я не стала ей признаваться и задавала вопросы, так как в отпуске слишком тоскливо, а мне-то самой еще горько, и вообще я боялась подступавшей к самому горлу, как прибой, гостиничной ночи.

Так что мы шутя сговорились попозже встретиться в холле и пропустить по бокалу, - впрочем, мне не хватило б и виски, хотя в принципе я не пьянчужка. Без подробностей я скажу, что стала Лиле наперсницей, раздавала советы, принимала участие в будущем, и мне ее искренность льстила. Я представилась Лиле психологом, а она еще где-то училась, но болтала не о себе, а запоем - о славном избраннике. Он, естественно, лучший на свете, а как он играет на скрипке, да еще поет и рисует и любит ее беззаветно, у них будет много детей - семь сначала и десять потом, и дом на каком-нибудь острове, - словом, вся эта милая чушь мне напомнила робкую юность, тут зарытую на берегу между сараем и вечностью.


2.

Дни бежали вприглядку, вприкуску, но не слишком вприпрыжку: я боролась ночами с собой, выходя на террасу, куря, и разок попыталась напиться, но меня это не согревало. Врач курорта, разгладив курсовку, сквозь очки предложил мне компанию; я ему предпочла официанта и держала теперь про запас. Может быть, он вполне пригодится, - как известно, поможет клин клином, но не в этом же доме и не в том самом номере, где кровать не придвинута к стенке.

Днем, валяясь на пляже и ловя летнее время, не приправленное штормами и сквозняками муссонов, мы листали газеты, вбирая последние новости: война шла теперь во всем мире - оксюморон "кипящего снега", и, наплававшись вдосталь, нам хотелось в сугробы.

Моя пара опять ворковала, переворачивая бока и подставляя лопатки, но я к этому мало прислушивалась - воспитание, да и тоскливо. Ожидали мы Брата на днях, приезжал он к сестре на побывку и был ей вместо отца, как случается дома со старшими. Заказали экскурсии в горы и наметили дельтаплан, дегустацию вин и далекий дремучий музей для разгрузки банковской карты.

Митя больше молчал и витал в облаках; зайка-рыбка пыталась капризничать, чтоб он смазывал ей ожоги, и клала на прозрачный свой носик соленую гальку. Он закапывал Лилю по шею в рассыпчатый в блестках песок, и они так дурачились, он - уклончив от поцелуев, а она - приспуская бретельки на молочной младенческой кожице. Я рассказывала анекдоты, а потом подгребали соседи, и мы вместе резались в карты. Митя взялся разок рассуждать, что он не композитор, но всего лишь простой исполнитель, а куда музыкантам до бога? И что он бы хотел. И про подвиги. Про настоящее. И что где-то война, а мы тут вот на бережке, среди пожухлой осоки. Лиля тут же брала его голову и клала к себе на колени и еще немного повыше, и склоняла лицо, закрывая пеплом обоих.

Днем мы грызли арбузы, истекая слюной, и делились рецептами - как снять шкурку и засолить, и насчет варенья с орехами, и как лучше бы их в абрикосы или можно в крыжовник. Лиля знала толк в пирогах, ничего что тонкая-звонкая, впрочем, в этом томительном возрасте со стороны не увидишь, а себя потом - только постскриптум. Они скрашивали мой пляж, я прилежно училась у юности, как бы выжить еще понадежней и не сорваться в затменье.

Отдых наш был по расписанию - на рассвете гимнастика, по колено в воде или йога, а потом быстрый завтрак, преферанс и чинный обед, и в киношку успеть, и на танцы, куда только врач не заглядывал, но зато успевал официант. Я болталась на местном базаре и дремала в библиотеке, проходя старый путь, переписывая память заново - в надежде, что файл забракован и от повторений сотрется.

Как-то ночью меня так прижало, что разве что бухнуться в море. Я-то знала о самоубийствах, навалявшись в больницах: если жить уже невмоготу, то и способ не важен, выбираешь простой и сподручный. Для меня было главным спасением - себя вытащить на люди, ну хотя доползти бы до лестницы и залечь там на коврик, чтобы утром меня подобрали. А тут вширь разъехалось море и плескалось в мозгу, приговаривая частушки и маня меня пальцем.

Я пошла на террасу, спустилась поближе к воде и куда-то текла безучастно, отдаваясь ветру и тьме. Босоножкой цепляя коряги, камышины, тростник, а скорей всего просто мусор, я наткнулась на пирс, удалявшийся в поднебесье по вертлявой лунной дорожке. Никого рядом не было, но и я никого не боялась, кроме призрака и себя, своего отражения в сердце.

Прислонившись к свае причала, я хотела тут встретить рассвет, если б я до него дотянула. Тут вверху раздались голоса, пробиваясь сквозь плеск и навязчивый клекот воды. Двое будто ругались, то переходя почти в крик, то сбавляя тона и как будто толкая друг друга. Я сначала решила, что это бездомная парочка в бесприютной любви с перетягиваньем старшинства, но потом наверху завозились, я увидела лица мужчин. Они будто боролись, но в шутку, и луна подсветила им брюки, у второго упал - может быть, водяной, но я знала, что настоящий - пистолет сквозь железные доски моста, плюхнув в волны возле меня так, что я отшатнулась поглубже.

Эти двое спустились к песку, долго шарили возле прибоя, наконец нащупав на дне то, что меня напугало; со смешками и матом они выжимали штаны, и тут я по оттенку знакомого голоса поняла, что один из них - Митя.

Обнаружить себя я не смела. В этот час, в этом месте, с оружием, мне сверкнувшим сквозь мелкую пену в ожерелье спелой луны. Теплынь южной ночи блестела, оставляя мне тень и защиту. Эти двое разделись совсем, один сзади прижался к другому, поразив меня так, что я не смогла отвернуться, и согнул его пополам. Они двигались в такт и дышали, перекрывая волну, и я вместе с ними дрожала и пульсировала, как прибой, и глаза мои расширялись, придвигаясь поближе и как будто участвуя в танце.

Позже Митя стоял на коленях, умоляя о чем-то второго, обнимал его крепкие ноги, утянутые в песке, но тот явно ему возражал и оттолкнул его набок. Митя бился в щебенке и плакал совсем, как ребенок. Я легко разбирала его признанья в любви, но никак не могла составить общей картины.

Тот, что был посильней и повыше, поднял Митю с песка, обнимал-целовал и понес на руках, как жених уносит невесту. Они долго еще провозились и вернулись потом за вещами, а когда все затихло, я, пригнувшись, метнулась домой и как раз успела к восходу.

Завтрак я проспала. Меня утром мутило. Постучавшая Лиля не получила ответа и прислала мне доктора в номер. Он поежился возле кровати, пошутил невпопад - мол, я зря к нему не снизошла, потому и страдаю бессонницей. Прописал мне покой, дополнительно ванны и грязи. И усилил питание, найдя меня слабой и бледной.


3.

В эту ночь я спала как убитая. Так ведь я и была уже мертвой и пришла к себе на поминки. Пролетел еще день в процедурах-водоворотах, я накрасилась к ужину, но была сильно помятой. Полагалось держаться, и мне совсем не хотелось волновать рыбку-зайку, - нужно было спуститься в столовую. Митя как-то заметно обрадовался, вскочил с места, подвинул мне стул и вообще был галантен. Чтоб не выдать себя, я ему не смотрела в глаза, да и к Лиле не приближалась.

За столом был четвертый, его я узнала по голосу. Лилин брат, так похож на нее, но только какая уверенность! Он немного басил и себя здесь чувствовал главным. Эти трое спокойно болтали, Лиля гладила Митины руки, и он их не отдергивал, но отшатывался от объятий.

Я не помню, как мы доели. Говорили о том, что как же я вовремя выздоровела, познакомилась и успела: завтра утром Брат уезжает, теперь его место на фронте. Он сделал круг - попрощаться, ведь его не отпустят на свадьбу. И что вышел закон, всех отлынивающих потом лишают гражданства, а у Брата усадьба, бизнес и все такое. И он любит страну, там у них друзья и родные. И что нечего Лиле возвращаться под пули. У нее погиб одноклассник, а уж сколько теперь инвалидов. И что Брат замутит протезирование, откроет такой нужный бизнес. Брат шумел больше всех, подымая на смех их страхи: мол, слегка повоюет - у него же армейский бэкграунд. И что после отпразднуем свадьбу, на своих двоих и с оркестром.

Иногда я ловила тревожные Братнины взгляды то на того, то на эту. Опыт мне подсказал, что все сказанное - лукавство, это ложь во имя спасения и бездарный домашний театр. Я не смела вмешаться, пусть останется все между ними, и мне Лиля - всего лишь соседка, просто пляжная штучка, партнерша по "дураку", в лучшем случае по преферансу.

После мы попрощались, я спать легла на террасе, опасаясь зеркала в доме, - вдруг застану свое отражение. Утро встало дождливым, и ночью меня просквозило. Солнце билось сквозь тучи, но проиграло сраженье. Я смотрела, как Саня-спасатель устанавливал черный флаг, но тот все вырывался и хотел уплыть за буйки.

За столом я сидела одна: вероятно, сладкая парочка провожала Брата на станцию. Мы с неделю встречались лишь издали. Я спала и читала до одури. Наконец собрала чемодан. И пошла попрощаться с ребятами.

Мне открыла зареванный зайчик. И она не была уже рыбкой. Это стало мне ясно в дверях.

Накануне Митя уехал. Написал ей, что свадьбы не будет. Что она хорошая девочка, но в жизни есть обстоятельства.

Уточнять я не стала. Мне сполна хватало своих. Лишь бы мы победили и выжили.


7 мая. ++


В Багдаде нашем ты всегда еврей -

Неважно, крест ли или магендовид.

Как только выйдешь гостем из дверей,

Так в спину острый нож тебя догонит.

Я не люблю арабский потому,

Что я на нем не слышу Авиценну,

И что всегда теперь в своем дому

Не выхожу у них из-под прицела.

Мне эти бабы жирные в платках

Напоминают, для чего плодиться.

И у меня такой же точно страх,

Как был во время прежних инквизиций.

И если я еще молюсь подчас

Во имя будущих цивилизаций -

То там слова: спаси, Израиль, нас!

Каких бы ни были цветов и наций.


14 мая. ++


В перевернутом мире читатели - это гэбня.

Зрители - чьи-то ревнивые жены в отставке.

Ни друзей, ни родных нет поблизости у меня,

Пьяной валяющейся в Лебяжьей канавке.

Сколько книг написала я для глухонемых,

По картинам прохаживается топтун - не подать воды ли?

И еще закурить, но торопится пара гнедых,

Унося меня в вечность, а стукача - к могиле.


Там у них на Дворцовой, поди, зима, зима,

Где стояли и мы в оцепленье, пока свобода

Эмигрантов гнала и сводила своих с ума

От рассвета в колонии строгого - до забора.

Там баланда всегда голубая и на костях,

Разворуют посылки, из хлеба изваян мякиш -

И Прекрасная дама на нарах молчит в гостях

И во сне приходит, как только ее поманишь.


++


Когда весенний за твоим окном

Гром сотрясает стены, и в атаку

Идут ребята, защищая дом,

Я там над вами по ночам витаю.

Поди мешаю, путаюсь в ногах,

Язык забыла, - каждый звук снарядов

Прямой наводкой бьет по мне, не дав

Оставить землю, где с тобой мы рядом.

Шарав гуляет, делит власть ворье,

Песок скрипит, железом по ожогу,

Где отраженье стойкое твое

Меня прибило навсегда к порогу.


+


Золотые штифты Мандельштама

Можно выдернуть твердой рукой.

В бане снег по кадык заметает,

Отправляя своих на покой.

Отдавая белье на прожарку,

Упадаешь плашмя, как в любви,

Где ни боли, ни плача не жалко,

Поцелуи вбирая твои.

Нет дыхания, смерть виновато

За плечо потрясет: ничего.

В прачке тело не примут к возврату.

Будто не было у него.


16 мая. Рассказ. День победы.


Ларисе и Михаилу Павловым


Человека никто не любил. Иногда так бывает. Он, конечно, тянулся и казался себе виноватым. Он не делал плохого - но, наверное, мало хорошего. Обходили его стороной, как случается на вершине горы: везде вокруг дождь, а там светит солнышко, как ни в чем ни бывало. Воробьи не купаются в луже, цветам хочется пить, они прямо больше не могут и склоняются вкривь и вкось. И человек себе рос ни туда - ни сюда, кошки как-то к нему не ласкались, а собаки, всегда занятые, бежали бочком по делам и глядели строго под лапы.

Человек завел себе кактус. Поливал, как положено, и герань на окне, и занавеску отдернул, как ладонь от огня, - вдруг его кто-то заметит. Но жизнь тянулась у него одного, а у других-то летела. Пусть мыльным пузырем, воздушным шариком или лопнувшим презервативом, или там одуванчиком при смерти, - но все куда-то стремились.

Он держался еще за любовь, но она все откатывалась, заслоняясь то временем, то зеркальным пространством. Оказалось, есть прошлое, и оно не всегда совпадало с им же придуманным будущим. Можно было увидеть во сне - как в тюрьме бывают свидания, ты кричишь там через стекло, жестикулируешь, то зальешься слезами, то шестерке падаешь в ноги... А любовь распылялась. Перестала быть цельной, единственной, от нее всё отваливалось по лепестку, по крупинке, и ее все больше просили теперь больные да слабые, старики или дети, и кактус с геранью, и облезлая - не разглядеть, но заблудшая или пришлая.

Сам по себе он не бЫл. Никого он не интересовал, - разве только в придаточном предложении, что-то через запятую, как луну облака закрывают, а она бежит темной ночью - видно, тоже сама от себя. Человек уж приладился сам, отстраненно и равнодушно. За компанию он глядел на себя со стороны и прикидывал тенью, или даже душой, отлетавшей от тела, но обратно его не пускали, а он боялся исчезнуть. Разминуться на повороте. Так себя утешал: Ты поспи еще часок От судьбы наискосок.

В том и дело, что жизнь его обтекала, будто стайка мальков. Подразнит, посеребрится (дай ручку, погадаю и укушу) - и исчезнет в глубинах сознания.

Вот, собственно, о человеке и всё. Ничего больше не вспомнится. Он все ждал, что взойдет новая религия, ИИ. Станут молиться на роботов, поклоняться ботам, а еще недавно это были просто калоши. Такие милые женские - сверху глянцевая резина, внутри нежный пушок и малиновая стелька, с ума сойти. Он облизывал губы в заостренной щетине и старался не смотреть на себя в зеркало. - Так оно давно запотело, покрылось рубцами сражений, изнутри амальгама отслаивалась и сползала снежинками.

Тогда он включал фильм. Любая толпа в кинохронике - это предсмертное кладбище. Кадр перед вечным забвением. Его глаза расширялись, и он торжественно думал: никого из них нет на свете. А бегут же, знаменами машут, кричат! И, казалось, он был вместе с ними. Вон мелькнул его хлястик, и шапка-ушанка, а вот уже гимнастерка, на которой пятно расплывалось в саркастичной улыбке художника. Так вот как природа рисует. Он себе ставил мысленно обелиск, но опять до него не дотягивал.

Тут он приземлялся и переходил на конкретику. Корни все же держали его на плаву в этом омуте. У него была своя мама. Он ее смутно помнил, как девочку. Она что-то в войну воевала, небось тоже носилась с флажками, хоронила своих и воскрешала чужих. В свою очередь ее мама как раз больше всего воскрешала, и он явственно слышал, как конечности падают в таз, а он крутится по оси, его днище сверкает на солнце. Раненый боец уже слабо орет на сэкономленном морфии - но все будет отлично, у него же останутся руки.

Эта мамина мама писала письма с войны. Карандашом, треугольники. Их штамповала цензура, по пять печатей на какую-нибудь записку. Так теперь пишут в тюрьмах: ни слова лишнего, под копирку - "здоровье хорошее". В общем, бабушка человека, никогда им в жизни не встреченная, до него задолго ушедшая с кокаином и жуткой памятью, - эта бабушка-медик корнем вилась из каких-то тягучих глубин, помогая ему удержаться. Так младенца учат ходить. Первый шаг и ложка "за маму". И во всех треугольниках сочилась живая надежда - вот закончим войну, победим, вернемся на родину, будем вместе с той маленькой мамой. Будем счастливы и не расстанемся. Треугольники шли из Берлина, тряслись в поезде вместе с убитыми, медсестрички капали йодом. Где-то было девятое мая, охапки мокрой сирени исхлестали впалые щеки.

После не было ничего. Ничего это стало огромным, будто солнечное затмение, - оказалось, что вся жизнь - война, переходящая в смерть. Так, вернулась, расцеловались, сама в капельницах и больницах, и вот нет тебе человека.

Он поеживался от бессмысленности, нюхал почту - табак испарился, но держались тепло и энергия. У него пожелтела герань, он брал детскую лейку и задумчиво с ней застывал, словно глядя в пустое окно. Он хотел бы еще пригодиться.

Где-то плыл запоздалый оркестр. А он брал фальшивую ноту, повторяя с нового такта.


++


Вот облако горит в моих руках

И слабо жжет проснувшаяся сила.

Когда ж душа, кричавшая в стихах,

Умаялась и дело замутила?

Пока все время ты идешь ко дну,

Тебя пытаюсь удержать, но воздух

Кончается, и возле одному

Не отстоять тот мир, что нами взорван.

Мы по теченью разлетимся, блеск

И плеск воды расколотые блики

Не соберут, и ведь чем дальше в лес,

Тем меньше сладкой мятой земляники.


++


За надежду цепляешься от слабости, робости,

То ползком пробираясь по колючкам, сквозь прутья,

То бросаясь от радости - вдруг на краю пропасти

Успею задуть я свечу перед грудью.

Может быть, карта ляжет, и не обязательно

Счеты с жизнью и все такое с высотки,

Где себя посылаешь не только по матери,

Но и в дальние дали, где повезет ли.


Взгляд последний туда, где мы пересекаемся

С безымянным числом перешедших за линию,

Как влюбленные смотрят на звезды, пока еще

Веря в то, что и сами недолюбили.

Жизнь была обещающа, нежно баюкала,

Кулаками латала, давала пощечины,

Как лекарство, чтоб около и на краю была,

И по щучьему тоже, и неподотчетная.


Благодарность - не думаю. Но всепрощение,

Так как злиться бессмысленно, мстишь отраженью

На прощанье; со временем то вообще не я,

А распятье и провод под напряжением.

Что ты сделал со мной. Для чего так старательно.

Эта сила любви перемножена набело, -

Хорошо, не убил до конца. Но и я тебя.

На судьбу не пеняй. В небеса не она вела.


17 мая. ++


Раб на цепи - то пнешь, то приголубишь

Его по шерстке, волосы повырвав,

Как будто предана теперь ему лишь,

И он в тебе, обласкан и пронырлив.

Пусть он напьется крови благодатной,

Уснет, подушки сбив и одеяла.

Как рак, он на коленях на попятный.

Откуда здесь? Тебе и дела мало.

Через окно, поскольку выгнан в двери.

Он к высшей мере, да, вчера, заочно.

Тобой, конечно. А считать потери -

Так про себя, и для него бессрочно.


++


Интернет - поле боя, где тебя обдурят и разуют.

Без штиблет и подметок, - спасибо, что паспорт оставят.

Как в борделе, на красный огонь, - так иду на грозу я,

Вот и молнии блещут, судьбу роковую верстая.

Шелест звезд наверху. Этикетка коньячная, плетка

И морская пилотка - но ты слишком долго, однако,

И далече заплыл, и нелетная эта погодка

Ярче всякого компаса и путеводного знака.

Ну так что, подивись, мы устроены тут не на шутку.

Хочешь тысячным быть? Дай простынку сменю в самом деле.

Отчего же ты плачешь, мой мальчик, зачем тебе жутко

В этой жизни чужой, как в покинутой мною постели?


++


Уйти из жизни - так из-за стола,

Должно быть (и не быть), отодвигая

Тарелку и бокал, - "и я могла",

Когда бы не смотрела из угла

Во все глаза, в своей любви нагая.


Что хочешь делай. Вей веревки, нет,

Еще наскучит, извиваться глупо,

И танец живота, как блеск планет,

К утру померкнет, и простыл обед,

А ты всё в карты, не спеша из клуба.


Твоя ливретка прыгает на дверь.

А кто почешет ласково за ушком?

Кто станет врать: люблю тебя, поверь,

А впрочем, не считал чужих потерь,

Да и сама учи язык двурушный.


Какая жизнь - такая, видно, смерть,

Хотя не различишь ее в потемках.

А задержать - конечно, не суметь,

Раз так решил. И вот в остатке медь,

На чай тебе. Да не пойму, о чем ты.


++


Твой взгляд скользит - поправь прицел, мой друг,

Он съехал по пути, куда бретелька

Не дотянулась. Как блестит каблук!

Вот он - в кадык впивается прицельно.

Он знает толк, за что пощекотав,

Припомнить все обиды и ухабы.

Когда б не дамы нежные. Когда б

Не вечера, когда же ты от бабы

Придешь домой в чужих духах и щах,

А что в помаде - так она не в моде.

Ты прогадал, обеим обещав.

И не к лицу. А все-таки по морде.


20 мая. Рассказ. Музыка.


Его мама была хирургом. Он родился под звон инструментов, падавших в звонкий таз, и сквозь пар кипятящихся шприцев разглядывал этот свет, от того отличавшийся слабо. Может быть, было мутное зрение, и он стал дотошным прохожим по искрометной судьбе, сторонившейся и отвернувшейся. Вечно рвался в отличники, - надо ж было еще поступить и продолжить династию. А профессия предполагала цинизм, подавляя скрытую жалость.

Мог он быть кем угодно - по способностям и талантам, то выпрыгивавшим, как блохи, то сворачивавшимся клубком. Позже встретил он женщину, но слишком поздно поверил, что любила она его искренне, ничего не желая взамен. А вокруг все хотели за что-то. Эту женщину он упустил, как взвивается рыбка в ладонях, а ты глупо и завороженно смотришь на крючок и блесну с половинкой пустого червя.

Он успел пару раз поджениться; сын уехал в Канаду, но другой с ним остался, чтобы вместе вскрывать и латать, как прежде делала мама, а войну искать было не нужно, уж она-то плескалась повсюду.

В первый раз изменил ему равнодушный юмор врачей, когда дверь самолета закрылась, стюардесса махнула пилоткой, и первого сына не стало, - то есть он поселился в том углу разбитого сердца, где в кармане рубашки то ручка, то стетоскоп, но душу уже отобрали - унесли на просушку, развесили на веревке и пристегнули прищепкой, чтоб она бултыхалась на месте. Душа быстро поблекла, отбеленная жарким солнцем; мотыльки на ней не засиживались, но и мухи пренебрегали. К сыну он долетал раз в два года, да и тот никуда не спешил: молодые считают, будто родители вечны, так что мы их не разочаровываем. Можно было по видео в обеденный перерыв обозначиться на экране, улыбаться искусственно, чисто по-американски, мол, не все еще зубы повыбиты, и притворно рассказывать байки. Сын куда-то рос не туда, располнел и обрюзг, отдаляясь все дальше и ниже, расплодился и сделал карьеру; все забыли про "дедку за репку", колыбельные по вечерам, да и что, между прочим, упустил тогда свою женщину, так как холил усердно потомство.

Утешал старший сын, остававшийся где-то вблизи; иногда шашлыки, перекинуться в мяч и отпраздновать, обсудить новинки профессии и, прощаясь до выходных, приударить шутя по плечу, до которого и не дотянешься. Так ты, не оборачиваясь, ощущаешь присутствие счастья: жизнь не знала еще, что прошла.

Из вагонов мелькали столбы, провода от дождя провисали, сгоняя синиц или ласточек. Ветки больно хлестали окно, а потом наступала зима, заволакивая поля, и тогда на стекле он писал неразборчивые инициалы - ностальгия по прошлому или убитая юность, или просто тоска по любимому младшему сыну. Он до крови расчесывал свою фантомную боль, наслаждаясь ее одиночеством. Что-то в жизни не состоялось, и теперь он пытался нащупать, где ошибся и вышел не на той намеченной станции. И она ему изредка снилась: что-нибудь под Архангельском, где он никогда не бывал. Утопая в сугробах, чернел студеный колодец, а рябина по сладости не уступала любви, той, что с ним впопыхах не случилась. Силуэт всегда удалявшейся женщины. Тишина замиравшего в удивлении снега, летящего наискосок, норовившего прыгнуть за шиворот, под его жесткий шарф, уходящий в смуглую шею, где стоял он весь обнаженный, с синеватой закисью губ, африканских мощных кровей, никогда и никем не востребованных.

Быт легко отступил, когда возраст поспел и обуглился. Можно было уже не бежать, рассекая руками пространство, чтобы вылечить всех больных и похоронить свое прошлое. Оказалось, вот время задуматься, застывая в пол-оборота перед картиной в музее или вешалкой в гардеробе. День теперь начинался с просмотра колонок войны, но тропинки вели в ту же память, где наощупь он брел по знакомым прежним местам, поднимался по лестницам и отряхивал тот же снег, никогда до крупинки не таявший. Там все как-то сжилось с ним навеки, присосавшись пиявкой и проституткой в борделе, впрочем нет, молодой медсестричкой, из студенток и лимиты, неразличимой для глаза.

Он планировал загодя день, чтоб с собою не оставаться и не ворошить эту боль пустоты без канадского сына и толпы без той самой деревни, где он жил бы совсем по-другому, у камина с собакой, молочницей на рассвете, среди запахов чабреца и с березовым веником в кадке. Из окошка струилась дорожка, перетекавшая в дым, на окраине щедро топили, лед потрескивал в круглом озере, но еще не снялся у берега и не слишком подтаял желтоватой песьей мочой.

Встал вопрос, как дожить, чтоб не рухнуть в призрачный омут, - зацепиться теперь было не за что, судьба подвела дебет-кредит. Он листал сериалы, вернулся к мальчишеским хобби, но ему это было не впрок. Не ласкали глаз чьи-то ножки, простучавшие мимо к другим на предательских каблуках, и все яхты уплыли в чужую уже неизвестность, и он вел самолеты, осаживал поезда, отстрелялся от всех неприятелей и запрятал в ящик награды. Победив сам себя, он остался теперь в дураках, но раскладывал прежний пасьянс и резался в шахматы с тенью.

Он догнал эту женщину, но она ускользала все так же, как он задал ее направление. Он откладывал сводки с фронтов и теперь играл не по правилам, начиная день и кончая где-то неподалеку от прошлого, перетекавшего в будущее, и не выпуская из виду все, что там клубилось и пело. Если что-то его и пугало, так это слепая возможность вот так жить еще десятилетия. Напрягая извилины, он тупо растягивал мышцы, но они увязали все глубже, истончаясь и оседая, как обнаженные корни припадают к песку у залива, и столетние сосны не могут взлететь к мирозданью.

Он по-прежнему был властелином и берег при других эту силу, проверяя на слабых и тренируясь на ближних. Иногда он срывался с откоса, но возвращал равновесие. Он привык к чужой боли и не спешил теперь с помощью: все вокруг - пациенты, а он для них царь и бог, - все зависело от настроения, в котором он встанет с постели. Он играл свою музыку, иногда приглушая динамик, и весь мир сконцентрировался на той мелкой бумажной мишени, где какая-то девушка полюбила его просто так, предпоследняя в очереди среди ежедневных просителей. Он все целился мимо, раздражаясь на близорукость. Ему слышался смех, замиравший вдали колокольцами быстрых пятнистых лошадок. Их веселые гривы трепыхались по ветру, свернув головы по сторонам и стреляя радостным глазом. Там какой-то погонщик не жалел кнута и горланил, оборачиваясь на прощанье. А он сам летел в этой тройке.

Ему было единственно важным, чтобы музыку не заглушали. Под нее танцевала та женщина, он вертел ее телом бездумно, а душа никак не давалась. Он сминал ее влажные локоны, разнимал ее белые зубы и срывал последний румянец. Он спускался туда, где она извивалась и таяла, и где тлела та страсть, за которой нет поцелуев. Он вонзался в ее непослушные нежные бедра, опрокидывал навзничь, хохотал над ней и отталкивал, но она приходила опять и становилась в ту очередь.

...Врач молчал теперь над пациентом, собрав весь жизненный опыт. Размышляя и перестукивая, он завис над больным, которого не мог спасти. Потому, что был им он сам.


21 мая. ++


В предсмертной ясности я считываю текст

Судьбы несбывшейся, но буквами по небу

Планеты скачут вверх ногами и окрест

Всё то же - ждите. Там ответа нету.


Ну как тебе сегодня без меня,

Влюбленному, смиренному, немому?

Когда ты врозь не мог прожить и дня

Там, где неведомы мы и ведомы.


По шариату я тебе овца,

И по любви Изаура, однако

Глаза от крика с маской в пол-лица

Там примеряла каждая собака.


Я руку протяну через экран -

Хотя б не ноги, и в горсти до пепла

Сжимаются тора или коран,

И на кресте всё та же песня спета.


Скрутить пробег и сызнова начать.

Но мы по встречке разминемся. Кто же

Равняет всё, когда, дымясь, печать

Расплавится шагреневою кожей?


Кто заставляет над собой расти,

Толкает в гору и торопит в яму?

И лишь его последнее прости

По матери звучит в утробе, - там мы,


Где эхо есть, перевести его

На птичий наш не повернется память.

Как больно падать и из ничего

Рождаться, чтоб тебя переупрямить.


++


Пахнет карпом и яблоком с медом.

Значит, праздник. Живые гуляют.

Хорошо бы их всех - с Новым годом,

Или что там у них на поляне.


Жизнь с начала к концу все длиннее,

Чем обратно. К ларьку прислоняясь,

Петербуржец грустит не по ней ли,

В луже видит звездой не меня ли?


Это с ним мы встречали рассветы

Или нет, провожали закаты.

На краю мироздания нету

И ни памяти, и ни зарплаты.


Шпиль в пути пролетал подо мною,

На кораблике ехала тучка.

За бутылкой стояли стеною:

Там у них и любовь, и получка.


Свет Невы и свисток милицейский.

В бровь и в глаз, как ни целься, вслепую

Попадешь, и всегда против шерсти

Сам придешься, словив эту пулю.


Там в Крестах номера открывают,

Интердевочка вечно в почете,

Где стоит тишина гробовая

И вы имя ее не прочтете.


22 мая. ++


Там нет помех. Довлеет тишина.

Какие-то кузнечики в разгаре.

Там наконец я буду не одна,

Как книжка, припасенная в развале.


Другие - все. Сливаются толпой,

Но, не касаясь, сам себя обрящет,

Где нет отлива и всегда прибой

С собой шутя сыграет в долгий ящик.


Куда уж дальше разводить пасьянс,

Казалось бы, но есть еще дорога,

Которую меж буквами припас

Тот самый, что спускался в роли бога.


Да нет, цикады. Звезды сверху вниз.

Карниз знакомый промелькнул, ворона

Веселым глазом. Или это бриз

Надул, нагнув к лицу пустую крону.


Там всё едино, потому разъят

На каждого, как шаг помимо шага

И ноты, выстроившиеся в ряд,

Когда под ними не горит бумага.


++


Стихи дождем стекают с высоты,

И потому меня не слышишь ты

Средь суеты и неземного гвалта.

Гляди, завяли прежние цветы,

Меня одну еще из пустоты

Из-за нее, поди, не убивал ты,


Ее жалея, а меня кляня,

Что на пути восстала и коня

Измучила, пока не стал он тенью

Твоей. Пока ты в вазе поливал

Свою жену, ее чужой овал,

Как ядовитое растенье.


++


И тенью я ее пыталась быть,

И веткою тянулась придорожной.

Когда тошнило, ты в меня, порожний -

Понятно что. Я всё была хорошей,

С тобой стараясь по теченью плыть.

Звездой висела, ставила компресс,

Чтоб ты от боли наконец воскрес,

Но на другую сторону дороги

Переходил ты, и нулем в итоге

Я становилась, а теперь исчез

Мой силуэт, характер, ореол.

И только это слабое свеченье,

Чтоб черной ночью ты сюда дошел,

Не доставляя милой огорченья.


++


Смотри-ка, это ж та ромашка.

Она одна сошла на марше.

Без крыльев, некуда теперь.

А я-то думала, отмашка,

Еще тогда, в сезон потерь.


Особняки там оплывали

В тумане музыкой, как свечи.

И ты растаял, делать нече.

Вокруг война - всегда навстречу,

Как прошлое из нашей дали.


++


Когда бежишь от взрывов, то хватаешь,

Как воздух, то помаду, то пластинку

Ненужную - успели, не простимся.


Забыла вещи детям, документы.

Дай руку медвежонку, мой товарищ,

Вокруг закат, теперь рассвета нету


И ты большой уже, ты уезжаешь.

Подмяв игрушку телом и планету.


++

В.А. Лейкину


Учитель мой на царскосельский парк

Сквозь призму памяти глядит спокойно.

Должно быть, палкой тычет, и никак

Всё не стереть ни музыку, ни войны.

Скорей бы осень вывела грибы

И слизняки отваливались сами.

Опять июнь везет свои гробы,

Штабы зигуют с красными носами.

Кудрявый мальчик выправил цилиндр

И учится не кланяться горькушкам.

Там крови поубавилось на литр

И вышел весь в тираж последний Пушкин.

Учитель палкой поправляет фон,

Сгоняя тучу - хорошо б за пивом.

Тиран, конечно, снова выйдет вон.

А он остался, чтоб мы были живы.


++


Друзья, конечно, предали меня.

Кобыла с возу - бабе тоже легче

Взвалить самой весь мир на эти плечи,

Платочек бальный в зале оброня,

А попросту - паша и бороня

С энергией моей нечеловечьей.


Друзья все так же и поют, и пьют.

Расколоты гитары и портреты.

Косая рама, но меня там нету,

В той комнате, где был такой уют,

И где теперь по паспортине бьют,

Истории согласно и моменту.


Все стоило, поди, руб двадцать пять,

Нет, сорок девять, - испарилось с нами.

Что будущего мы с тобой не знали -

Гуманно, все же можно было спать.

Пока Джульетта падала, кровать

Неслась по небу, развевая знамя.


23 мая.


Другу на день рождения.

Ю.В.


Жизнь была. Походила по кругу,

Рожи корчила, издевалась,

Зависть вызвала - но не друг к другу,

Затянула подпругу, на жалость

Надавила у зеркала - мало

Нам осталось, прибилась к порогу

И свернулась клубком в ожиданьи -

Молочка ей с таблеткой, не много,

Но ее приголубь ты и дай ей.


А вертелась, хвостом норовила,

Раздавала пощечины, пела

По утрам, ей в клозете в полсилы -

И любить ее первое дело.

Раньше спирту попросит с дороги,

Ножкой топнет, причмокнет с рассветом,

Как ребенок, но вытерли ноги,

И в улыбку ее - сигарету.


Били долго и скопом, не помню,

Жизнь в отключке своих не сдавала.

По пути кто не выдержал - помер,

Перетянул одеяло.

Поднялась она, кровью умылась,

На войну поглядела, зевнула.

Эта жизнь - как последняя милость,

Пусть ей не засчитают прогула.


Никуда далеко не уходит,

Так, на свадьбу собачью - и к дому.

Заблудилась разок в прошлом годе,

Мы искали ее по знакомым.

Жизнь в наручниках потрепыхалась,

Притащили ее через силу.

Не узнала сначала она нас,

Так ее по ухабам носило.


Ты прости ей все эти изломы.

Не со зла, по незнанию, дура.

Просто баба, чтоб сена-соломы

Подстелить для тебя с верхотуры.

У нее там такие планеты,

Не показанные до срока,

В рукаве лишний козырь, а мне ты

Говорил, с этой жизнью морока.


Пригласи ты ее напоследок

Посидеть, помолчать, дай по шее,

Загляни в этот маленький слепок,

Он еще не взорвался в траншее.

Всё ж она тебе служит исправно.

Для чего - не сказала. Без цели

Приходила и что-то о главном

Тихо шепчет теперь у постели.


++


Покурили мы с ней, посмеялись,

Обнялись на прощанье: могила, -

Никому не скажу, да едва ли

Нам поверят, что ты приходила.

Что сказать-то собою хотела,

И чего добивалась ты этим?

Как душа отлетала от тела,

Так уходят от матери дети.

Я геном редактирую, текст мой -

Не твои ли каракули, ментор?

От тебя я оторвана детством,

Будто ты настоящим моментом.

Так зачем ты была, что забыла

Надо мной, потешаясь и мстя нам?

Ты ли потусторонняя сила,

То ли с козыря ходишь костями?

Жизнь моя, одуванчик певучий,

Недотрога, волне возвращая,

Все равно ты была самой лучшей.

Без вещей. А на выход - с вещами.


24 мая. ++


Есть город-призрак. Белыми ночами

Он воет сам себе, и за околицей,

Где молится бездомный пес луне,

Им стая в унисон не отвечает,

Они всегда от стада в стороне.


Им дела нет до хоровых попоек,

До жителей, что есть и будут после,

До управдома, ВОХРы, палачей,

Им зиговать и не с руки, и тошно

От боли ослепительной повздошной,

Где город растворяется ничей.


Рассказ. Имущество.


Старик был дворянином, а еще немцем, и свой дом держал в строгости - усадьбу без берегов, упиравшуюся в рыбацкое озеро, где он часто в лодке молчал в предрассветном тумане, размышляя над прожитой жизнью. В ранней юности был он женат на женщине старше и изворотливей, отчего остался осадок, и он больше решил не любить, а если только использовать.

Так нашел он пловчиху в ловком теле, как он желал, блондинку с бледным румянцем, - если не староверку, то поповскую тихую дочь, изначально в повиновении между церковью и комсомолом. Они нажили сына, сам в изменах он был незамечен, впрочем, должность и деньги позволяли ему что угодно.

Он был очень высок и костляв, на него озирались соседи, уважая за стать и карьеру, и к нему просто так не стучали. Дом срубил он своими руками; семья в восемь стекалась на завтрак, в два сидела за деревянным бескрайним столом перед тарелкой обедать, а когда там был ужин, не помню, но жили всегда по минутам. Всё на полках было в порядке, и жена справлялась сама с огородом и садом, знаменитым своим парником и шарами пионов, чуть растрепанных на ветру, но знавших свое превосходство. Пироги поспевали в печи, а компоты лопались в погребе от обильных военных запасов, и в лесу цвела земляника, предвкушая все новую завязь.

Жизнь тянулась покорной собачкой - куда дернут, туда и дорога, и всегда она шла параллельно у старика со старухой, бывшей мужа немножко помладше, где-то предпенсионного возраста, что для домохозяйки неважно. И не то что друг друга любили, но срастались десятилетия, припахав один под другого и колени, и плечи, и тяжелый дворянский характер. Она жаловалась - муж храпит, но при этом привычно днем махала шваброй и тряпкой, ничего не зная другого, и в пустое тусклое время читала подшивки журналов.

В феврале на зимних квартирах началась у нее онкология, и жена постучала к подружке, тут же по лестничной клетке, договариваться про запас о передаче имущества. - Куда денешь старого мужа, приученного к распорядку, и кто будет служить ему дальше за подачки и недовольство. Словом, кое-как сговорились: лучше пристроить по блату, чем вздыхать потом с того света.

Мужа все же недооценили: несмотря на степенство и сухие холодные щелки сквозь стекла, он в душе проявился ранимым, отказался есть-спать, переживая, как люди, и вдруг понял, чего он лишится. Под лопаткой пронзило, отдаваясь в левой и в горле, и всего за неделю развезли их по разным больницам.

Бабку в кардио не принимали, и пока он валялся в своей люкс-палате, карабкаясь ночью где-то там между звездами и самолетной решеткой, она быстро сдавала. И тут через блат и купюры все же выторговали им совместно добираться до края могилы. Может быть, вспоминать свое прошлое - рыбку в озере на блесне, стоны ночью до задыхания

от воинственной страсти, окунувшейся носом в покорность, или тихий песок у волны, полосатое солнышко сквозь травинки и бабочек. И маячил там где-то сынок, отказавшийся от стариков, чтоб не лезли в судьбу и не шамкали.

Словом, дед ждал в больнице жену, ничего не зная про рак. Обнаружились дальние близкие, видно, резво делили наследство, подстилая руки под капельницы, и звучали их голоса, как двуручка, застрявшая в козлах, когда зубчик загнулся и замер. Жизнь фальшиво крутила шарманку и сбоила на поворотах; только сын их пропал, будто не было. Между ставень висела авоська, упакованная гастрономом, и воробышки бились в окно со стороны февраля, предвкушая хлебные крошки.

Персонал подгадал, чтобы вывезти деда на скорой реабилитировать загород, а ему ничего не сказали. И когда он уехал, полагая, что сразу вернется, заселилась в палату старуха, покрутила седой головой, не обнаружила мужа, поплакала, да повернулась бочком помирать себе на здоровье. Подниматься она не могла и расправила поздние силы, отпустила себя по течению в ту далекую сторону, до которой рукой подать, а так сам по себе не дотянешься.

Деда вывалили с носилок где-то там на обочине города в фешенебельной новой клинике, и он выл в кулак и подушку, но ему там что-то вкололи, и он стал валяться послушным. Его длинные желтые ступни вылезали сквозь прутья на койке, заострившийся нос разбивался о запах карболки и лизол промывки в палате. Он еще поскучал через сон, пробиваясь, как сквозь асфальт по весне одинокий цветок, но опавшие листья мешали и клонили его на тот свет, а он все спотыкался и упирался, чем мог, - то распахнутыми ушами, то вдруг поднявшимся членом, и когда разобрал эту явь, дед объявил голодовку. Он затеял удрать из больницы и ждал подходящего часа.

Жизнь текла по минутам сквозь пальцы, и старуха теперь удалялась, обняв мысленно старика, а потом, почти без сознания, проорала в голос три дня, затухая, как сиплый огонь, если не проворачивать бревна. Искры жгли, спотыкаясь о тумбочку, о воробьев за решеткой, но боли не заглушали и мешали старухе подвинуться, дернуть скорченным пальцем, загнутым ближе к сердцу, распахнуться от этого пекла, переходящего в лед, а на морфий ей пожалели без досмотра мужа и сына.

Когда дед наконец к ней пробился, он не мог ей уже рассказать, что вернулся простить и проститься, - так они и не договорили, не хватило им скомканной жизни. Воробьи отпели старуху, по пути там украли обручальное бабки кольцо, дед дал крупную взятку на поиск и не видел отрезанный палец.

Жизнь пошла чередом, сменив гнев на скудную милость и дозволив оставшимся плакать, а потом почти все забыть и научиться смеяться. Рассосались дальние близкие, не дождавшись ухода обоих, попереминавшись на богатых сытных поминках. Дед затем перешел через клетку к той самой соседке-подружке. И они стали жить на два дома, и опять потянулись закрутки, пироги по тем же рецептам и чужой уже женственный запах.

В восемь летом в усадьбе завтракали по часам, в два садились обедать, и на испещренной столешне пропечатывались водяные небесные знаки, но старик уже путался в памяти, произнося имена и не веря ни в церковь, ни в бога.


25 мая. Рассказ. На завтра.


Человек, слава богу, все жил и жил. То ли поставили неверный диагноз, или сам себя убаюкал догадками-страхами, но скорей всего появилось лекарство, и он стал подопытным кроликом. Сено сладко воняло как у тех, кто держал голодовки по целому месяцу, и тогда поселялась в них смерть и душила своими духами. Но когда выходил он из штопора уже раз-два-три, то эта суть разложения вдруг пикировала на других, тушевалась и исчезала. А человек оставался.

Оживать было каждый раз совестно. Попривыкли и близкие: звали их на пожар, и они прибегали в смятении, грудью падали на огонь и заваливали одеялами, там внутри еще тлело недолго, но усердно не разгоралось, и потом все долго шутили, утирая мокрые лбы, и себе пили во здравие. Судьба, словом, напоминала, что хоть жить осталось недолго, но ведь это как с юностью: в сорок ты себе кажешься старым, у тебя опять кризис возраста, а в пятьдесят обернешься - надо же, был ведь мальчишкой, и в шестьдесят, и так далее.

А мог ходить за грибами - в перерывах между упадком, дергать девочек за косички, валяться на берегу под брезентом зонта и просвечивать зимнему солнышку, и прибой бы тебе не казался отливом, и ты жил бы, как захотел - но нет, у нас четкие правила, несут градусник в семь утра и встряхивают подушки. Говорят: лежите, больной, вам же только всего и осталось. Воды подать или дотянетесь? Прямо как у Обломова, - только дернешься раненой птицей, а крыло тебе запеленают, ты и рад пребывать в этом детстве. Компресс, мама с малиной, шепот бабушки у двери, все заходят на цыпочках - ты такой ленинградский ребенок, горчичники-банки, люголь в глотку ваткой на палочке, из фиолетового он становится вдруг прозрачным, как и сам ты, болотное чадо. Лежишь себе - думаешь: а когда я умру, то все будут плакать, жалеть, и простят мне тройку по чтению, и тетрадку по чистописанию, а Васька Григорьев меня сразу зауважает и скажет Ленке Ананьевой: какой все же хороший был мальчик!

Черт возьми ее, это все жизнь. Полосатая сеткой от йода или в крапинку той же зеленкой. Человек всегда занят был мыслями - сколько ждать еще, скоро? С понедельника к пятнице, потом наконец выходные, и до лета, до Нового года. То мутило, как после попойки, то кружилось на карусели, он падал себе и вставал - с четверенек перебираясь то на локти, а то на кисти, он мог перевернуться, как божья коровка, собрав предпоследнюю волю, и барахтаться так, относясь к себе слишком серьезно потому, что он точно не бабочка-однодневка, где всё бы успеть, но крылья его подводили.

Он пытался вычленить главное. Может быть, то самое детство? К слону экскурсия в зоопарк. В Эрмитаже английский. Абонемент в филармонию. Ледяная горка у них в старом дворе коммуналки. Там, летя на картонке, отплевываешься от примерзших сосулек на шарфе, завязанном сзади, и сразу куча-мала, наши валятся друг на друга, кто-то плачет с разбитым носом, а у Светки в валенке дырка. Эх, пропала галоша в сугробе. Он упорно карабкается на проклятую горку, чтобы стоя проехать, не зацепившись за низкие поручни и внизу там в предательской ямке, а потом его вынесет гордо с раскоряченными руками, и он будет хвататься за воздух.

Или нет, его первая девушка. А потом еще их бессчетно, и уже жена, как положено, поощрение старших, семья про запас, и на ниточках с потолка свисают железки - парашюты, стальные вертушки мне не ясного предназначения, но зато уже есть квартира. Это взрослые подсуетились, а он сам, как обычно, послушался.

Наступила профессия - потихоньку, сперва было на ногу, и глаза защипало от боли, а потом заломила его уже всем своим весом на ринге. Непрерывная сессия и зубрежка черт знает чего, - он обрек себя то ли на востоковедение, а то ли на медицину, чтоб совсем уж больше не спать и всегда ждать вызов на скорой.

Жизнь потом пошла всмятку, ничего оттуда не выудишь, он же даже не порыбачил, тупо глядя на поплавок и посадив себе зрение от сплошных смотрелок вовнутрь. Он не знал путешествий, приросший к тому же столу, и не глядя хватал книги с полки, как кухарка отмеривает муку или сахар по опыту и не пользуется весами, да и вовсе не пробует.

Он загнул было пальцы, считая свои достижения, набиралось не так уж и мало, но жизнь была это чужая. Ничего для себя, только выслужиться. Как разборки с незрелой совестью. Вроде сделано все по списку, а между строк не читается. Где-то там еще пела душа на травинке между ладоней. Что-то цокал кузнечик, птица в небе чертила зигзаги, намекая и призывая. Он теперь ужаснулся, что струсил и лишил себя в жизни главного. Мог успеть - но себя убеждал, что не любил своей женщины, не попробовал воду ногой, заходя в океан, упустил проплывавшее облако или даже его отражение, и ему не давало покоя несвершившееся и обойденное. Оттого теперь он стал жалить - ему казалось, других, но опять получалось - себя. Если он еще был на свете.

И маячил тот же вопрос: неужели же в жизни ничего уже больше не будет? В измененном сознании от таблеток и облучений он стоял посредине судьбы и боялся спросить напрямую. Для чего была эта жизнь. И где он сам оступился. И он слышал ответ: не надейся. Жизнь бесконечна, без рамок. Нам ее конец не покажут, потому он всегда хэппи энд. Переходящий в начало, как змея, укусившая хвост.

Возвращайся, я там буду ждать тебя. Где-нибудь у Летнего сада. Город-призрак прощает своих, мы с тобой его блудные дети. Всё у нас впереди, только начали. Посмотри там погоду на завтра.


++


Мне все равно, с тобой говорить или с богом.

С тобой приятней: ты иногда отвечаешь

Эхом от стенки, и на столе трехногом

Какое-то время не тают твои отпечатки.

Я даже помню твою любимую чашку,

Плащ в коридоре на вешалке, чтоб скорее

Смыться туда, где не нужно со мной встречаться,

Пока на коленях ползаю у дверей я.

Это прошло вместе с родиной, мы на разных

Языках другим строим глазки и по алфавиту

Ряд расстрельный пред нами движется, как на праздник -

Не успеет вскрикнуть, а уж, как мы, убитый.

Ну какая любовь меж нами-то в самом деле,

Не смеши ворон кладбищенских, часто имя

Ты во сне не то произносишь в чужой постели,

Шелестя ресницами на ветру моими.

Я смеюсь в ответ каждой шутке твоей прилежной,

Из меня, пожалуй, розы взойдут с шипами.

А ведь я была самой ласковой, нежной,

Когда мы в обнимку с тобой засыпали.

Ничего не хочу я давно - лишь был бы счастлив

И здоров, но так не бывает на этом свете.

Я в конце прощаюсь, чтобы потом в начале

Эти мертвые руки губами смогла согреть я.


++


Найди себе девчонку и отстань.

День отстакань, под вечер будешь в драйве.

Она тебе и отказать не вправе,

Так, секретарша или просто рвань.

Я не ревную, мне давно не впрок.

Твои уроки лбом я отстучала,

Куда ж мне начинать опять с начала

Все эти восклицанья между строк.

С тобою вместе посмотрю на шест,

Очередная каблуком сверкает.

Вернусь ли я к тебе из зазеркалья,

Где бог не выдаст, если хряк не съест?


Стоит и просит вечности мой друг,

И я его туда переманила.

Возьмет кухарка - если на испуг.

На сладкое. А у меня - могила.


26 мая. ++


Все было бы иначе, если б ты

Не врал, себя спасая, и актером

Плохим бы был, когда из темноты

Смотрела я из зала на повторы,


Как ты юлишь, пренебрегая мной,

Соперницей моей, самим собою, -

Я верила и за тебя стеной

Стояла львицею на водопое.


"Воздушная акустика" в стихах

Меня соединяет через строчку

С предшественниками, но дело швах:

А где нерукотворна оболочка


И перекличка? Так все время ты

Меня желаешь, прикасаясь словом,

И жаждешь о любви сказать, листы

Стирая и обугливая снова.


Исколотые вены старика.

Когда в руке дрожит его рука,

Наверняка ему темно и страшно

Сегодня, завтра. Да и день вчерашний -

В тисках пронзительного сквозняка,

Как будто в нашей свадьбе бесшабашной,

Не греет, но горит издалека.


++


Не обладать ни вечностью парной,

Ни смертью, в облаках заиндевевшей,

Ни женщиной в проеме у пивной

С улыбкой ослепительно нездешней.


Дай, господи, мне вынести тебя,

По капле жизнь тягучую цедя.

Оправдывая смерть моих детей,

Не вырваться нам из твоих когтей.

Зачем тебе такой цветной улов

Под маршевую музыку без слов?

Кому ты сыпешь эти семена

Энергии, когда сойдет война,

Как снег равнинный, и с туманных гор

Послышится твой ржавый разговор?

Туч перекличка, передряга скал,

Дожди косые, пьющие глаза

Погибших, меж которых ты искал

Ответы на вопросы, что нельзя

Произнести, не убоявшись вслух?

Не пощадив своих покорных слуг.


++


Жизнь выходит из-под рук,

вырывается, не властен

разомкнуться белый круг

ослепления и счастья.

Хулахупом поверти,

сам у неба взаперти.


Птица в клетке, вор в законе,

Поп в иконе - конфетти.

Промолчишь - тебя не тронем,

Ты - фантом чужих агоний,

Отодвинься, дай пройти.

Смерть, волною накати.


++


Я всего лишь гнездо для птенца.

Там не знают ни мать, ни отца,

Червяка принимают за хлеб

И орут о насущном взахлёб:

Мир продажный бумажен и слеп.

Свет недужный - твой склеп и поклёп.


Это я, отраженье твое,

Эхом смятое в небесах.

Потому навсегда мы вдвоем,

Гирьки легкие на весах.


27 мая. ++

М.Армалинскому


Куда блестящий слог тебя заводит,

Кому он светит, что ему коммуна?

Перепихнуться где-нибудь на свалке,

Штаны теряя, - что-то в этом роде.

Шаману страшен этот мир подлунный,

Где все "вчера" перетекают в завтра.


Сегодня нет, возьми его потрогать -

Грудь брызнет молоком, и всё с начала.

Как белка в колесе, и хитрый Павлов

Воняет псиной сквозь очки, как робот

Железом, губы протирает, мало

Ему кругов, пока он ждет овала


И думает, что любит. Это пытка

Его арканит - подсадная утка,

Наркотик тела, времени в обрез,

Гормон в избытке, недостача пыла.

А жизнь была - томительная шутка

С уставшим членом - так, наперевес.


++

М.Армалинскому


"И уже электронная лира

От своих программистов тайком

Сочиняет стихи Кантемира,

Чтобы собственным кончить стихом". А. Тарковский


Я падшим ангелом владенья облетаю.

Таких, как мы, послушно сбили в стаю,

Жизнь удалась - как ты, эксперимент.

И весь-то трюк - посметь сорвать веревки,

Успеть продаться за его обновки,

Момент улучшив, улучив контент.


Души потемки разостлав - газету

Для пикника, где только спирту нету,

Но градус повышается мечтой

Взлелеянной - да у нее простой.

Не ты востребовал ее к ответу

И на поляне выжег сухостой.


А говорят, любовь. Паденье в омут.

Еще салату? Передай другому.

Я жду, среди галактики стою,

В зените солнце убивает, к дому

Одна дорога - от себя в бою.

У смерти непосильная истома.

И все ушли, у неба на краю.


++


Домохозяйкам нашим невтерпеж

Тебе под сердце снова сунуть нож,

В убийстве обвинить и в бардаке,

Поскольку ручка у тебя в руке.


Не выбивайся. Под гребенку слог.

"И я бы мог" - но на клубничный отзвук

Не откликается их потолок,

Упертый в фаршированные звезды.


Из состоянья вещества к волне

Всё уже круг, всё шире воздух мне.

Отредактировав себя, как память,

Не то что падать - но взлететь вдвойне.


++


Этот утренний секс стихов.

Медитация по инерции.

Наши лица через стекло,

Им так сладко коверкаться.

Переговоры в тюрьме

На свидании через

Тебя ко мне

К высшей мере.

Обними меня сквозь поток.

Не так, а крепче.

Я замученный твой цветок.

Водопад взвалили на плечи.

Там внизу одни пузыри

И разбитая тушка.

Отвернись, не смотри.

- Слушай.


++


Ты чувствуешь, как повернула жизнь?

Снег замораживает память.

В который раз так сладко падать.

А что любил ты - не божись,

Тем более, всходя на паперть.

Вот это сердце. И оно болит.

В нем целый город-именинник

Выплескивает на гранит

То гривенник, а то полтинник.

Ты уместился в сквере на скамье

И улыбаешься на снимке мне.

Другое дело, это снимок сердца,

И он читаем не вполне.


++


Всё ясени сбегают вдоль канала,

Прорытого в судьбе моей притворной.

Я рот закрою спорщику внутри:

Жизнь удалась. Ей оказалось мало,

Заканчивается на раз-два-три.


Невнятный отсвет, отблеск идеала,

По копиям восстановить не выйдет,

Кораблики стекаются на мед

С той стороны, где было одеяло,

Ты просыпался в непотребном виде,

И только любящий меня поймет.


++


Смиренье - это то, что ничего

Не будет больше, лишь воспоминанья,

Склероз, альцгеймер, мысли вещество,

Состав души, плетущейся за нами.

Она собачкой ждет на поводке,

Слегка отстанет, ты ее поддерни,

Она еще дрожит в твоей руке

На выгуле в смирительной уборной.

На каждый столбик метит, ищет след,

Ощупывает взглядом проходящих

С той стороны, где нас с тобою нет

И Данте плачет в убеленной чаще.


++


не могу тебя больше удерживать,

разлетаемся мы по течению.

скоро вежливо будем раскланиваться -

и сама я не помню, о чем я,

столько горя от этого танца,

изначально тобой обреченного.

летний сад головою качает -

мол, скамейка, а после дорожка.

в маргаритках и иван-чае

там крапива, ступай осторожно.

и дворцы по фонтанке крошатся,

отражение на осколки

так дробится - пора разъезжаться.

лишь бы раньше меня не ушел ты.


++


Я с ними не имела дел.

Я не спала за их журналы

И похвалы, земной предел

В меня луной пустой глядел,

А я руки не подавала.


Я с графоманом не пила,

Стихи кухарок не читала,

Меня гоняли от стола

Я не надеялась, - ждала,

Но слов на ветер не роняла.


Там на пиру стоял стакан,

Граненый, сверху черным хлебом

Закрытый, - шла я по стопам,

Но не по трупам, истукан

Был удивлен моим пробегом.


При жизни мир меня отпел,

Я не у дел, я на задворках,

Как в раковине спрятан перл,

Так путь мой к речи прикипел

Пронзительной скороговоркой.


Встает религия ИИ,

Ей поклоняются над храмом

Читатели, враги мои,

Но хлещут в кроне соловьи

Все так же дико и упрямо.


++


Ты красоту вместить не можешь.

Ну да, и я была моложе,

Глотала сакуру. Пила

Тот пенный пунш волны и света

На самом краешке стола,

И нам не приедалось это.


Он заставляет лгать в лицо,

Как будто ты его полюбишь

За рабство, привязь и кольцо.

По сердцу провели рубцом.

Но красоту не зарубцуешь.

И мне играть заподлицо,

Когда одна любовь к лицу лишь.


28 мая. ++


Ничто больше не дрогнет от имени твоего,

От букетов - те розы опали на старый экран,

Я разбила его, как память, а кроме того,

Ты давно уж и сам не мною одной обуян.

Как дрожало дыханье от немыслимого звонка,

Голос твой и шаги, но нас всех стирает прибой, -

Извини, дорогой, мы опять не совпали. Пока!

Два следа самолетных на пустоши голубой.

Все вершины свои покорив, империю взяв,

Оседлав океаны и дурочек милых со мной,

Ты, должно быть, не понял, что расставаться нельзя

И что время стоит - но проходит судьба стороной.

Как твое казино? Все ли партии выиграл, брат?

Ты теперь мне прохожий, похожий на сотни других.

Извини, скоро вечность, и мне собираться пора.

Мы опять разминулись, и я жду гостей дорогих.


++


Всего-то тряпку красную надеть -

И можно всяким по пути вертеть.

Всего-то стать талантливей и злей,

Освоить пару лишних языков,

Но как на мельницу мою ни лей -

Хлеб испечен, а мельник был таков.

Летящему подпорка не нужна,

И молнии всегда утюжат глобус,

Как ты меня, пока твоя жена

Зовет, срываясь на знакомый голос.


++


Как вещь твоя, я право голоса

Имею, если шепотом, на пальцах.

Смотри, какие полосы от пыток

Твоей любви. Как будто это панцирь,

Ты полагал, ломая кости, плеткой

Охаживая, - что страстей избыток

Полезен и усилит эту негу?

А сколько роз в меня вонзалось хлестко,

Что и меня под их шипами нету.


На том же месте зря ты ищешь фею

За вышиваньем золотою нитью.

Когда от этой боли отрезвею,

Ну что смогу, мой милый, изменить я?

Примерь меня, повесь на дверцу шкафа

У вас в гостиной, - пригодится тряпка.

Перепродашь кому-нибудь. И скажешь

Своей жене: не навела порядка.


++


Когда меня убрал он в долгий ящик,

Забыв на годы, побросав улики,

Я думала, что вышла я из моды,

И что меня поищет - и обрящет;

Не всем играть, мой милый, в первой лиге.

Кому играть, кому быть настоящей.


Собачкой я встречала все вагоны

На станции, и мне бросали кости

Из этой тьмы железной заоконной

По доброте, но чаще что от злости.

Я на газетке там спала все зимы,

Я перестала опасаться свиста.

И летом пассажиры так же мимо

Шли от колес подальше и от визга.

Мне дали кличку. Посадили на цепь.

Собаки не боятся на веревке

Зубами клацать и людей царапать,

Но отпусти - и нет у них сноровки.

Я всё ждала, не верила, что поздно.

Мы там расстались, он же помнит место.

И я цеплялась за целебный воздух,

Что пах моим хозяином: имелся

Он у меня, там где-нибудь в пустыне,

Потом в горах, на третьих континентах,

Он в Антарктиду собирался или

Он в Арктике - меня всегда там нету.


И вот опять мы встретились. Делишки?..

Прекрасно, лучше всех. Какие планы?

Я счастлива. Покой в моем домишке.

В моем дворце открыты все капканы.

Ловушек нет. Опять сирень в разгаре.

Туннель прорыт на станции. Погода?

Собачка? Вроде нет, не пробегала.

Прости, не помню. Не пойму, о ком ты.


++ (стилизация)


Ты разве стоил всех моих ночей

Бессонных, заторможенных, колючих?

Когда уязвлена была, ничьей

Оставшись, как твоя виолончель,

Которую забыл ты, наигравшись?

По струнам разобрал, не зная нот,

Колки подкручивал до исступленья.

А я дрожала, и под это пенье

Валялась у твоих несытых ног.

Теперь ты музыку искать пришел.

Висит афиша, и в концертном зале

Опять переаншлаг, но мне сказали,

Меня нашел ты среди прочих жен.

Вот эти розы плещут по смычку.

Твоя записка. Свет - он слишком яркий.

Убавьте звук. Об остальном смолчу.

И нет, не оставляйте контрамарку.


++


Когда он подключает тяжелую артиллерию -

Кофе в постель, букеты, все свои маски,

Перерезая артерию - и к высшей мере я,

Как всегда, не готова, слушаю его сказки,

Задыхаясь от ласки. На куски меня разнимает,

Соединяя небо с землёю горелой,

И повторяет, что так хотела сама я -

Душой поперек его тела.


++


Что от него осталось впопыхах?

Что будут встречи - как договоримся.

Нет выхода, дружок, из лабиринта

Души, определившейся в стихах.

Она постоем, зимний квартирант,

Ей керосинку и сверчка за печку.

Поодиночке нам с тобой пора,

Мой мастер дел сердечных и заплечных.

Смешно лишь то, что прежде никогда

Мы в комнаты с мороза не входили,

Душевных смут по кругу не водили

И не пасли целебные стада.

Что это всё лишь на бумаге знак

Воздушный, водяной, и промокашка

Чужой души - в потемках нараспашку,

А все не проявляется никак.


++


Восходит желтая звезда

Наперекор всему.

А нам с тобою не туда:

Иприт в моем дому.

Иврит шныряет по углам

И заметает свет.

И мы с тобой давно зола,

Где нас в помине нет.

Всё повторяется, аллах

Ахбаром шевелит.

А по амбарам только прах -

И мы с тобой в пыли.

Но с небосвода никогда

Дождем не потечет

Шестиконечная звезда,

Ее тоскливый мед.

Она сияет, и картав

Ее протяжный стон.

Ей зубы выбьют изо рта -

Хохочет в унисон.

Восходит желтая звезда...


29 мая. ++


Мой одинокий волк напал на след.

Меня ведет он, и на полигоне

Других таких на всю округу нет,

И во вселенной он как вор в законе.


Я негра думала остановить

И переспать, а может быть с китайцем, -

Все хвалят, но себе ли изменить

Или ему, спешащему за зайцем?


Куда глаза глядят, рвануть в кусты.

А помнишь, как собака растерялась,

Когда вокруг их сотня? Так и ты.

Подумаешь, любовь. Какая малость.


++


При нем мне просто хочется молчать.

Как будто мама наконец вернулась.

Какие споры? Там всегда ничья.

Напьешься из целебного ручья

И снова тянешься к нему лишь.

В гостиной свет и тикают часы,

Там кто-то ходит, шаркая, - похоже,

Снег первый выпал. Из окошка тоже

Я выпала тогда, из жизни все же -

Больнее вверх, чем вниз, но на весы

Не положить ах если бы кабы.

Пока мы дышим, вдаль текут гробы

Всех наших близких, перешедших речку

Где не положено. Мы держим свечку,

Не сильно удаляясь от тропы.

А все же свет в том доме, абажур

То из газеты, то с колоколами.

Не уходи. Я рядом посижу.

Но поздно всё. Уже пришли за нами.


++


Только нежность, ее кошкин хвост.

Ноги жизнь об меня вытирала,

Заставляя идти в полный рост,

Но его вечно мелко и мало.


То ли лунку не ту мы нашли

На пруду, чтобы лунной дорожке

Уместиться. Другим - корабли,

А нам якорь и косточку кошке.


Ты прислушайся, там тишина.

Сколько плыть - не достанешь до дна

Потому, что там только начало.

Укачало меня от любви.

Под водою зови не зови, -

Визави я сама, и ничья я.


++


Как ты мог променять меня на

Их скрипучие имена,

На старух и моделек, нимфеток.

Не ласкать меня там в облаках,

Не стреноживать и на руках

Не таскать за собою по свету.

Как ты жил без меня. Сколько пар

Башмаков. От чего ты пропал.

Сколько сожрано, выпито мимо.

Почему лишь теперь это лишь,

Ты моим языком говоришь,

Обнимая руками моими.


++


Нет смысла. В график отпуска меня

Внести - какая глупая затея.

Я не вмещаюсь. В этой пустоте я

Зависну, остальное всё возня,


Не то не так скажу, пока ты рот

Мне затыкаешь словом или делом.

Жизнь повернуть нельзя наоборот,

А я хотела.


++

1.

Старик на лавку кости положил.

Я не заметила, когда он жил.

По партиям шатался, в казино.

Теперь из рук повыпало оно,

Как зубы, и в щелястый рот свистит

Потусторонний обреченный вид.

Старик был бодр, не по годам вихраст.

Не пропускал на даст или не даст.

И в бизнесе везло ему, и в покер,

По медицине, он едва не помер.


Смотрю, как муха на носу дрожит,

Его доходы в лапках сторожит.

Еще душа не выпростала свет,

Старик лежит - его однако нет.

Семья тасует прибыль, всё никак

Не сводится в один пустой кулак.

Старик плывет, и уповает мир,

Чтоб он теперь маршрут не изменил.

Закончу смену, ваткой рот смочу.

Я тоже жить и тоже пить хочу.

Переверну его на правый бок,

Чтоб он сбежать от вечности не смог.


2.

Я говорила ей - через бугор

Перелезай, не так высок забор.

Мать умерла, должно быть. Дочь в тюрьме.

Муж в эмиграции и пишет мне.

Друзья слащаво и трусливо лгут.

Конечно, конь пасется на лугу,

Березка светит - вон удобный сук,

Избавит от сомнений и от мук.

Но передачки некому носить.

Просить у неба и смотреть, как дочь

Стареет и ее седая нить

Боится вшей, которым не помочь.


3.

Проклятый город где-то там вдали.

Учителя мои, семья и дом.

Пожалуй, съезди. Жажду утоли.

Конечно, схватят сразу, за углом.

Шестерка ждет, его родная речь

Свежа, как снег и как побег туда,

Где молоком и кровью будет течь

В Неве остекленевшая вода.

Как лбом ни бейся, родина прошла

Той стороной медали, где своих

Не отчеканят, и насквозь прожгла

Любовью рабской, от тебя свалив.


31 мая. ++


Я думала, что ты ко мне вернулся.

Я слишком долго у двери стояла.

Душа тебя хотела проводить -

И отлетела. И рванулась: ну же!

Ей показалось, будто, не тебя ли,

Вдали там?.. А такой же всё на вид.


Она распелась понапрасну, ленты

Напялила, пылая от смущенья.

Всех собрала. Такой переполох.

Почудилось, ну извините. Где ты,

Там не бывает, милый, всепрощенья,

А память - это так, для ловли блох.


Там просто с койки прыгают на нары,

Лгут беспощадно, тело-хулахуп

То вместо тары или там гитары

Срывается с остекленевших губ.


++


Запах дынный, свет пустынный, путеводная звезда.

Как больничная палата, чтобы спрятаться туда.

Врукопашную с собою победив на всех фронтах,

Жду отбоя, как прибоя, никого не запятнав.

Довяжу чулок - осоки хватит, тесто замешу.

С того света, где нас нету, всех знакомых приглашу.


Мне сказали, ты вернулся, износила я сто пар

Башмаков, меня к ответу призывал ты и пропал.

Я сожгла перо воронье, истончила эту пыль,

Чтобы адрес на перроне, на причале ты забыл.

Ни к чему нам эти пляски, шабаш там за пустырем,

Где луна любовью дразнит - за собою приберем.


++


Каждый раз восходило лицо твое вместо луны.

Я не знала, мои поцелуи ему не нужны.

Я не помню себя, только в области левой груди

Колет всё, что оставила я без тебя позади.

Говорили, что счастье бывает, семья и уют.

И что бьют потому, что хотя бы в то время не пьют.

Из журнала картинку кривую прикнопим к обоям.

Без любви я привыкну, к побоям привыкнуть - обоим.

Я не знала, что наш зоопарк был закрыт на обед.

Ничего человечьего в клетке с возлюбленным нет.

И что сладкая пытка и классика жанра одно,

И про это Шекспир и в борделе плохое вино.

Полюбил - так убьет, расстаешься - так мстит до конца,

И пылают потеря и боль за тобой в пол-лица.


++


Мужчина шаркает по дому.

Не тот красивый в стременах

Гусар: она ушла к другому.

Догоним после, не бегом мы,

Запишем святки в именах.


Ее, как бабочку, увечьем,

Как чем еще насквозь проткнем.

И на наречье человечьем

Любовью назовем, - подлечим

До ночи кратким белым днем.


++


Так женщину прекрасную всегда

Он препарирует. Но до души добраться,

До дна, желанный куш - ее разъять

И посмеяться, и себя отнять

В тот самый пик серебряного танца,

Когда от боли плещется вода

И беззащитна жертва под рукою,

И леска тянет, поплавок запал.

Еще поддернуть: посмотри, какой я.

Лежит и спит он, без тебя, в покое,

Сраженный равнодушьем наповал.


++


И накрутил он косы на кулак,

А не дается всё душа никак.

В Бутырках ночь и на Лубянке свет

Не гасят, а ее в помине нет.


Твой Роттердам не виноват ли в том

Или Антверпен, не так важно, где ты,

По ком звонит церковный лохотрон

И выдает за чистую монету


Всю нашу грязь и цирковой балет -

Естественно, в один конец билет.


++


Зачем ей лгун, игрок? Из казино

Вытаскивать - хлопот не оберешься.

Раз кинщик спился, то крутить кино

Там некому и не покажут вовсе

Чужой любви и страстной, и большой.

Самоубийства и опять объятья.

Вернется муж некстати - хорошо,

Что хоть вернется к их двойной кровати.

Он ничего. Допьет компот, детей

Отправит в школу, а тебе остаться

С собой наедине и в пустоте

Чирикать умозрительные стансы.

Любовь была бы - мимо пронеслась.

И в ту же грязь не наступают дважды.

И жизнь была, но потеряла связь

С той, что завяла, иссушив от жажды.


++


О чем с тобой мы станем говорить?

О мазохизме? О клещах и плетках?

Когда любовь - всего лишь подоплека.

О той стране прекрасной и далекой,

Где никого теперь не покорить?


О чем заплачем или промолчим,

Вино какое пригубим, под снегом

Зарытое, куда лететь со смехом

Рванешься - но давно земли той нету,

А только волны да еще лучи


Расходятся дорожкой беговой

И кругом меловым от нас очерчен

Тот край родной, куда придешь под вечер

По памяти, но отменили встречу

Перед кутузкой, где стоит конвой.


++


Что ж ты думал, изменится родина,

Испугавшись твоей тихой мельницы?

Наше стадо не дойкой угроблено,

Не в него палачи наши целятся.

Ничего ты при жизни не сделаешь,

Изнутри - так тем более, воин мой:

Обладатель ширинки и денюжек

Им прикажет, они и довольные.

Хорошо в чистом поле косой махать,

По росе кубометры проталкивать.

Жизнь рабочая - значит бессонная,

И не смей на нее ты покаркивать.

Отобьешься от стаи - пеняй себе.

А уехал - изгой, враг народа ты,

И пускай над тобой шумят ясени,

Как до смерти долгие проводы.


1 июня. ++


Твое лицо искажено, зеркал

Кривых прицел трясется и двоится.

Что уцелел, когда меня алкал -

Зашелестит, крылом смывая, птица.

Так в поезде, глаза прикрыв от смут,

От солнца вздрагиваешь - меж ветвями

Оно то тень, то свет, и там и тут

Зияет сквозь ресницы перед нами.

Так мы с тобой срослись, по корешкам

Я слышу под землей твое дыханье.

Венозный сок струится по пятам

То тишиной, а то, как я, стихами.

В амфитеатре дантовых кругов

Мы разминемся наконец. Иные

Попробуют за нас нектар богов,

Где нет корицы, чересчур - ванили.

Была елейна жизнь, келеен быт,

Всё порознь, если две души при теле

Щебечут в унисон быть и не быть,

Как будто есть реальность в самом деле.


++


Я не из тех, кто обмануться рад.

Ты зря старался прятаться за дверью.

По запаху идешь на виноград,

По звуку поспеваешь за метелью.

Вслепую, руки вытянув, дрожа,

Надеешься, что где-то над вещами

Еще живет и теплится душа.

Нас много с паразитами и вшами.

От одиночества спасает смерть,

А над толпой всегда витает птица,

Не знающая, как бы ей успеть

На чистый лист в сознаньи приземлиться.


++


Податливая дурочка скучна,

Особенно когда тебе жена.

Ты задеваешь головой листву

И ветви наклоняешь - неужели

И в самом деле где-то я живу

В ногах и в изголовьи у постели?

Неверный адрес и неточен срок.

Но догоняй, успеешь между строк.


++


Ну что тебе сказать, на вкус и цвет

Ты, вероятно, сладок напросвет,

Где косточка граната холодит,

Смывая и желанья, и надежды.

Я полагаю, без одежды вид

Продолговат, но это было прежде.

То в гамаке твоем, а то в гробу

Качаешься, усыплена любовью.

Бог молод, для него на всё табу,

И напитаться невозможно кровью

У изголовья дня: стекает ночь,

И только утро сможет ей помочь,

Прости за тавтологию меня.

Так ясно видно на исходе дня,

Как всё могло бы быть, в конце сезона

С гранатовых деревьев оброня

Еще немножко сока и озона.


++


Где-то там в стране, что нет и не будет,

Папу в кресле вывозят через ступеньки

Посмотреть напоследок: толпа в свой бубен

Бьет и топчет улыбки и растенья.

Там трава сквозь память дождем прибита,

Все сезоны перемешались в горле -

Подкатило прошлое, будто бита

Той девчонки, у которой горе -

Папа бросил семью, ушел из дома,

Кто же будет качать ее на коленке

И смотреть футбол, передав другому

И совсем не думая о нетленке.


++


За эти побрякушки воевать -

Они, как деньги, ничего не стоят,

Металл презренный не болит, не стонет,

Дай погадаю - душу успокоит

Как звать не вспомнишь, медсанбат - кровать.


Перехитрили, обвели вокруг,

Наобещали, ну еще зарплата,

Хотела мать - она не виновата,

Жена прибарахлилась, чья-то хата

Светло горит и замыкает круг.


Орут во сне: в атаку! Командир

До дыр мундир истер, да там и нету,

Взорвали всех, но тлеет сигарета

И цел сапог остался, он к ответу

Взывает мертвых. Справа наведи


Точней, по линии добра и зла,

По горизонту между дном и верхом,

Куда мой друг подорванный уехал,

Не дошутив, и я не слышал смеха,

Пока кривая нас к нему везла.


++


Мой парень птичник. Оператор дронов.

Он за квартиру, а не за погоны.

Вторая брючина нам ни к чему.

Да и рукав отрежем - меньше мыла

Пойдет на постирушку, а могила

Его друзьям к лицу, но не ему.


Мы нарожаем племя молодое,

Мы воспитаем, у меня надои

Смотри какие, грудь не протолкнешь

В его объятья. А что он ночами

Кричит, ну так и вы поди кричали.

А всё ж герой. И на Шойгу похож.


2 июня. ++


Мужчина, выбиравший не меня,

Пришел и смотрит запотевшим глазом.

Он за меня не воевал ни разу,

Зачем он мне, когда и так война?

Прости любимый, светопреставленье.

Как кофе, крепкий? Дынька хороша?

Она в том месте, где была душа,

Когда ждала. Но у меня мигрень и

Нет времени теперь на твой вальсок,

Признанья запоздалые, утехи.

Гуляй покуда. Не забудь доспехи.

Тебе на фронт. Еще один бросок.


++


Когда меня ты утром вместо кофе

Листаешь, рада я, но не могу

Тебя согреть, хотя мы оба профи,

Ты - издеваться, раздеваться - я.

Так лошади пасутся на лугу

Невдалеке, хвостами задевая

То мух, то отраженье у ручья.

И наши лица в зеркалах любви

Слепят на солнце, милый, визави.


3 июня. ++


Ну вот пришла война домой.

Всё справедливо.

Там папа, дом и берег мой,

Да будут живы.

От раздвоенья не спасет

Случайный выбор.

И ты бы мог. И горек мед.

Мы - не могли бы!

Нева стекает по щекам.

Наркозом шпиля

И мы ужалены, и нам.

Там живы были.

Пчела бомбежки, и висят

Возмездья грозди.

За украинцев. Сладкий яд.

И угораздит!

И гвозди сделали из нас

По эмиграциям -

Чтоб не участвовать, спецназ.

Не оставаться.


++


От сердца отрывая теплый дом,

Его родные книжки, домовенка

И наши тени над щенком, котом,

Всё выплакав, мы отойдем в сторонку,

Из-за бугра курсивом проследим,

Как там трассирует возмездье свыше.

И город, ненасытен и слезлив,

Себе в последний раз "стучит по крыше".

Все выходите, крысы и клопы,

В щелях застрявшие, своих сдавайте.

Бежать по траектории толпы -

Что оставаться, лежа на диване.

Имперские замашки баб тупых,

Вой плебса и ворюг остервененье -

Себе само пинком дает под дых,

Само себя поставит на колени.

Когда Нева волною захлестнет

Убожество дворцов, где в пионеры

Нас принимали скопом, схлынет гнет

Гербом висящей наивысшей меры.

И Летний сад, качаясь на цепях,

Как спящая царевна, развернется

И пламенем займется, на часах

Остановив стреляющее солнце.


++


Меня как будто нет. Ни словом и ни делом.

Не нарушав покой, - обед подорожал

На родине, и прах, востребованный дедом,

В болотистых дровах на привязи мне жал.


Читатель заточен. И шпиль блестит, заточен.

Кавычки отворив, как хлещет горлом кровь.

Но не было и нет меня ни между прочим,

Ни наяву, ни средь увесистых стволов.


Там липа всё, туман, заиндевевший кокон,

Глупец и раб идут на фронт на поводу,

В чужой густой крови по образа намокнув.

Спаси и сохрани врага. Я не иду.


++


Конца времен не будет. Полоса

Закончится, - как ночью свет под дверью,

Теплом согреет: снова повезла

Судьба оттуда, где по высшей мере

Расчет, зарплату выдают в шагах

И сколько там еще до горизонта

Ползти, когда вокруг всё ад и крах,

Вселенная слепа и беспризорна.

И ты встаешь на колокольчик, звон

Его в лугах и синь, и фиолетов.

Еще минута и еще сезон

У вечности, без нас которой нету.


++


Прекрасен Сталин, сокративший нас

На сорок миллионов - так, навскидку.

Зубами перекусывая нитку,

Он прошлое оставил про запас

На будущее, где другой тиран,

По мелочи расхлебывая крохи,

Всё тщится выжать из своей эпохи

Провальный и сомнительный таран.


Им подражать учи своих детей,

На них молиться и стучать на брата.

А родина не в том не виновата,

Что мы без совести и без костей,

А в том, что подвернулась под сапог,

Стелясь под оккупантом и шестеркой,

И кровь его стирала гимнастеркой,

Когда он сам себя постичь не мог.


4 июня. ++


В той синей пустоте, куда поток

Тебя направит - словно между строк

Движенье, колебанье лепестка

И воздуха, когда там воздух есть.


Дыханья нет. И оттого пока

Для всех горит один и тот же свет.


Кто шаркает за дверью, кто лежит

С газетой, пыль стекает, стеллажи

Всех наших тел и душ, когда бы там

Душа еще сквозила по пятам.


Свобода воли - главное в тебе

Ты центр принятия решений, ты волна,

Мой путеводный миг в сплошной толпе,

Когда уводит в сторону она.


++


Уже безразлично, ктО ты.

Голоса сливаются в хоре.

Ноты или длинноты

В нашем немом разговоре.


Когда долго лгут и пытают,

То настает атрофия

Органов чувств и прочих

Органов чести или

Жизни - она короче

Того, чем мы порознь были.


++


Зря не попробовал. Мне все равно

Теперь, с кем вместе не смотреть в окно.

За ним поля, моря - все тот же рынок

Зовет других менял на поединок.


Взгляд внутрь слегка подрежет объектив,

Сместит пространство и мишень подправит.

А все же жалко, ты ведь был один -

Как Блок сказал, в своей "простой оправе".


++


Меня, конечно, будут истреблять.

И не рифмуйте, и не тормозите.

Звезде в зените ни к чему вилять,

Лишь миг один - и не до чаепитий.

Закатится, забудется, пройдет,

Как снег и дождь, песком заворошится.

Как росчерк - но в себе он убежден,

Полет нормальный. Аномальна - птица.

И Натали стихи писала, и

По Джугашвили плакала сурдинка.

На шомполах вертелись соловьи,

Позируя для вечности и снимка.

Зуд творческий кусает на заре,

Напоминая, что будильник скоро

Выстраивает в космосе каре

Для освещения и для надзора.


5 июня. Рассказ. Белый список.


Буйвол мне позвонил и сказал:


- У меня нет на тебя ни сил, ни времени. Я теперь старый, больной, и мне хватает подружек. Напиши-ка лучше роман, где бы реальных нас не было.


У меня к тому времени вышло столько повестей и романов обо всех нас, что я сразу не повелась: мы же все друг друга не помнили. Ни в общаге на Братьев Васильевых, ни в притоне Литинститута, где дым был с утра, как в концлагере, и когда я приезжала, то наощупь шлепала к окнам, раздвигала портьеры, нащупывала шпингалет - или что там было, неважно.

Наши парни храпели вповалку, и не то что не знали, кто с кем, а и своих-то имен поутру они точно не помнили. Они долго не понимали, в каком городе вечная пьянка; иногда находили их просветленные от любви и азарта подружки, тогда взваливали на плечи и растаскивали по домам. Наши поэты и критики цеплялись за кровати и стулья, никуда не желая отчаливать, матерились и даже дрались, но удары тонули, как в вате, в блаженной женской груди, издававшей кудахтанье и увещевания старших.

Молодых добудиться не просто, и комендант не раз ломал дверь, подпертую изнутри батареей бутылок и шкафом. Так что, встретив Сверчка, я на всякий случай спросила:


- Почему вы все оставались недомужиками? С той степенью мужской дружбы, когда поцелуи и обнимашки, застольные песни и признанья в любви, а после третьей бутылки брудершафт и потеря контроля. В основном все бисексуалы, и на жен вас уже не хватало.


Сверчок с неземным обаянием только ласково улыбался: всепрощение и вселюбовь возведены в идеал, но ни слова конкретно и честно.

Я сидела на даче, строча ему длинные письма, и Сверчок писал мне обратно. Каллиграфическим почерком с завитушками или не очень, на открытках по искусству и с вложенными стихами. Передо мной за окном расстилалось легкое поле, колоски кивали по ветру, колокольчики напросвет голубели, а дикие розы шли малиновым по коричневому, бархатистые и надувные. Луговые цветы упирались в пасущихся коз, и мы по-городскому побаивались, что те налопаются глянцевой куриной слепоты и отравятся вверх ногами.

Для Сверчка я к шестнадцатилетию сшила греческую тунику в синий и белый горошек, хотя сам он уже сделал выбор, предпочтя прописку и стабильность доброй семьи, при его-то пьянстве и, говорили так, би. Мы шутили с ним в Новый год, когда я кое-как пережила его свадьбу, чуть не выбросившись из окна: в нежном возрасте кажется, что сильней уже не бывает, и что горе твое безысходно, и ты всяко не понимаешь, что потом оглянешься на какого-то недомужчину, пожмешь плечами и самой себе удивишься, что же раньше ты в нем находила.

Но Сверчок все равно был прекрасен. На его цыганские кудри опускались блаженно шмели, его лаковая гитара выводила триоли, и мой Буйвол не годился ему в подметки - вечно тихий и недооформленный, недолюбленный мамой подросток.

Словом, в тот новый год мой жених из Москвы привез аппарат киссметр - со шкалой и прыгавшей стрелкой, измерявшей силу поцелуев. Нас поставили в очередь и велели всем целоваться, причем если другие не различали соседа по пьяни, то мой случай был психиатрическим, я в том возрасте не обнималась.

Швед, наш общий приятель, которому я тогда выпала жребием, уже сдал первую сессию в техническом институте и мгновенно сориентировался: запихнув в рот лимон, он, конечно же, выиграл, а у меня на годы остался неприятный привкус разврата, когда все люди - братья и сестры, Брежнев с Хонеккером взасос, остальные вприкуску.

Буйвол сделал хорошую партию и позвонил с того света. Я как раз стояла перед зеркалом, переодеваясь, и печально размышляла, что возраст Джульетты давно позади, а ведь я никем не востребована, и на фоне Лолиты это все уже не тип-топ. Просто старая дева в семнадцать. Было очень обидно, что такая красота пропадает зазря, и вся эта девичья нежность с идиотизмом в очах потревоженной телки, у которой на длинных ресницах качается рожками месяц.

Буйвол быстро шептал в телефонную трубку, что у него ностальгия, и он тоскует по всем нам, и звонить закончились деньги. Он теперь был отрезан шлагбаумом, дышал с присвистом, как ИВЛ, и я смутно помнила его круглую шевелюру из африканских кудряшек, обрамлявшую нос и очки, и что он мне был другом детства, и что просто когда-нибудь был.

Я снова вышла на Невский, уже по опыту зная, что его никогда не удастся пройти до конца. Начиная с Адмиралтейства, ты все время спотыкаешься о каждый фонарь, остановку троллейбуса, куда впихивают старушку, о редакцию журнала "Нева", где приятель мой Саня служил в рабстве и трудился над публицистом-покойником среди таких же, но обойденных талантом, тихих прислужников власти. Саня был интеллигентом и свою депрессию взвесил, вынося ее, как поднос в ресторане, на вытянутых руках из кабинета и расшаркаиваясь у дверей, опуская глазища. Саня долго был дрессировщиком и помнил повадки животных, и теперь он сам был таким тигром или выцветшим львом, ожидавшим под хвост железный шарик на палке и не говорившим по-нашему.

За редакцией были пышки, их потом отменили и оставили синий кофе с противной пенкой, отражавшей люстру кафе. Саня мог говорить там погромче, только вскоре совсем разучился. Перебегая со стороны Невского на другую, с безопасной - и под машины, я задерживалась в авиакассах, где служила любовница папы, так надеявшаяся на замужество. За углом там был ресторанчик, где кормил меня Саня бифштексами, но это все уплывало в непролазный омут с лягушками, и оттуда нельзя было вынырнуть.

Рядом Гоголь кривлялся, если светила луна, и проститутки занимали свою законную сторону, когда в глаза било солнце. Невский длился и кувыркался, останавливая движение где-то в области ресторана с холерной водой для Чайковского, но и этого было мало, он менял поворот и обламывался в том месте, где плотоядно и смачно блестели пирожные, на которые Мандельштам выменивал что угодно, выторговывая через строчку. На бильярде там резались наши, под зеленым сукном трепетала тонкая сетка и еще тлели дрова, как останки всех несожженных. Можно было теперь уже перевалить через Мойку, но всегда ты оказывался в самом начале пути. Где-то в области Адмиралтейства. На магните Невы, на иголке.

В общем, Буйвол был прав: кроме нас, жизнь кипела там и бурлила, тополиный пух горожан оседал мимо люков и на тротуар преисподней. Мы закидывались мороженым, эскимо или позже смородиновым, оно пахло зимней заваркой с наших дачных кустов и какой-то весеннею почкой, вызывая ассоциации, - и рука моя рылась в кармане у приятеля-физика, охранявшего мою юность, когда я норовила то вырваться под машину, то разбиться о новую страсть или даже вспомнить Сверчка. Физик был меня выше на голову и пригибался к лицу, чтобы слышать все женские глупости - непрерывный поток воркования.

Мы с ним двигались дальше, и все время меня разворачивало: тут в обратную сторону уходил троллейбус на лекции. Мы задерживались у Дома книги, там на выступе у дверей мы раскладывали мои книжки и крепили плакаты, и тогда горожане покупали их по сто штук в час, нам отстегивая по рублю, и казалось, что так будет вечно. Отогревшись вселенской любовью, мы сворачивали рулон, подбирали манатки и поднимались на Думу: с каланчи было видно, как шныряют голодные крысы, переставшие в перестройку опасаться моих горожан и заполонившие центр. Там разрыли метро, обнажив его старые зубы, и куда-то задвинув домик с кассой, где было примерно как в каморке у папы Карло, - за бумажной таинственной дверью открывался мир в никуда. В детстве дома я в этот мир колупала стену в квартире: мне казалось, что за штукатуркой начинается эта же сказка. Все театры, концерты и небо.


- Ну и как тебе там, не холодно? - Запихнув глубже руку в карман, спросила я физика.


Он поежился в свой единственный шарф, привезенный мной из Нью-Йорка, и ничего не ответил. Там в кармане валялась ириска, и вот это я знала отлично. У него на могиле разрослись, должно быть, деревья, что тогда не имело значения.

Мы прошли Гостиный насквозь и повспоминали, как с другой стороны толпа давилась за джинсами. Но сейчас стоять было некогда: Невский все никак не кончался.


- В перестройку в Питере было четыреста членов Союза писателей, - завела я волынку. - Давай вспомним своих поименно. Интересно, хватит ли пальцев ноги!


Мы как раз проходили слева гомеопатов, на Садовой кавказский ресторан, а справа Публичку, куда лично меня не пускали, вечно требуя разрешения. Я просила, писать диссертацию, - ну да куда там блохастым.

Дальше шел Дворец пионеров, и с ним связано было не меньше, чем с писательской лавкой напротив, но задерживаться мы не рискнули. Заглянули под коня Клодта - не пропала ли треуголка, и тут закапало сверху. Ленинград - такой город, где не бывает погоды: там всегда всё одновременно.

Буйвол все же догнал нас на перекрестке и помешал целоваться. Он в запале перечислял:


- Володю Арро ты хвалила. Да, не книжки, а человека. Я проверил по списку, половина писак была добавлена позже. И еще половина в архиве, никто не помнит фамилий.


- Вот и я говорю: где все эти "великие"? Середнячки, властители наших судеб. Литераторы на побегушках. Были хорошие люди, но что общего с литературой? Галя Гампер в инвалидной коляске. Алкоголик Толя Пикач, крепкий критик - но его же кромсала цензура. Агеев.


Физик тут же вмешался: - Ничего был Ботвинник. Димка Толстоба со Знаменской. Я читал, тоже члены Союза. Рекшан - совершенно закрытый, но зато история рока.


- Погоди, ты их всех вперемежку. Ну а Гранин, Стругацкий. Даже Миша Яснов: всё же деткам...


- И ты, Буйвол, туда же. Пишут, Виктор Соснора и Лейкин - тоже члены Союза. Но в мои времена все талантливые обходили Домпис стороной, это ж было некомильфо, официоза чурались.


Физик вывернулся от меня и прижался к стене прикурить; ветер будто играл с сигаретой, задувая спичку в ладонях. Наконец затянувшись, он обнял меня и добавил:


- А Борис Голлер уже за границей объяснял тебе законы драмы, про меня были пьесы для чтения. И ненавистный твой Кушнер... "Я чокнутый, как рюмочка в буфете".


Мы с мальчишками побежали скорей от дождя, но Нева настигала порывами. Нас выкручивало, развернув на перекрестке с Литейным: Невский не соглашался уступить и ложиться под ноги, и мы бросились к Старой книге, переждали там в подворотне среди спекулянтов-очкариков, и Физик вернулся к себе: видно, им не положено отлучаться надолго, чтобы кладбище было бесхозным. На прощанье мы поцеловались, но лицо его испарялось быстрей, чем я успевала зазубрить улыбку и взгляд, и он так и остался пунктиром: взмах руки и кивок головой, тембр нежного голоса и бесприютность метаний. Что-то он обещал позвонить, но шквал ветра сорвался с карниза и по водосточной трубе прохрипел свое - то ли мелкими льдинками, то ли эхом, кто ж теперь скажет.


- И зачем ты всем врал, что я пыталась тебя изнасиловать?.. - Спросила я Буйвола. - Когда все умерли, оказалось, что ценно не тело, не страсть, а наша общая память, вот эти воспоминания, и я сдуру надеялась, что раз у нас столько общего, то мы сможем быть рядом. Как смешно - говорят, ты боялся, что придется мне помогать. Ты ведь жадиной так и остался. А у меня был достаток.


Буйвол сделал вид, что он занят, и затесался в толпе, да и ветер уже прекратился. Справа был уже тот балкон, где Бродский облокотился на свое великое будущее. Он помахал мне и покрутил пальцем у виска - мол, какая ты глупая, не пришла тогда на Мортон-стрит, - себя, небось, проклинаешь? У меня поднялось настроение - тем более, дальше шел по курсу ОВИР, где давали нам право на выезд. У дверей стояла толпа, мы ютились ближе к ступенькам. Говорили все только шепотом, хотя там стопроцентно прослушка.


- Я в Америку. - Мы через Вену. - Я в Австралию. - Мы в Канаду, там нужны рентгенологи. - А мы, конечно, в Израиль. - Нет, там климат плохой, мы в Германию. - Вам не стыдно памяти предков?! - А когда начнут вызывать?.. - Так у нас дядя в Италии. - Вы уже отправили книги? - Разумеется, морем в контейнерах.


Проскочив Большой дом, где бывала я на допросе, я окликнула Доктора в черном длинном пальто, засупоненном хлястиком. В Писдоме сегодня просмотр фильма нашего общего друга, собирающегося во Францию. Он застрянет на десятилетия и потом окажется в Штатах, но тогда мы об этом не знали.


- Слушай, Док, - я взяла его под руку, чтобы не рвался на красный. - А ведь ты ж мне наврал, что развелся? Как бы смог ты после развода эмигрировать вместе с семьей?


Мы вприпрыжку перебежали в сторону Дома писателей, проскочили мимо вахтера за вертушку, и турникет жестко лязгнул на нами. Сестра Ольги Берггольц снова клянчила ей полагающееся; пьяный Бортко спорил с референтом Колей Горячкиным, а другой, Марк Котлярский, деловито взбегал вверх по лестнице. Промелькнула Лариса Житкова.

Мы пошли в главный зал - уникальный, белый и с ангелами, где за колоннами шли последние приготовления перед началом показа.


- Нет, ну где они, эти четыреста? Кто из них остался в истории? Просто сплошь графоманы, сам видишь, - я не унималась в партере, призывая свидетелей. - Пишут, Генка Григорьев был тогда в Союзе писателей. Из-за его выкрутасов умер супер талантливый Геннадий Алексеев. Рецептер хотя бы оставил воспоминания о своих дрязгах в театре, ну и актер он прекрасный. Вон пришел Глеб Горбовский, он умница. Только жаль, что в завязке.


Док пошевелил рыжеватыми от табака усами и смотрел на меня снисходительно. Я давно была в его власти, он же был у нас психиатром.


- У Сережи Махотина песни, - он добавил мне на ухо. - И у Валеры Попова наберется пара рассказов.


- Ага, Морев по списку, наш с тобой сосед по Израилю, от него еще дочки спасались, прибегали в наш домик.


- Там и Саша Житинский, допечатывал твои книжки. В свою пользу, естественно. И Топоров, еще краше.


Свет слегка пригасили и на сцену взбежал режиссер. Сколько раз мы сидели все вместе дома на кухне, шутили и хохотали, но всегда так приятно, когда близким светит удача.

...Кто-то взял зажигалку. Огонек подрожал в темноте, отклоняясь вперед от дыхания. Наши белые - кажется, с красной обивкой пан-бархата - кресла не спеша занялись, а ковер все никак не давался. По той яркой дорожке мы всходили с детства на сцену, сердце в горле билось от счастья и вся жизнь еще предстояла. На обугленный остов оборачиваясь во вчера, вижу я купидонов, путти, амуров с щечками толстых младенцев. А что рукописи не горят - так ведь авторов и не касается.


++


Когда наскачешься по кабакам,

Переберешь красоток и танцульки,

Тогда себя ударишь по рукам

И сам себя окликнешь нецензурно:

Чем заменить домашнее тепло,

Когда тебя встречают, ждут и любят?

Ну вот слова твои и осекло.

Легко, когда смеемся мы прилюдно.

А сам с собой наедине - дружок,

Ну как ты там в заоблачном отчаяньи?..

- Он по привычке спичкою обжег

Усы, как прежде. И пожал плечами.


++


Подруга смотрит из окна

Подслеповатыми глазами.

Давно привычна, как жена.

Но не одна, как ей сказали.

Колодцем двор и в арку ход,

Налево Невский, белой ночью

Под сердцем водят хоровод

Планеты так, что нету мочи

До валидола, до воды,

Без памяти, уже без смысла

Свои же повторять следы,

Как будто новый путь открылся.


++


Там, говорят, нет отражений

И ореолов нет и нимба.

И мы бы так могли. Уже не

Могли бы мы, мой милый, ибо

Растрачена на безделушки

Вся жизнь взаимно, за копейки.

Давай повспоминаем лучше.

Налей и мне еще, налей-ка.

Ведь было что-то там такое,

Заиндевевшее на стеклах,

Что не стереть, мой друг, рукою, -

Не осыпалось, не поблекло.

Как дрожь гитары с полувздоха,

Как поцелуй твой с полуслова.

И жить ни хорошо, ни плохо, -

Но лишь бы выжить средь плохого.

Одним воспоминаньем спасшись,

Прикосновеньем и объятьем,

Где тихо бродят тени наши,

Где все мы сестры или братья.


++


Сигаретный дым завис,

Под гитару не поется.

Мы слетаем сверху вниз

Голубями на карниз,

Отражением от солнца.


Там у нас и стол и дом,

И подрезанные крылья.

Как с тобой мы в доме том

Были счастливы, потом

Это просто позабыли.


Разлучила нас судьба,

И граница, и дорога,

На все стороны пальба

От обеда до столба

И воздушная тревога.


Помашу тебе с войны,

Что-нибудь давай подпишем.

Но, друг другу не видны,

Смертью мы разлучены

И летим всё дальше, выше.


6 июня. ++


Нет, оттуда не возвращаются.

Мышеловка захлопывается.

Не становись вещами ты.

Так и был же холопом ты.

А нечего там прохаживаться,

Ворон считать, рукавицы шить.

Чтобы шестерка каждая

Указывала тебе, как жить.

Чтобы урки на шконке

Шпионили и насиловали.

Так для этого что ли

Родились тут и были мы?

За других шли на каторгу,

Оккупантами корчились.

Убывали за радугу,

А патроны не кончились.

Наплодили таких же - и

Чтобы их отутюжили,

Если мы с тобой выжили -

Призывали к оружию.

Зиговать и в доносчики.

Выслужишься - так в конвойные.

Если жить и захочется:

Вольному воля!


++

В.А. Лейкину


Учитель мой прекрасный, балагур,

Остряк для милых дур, натурфилософ,

Зачем все это было и никак

Не претворилось на ночных допросах

В теорию вселенной, белый дым

И что-то там, как дом родной в тумане, -

За всё, что нам хотелось молодым

На шею вешать и нести в кармане,

Звеня от счастья?.. Так на строгаче

Собака дернет и остепенится.

Вся эта мелочь для чего вообще,

Когда не мы оторвались, а птица

Клубится в вышине, а на плече

Лишь смерть в итоге соколом двоится?

Учитель чай покрепче заварил,

Что покурил - не знаю, но он видит

Такие дали - и не говорил,

Что человека из тебя не выйдет.

А что о небо спотыкался ты -

Так это страх не высоты, пожалуй,

А кризис жанра, признак суеты,

И дежавю: обида на державу.


7 июня. ++


Сколько тебе осталось?

А сколько на небе богу?

Ты не желаешь жалостью

Выстелить дорогу.

Я осторожно голову

Твою кладу на колени,

Можно ведь только словом,

Чтобы не так болело.

Я провожу до облака,

Не разнимая руки.

Буду я ждать там около,

На берегу разлуки.

Вот говорят, по радуге,

Но ведь точней - по строчке

Мы узнаём, что разные,

В кожаной оболочке.

Скинешь ее, потянешься,

Засеребришься ландышем.

Значит, твоя я вся еще,

А то сказать когда еще?

Жди меня там на линии,

Там, где от а до я

Не полюбить не могли мы и

Брезжит душа твоя.


++


...И перед тем, как встать из гроба,

Опять обнимемся мы оба.

Наполовину я в земле

С тобой, веселый мой царевич,

Писавший имя на стекле

Мое - и разве же уедешь

От тех признаний далеко?

Вокруг сплошное молоко,

В тумане тонем. Беспросветно

Упало небо, ты его

Переверни, мужчина сверху,

Так солнце правит торжество.

И в подземелье нашем смутном

Плыви, маршрут мой, слепотой,

Чтоб возвращаться поминутно,

Сверкая чистой наготой.


8 июня. ++


Поднесу луну ко рту,

Поцелуями сотру.

Ты зачем висишь, луна,

В небе сумрачном одна?

У тебя должна быть пара,

Крем пушистый для загара,

Пудра, варежки, шанель,

Бутсы, ватник и шинель.

Скоро нас бомбить придут.

Где окоп твой, где редут?

Где шампанское к победе,

И куда мы все приедем?

Отвечает мне луна:

Отряхнулась я от сна,

Так и сяк верчусь вокруг -

Где защитник мой и друг?

...Тихо в небе молодом.

Там стоит мой новый дом.


++


Кукушка шепелявит, как часы.

Цыганка врет. Судьба не надломилась.

А просто до нейтральной полосы

Дошла, как все, опять из плюса в минус.

Цвет мандаринового танго ей

Идет, и апельсинами в кювете

Свинья не съест, но рыщет соловей,

Опять к дождю и жизни, по примете.


++


Опять друзья не спали на посту.

Слышны разрывы, и не за версту.

Всегда читаешь книгу, оборвав

На самом интересном, и страницы

Теперь не скажут, кто из нас был прав

И кто кому на расстоянье снится.

Я до друзей немного подрасту,

По сто мы выпьем, досчитав до сту,

Ступени лбом отбив, и этот опыт

Подскажет нам, кто мы, сюда дотопав,

Жить начинаем с чистого листу.


++

З.


Какое счастье было впереди!

Рука дрожала и срывался голос.

Слова из песни подступали к горлу.

Любовь моя, себя побереги.

Не оступись, я так тебя ждала!

Всю нежность, и загадки, и таланты

Тебе - они огнем давно объяты.

Остыли угли и земля бела

Под снежным настом, и другие там

Хохочут и торопятся на лыжах,

Взметая палками все то, что ближе

Не стало, догоняя по пятам.

Ты где-то есть на берегу времен, -

Так иногда еще восходит эхо,

Но на волне не той шипит помеха.

Летишь навстречу - нет, опять не он.

Разлуки вечны, никаких надежд.

Не здесь, должно быть. Никогда, пожалуй.

Меня уж нет, а то бы я бежала

Навстречу: смерть, возьми меня, утешь.


9 июня. ++


Ну что красавицам до мстительных мужчин?

Пока ты хороша и неподкупна,

Ни член его и ни высокий чин

В игре двуличной не идут по крупной.

От страсти мы едва ли закричим,

Коленопреклоненные воркуя.


Он мстит себе: он слаб и так не смог,

Чтоб все отдать, в себе не сомневаясь,

И нараспашку - в счастье со всех ног.

Его терзали ревность или зависть,

И что перед тобою он щенок,

И вот люби теперь, не отрекаясь.


Красавица поправит пеньюар,

В груди с другими разведет пожар,

Переступив, - ей жить еще, смеяться.

Не дочитает книжку до абзаца,

Со звездочкой во тьме поговорит:

Болит не очень. Как зато горит!


Рассказ. Слышимость на воде.


Мои любимые друзья

Во глубине сибирских руд,

Как перелетная семья,

Где все, сказали, не умрут.


...Домик мальчика стоял на боку пригорка, там в тени голландских ясеней доцветали маки и повылинявшие васильки. Протекала ниже река, и не нужно было выглядывать, а просто прислушаться, отложив на минуту дела: уже издали, с шепота, нарастая счастливой волной, приближалась чья-нибудь лодка - иногда крахмальная яхта с персоналом и в устрицах, но чаще всего, исключительно по выходным, тишину нарушал чужой праздник на шхуне, дорого снятой туристами. Это мог быть и день рождения, и выездная гулянка столичного офиса. Мальчик знал наизусть, понимая по музыке, накатывавшей издалека, - там танцуют мужчины в разболтанных строгих костюмах и почти обнаженные спутницы, или это студенты в подпитии, и тогда их шампанское вылетает пробкой за борт, опорожняя бутылку. На столике в центре - тут он тоже не фантазировал - громоздится спиртное, бокалы сверкают на солнце. Все целуются, чокаясь, признаются друг другу в любви, а лодка увита цветами, их гирлянды волочатся, окунувшись в волну от движения, и качают круглые ялики.

В этот вечер, особенно грустный от уже скорых сумерек, мальчик слышал в открытые окна, как томительный шелест и плеск наполняется нотами, растекается гаммой, перерастает в аккорды и вот-вот поравняется с домом. Он сидел неподвижно, и ему вообще было трудно вставать после всех переломов на горных лыжах; голоса нарастали, в этот раз шла какая-то ссора, явно было слишком спиртного, гормонов и ревности.

Мальчик был давно уж мужчина неполных семнадцати лет, он один выздоравливал без веселых прогнозов, научился себя сам обслуживать, подготавливал сессию и в наушниках слушал, что нужно - рэп ему надоел, как тропинка, впустую вилявшая в направлении смысла жизни, а ему хотелось все сразу.

Мальчик в общем-то рос без родителей, предоставивших ему вечность, подаривших грушу для бокса и всегда занятых чем-то важным, - собирательством и накопительством, то ли в области бывших колоний, где у них сохранились плантации, то ли в здании банка, куда было не докарабкаться даже в те времена, когда прыгал он кошкой с утесов.

Вспоминать он себе запретил, но усвоил, что главное - деньги, без которых нет человека, и все прочее время мечтал себе о любви, но скорее даже о сексе, как о любимой картошке, запеченной в фольге в духовке, и о спелой хурме, истекавшей соком под пальцами.

Словом, звали его, как собаку: приходила сиделка, окликавшая со двора - вдруг он умер уже в одиночестве - "Мальчик, ты где?". На коляске спинальника подъезжал он к дверям и отстреливал шпингалет, но потом ему надоело и он перестал запираться - в надежде кому-то понадобиться, пригодиться случайным прохожим, в эту местность не забредавшим.

Он по крикам и шорохам знал, что на яхте случилась разборка, кто-то бросил канат и выталкивал тело на берег. Перещелкнув тик-ток, он старался быть безучастным, но возня продолжалась, потом музыка стала стихать, увозя пассажиров вдоль по течению речки. Там еще гомонили, отстраненно уже и прохладно, и мальчик принял лекарство, обещавшее крепость костей и натяжение мускулов, во что сам он больше не верил.

Во дворе его лязгнула цепь, мальчик сделал стойку на кресле, поравнявшись с открытым окном, потом дернули дверь и высокий крепкий мужчина, не спросясь и пыхтя, занес в комнату тело. Оглянувшись беспомощно и в спешке соображая, куда лучше его примостить, опустил он фигуру на кресло сверху на мальчика, так как больше поверхностей не было.


- Ну чего ты сидишь? Помогай! - прочистил он голос, внятный мальчику через наушники. - Миль пардон, тут единственный дом. Там было открыто.


Мальчик молча выдернул провод, не находя, что ответить. Телефон упал на пол, тело вдруг шевельнулось, даже вроде бы простонав, и они оба уставились на распущенные кудряшки, раскатившиеся по плечам молодой еще женщины лет двадцати с небольшим, и мальчик застал себя, обнимающим ее голову и поддерживающим под коленки, ослепительно гладкие и достававшие до его подбородка с тускловатой щетиной больного.


- Хорошо бы врача. Но нельзя, - произнес ее спутник-спаситель.

- Санитарка придет завтра утром, - мальчик вымолвил из-под веса, еле двигая ртом, чтобы не помешать оживавшей.


Когда всё слегка успокоилось, все освоились, разговорились, - мальчик знал: за нелишнюю плату в его доме на месяц поселятся неземной цветок этот, Флор, с ее спутником, Виллемом. Они заняли верхний этаж и немедленно легли спать: Вилли - выветрить алкоголь, захлестнувший его и душивший, а Флор в общем-то до конца в себя не приходила, ей бы нужно скорее в больницу, - хорошо, что у мальчика были свои анальгетики.

Дни текли теперь энергичней, можно было уже не прислушиваться к приближавшимся кораблям, счастье внешнее переползло в его собственный дом, и он вечером, лежа в спальне на горячечных простынях, представлял, как там наверху - это Флор уронила подсвечник, а вот Вилли шаркает тапками, оставшимися от отца, тихий смех сменяется нежностью, и это тревожило мальчика. Он смотрел ненужные сны, утопая в мокрых подушках и раскидывал одеяла. Приносила завтрак сиделка, намывала его и причесывала, непослушная челка наползала опять на глаза, и слёз было не видно, а только румянец заливал иногда его щеки, и он с ненавистью их скоблил уже крепко сточенным лезвием.

Дело медленно шло на поправку, мальчик, как обезьянка, перебирался, костылями цепляясь за выступы; иногда Вилли делал массаж, залипая ладонями между тонких расколотых ребер, становилось легче дышать и теплей работало сердце. Вилли больше был молчуном, так мотор трудился вовнутрь. Доносилось подчас, что кого-то там на плавсредстве не поделили, но речь велась не о Флор. Контрабанда, наркотики и всегда рисковый достаток, постоянная гонка не за кем-то, но от кого, и все это в чужом преломлении зря казалось мальчишке поэтичным да романтичным, непристойно слезливым, уже не по возрасту бабьим. Он себе представлялся героем и брал приступом целые банды, но его возвращали на землю инвалидность и подростковость.

Если Вилли ему был примером и хотелось бы подражать развороту спины, осторожному шагу, когда он наверху раздевался, даже скрипу пружинной кровати под его надраенной тушей в обрамлении рыжих волос, то действительность отрезвляла. Мальчик лгал себе сколько возможно, но присутствие Флор, ее легкий смех с потолка осыпали звезды в постель, и тогда, как угрюмый зверек, мальчик лез в уголок, забиваясь в горькую боль и лелея несчастье. Ему некуда было исчезнуть, он полночи томился, повторяя в мыслях все то, что проделывал с девушкой Вилли, но ему не хватало фантазий. Словно рыцарь, мальчик стерег их утехи и шумные ссоры, он стоял - нет, лежал на часах, и с утра был прозрачней обычного, так что ахала санитарка, принося ему жиденький кофе и круассан пожирнее.

Через месяц полу-неволи, когда всё уже по расписанию, отстоялось, как после дождя в неглубокой канаве, в дом вломилась полиция, потребовав документы, и Вилли закрыли в наручники. Он лениво ступал за окном, не обернувшись на Флор и, конечно, на мальчика, будто не было их коммуналки.

Флор поджала губы, не плача, и осталась еще до зимы: лето все еще было в разгаре, но на переломе судьбы, - у него свои горные лыжи, фуникулер и качели. Наши бывшие мертвые отлетали на заоблачных скоростях, перебывав, как в стихах бы сказали, в гостях - у всего понемножку, но теперь уже мальчика не занимали следы, - ненасытная жажда жизни толкала его вдоль обочин, поднимала по лестнице и опускала на дно. И он рос над собой под доглядом укрывистых ясеней, где внизу протекал Рейн-канал и облетали листы уже не написанных книжек.


11 июня. Рассказ. Лучше всех.


Недолго думая, Лиза, которую все еще не подводили интуиция и чувство юмора, написала в рекламке: стройная женщина ищет веселого попивающего мужчину на постоянной основе - дважды в день ему делать минет. Жилье есть, обеды готовлю.

- И стала ждать водопада. Звонки скучать не заставили, жизнь начиналась с начала. Для научной работы ей предстояло проверить, какой потечет контингент. Кто как будет выеживаться, не желая казаться нищим, жадным и немощным, и сколько из них одиноки.

Совершенно непонятно почему, это вызвало ассоциацию юности. Подруга пережила трагедию, родила малыша и в депрессии кричала в телефонную трубку: приезжай немедленно, хватай такси, я убью его.

Сынишке только что дали имя, вдова-подруга с ним не справлялась - есть такие вечно ноющие и стонущие мамаши, которым все помогают. Лиза бросилась к их приятелю-психиатру, сняла с приема, ворвавшись в его кабинет, и они ринулись вместе. Он - под вечным страхом увольнения из-за прогула в наркоше, а Лиза - что теперь уже не успеют.

...Она щелкнула вставной планкой во рту на три зуба, выбитых в клинике, так как свои прохудились, и про себя рассмеялась насчет дважды в день и так далее. Тут лицо ее омрачилось: за дверью шло шевеление - померла соседка-голландка, выносили мебель родные, лишь бы стереть это в памяти и поскорее отделаться. Нужно было бежать за открыткой. Лиза долго не различала, покупала кладбищенские и надписывала по праздникам: есть цветная картинка - и ладно.

В доме все боялись смертей с тех самых пор, как с четвертого этажа, придвинув стул к перилам балкона, свел счеты с жизнью старик. Его тело упало, будто плоский взрыв от мешка, причем в удачное время, когда граждане грелись на солнышке, улыбаясь умильно, как кошки, которым как раз, как известно, до четвертого падать опасно. Лиза отогнала своих жирных мух в виде траурных воспоминаний и принялась за ответы.

Первым образовался мужчина, переминавшийся в трубке, будто рядом стоял на свидании. Его больше всего волновали параметры новой знакомой - 60-90 и далее, и что спиртное - с него. Будет устный контракт - или письменный. Он сказал, что пьет только по праздникам. Лиза явственно видела букет вялых ромашек за его сутулой спиной, шепелявые губы с невыскобленной щетиной. - Заикался клиент, уроненный нянькой в младенчестве, но его Лизе не было жалко.

Следом сразу ответила парню, - эти оба велись на любую, даже можно на трансвестита, лишь бы двигалось и соглашалось. Парень робко сказал, что в завязке, и зачем-то, что дома мама, потому пригласить он не может. Лиза бодро заверила в прямом тексте рекламы и взяла его координаты.

Третьей ей ответила женщина. Ничего лесбийского не было, - это точно звонил человек, нуждающийся в собеседнике и цепляющийся за соломинку. Если б все это было полночью, то она все равно бы звонила, извинялась, топталась на месте, повторялась и снова терялась в междометиях или кукареканьи. Лиза тихо зажгла сигаретку, приготовившись слушать подольше. Параллельно капали мысли, разбегаясь кругами по озеру. Лиза словно закинула камушек, он блинцами отсчитывал меру - непонятно, воды или воздуха. Лизе все не давало покоя, не чувствует ли соседка в своем новом небытии. Как младенец в утробе, не желающий на свободу, упирающийся головой и насильно призванный к жизни. Или как в летаргии, - сколько Лиза таких посещала, набирая их для диссертации, и всегда, застывая над койкой в ожидании и молчании, Лиза тоже надеялась, что бывает же чудо и что повезет ей присутствовать...

Собеседница Рина - вероятно, от "Катерины" - лепетала свое полушепотом, - очень трудно одной, ничего больше в жизни не светит, осознание возраста, и действительно лучше б напиться. Но ей плохо от алкоголя, хотя повышает давление... Лиза вспомнила невпопад, что с утра была на пробежке и, должно быть, невольно убила целый сонм насекомых. Интересно, когда наступаешь сознательно на червяка и улитку, то это пытка и казнь. А вот если обходишь букашек, но не видишь каждую блошку, то твоя совесть спокойна? Значит, ты уже не виновата? Получалось, убийство в этом случае только осознанно. Слепота нас оправдывает, глухота..., - Лиза вяло прислушалась к Рине.

Все же нет, любопытно, жива ли еще та подруга, да и тот озорной психиатр. Вырос мальчик, давно уж мужчина. - Может быть, тот сынок ей названивает. Жизнь раскидывает на ухабах, исчезают самые близкие. Лиза вспомнила, как с подругой делились они сокровенным, и как их обижали родители, и они девчонками плакали. А потом хохотали, обнявшись, - в детстве все сезоны сливаются, тебе сладко и кисло со сверхзвуковой скоростью, слёзы высохнуть не успевают, и вот ты уже на качелях. Лиза взлетела стремительно, так, что мокрая ветка черемухи обмахнула ее по лицу.

К ней подкрался город в тумане, где никогда не темнело. Лиза птицей, цепляясь когтями за шифер и жесть, ступала по крышам, потом прыгала в "классики" на расчерченном тротуаре, мел крошился в руке, где-то там догоняла подруга. Все любили друг друга, на экзаменах им завышали отметки, так как мало ли что впереди, сколько горя случится и боли.

Тихо звякнуло сообщение - как обычно, сосед сообщал, что к нему пришла проститутка и останется там ночевать. Лиза рада была, что теперь пару суток свободна, не нужно его проверять - как он ночью дышит под маской. С удивлением вспомнила, что ведь это ее бывший муж, разве что номинальный, но все же.

Рина выплыла из тумана, поводя дрожащим плечом и протягивая к ней руки. Говорила, что раньше была большая семья, тростниковая крыша и кроватки для малышей, и они с мужем в поле с рассвета заготавливали корма. Потом внуки разъехались, дети начали умирать, а последним не выдержал муж... - Лиза снова переключилась на будни и гнала теперь мысль, ну когда же там в Иерусалиме ортодоксов начнут лишать гражданства и выдворять из страны, если лезут они на полицию и мешают цивилизации. Не ее это дело, но все же. Захотелось проверить, куда продвинулся Трамп, но потерялась бы Рина. Ее нужно держать наплаву, переключить на психологов, если что - передать психиатру.

Память снова бежала по кругу, останавливаясь на углах и цепляясь за повороты.


- Рина, не уходи далеко, - произнесла она мягко, - вторая линия. Ты продиктуй мне свой номер. Да, он высветился, теперь вижу. Мы с тобой обязательно встретимся. Выпей чаю, поспи хоть немного. Ты теперь никогда не одна. Я всегда на подхвате.


Ей опять не давало покоя, - что-то там в этом городе было. Недосказанное, незаконченное. Отвлекли ее по дороге, отвернули от жизни и времени. Я же чувствую, - думала Лиза, - когда человека сжигают в крематории, ему больно по-настоящему, и с абортом не все еще ясно, как со сломанной веткой... Зазвонил телефон.


- Там же сказано, дважды. Для тебя, дорогой, можно трижды. Я красивая и молодая. Ты веган? Какие проблемы. Приготовлю без масла, пожалуйста. Привет папе и маме. Извини, теперь третья линия. Мы с тобой еще точно увидимся! Помни, ты самый лучший, приятель.


13 июня. Рассказ. На болоте.


Если быть честной, то начать мне надо бы так: друг, огромный здоровый мужчина, стоял и плакал оттого, что у него не стояло. А еще точней - потому, что слишком стояло,

он когда-то изменил своей жене - моей лучшей подруге - и наивно считал, что бог теперь мстит, и у них потому нет детей. Та смутная встречная женщина успела сделать аборт, и вот друг мой, недалекий, наивный и добрый, решил перенести акцент на сегодня, во всем обвиняя себя, но, как многие мужики, жену гоняя по клиникам вместо того, чтоб провериться там самому. Тривиальная наша юность.

Мы курили в общественном месте, когда полночь стирает различия и пробуждает звериную чуйку. Друг утирал от слёз бороду, я помочь ничем не могла, так как дело в прошлом и в мифах, но все же что-то там было по справедливости въедливо, как забытый на антресолях дневник - я однажды нашла такой в детстве с черно-белыми снимками мне совсем не знакомых подростков, с переписанными текстами песен, разукрашенными виньетками, где-то на чердаке съемной дачи в глуховатой карельской деревне. Это было немыслимым счастьем - перелистывать пожелания, почерк химическим карандашом, признания в любви, разводы слёз и чужую романтику, завершившуюся, нет сомнений, на колхозной ферме, где дояркой трудилась хозяйка, повзрослевшая раньше срока, обрюхаченная алкашом. Я даже знала примерно, что это тот самый Вовка, так похожий на валета червей из игральной колоды, и я классе в шестом целовала эту карту в Ленинграде под школьной партой, признаваясь молча в любви. Он еще потом, Вовка, возвращался из клуба, как обычно, пьяный мертвецки, и заснул на рельсах и шпалах. Так и прыгал на костыле, вихры трепыхались на солнце, иногда мы встречались на станции, где за хлебом вихляла длиннющая очередь местных - кто держал ее сидя на ящике, а кто свесил ноги с перрона.

Подвозили хлеб не всегда, его запах - духмяный и жаркий, сводящий скулы и слезящий глаза... - словом, в третий раз за рассказ появляется чей-то плач, так как прошлое видно нечетко. Но в той ссыльной области, можно в этом не сомневаться, перед летней грозой и поныне все так же накаляется и набухает свинец, трава ложится вдоль поля, становясь изжелта-салатной, и по ней гуляет самый божественный свет, призывающий церковь к ответу, как на любимых картинах. Бабы крестятся из-под платков, мужики проверяют махорку, лошадь ржет у забора с отломанною доской, а немытые дети гоняют друг друга вдоль привязи.

Раскодируя пространство, я читаю внятную запись, почему там примкнули к убийцам, с чистым сердцем и совестью, - препарируя память, следишь, чтобы скальпель не дрогнул, открывая все новые тайники - то ли напрочь забытые, то ли не извлеченные вовремя. Вот отец героя, воспитавший таких же убийц, как и сам он немецким старостой отличался на родословной. Я блуждаю в лесу, строевые сосны молчат, и тут я понимаю, что пора включить звук - как с родной речи перескакиваешь на иностранный, или с поэмы на прозу. Начинается радостный хор - он всегда был, но как-то мимо, как в немом кино старой ленты, а тут бушуют вороны, и сороки, выставив грудь, гордятся своим опереньем, и какая-то мелочь постреливает глазком, и деревья поют в унисон. Это бьется само по себе, независимо от населения. Оно так и осталось в трущобах, уплывая все дальше в сознании, утопая в болотах с морошкой и протягивая к нам руки, чтобы сдернуть с собой за компанию.

Я иду равнодушно по кочкам, ухватившись за колья и стволы искривленных березок, иногда припадаю ко мху, и сапог мгновенно затягивает, пузырится вода под подошвой, так мы играем со смертью в поддавки и нашу рулетку. Утираясь от комаров и раздавленной клюквы, я слежу по белому солнцу, где там может быть юг или север. Но болото дурачит, зовет тебя с разных сторон, ты теряешь корзинку с грибами и краюху мягкого хлеба с залипающим в мякоти пальцем. И, высовываясь на просвет между чащей и близкой грозой, наконец понимаешь, как жизнь коротка и прекрасна, и что нужно помиловать слабых и отпустить восвояси. И подальше держаться от сильных мира сего, заполонивших убожество. И от фронта с чужими своими.

Друг давно родил мальчика, собирает приданое в армию. У меня нет подруги, они все растворились в пространстве, но я ей всегда благодарна за вычищенный апельсин - как любила она и умела быть внимательной и хлопотливой, дольку освобождая от кожицы и поддерживая мои силы. Все мы одномоментны, и теперь, если живы - да и если мертвы, точно так же - иногда мы стоим на развилке, ковыряя землю кроссовкой, и включаем вдруг слух и зрение. Как комар, он тоненькой ниткой проникает в замшелые души, нарезает круги и сверлит, и ты вдруг замечаешь, что не станешь его убивать, а, отмахнувшись невольно, продолжаешь пить эту музыку.


Рассказ. Палитра.


Как-то не было слов утешения. Мы с ней шли по Восстания уже к переулку Баскова, на углу там ютился домашний кинотеатр "Луч", и я ее поучала: но ведь он же развелся! Ради тебя, дорогая. А она утирала лицо и, запинаясь, без терминов, все пыталась мне объяснить. Мол, что он перед сном, вместо маминой колыбельной, вставляет там что-то сзади, обняв ее со спины, шепчет ласковые признания - и ничего тебе дальше, она даже не знала оргазма, полагалось уснуть в тишине, так как завтра идти на работу.

У "Луча" нам было направо, слева питерский дом с узким лифтом, где стараешься не дышать соседу за воротник; мы вбегали в мою мастерскую, где на проволоке качался плафон-ведро из мятой бумаги, а в кухне на изразцах, переживших не только блокаду, но до этого и революцию, на камине сплошными рядами оттеняли пространство пустые бутылки любых мастей и размеров. Тут художники не просыхали и все в общем-то спали со всеми, как с натурщицами, банкометами или друзьями из детства. Никаких лишних драм - налакался с утра, а потом весь день лакируешь, в том числе чаем с вафлями, на которых паслись тараканы.

Я все думала в перерывах, как он собирался с ней дальше - с молодой и красивой, востребованной нарасхват, но поверившей, что его любит. Не мое это дело, но подружка все же моя, и я тихо ее обнадеживала. Понимая - он врет, не развелся.

Ощущение было от жизни, будто тащишь в гору свой виртуальный камень, а тот с вершины срывается и утягивает в свой ад. Перестройку мы проиграли, нищета уже наставала и друзья собирались уехать, кто куда за своими картинами. У меня был муж-алкоголик, и его я боготворила. Мастерская была нашей общей; муж, известный художник, принуждал меня делать аборты, так что в юности мы доигрались, а дальше старались напрасно. Он меня поколачивал, никого не стесняясь прилюдно, и уже пару раз подшивался. Каждый раз собутыльники убеждали его, что он гений, и это был повод к развязке, так как вечность ему "обеспечена". Муж тогда привозил в "жигулях" багажник мяса и рыбы, запекал все это со вкусом и кормил орущую братию, а я бегала официанткой.

По иронии судьбы, окна в окна смотрели на нас из квартиры врача-гинеколога, возвращавшего меня с того света, так как я мечтала о детях. Время четко чертило зигзаги, как теперь с эвтаназией, когда себя ловишь на мысли, что врачам угождаешь "на будущее": участковый твой будет последним, кого в этой жизни увидишь, - ведь у нас наконец разрешат, как в цивилизации принято, дома сделать укол и проститься. Так в целом мы представляли.

Осень разворошила свои кленовые залежи, покропила нас золотом и умыла багрянцем, а потом нацедила ледок, утром трескавшийся на лужах, как паутина для мухи. Всё тогда приводило в восторг, какую погоду ни выбери: все мы бурно общались, хохотали до изнеможенья, несмотря на проблемы и беды. Мы с подружкой не расставались, за вычетом ее личного, когда друг наконец появлялся. Он служил серьезным ученым, запутавшимся в студентках, постоянно его провоцировавших. Да, конечно, и он был влюблен, но боялся не удержать и жил с Катюшей по плану: нагружал ее интеллектом, изъяснялся как можно темней, напуская тумана там, где нужно да или нет, и она, открыв якорем ротик, внимала ему, как учителю. Взять с нее ему в общем-то нечего - кроме юности и талантов, а все это товар проходящий.

Словом, все мы отчетливо видели, что балласт его обременяет, наш ученый ждал эмиграции. Отправляли его по работе, возвращаться он не собирался. Если я, как каждая женщина, легко могу вызвать в воображении основную мужскую деталь в мельчайших подробностях, то Катюша была не в курсе, обрезан друг или нет. Не узнала она никогда, хотя помнила каждую родинку - но только выше и ниже. Говорить об изменах и горящих глазах кавалеров было тогда с ней бессмысленно, это цели не достигало. Она сразу смотрела в лицо - и никогда ниже пояса. А про секс табу даже с ближним, тем более с мамой и мужем.

Мы держали ее вроде дурочки, в то же время очень любили. Как приемную дочку, поскольку своих не предвиделось, и как маленькую сестру, потерявшуюся в мире взрослых. Рисовала она замечательно и всегда нашла бы работу, но по сути была бы женой - той, с которыми чаще скучают. Между делом варила б борщи, приносила потомство, как кошка, и мурлыкала по вечерам между тапочками и газетой, когда муж уставал от футбола. На нее всегда оборачивались и мужчины, и женщины. И когда она появлялась, то за ней вертелись все головы, как всегда реагируют на каблучки или смех, особенно люди в подпитии. Но она так решила - или просто выпала карта: только этот единственный, с указкой перед доской, подслеповатый профессор средних лет и спортивной сноровки. Что поделаешь, что не в постели.

В мастерской собиралась компания ленинградских поэтов и бардов, и тогда доносилось из окон о "Бразилии моей", выводимое басом и густым баритоном великолепного Лейкина; и Сережа Махотин, еще не ставший детским писателем, пел протяжно и нежно то, что оставил нам Бродский. Всех нас объединяла любовь и та самая дружба, что навеки и через всё - потому, что "всего" мы не знали. Были также там мальчик и девочка, сливавшиеся голосами так, что прочили общее будущее; почему-то они написали свой раздельный сценарий иначе, но от этого дальше не стали.

Часто сиживая на полу, на случайных подушках, подоконниках или диванах, мы читали стихи - километрами, сутками, запоминая их книгами. Иногда и художники присоединялись к компании, приходили Катюша и друг, выбивавшийся как-то из круга, так как был он сдержан и холоден. Да и что я добавлю о ней, если даже в щеку целовалась с закрытыми глазами, не представляя иначе.

Откуда что берется... Дантисту снятся зубы. Гинекологу - не позавидуешь... Какая штука - сон! Не всегда и распутаешь. Вот подходит ночью сзади к тебе человек, просто закрывает клетчатым пледом (это хотя бы понятно, - при распахнутых окнах зимой наяву замерзаешь в постели), еле чмокнет в висок и исчезнет. Ты не видишь, глаза ведь захлопнуты, но точно знаешь, кто это. И дальше главное: реально-то ты его, незапоминающегося ничем, видела пару раз в жизни лет 30 назад - минут по пять, может быть, и тебе он не нравился, и его давно нет на свете, он всегда обожал молодую красотку-жену (с ней вы несколько лет не общались), ты даже не помнишь его имени, и ее имени тоже. Как, кто, каким образом тебе вдруг его присылает? Ну не сидит он в подкорке и не ждет свиста собачкой. Спасибо, что не потащил за собой, помирать-то тебе рановато. А какие сонные ужасы приоткрыл нам ковид! Так, что не спите под утро, - всё же лучше, чем наши кошмары. Не нахожу объяснений. Я ж выбирала профессию, так как художнику снятся краски, палитра и кисти.

"Мой рафинированный город, как сахар, пахнет ацетоном"... Там вовеки твоя энергетика. Будь то мы сами с Катюшей, или мы с мужем, я заклеиваю синяки и рисую сверху побелкой. Или, может быть, Катин друг возвратился все же однажды, но мы точно с ним разминулись. Я ловлю кого-нибудь в облаке, настраиваюсь, окружаю энергией слова, а после, наверное, чувства. Образ сваливается с небес, различаешь подробности - наклон головы, завиток возле шеи, интонацию и ореол. Это пыль в единственном экземпляре, - что под микроскопом, что если поддашь ботинком, как банку из-под гуталина, - но память острей, чем реальность.


15 июня. Рассказ. Тревога.


Война кончилась, и ко всем возвращались мужья. А к ней нет - потому, что любая война всегда была только предлогом. Он не раз давал знать, что у него онкология, то есть, значит, не доверял, хотел сам по себе - зарыться в песок, струящийся между ладоней, и там молиться бессмертию. Каждый раз он придумывал новый рубеж, так как в классике это работало: дописать книгу, картину, снять фильм, сдать новый экзамен на прочность. Но стакан истончался, душа таяла и испарялась - по чуть-чуть, незаметно, когда только пригубишь, вберешь аромат, покатаешь на языке, щелкнешь-цокнешь - ах надо же, раритет, - и то ли пьяный от боли, то ли замерз от забвенья.

И еще теперь чаще казалось, вроде как в детстве переводная картинка проявляется в блюдце с водой, - это ты сидишь в поезде, даже в личном отдельном вагоне, и мчишься со скоростью звука, с неподвижностью света, неважно: тебе просто дали взглянуть, поучаствовать в общей гонке, набирающей обороты, чтобы врезать по тормозам, по твоим уже персонально. Неожиданно, словно молния, подкравшаяся без грома. Завернет за угол, спрячется, да как выскочит, когда ты особенно счастлив и вся жизнь у тебя впереди - и расколет веселое дерево. Как пылает красиво!

В общем, как ни крути, а любить не получалось наполовину. Или да или нет. Она пробовала так и сяк. Отодвигала: спасибо, было вкусно, наелась. Извините, но мы же веганы. Нам это не полагается. Но мы с вами где-то встречались. Или даже не так: извините, я вас не помню, в темноте меня с кем-то спутали. А как же тут перепутаешь, когда... Вот была такая игра, репейник. Идешь с компанией по обочине, срываешь фиолетовые головки с колючками - и бросаешь вдогонку. Прицепятся на одежду, запутаются в волосах.

Домой придешь - ореховый запах мочи или гречневой каши: здравствуй, родина, где ж ты прошлялась полжизни? Под кого подставляла шлагбаумы, тянула рельсы по полю, исколола лесами все пятки?

Каждый раз путь начинался с начала. От печки. Кипящей зимой и сочащейся снегом. В ней взрывались сосновые шишки, дымила ольха, сохли козлом провонявшие варежки, - север услужливо расстилал лыжню и сугробы, и теперь даже странно, как там можно было не потеряться, все это выдержать, бежать по свистку, пыхтя в клетчатый шарф, пока шнурки шапки-ушанки хлестали тебя по щекам, а ты все любил ее, родину. Она ж редкая стерва и курва, пену с кружки сдувает у пивного ларька - и хлобысь целиком, еще и по донышку стукнет. Что-то трезвой ее я не помню. Работящей - пожалуй, бывало. И грешила на сеновале за урожай и морковку. А чуть что не так - вилами в бок, разбегались соседские парни, по дороге теряли махорку. Из самострела пуляли по перевернутым крынкам, из рогатки прицеливались, но кто ж родину эту догонит.

И вот снова война, ей всегда собираться в поход, вещмешок там, палатка, туда на своих двоих - а обратно на трех в лучшем случае. Ни фига не слышишь, контуженный. Губами перебираешь, как лошадь, жующая сено. И ей тоже такого доставили. Он смотрит - не узнаёт. Медсестра, да и ладно. Дала бы то чашку, то утку. Хорошо с подушки глядеть, как ползает на карачках, подоткнув по шею подол, ситчик такой мелкий-праздничный, а она мокрой тряпкой елозит, руки красные в кровь, шелушатся, всё надраивает да поет. Интересно, что именно. В следующем году на том свете. Или нет, во саду ли в огороде. Желтый субмарин. У каждого своя - а у всех она одинакова.

Потом были ночные кошмары, врачи бегали с пистолетами, переливали, откачивали. И под утро забыться так сладко! Встает солнышком родина, платок поправит и светит. Осторожно так, скромно. Стесняется. В море глянет - в озеро, речку - улыбнется себе и окрепнет. Дел сегодня невпроворот. Не мешайтесь под ногами, мельтешите, как комары. Дождь или клавиши - цок-цок. И всё тот же пасьянс: не хотел при ней помирать или боялся ее хоронить, а война не кончалась, дымила.

Тут он ей говорит: никак покоя мне не дает, мы с тобой когда-то, далеко и неправда, недолго вместе пожили. Хорошо, значит, было. Немного так, целую жизнь. Разломив судьбу как краюху. Он во сне и на бегу даже не заметил, с кем именно. А я знаю, с пустыней. На ней ракушки налипли, раньше море там было (озеро слёз или речка), ежики переваливались, змейка шорк - а ты за ней в заросли, куда приведет тебя: дай погадаю, касатик, наперед всю правду скажу, воду живую и мертвую, молодильные яблочки.

Ну уж нет, там обратного пути не бывает. Расфокусированный взгляд в себя сужается, подкручивает оптику, блуждают образы и мысли. А ты их препарируешь, выплевываешь шелуху, да еще и приплясываешь. В самодеятельности научили.

Как ты собаку усыпил, так и женщину. Ну не брали Тузика в самолет. Поиграли и отодвинули: вегетарьянцы мы, ох уж ваша заливная рыба. Собаки линяют и чешутся, - вот и те наши, уж вечность проехала, а лают там за бортом, по курсу крыльями машут. На всех языках матерятся. Даже пилот пожурил: неразумные вы мои дети, меряться можно только возрастом. В конце жизни им соревноваться. Я вам судьбу дал, на безмене отвешивал, гирьки сам подбирал, а вы снова передрались, опять начинать мне приходится.

Мы подбоченимся, врем ему, что война, она все спишет, боевые ранения, амнезия без анестезии, а мы же шахматные фигуры, неуклюже нас двигают по чисту полю туда и сюда, еще и на счетчик поставили, часы тикают, играешь на время. И куда ты ни рыпайся, а голова лежит на коленках твоей ненаглядной - это в смысле что ты не видишь, - она, как там у вас говорится, любит тебя и, конечно, взаимно, уж прости, что так вышло и пошло.

А войну объявили опять. Чтобы жизнь никогда не кончалась. Она по рытвинам скачет, шашку наголо и все прочее тоже, орет - нет меня, нет! Боевая тревога. Так что вы мне будьте здоровы. Где страшнее диагноз, чем жизнь? Отоспимся еще где-то после. На ромашках да васильках. Это точно: только вперед.


18 июня. ++


Держись, мой друг. Зачем меня ты предал,

Не спрашиваю. Гость случайный, путник.

Так, видно, больно, что всегда по следу

Плетешься, не осилив аюрведу,

Как на иврите бы сказали, нудник.

И всё гадаешь - в пятницу ли, в среду

Закончатся метанья дел гламурных

И прекратим привычную беседу


О том о сем, - и я была пустыней

В камнях и ракушках, улитках, чтобы

Тебе сверкать. Так только мать о сыне

Печется, миражи вздымая и не

Прося воды, признания у гроба,

Когда меня и нет уже в помине,

А всё еще живем мы в слове оба,

Терзаем, плачем и смешим поныне.


++


Остаются тепло и легкость. Немного света.

На болотах он такой же нейтральный, блеклый.

Нерастрачена нежность, и черным котом примета

Рассекает судьбу - приючу его, пусть он около

На дубу качает чужую цепочку, стрелки

Что-то нынче совсем разрезвились по обе стороны,

Предвещая грозу, но и так не в своей тарелке

Головами крутят и зыркают глазом вороны.


Подведу итоги, пока ты отстал и топчешься,

Наше общество вам не годится в низинах, песенки

Там иные танцуют, а что умирать не хочется -

Значит, боль не вся вышла, спустившись с небесной лесенки.

Хорошо как нынче, стреножили ночь и возраст,

Больше вспомнишь, забыв себя на пустой дороге.

Я побуду возле, пока ты не слышишь возглас.

И подставлю руки, когда ты протянешь ноги.


++


Человек идет по дому,

Занавесив зеркала.

Жизнь была, ушла к другому,

И спасибо, что была.

У нее ремонт на базе

С перерывом на обед.

От нее другой в экстазе.

И спасибо ей, что нет.

Позвоню ей по мобилу -

Как там слышно, как дела?

Нет ей дела до могилы,

И спасибо, что ушла.

Хорошо поговорили,

Чай с вареньем, патефон.

Ты скажи, была ты или?..

Нет, конечно. Просто фон.

Ты так весело приснилась,

Как живые все вокруг.

Но ответь ты мне на милость,

Для чего нам новый круг?

- Друг мой ситный, - жизнь споткнется

О ступеньку, восходя. -

Я туда-сюда как солнце,

Лишь бы не было б дождя.

Много вас, на всех не хватит,

По сусекам замету.

Не скули ты на кровати,

Всё прими, как простоту.

Я надбавкою к зарплате

Эти слезы оботру.

У меня бушлат на вате -

Согревать твою сестру.

Замоталась я, устала, -

Чтоб скорей меня не стало.

И опять рожусь к утру.


19 июня. ++


Я говорю мгновенью: ты мое,

Как женщина, распятая в постели,

Жнивье на поле, к смерти воронье

Ван Гога, и там брезжит еле-еле

Не воскрешение из ничего,

А то, чего не будет в самом деле,

Но не отнимешь нимба у него.


Чеканя расползающуюся

Медузу-плоть по образу-подобью,

Я соблюду приличия, гостя

На этом свете, чтобы малой кровью

Отделаться, перешагнуть рубеж,

Ступая меж своих теней и масок.

Застынь, мгновенье. Прояснись и врежь

Наотмашь буйством лирики и красок.


Секс через боль. Стремление к мечте -

Через страданье. В нашей суете

Мы забываем, что бываем живы.

Постылы эти, опоздали те,

Снимает ад последние зажимы,

Лимонница перебирает гамму,

Перевирает детка папу-маму,

В последний миг вдруг видишь облака

И там, за ними, жизнь издалека.


++


Кто я тебе? Охрипший голос твой,

Курлычущий, когда тебе не спится?

След на подушке и под головой

Твоей, уставший гулливер, конвой -

В линеечку построенные птицы?

Зачем тебе мы, путники, в гостях

Задержанные после пережора

И пересыпа? Где-то в новостях

Ты нас пометишь в качестве мажора.

Ажур чулок, заправленный в трусы,

Увязший в сетке мяч, ворота мимо, -

Как до твоей нейтральной полосы

Еще ползти, не будучи любимой?

Из-за решетки, под прожектора,

Предав своих, не выдержавши пыток, -

Скажи, когда нам наконец пора,

Чтобы тебе не влом и не в убыток?

Еще не всех похоронив, уняв

Чужую боль не до скончанья света, -

Обняв других, скажи мне, у меня

Есть шанс уйти хотя бы от ответа?

- Молчит господь, перебирает плоть,

Там пыль и прах, в нем затерялось слово.

Еще страничку дай переполоть.

И забирай, где после точки - снова.


++


Бог умирал без Страшного суда.

Ему вломили, значит, не туда.

И в подворотне, где кормил он птиц,

По белым перьям выследили или

К нему припали, чтоб он тоже ниц

Лежал, как оккупант в чужой могиле.


Его носком ботинка так и сяк

Вертели на допросе у помойки -

Не отпирайся, мол, с какой попойки

Свалился на ночь глядя ты, босяк.


Потом его тащили за бугор,

Чтоб он своих расстреливал из пушки:

Слетел с катушек или с дальних гор,

Но поучаствовал в своей хлопушке.


Ему сказали - будь у нас царем,

Ты сам придумал эту заваруху.

Сначала ты убьешь, а мы умрем,

Тебя прихлопнув на плацу, как муху.


Бог растерялся. У него с души

Не падал камень и болели ноги.

Ах, как же розы были хороши,

Коловшие Тургенева с дороги.


Хотелось жить, любить и на заре

Считать ворон и ангелов заблудших.

А лучше человеком поскорей

Стать, если богом не выходит лучше -


А только боком вышло, как всегда.

Последнее желанье, самокрутка,

Живая или мертвая вода,

А все же богом умирать так трудно.


И только видел он в своем конце

Не пулю, прозвеневшую в тумане,

А ту в терновом траурном венце -

Ату ее, прошедшую в романе,


Что дочитать он не успел, забыл,

Был занят вечным, подсчитав убытки.

Хотел забыться, на краю избы

Стоял и ждал с той стороны калитки,


В окно смотрел - она качала дочь

С его лицом, скорей с его личиной.

И он любил, и он хотел помочь -

Когда бы был не богом, а мужчиной.


20 июня. ++


Мотылька завернули в поля.

Рассыпная, как гречка, земля.

И как звезды, сквозь сито ее

Процедило на свет воронье.


Мотыльков не бывает - они

Тоже бабочки, так мне сказали,

Когда глупо транжирила дни

На транзитном и пьяном вокзале.


Он качался меж глаз, в куполах

И прожекторах строя иллюзии,

Что когда-нибудь не при делах

В ту же самую точку вернусь я.


Там все тот же пустой чемодан

Человеком подложен под голову,

Человек был бы богом мне дан,

Если б не замечала подлога я.


Он шатался по миру один,

Строил глазки мне на расстоянии,

Мерял маски, пока из седин

Не поперли награды и звания.


Он деньгами собрался сорить,

Накопив на ромашках нектару.

Мотылек, нам о чем говорить,

Составляя небесную пару?


На различных плетет языках

Наша недоросль колыбельные.

Расползаются письма в руках,

Кое-как продержусь на пределе я.


Ты на сдачу мне выдай паек,

Светлячок мне в пространстве положен.

И меня подожди, мотылек,

Там, где встретиться нам невозможно.


++


Любви нелетная погода.

Всё не настроиться на лад.

Рук ослепительна свобода,

А всё же проза и догляд.

Он так и сяк, но эта нежность,

Заучена и невпопад,

Уже тиха как неизбежность.

Стихами так не говорят.

И водопады не струятся,

Сверкая солнцем и дрожа

В едином драгоценном танце,

Где усмиряется душа.

Мгновенье вечностью объято,

Меняясь в поиске двойном,

И так томительна расплата

Вершины, напоенной дном.

И, все сезоны перепутав,

Не зная дат и адресов,

Как будто наступает утро,

Тебя задвинув на засов.

И сладкий плен тяжелой лапой

Тебя придерживает, где

Под солнцем, под луной и лампой

Свет проступает в наготе.

Так сквозь нее молился странник,

Не в силах больше скоротать

Тот путь, где был ее избранник,

Чтоб тело дьяволу продать.


21 июня. ++


"...Антонио Грустит, тревожась за свои товары". Шекспир.


Все нужно вовремя. Прощаюсь я при жизни,

Антонио, с твоей счастливой маской,

Что не посмел ты даже приподнять,

Чтоб указать с тобой тропинку в высь мне.

А как молила я тебя! Но ласков

Ты не был, - так ребенка учит мать,

Шпыняя и огрехи не прощая,

Пока сто раз он не напишет слова,

Под утро засыпая над столом.

Мать сонного обнимет, но в хлыща ли

Он превратится или же в святого,

Она не знает - ну и поделом.

Ты сквозь меня и сам не раз молился,

Блудил и в мыслях целовал и нежил,

Но просыпался в тех же простынях,

Где проститутка, а не птица в выси

Была, как подобает неизбежно,

Тебе на совесть или ей на страх.

Молчанье - грех. И скрытность преступленьем

Становится, как на посту шестерка,

Когда добро пытается учить

Своим иконам, ставя на колени,

Как будто хуже нет, чем эта порка

И не полученный к обеду чин.

Любить нельзя заочно, и подстрочник

Оригинала не заменит так же,

Как зеркало и тень - твое лицо.

А небо - нет, не пустота, - проточна,

Река воде стоячей не укажет,

Когда лучом впадает в озерцо.

Меня теперь течение уносит.

Сознанье сеткой занято, укрыться

От взгляда своего, скажи мне, где,

Как не ответом призрачным в вопросе

И не лицом, в чужие вперясь лица -

Косой на камень, сушею в воде.

Ты все растратил, растерял, швыряя

На берегу осколки от безделья -

И впрямь не склеить и не растопить.

Мечта ржавеет, и умаслить я ли

Теперь возьмусь? Для твоего веселья

Других придется из меня лепить.

И что с того, что всеми позабыта?

Та эстафета повторится снова,

Хоть выбирай из четырех сторон, -

Лакаем все из одного корыта,

И рикошетом полетит, как слово,

Запущенный тобой однажды дрон.

Пластичность чувств не вызывает схваток.

Прилаживая к яви, что имеем,

Жалею лишь о том, как мелок ты,

Дружок мой милый, и тебе не надо

Теперь жестоким быть к себе, - и мне ли,

Антонио, спускаться с высоты!


++


Все гонорары кончились и пряники.

Цветы увяли, в целлофане новых -

Мне на поминки разве что, где странники

Шушукаются, приглушая норов.

Им скоро вслед, а так поди не хочется,

Еще футбол и на юга билеты,

Свидание, и книжка не окончена,

И похудеть бы перед пляжем к лету.

А там и дети вырастут, куда ж они

Без нас, кто шарф поправит, кто картавость?

- Да я на свадьбу. Мама. Как положено.

Я с ними никогда не расставалась.

Дверь лифта хлопнет. Ключ в замке провертится.

Ошиблись адресом. Идите лесом.

Как тяжело себя спасать от смерти-то,

Особенно, когда ты тут проездом.


++


Душа белая или черная?

И прозрачная, и ученая.

Небо - это враг, на земле пока:

У него строка самолетная.

А потом война тебе далека,

Все герои мы, все мы ротные.

Уворачивайся ты или нет,

В одну сторону тебе взят билет.

И не важно там, как погиб и жил,

На ромашке гадал, из рюмашки пил.

Там в обратный путь, паровоз пыхтит,

Не собьешь ты шаг, и с того пути.


22 июня. ++


Снимаю тело. Кужуру. Комар

Мне в помощь. Обнажается сначала

"Немного солнца", первобытный дар,

Который я от неба получала,

В зигзагах тьмы кромешной, - серый цвет,

Которому еще названья нет.


Под морем - кладбище рекИ и соль

Земли, и я туда ползком, украдкой,

Себя страшась, но исподволь изволь

Передвигаться, и в пучине шаткой

Простые смыслы постигать - они

Тебе сияют, поздние огни.


Мерцает плоть, оставленная жить.

Как поцелуи, сладко испаренье

Сиюминутного, и ворожить

Себе ты можешь дальше без зазренья -

Когда бы совесть у тебя была,

Высматривающая из угла, -


Волна без моря. Сами по себе.

Синдром Адели (он ее не любит).

Всё неподвижно. Перекор толпе

Как перекур, а дальше - выйти в люди.

Соединиться по законам дна.

И лги, что у тебя она одна.


Мы вширь растем, но в вышину никак

Не просочиться голосом и светом.

Замахиваясь, разожми кулак,

С ответом опоздав и с кругосветом.

Нет разницы - убить и помахать,

Закапывать - и молча помогать.


Соленый ток во мне дрожит слегка.

Я пропиталась и дождем, и снегом.

Свет запредельный вроде молока

Меня вскормил, но он со мною не был.

Мужчина - был. Лица не помню, смех -

Единственный. Такой же, что у всех.


++


Всегда ты кролик чей-нибудь подопытный.

Медь осьминога, голубая кровь

Его сочится, вероятно, чтобы ты

Сам испытал не за железом робота

И пластиком тлетворную любовь.


Расчеловечен мир вокруг, мой маленький,

Но, голову твою на грудь склоня,

Тот карлик Блока из бессонной спаленки

Тебе подарит, мой цветочек аленький,

Свой поцелуй, всю душу леденя.


И все равно, любовь реальна или же

Из пластилина он придумал, чтоб

Она сравнялась с тем, что вместе вылежим

С тобой вдвоем - да впрочем, ты осилишь ли,

Венцом терновым расцарапав лоб?


23 июня. ++


Экстракт поэзии, как яд.

Задушит смерть меня в объятьях.

И каждый будет ей объят

На полуслове и некстати.

Вот близкие уже стоят,

Скучая-плача у кровати.


Но увернешься или нет,

А каждый миг пылинкой дышит

Тех пройденных до нас планет,

И вот опять стучат по крыше -

Неважно, труд или минет

На скатерти прилежно вышит.


Меня глотая с огоньком,

Как звёзды; поперхнувшись рифмой,

Ты обо всех и ни о ком

Вздыхаешь, сам не зная, жив ли.

А кровь, казалось, с молоком.

Зря только память ворошили.


++


На подземных этажах планеты

Смерти нету - соль и водопады.

Лица отражают, как монеты,

Всё, о чем заботиться не надо.

Дайвер мой струится осьминогом,

Водоросли тело обтекают.

Впереди бескрайняя дорога,

То ли небо там, а то река ли.

Облака на небосводе тонут,

Перевернутые в отраженьи,

Или мы одно с тобою. То ли

Вообще не жили. Неужели.


++


Радость моя, хорошо тебя напоследок,

Погружаясь в пучину, слышать и через вату

Понимать и любить потому, что я только слепок,

Вроде раковины на дне, стоваттный.

Всё простила тебе я, остались лишь эти крохи -

Просто эхо искривлено траекторией,

По которой мы следовали, как тень эпохи,

По поверхности слюдяного моря.

Что устал ты плыть, так на то и мужчина,

И по чину помада чужая, объятья,

Но опять по следу, как чертовщина,

То, что все мы сестры, а на поверку братья.

Переспорил, считай, если тебе так важно

Тот кораблик бумажный перезапустить в пространство.

Моряка провожая, я поднимусь на башню,

Помашу платочком: прощай же и снова здравствуй.

Я была пустыней тебе и глотком прохлады.

Твой последний вздох все равно сопряжен со мною.

И женою я, да и смертью (когда так надо),

Проходящей чужой стороною.


++


Я так на них нацеливаю взгляд:

они нас все с тобой переживут,

как за окном бегущие подряд

в вагоне смерти ветви, там и тут,

а купола тем более, со стен

стирая наши отраженья вкривь

и накось, вне законов и систем, -

так архитектор их заговорил.

Я в невесомости по грудь уже,

мне гравитация - тебе тюрьма.

Но на заплечном этом рубеже

от наших кож и рубищ бахрома.

Особняки в каналы оползли,

и реки вспять, а площадной баланс

всё дебет-кредит сводит общим "пли",

в виду имея и имея нас.

И хлеба нет, как не было, паяц

не так смешит, поскольку на ходу

мышей не ловит и, пускаясь в пляс,

он на крови скользит, а не по льду.

Короче, всё останется, как есть,

оно статично, это мы летим

до остановки следующей, ведь

начало жизни и конец пути.


++


Я виновата, что ни говори.

Убийство зреет у меня внутри.

За вашу коллективную вину

Меня без крыльев повлекут ко дну.

Так демона хлестали по щекам

За то, что не в то время и не там.

Найдут и спросят, этот высший суд

Мои друзья в себе самих несут.


Я оккупантка, это я сожгла

Чужие хаты, мучила детей,

Стреляла в слабых и из-за угла

На раненых бросалась в темноте.

Я угоняла в рабство, сколько птиц,

Зверей и стариков на мне висит,

На совести - не скажешь: вместо лиц

Тупые рожи ставят нам на вид.


Я отличилась. Лычки, премиал,

Курорты в Подмосковье и Сочах.

Что бог не дОдал, то пахан мне дал,

Он вез Россию на моих плечах.

И если дрон собьется с курса, ты

Подправь прицел, чтоб метил он точней

За Украину там, где с высоты

Бог видит всё и думает о ней.


26 июня. ++


Не обольщайся, я тебя люблю.

Хотя другой отдам и по рублю

Не ради рифмы, не жеманясь, просто

Тот перекресток пройден вкривь и вкось,

Как в горле кость застряв, как для наброска

Чужда картина - хоть в корзину брось.


Там что-то было важное в прошедшем,

И до сих пор об этом ветер шепчет -

Закрой окно, зачем нам сквозняки?

Как говорят, кольцо с руки - и ладно,

Чтоб неповадно больше, а крюки

С веревкой обходи - ты мне не рад, но

Тут не поскольку я, а вопреки.


Мне блудный сын теперь и впрямь не нужен

Ни женихом пропившимся, ни мужем,

Тебя на тень я подсадила, чтоб

Портрет со стенки, а точнее, рамка,

След от нее был краше, чем нас в гроб

Запихивают - и залижут ранку,


Верней, запьют, не взбалтывая, хлеб

Чтоб не промок. Минутное молчанье

Вмещает жизнь, как твой рюкзак с вещами.

А смерть - всего лишь сновиденье, блеф.


Острей есть тема, и любой подросток

Играет в этот фатум и наперсток.

Он, от себя стараясь ускользнуть,

Не понимает, где же невесомость, -

Всё только самость и пунктирный путь

Желанья, к цели движущий искомой,


Чтоб как-нибудь не ныло и не жгло

То, что опять глаза заволокло.

Ах, огурцы-бананы раньше вянут,

Чем их используют себе назло,

Впиваясь рукояткою в диваны

И между ног пронзая, как стекло.


Не это странно: все мы звери в клетке

Своих страстей, и я доем объедки

Чужих объятий и помады там,

Где наша память по ночам крадется,

Щекочет и петляет по пятам,

Дробя луну на самом дне колодца.


Гляди, в оргазме разевает рот

Она сама, блюя наоборот.

Всё только секса на доске гладильной

Морщины внятные, сторожевые,

Водою обливают молодильной

И нас с тобой, пока еще мы живы.


Болтаясь где-то там между колен,

Опять девицу забирают в плен.

Прости, толк в устрицах всегда мне чужд

Был, что-то вместе с перцем и лимоном -

Желательно еще, когда не муж,

И менее всего перед законом.


Но ото льда и я не откажусь:

Он притупляет хоть не страсть, но грусть.

А быстро тает. И остаток дней

Нам порознь пусть гуманней, но не слаще.

А что любовь? Не вспоминай о ней.

Когда она бывает настоящей?


От гравитации, припав к тискам,

А то от водки, бьющей по вискам?

Она лишь путь от одного к другому,

Из пункта Б обратно будет А.

Смотри, она уже подходит к дому.

Закрой окно: сквозняк и облака.


27 июня. Рассказ. На выход.


Наконец ветер стих, мы болтались на верхней палубе, уже все испробовав и не зная, чем больше занять себя. И от скуки я согласилась посидеть с ним в шезлонгах и послушать старую сплетню. Все мои спутники были падки на это дело куда старательней женщин, - те хотя бы вздыхали пронзительно, а эти, особенно старые, привирали нещадно, каждый раз повторяясь и приукрашая события.

Время было у нас до обеда, в ресторане звенели приборы, и еще после царского завтрака мы незаметно отплевывали ассорти из черт знает чего, мелкие косточки фруктов и поцокивали языком. В тот период как раз стало модным сочинять из рыбы пирожные, а из каштанов гуляш, и я вяло помешивала яркой трубочкой нечто в бокале, а мой спутник прикуривал - тоже было неясно, электронное или простое.

Наш прогулочный лайнер, или как там его называли, то пыхтел и посвистывал, раздвигая тугие барашки, то боками терся у берега, нагоняя сон и волну. Проходили мы Кельн - или нет, капитан говорил в микрофон, подражая пилотам, но звучало как на вокзале, когда мерзкий голос диктует на двух-трех языках: граждане, мамзели с нимфетками и господа с животами, отойдите от правого поручня, у вас слева по краю очередная деревня, всеми брошенная с Первой мировой, и замок с привидениями, угнанными во Вторую союзными войсками, - и шли дальше названия-даты.

Хуже нет, чем мужское поклонение, но вчера допоздна были танцы, и мои кавалеры не выспались, провожая дам до аборта, что мне тоже сулило разрядку. Наша верхняя палуба охранялась от солнца зонтами, натыканными кое-как в произвольном порядке на шахматных клетках, предоставленных ученикам. Посредине зиял там бассейн для одинокой золотой рыбки хозяина; весь маршрут ничего не сулил, мимо нас пробегали в беспамятство берега с холмами и слабым подобием леса, а река извивалась вперед, как под клиентом слишком опытная танцовщица, выгибаясь туда и обратно.

Чтобы хотя бы быть вежливой, я спросила его, ткнув рукой в облака:


- Это что, Ваш собственный мальчик?..


Спутник, скаля ниточкой зубы и натягивая усы, со значением покивал. Но тут же - нет, замотал головою.


- Я приставлен к нему провожающим. От родителей, вроде эскорта.


Там, на дальнем конце пьяной палубы, заходившейся иногда, словно слон гудел под туристом, виднелась фигурка мальчишки. Я бы даже в нем видела юношу, но мешала костлявость в плечах и коленки кузнечика, кругло вывернутые не туда. И, пожалуй, понурость лица, опрокинутого в волну, и беспомощность выражения этих глаз, что застала я утром за столиком.


- И что, сам он не может?


- Не совсем. Больничное дело.


Я еще раз прищурилась вдаль: ничего инвалидного, просто парень как все, без ужимок.

В рубке что-то заело: на минуту там грянула песня, неестественная в тишине убегавшей стремительно ряски, камышей вместе с утками и пружинящих цапель. Кто-то вежливо выругался: на реке за шум штрафовали. А немецкий крестьянин с удовольствием доносил, почему его не прокатили.

Я глядела на пахоту пОля, устремлявшуюся поверх неба; над ней реяли чайки со скрипом и орали вроде младенцев. Отвлекаясь от сонного спутника, я витала в нездешних краях: ...она всегда меня удивляла.

Откуда ее к нам везли, вообще с каких кладбищ? Эту хилую, больничную землю-прах, наше искусственное дыхание, пропитавшее бронхи и гланды зимой, и никаким пломбиром и прочим невозможно было проветрить, сгладить и смазать ее сквозящие раны. Где ее рыли и брали? Я копала ее и под грядки, пробовала с лопаты, ела с хрустящей морковкой или редиской, использовала под клумбы. И нигде больше в мире я такой ее не встречала, как в наших детских песочницах и на пляже возле залива, где мы строили замки, куличики, бросали в глаза другим малышам, играя в фашистов. Это наша земля, наша почва, пискаревская пыль или жирная вместе с червями, что таскала я для рыбалки, или просто могильная, от которой отводишь взгляд и стараешься не фиксировать, чтобы ночью тебе не являлась.

Говорили еще, она скудная. Неплодоносящая, как нерожавшая баба - но она исхитрялась пробивать ростки сквозь асфальт, былинки - прозрачные, с недоношенным тельцем медузы, качавшиеся сквозняком, и так радовала эта падавшая головка одуванчика или репья, унавоженная протекавшей мимо собакой или пьяным гулящим соседом.


- Госпожа, ваш новый коктейль. - Улыбался мне немец-стюард в накрахмаленной криво рубахе, переходящей в передник. Взгляд его сиял свежей сталью, разве только обламывать зубы.

Я терпеть не могла гладкость чеховского нарратива, и меня раздражала стабильность. По маршруту слева и справа, послезавтра и уже вечно; те же самые пассажиры, типажи и плоские шутки.

Рядом с нами у поручней пришвартовались две дамы, но подслушивать им надоело. Одна хохотала искусственно и махала веером ветру. Видно, ночью ее ухажер... - впрочем, тут я снова ошиблась: она клеила третью спутницу, появившуюся над ступенькой. Тут опять объявили про бинго и лотерею. И, конечно же, конкурс костюмов, что заставило третью заповизгивать слишком истошно, поправляя бретельку таким именно образом, чтобы грудь открывалась пошире. Я была всегда женщиной-женщиной, так что знала все те же приемы, но до них еще не опускалась.


- Ну и что там конкретно больничного? - Обворожила я спутника своим тонким, как гиря, вниманием.


- Мальчик дважды пытался свести счеты с жизнью, - высокопарно ответствовал немец.


В неподходящие моменты меня посещают находки. В этот раз - объявление. Нужно дать его прямо в газету. Или можно на сайты знакомств: "Уберегу от простаты!".


- Его заманили в Батуми - это знаете, Грузия?.. Там у них сейчас вспышка СПИДа. Но у него ВИЧ, повезло. Хлебосольные люди, опытные.


- Даже не сомневаюсь: уговорили попробовать и потом еще подливали. А какие прогнозы?


- Уже вроде бы благоприятные.


Сколько знаю я этих историй. Замечательные грузинские мужики с лоснящимися от шашлыков и красных вин лицами. Как и везде на Кавказе. Полный стол и слаженный хор. Удивительное мужское многоголосье. Там же влюбляешься в каждого. Но пацан-то еще не успел. Ему просто не дали времени. Один поил, другой сзади стоял и наяривал, двое еще на подхвате.

Нас тряхнуло на повороте, хотя в общем-то мы шли плавно, рассекая затухшую воду там, где жарило солнце. Спутник мой спал с приоткрытым в младенчестве ртом, по усам сочилась слюна, и он видел счастливые сны. В его пальцах тлела сигара - наконец я ее разглядела.

С конца палубы двигался мальчик. Я спросила, переходя с немецкого на русский:


- Ты язык наш еще не забыл?..


Он застенчиво улыбнулся.


- Хочешь, дам тебе томик Чехова? Можем вместе делать костюмы. Ты займешь тут первое место. Знаешь, приз какой?..

Он нагнулся ко мне, я шепнула. Мы потом еще долго смеялись.


- Ну не помню, что после Кельна. А экскурсия точно в замке. Всё тут всегда повторяется, - кольцо просто нужно разъять. И я знаю, где именно выход.


Рассказ. Рэп.


По реке сквозил пароход, пыхал красной трубой и изображал другое столетие. Борт вспотел от жары: с утра уже было под сорок. Сильва выскочила из воды и улеглась на мостках так, чтоб не было видно груди через сомкнутые ладони. Незнакомый мужчина напряженно следил, как колышутся завитки на ее тревожном затылке, и мечтал - понятно, о чем, так как есть же мужская статистика.

Сильва знала все это насквозь, потому ее не волновал какой-то угрюмый голландец, погрузившийся в сладкую дрему, прерываемую то выхлопом удалявшегося корабля, то несдержанным мокрым дыханием. Освободив еще скользкую в капельках руку, Сильва выпростала оранжад из пляжного рюкзачка - впрочем, пусть это будет нарзан или даже шампанское, - явь подпрыгивала водомеркой на кривых и тощих ногах, не удерживала равновесие и переключалась на сказки.

Они в общем-то были рассказаны со счастливым и горьким концом, жизнь дошла уже до половины, перехлестнувшись страницей, и предлагала смириться - так, как делает продавщица, недовешивая колбасу и нарочно шурша целлофаном. Она преданно смотрит в глаза, играя в предельную честность и выпрашивая согласие: мол, и мне полагается жить, разбежимся скорей и забудем.

Но оно как-то не забывалось, заставляя просчитывать заново, где там в прошлом какие ошибки, опечатки и пальчики, сложенные крестом - мол, клянусь тебе не всамделишно, а понарошку, как будто. Сильва быстро худела, изведя себя этим допросом и приняв на сердце вину за весь мир и прошлое с будущим.


- Вы здесь часто бываете?.. - устремился к ней незнакомец, чтоб завязать разговор, и Сильва поставила галочку: безразлично теперь или нет, состоится ли приключение, - вот и новый приятель в кармане.


- Каждый день с начала жары.


- Как терпят они на востоке?! У нас-то всего лишь неделя, а в Дубае...


- Давайте не будем. Расскажите мне лучше о лыжах.


Это повод дальше не слушать, углубиться в себя и заснуть, пока он тебе исповедуется. Ясно, домик в провинции, доставшийся от отца, дед-священник - должно быть, католик. Перестроенная конюшня, где теперь гостевая и спальня. - Ах, так Вы разбираетесь и в прополке-обрезке? Жалко вишни, теперь пересохнут. Нет, пока еще не зачервивели. У нас тоже есть пруд, приезжайте, я тут как раз на машине...

Сильва часто теперь вспоминала, как когда-то Максим говорил: я простой докторишка, потому тебе не интересен. Она искренне удивлялась: разве есть профессия лучше?.. Годы шли, позже десятилетия, и Максим растворился в тумане; долетали обрывки вестей, что он выжил в лавине, спас каких-то глупых туристов, поставил горный рекорд - чтобы что-то себе доказать, окруженный железными кубками, словно стрелами на ограде. Там внутри выпивали, не чокаясь; произносили тирады. Но она знала все, что он чувствует. Кроме долга и самопожертвования, оставалась пустая судьба с неразрезанными листами и оставленными закладками. Ей хотелось обнять его голову, наверняка облысевшую, и прижать его острые уши, будто у гончей собаки, запыхавшейся и одряхлевшей. Ей хотелось скорей его вылечить и воздать все то, что он походя раздавал своим пациентам, вечно ноющим и меркантильным.


- Дом бы лучше продать, но ведь это фамильная память, - донеслось до нее от причала, где голландец мял самокрутку, не решаясь заклеить края и потерять силу воли. - Я бросал уже несколько раз, но всегда потом что-то случается.


Приближалась баржа, там скалой возвышалось железо перекрученных велосипедов, утонувших в этом году, и другой металлический хлам, наполняющий наши каналы. Ей навстречу прыгал кораблик неизвестной породы, между яхтой и глиссером, как сказали бы раньше. Там отплясывали канкан полуголые бизнесмены.


- Номикай. - Провожая их взглядом, усмехнулась Сильва в пространство.


- Что, простите? - не понял голландец.


- После работы вполне японская пьянка. Расслабуха по-нашему, - Сильва слушала музыку, доносившуюся из ялика, а голландец спрыгнул с мостков окунуться, но там было мелко.


Сильва мысленно переключилась на друга вроде Безухова; проведя при ней много лет, что-то мямля и блея сквозь толстые линзы очков, этот Пьер... тоже где-нибудь жил, и Сильва часто мечтала, что столкнется с ним на вокзале или, скажем, в одном самолете по дороге в библиотеку. Мысли путались, как клубок, растрепанный кошкой, и гоняли по кругу, играя друг с другом в пятнашки. Как-то Сильва встретила женщину, обожавшую Пьера, и узнала, что он растолстел, стал похож на Обломова, даже сделался "жирной личинкой". И вот это ее поразило отношением, пренебреженьем. Понимая, что правда за женщиной, она внутренне сопротивлялась: для нее самой друг оставался неуклюжим, возвышенно мудрым и веселым советчиком, и она все пыталась сложить эти две половинки остриями напротив, как чашку. И все время резала пальцы.


- Я согласна, поедем. - Сильва вытянулась в полный рост, больше не прикрываясь руками и расправила белое платье.


- У меня там бутылки во льду, - засуетился голландец. Сильва вспомнила, что забыла узнать его имя, а теперь спросить неудобно.


Они вышли к кабриолету, отогнули верх и погнали, почти одни на дороге, так как все охлаждались в кафешках.


- Не дотянет до сорока. Наоборот, уже падает. - Он теперь стал очень уверенным, включил рэп, ненавидимый Сильвой, но ей было уже безразлично.


1 июля. ++


Народ всегда был гумусом, и смерть

Не так брезглива, как девица в теле.

Конвейер смерти пашет на земле и

Всё ест из рук неспешно, еле-еле,

И поглощает, что нам не суметь.


Опять комедь бежит вперед собачкой:

Смеясь, прощаться с дорогими легче,

Вот так любовник сзади, взяв за плечи,

Перевернет к себе до новой встречи,

Так будь ему рабыней и заначкой.


Гордыни нет, когда любовь по следу

Обшаривает наш веселый лагерь,

Где на лице напишут, раз бумаги

Нет, раз и два и не было отваги

Копать всё от забора до обеда -


Так напоследок родина блестит,

Как травести в шампанском и букете

Лицом. Скажи, а как там наши дети

Перемахнут колючку и столетье,

Сметая отраженье на пути?


2 июля. ++


Все кашляет посмертно и лукавит

В вагоне устриц Чехов привозной -

А ну еще появится какая,

На этот свет согласная со мной.

Ему там было холодно, средь этих,

И створок перещелкать, и грехов,

И сад вишневый каждое столетье

Рождается и плачет из стихов.

Не доломали веток, закопали,

"Я умираю" шепчет всякий раз

Чужими и молочными губами,

Разомкнутыми напоказ.


(Чехов вернулся в Россию в поезде с устрицами).


++


У тебя, конечно, утро. У меня, понятно, ночь.

Мы всегда в противовесе, жизнь прошла и сутки прочь.

Вспышка мозга перед смертью фейерверк прощальный даст -

Эй, встречая на том свете, обнимите крепче нас!

У тебя всё то же лето. У меня опять зима.

Так любила, что за это без тебя сошла с ума.

Время я слегка раздвину - попрощаться с дорогими,

И опять сума-тюрьма.

Зависая между Бродским с Мандельштамом между строк,

Равновесие отыщешь, а любви не будет впрок.

И разлягусь я пустыней под стопами лишь затем,

Чтобы ты меня, как ныне, перепутал в темноте.

Горстью сжал песок, развеял, пару ракушек поднял,

И не вспомнил чтобы, где я, не оплакивал меня.

В эвкалиптах и алоэ между небом и землей

Ты теперь всегда со мною, где я пылью и золой.

Не хватаю за подошвы, но, как женщина, стелясь,

Жду, когда опять пройдешь ты через небо и сквозь грязь.

Я из вечности, мой милый, все пытаюсь ускользнуть,

Потому я искривляю и сужаю этот путь.

Свиток моря развернула, в невесомости моей

Лишь дыхание надуло и, в упор наставив дуло,

В чаще свищет соловей.


7 июля. ++


Все тот же голубой платочек

Его на бойню провожает.

Одной, качая в люльке дочек,

Смотреть, как птице, между точек,

Когда любимый уезжает.

- А он потом из одиночек

На небо щурится: жива ли?

И всё пройдя - плененье, плаху,

Санбат и одоленье страха,

Себе бессмертье напророчив,

На чемодане, на вокзале,

По радуге, где путь короче,

И где - быстрей еще нельзя ли?!

- Рубаху рвет, папаху оземь.

...Прости, других туда не возим,

Куда тебя навеки взяли.


++


Я не лицо твое держу в руках,

Не голос твой таинственный вбираю,

Не страх передо мной или блаженство,

Не тело, побелевшее от мук,

Но лишь душа - сплошное совершенство

По восходящей, на пределе звук.

Бывает страсть... - как не бывает страсти?

На "Федру" с сыном нечего ходить.

Пусть он не знает, как бушует пламя,

По занавесу, змейкой между вами,

По кругу замыкая эту нить

И возвращая помыслы отца.

Твое дыханье - мой девятый вал,

Испить любовь, цикуту до конца,

Дитя наощупь ты облюбовал.

Когда ты ночи жаждешь, поднебесье

Раздвинув, словно женщину насквозь,

И нет лица, но те слова воскресли,

Как будто не были мы вечность врозь.


++


Чертополох. Успеть на зверобой.

Тигриной масти, чай в конце июля.

А помнишь, возле печки мы с тобой

В обнимку - нет, не мы с тобой - уснули.

Шиповник отошел теперь. Поди,

Шоссе под лепестками улетело.

Там Зощенко на горке. Позади -

Как думаешь, душа иль все же тело?

Дорога в Дюны. Речкой проржавев,

Тысячелетье навзничь. Та же чайка,

Мне тезка, подбирает тот же хлеб.

Сам покорми. Нет, я ведь ближе, дай-ка.

Залив пастелей всё не подберет,

Он ласковый, пока его не тронешь.

Брось камень блинчиком, и твой черед

Поцеловать - но любишь ты его лишь.

Я декорация в твоем саду.

Крапива отцвела, но как хлестала -

Как будто кровью, и на поводу

Рабыня шла из зала после бала.

Ах нет, сирень. Дай пятерчатку мне.

Тебе желанье больше не поможет.

Зачем гадать, когда ты в полынье,

И я с тобой под этим снегом тоже.


++


Сколько травой возрождаться и шелестеть,

На водопой отправляться ни свет ни заря.

Снова закат окунается в ржавую медь.

Вот и восход нагадает - надеяться зря.


Возраст настал - забываешь, кто умер, кто жив.

Как-то мы все у Облонского в доме смешались.

Я защищаю чужие поди рубежи.

Где родилась - и ослушаться было нельзя ведь.


Нет коллективного счастья, вина зато есть.

Я сжала жизнь - или лепту такую в покосе.

Знаешь ли ты, что любовь это то же, что месть,

И безответно она затерялась в вопросе.


Поза дана как зверюшкам нам - не заносись.

Коврик для йоги скатай цвета блеклого неба

И облака отпусти в их пространную жизнь,

Где мы не будем вдвоем, раз уж ты еще не был.


++


Помнишь ли ты, как расплывалось пятном

Черное дно под проталиной зимней реки?

Что у нас было? Дом торчал за окном,

Сжав водосточные трубы, как кулаки.

Снег был безмолвен. Кораблик витал в облаках.

Я на руках у другого, поскольку спала:

Вот и полжизни уже, как щенок, отлакав,

А все растешь, не дотягиваясь до стола.

Что еще было? Могила одна на двоих.

Бабы и пьянство твое, и схожденье с ума,

Как в преисподнюю, чтобы, себя сотворив,

Из ничего воспарить, оставляя дома.

Страны какие-то помню. Пороги обив,

Почты и консульства, выучив новый язык,

Я все картавила вороном, а из могил

Ангел поднялся и месяцем в небе возник.

Мы из рогатки его расстреляли тогда.

Шторы задвинули: как-то прожить бы еще

Между геранью и кактусом и без стыда,

В ближнего сплюнув на случай через плечо.

Вот я сижу на краю этой лунки меж туч,

Колется лед, и одежда твоя на снегу

Колом стоит, и я память твою стерегу

И не могу дотянуться на том берегу,

Где этот город проклятый смеется, живуч.


++


Перевалочный пункт - июль. Шевелятся травы.

По местам расставляет судьба всех нас, по ранжиру.

Дураки облетают, наевшись тупой отравы,

Но они победили, поскольку доселе живы.

Иногда мне кажется, поговорить ты хочешь.

Одиноко тебе, неотвеченные вопросы

Не дают уснуть, и от нашей промокшей почвы -

Ни скрутить себя, ни прикурить папиросы.

Накрываю я стол, созываю воспоминанья.

Между нами, пожалуй, совсем ничего не осталось.

И до нитки дождь, но и нитка уже иная,

А костюм в шкафу ненадеван, какая жалость.

Я тебе налью, и себе закусить немножко:

Голова трезва, ну да сердце пылает печкой.

На дорожку, на посошок пролила я - что ж ты

Не пришел опять, мой дружок, ненаглядный вечно.

Вот гитара всклянь, через край там веселых песен.

Потанцуем вновь - на руках твоих я качаюсь.

То ли школьный вальс, и проигрыватель заездил,

То ли просто так молча я с тобой обвенчаюсь.

За отказ прости, ну какая с тобой мы пара?

Так хочу тебя - над огнем я ладонь держала,

Охлаждая грех, чтобы чистой остаться, - спали

Все со всеми там, не стерпев маяты и жара.

Извини, что я опоздала к тебе на помощь.

Телеграммы злили твои о любви и ласке.

Хорошо, что ты, дорогой, ничего не помнишь,

Не предашь меня и меня не предашь огласке.

Вот и жизнь прошла, я тебя уже старше вдвое,

И не вою я, а со всеми смеюсь, как прежде.

Но в июле я извиваюсь за той кривою,

Что к тебе ведет и под утро зарею брезжит.

Я смотрю, как дерн поднимается, весь изломан,

Это локоть твой выбивается ближе к свету,

И лицо твое серебрится навстречу слову,

Что ты просишь дать - а меня и в помине нету.

День рожденья твой измывается над гостями,

И береза там достает уж поди до выси.

Вот и я к тебе с хорошими новостями -

Скоро мы с тобой наконец-то опять увидимся.

А пока смотри, не бушуй там, не безобразничай.

Кто был прав, расскажешь - Кант или все же Гегель.

Постели поля и для трапезы нашей праздничной.

Я сама найду тебя, где бы теперь ты не был.


9 июля. Рассказ. Вес взят.


День был сонный перед зависшей жарой, но гроза прорвала канализацию, запустив ее в озеро, и три дня нам было не велено плавать голыми вместе с щуками. К тому же публиковали, что огромные рыбины принимают пальцы ног за мальков и кому-то что-то отгрызли, причем прилагалась картинка. Словом, я не рискнула и стояла теперь в магазине, выбирая гантели: мне они уже полагались по рангу, но понятия не имела, выжимать их двумя руками или можно по очереди, сэкономив пять евро, и брать тяжелей - или легче.

Рядом ладный голландский старик проплывал по проходу на новехоньком скутмобиле, инвалидке по-русски, и я предложила помочь - дотянуться до витаминов на полке. Мы с ним стали болтать, так как спешить было некуда. - Поднимать гири нужно по шесть раз и прочее; старику девяносто четыре, как в России - лет шестьдесят, и он был капитаном, часто возил наших русских, они пили "кавказское шампанское", он именно так и сказал. И устраивали крутые гулянки на палубе, что забыть невозможно. Он тут рядом блаженствует в доме престарелых (я там тоже бывала в салоне красоты, на концертах и в фешенебельном ресторане, для жильцов, конечно, бесплатных). И что есть, мол, такие особые русские из этой замечательной страны с медведями и Эрмитажем, которых выдворяют потому, что они не хотят войны с Украиной. Я ответила, вот я и есть, - чтобы уйти от политики.

Во время спича я тренировалась, набивая впрок руки, а потом гантельки переместились в сумку на колесах: можно было не озираться, боясь, что ее кто-то свистнет, - далеко с железом не прыгнешь.

И старик мне напомнил сюжет, но к нему была предыстория.

Ведьмой трудно быть потому, что ты знаешь, как будет завтра с другими, но гибель близких всегда неожиданна. Вот идешь ты в толпе, выталкиваешь оттуда свою новую жертву и ее награждаешь - не чем хочешь, а как под диктовку, но ты уже соучастник. Перед этим жизнь замирает. Словно тот особенный белый свет до наката грозы, когда деревья не шелохнутся и еще только готовятся, будто к причастию или к венчанию, а ты потом понимаешь, стоя над расколотым деревом: это было к торжественной смерти.


Год мне звонила мошенница. Все они проникают к вам в дом, и я вынуждена была перестать подходить к телефону, точней, я уже даже не сбрасывала, видя наш городской местный номер, начинавшийся с кода. Несколько раз упустила я важные встречи. Потом вдруг отвечала, отвлекшись и импульсивно, и слышала тот же наглый масляный возглас:


- Доброе время суток, Тамара!


И отделаться не представлялось возможным, несмотря на мою ворожбу. Тут во вторник она позвонила, как ни в чем ни бывало.


- Доброго Вам, Тамара.


Текст мой мысленно был заготовлен. Но с ним вступаешь в ту область, где сама ступаешь по грани:


- По-хорошему ты не хотела. Через три дня, на четвертый, у тебя случится несчастье. Ты об этом не сразу узнаешь. Но потом меня вспомнишь. Отменить я уже не могу...


Она сразу переполошилась, простая российская телка, проживающая где угодно.


- Тамара, ну как Вы так можете! А вдруг это коснется детей?!


Я нас разъединила, звонки с тех пор не повторялись. Про четвертый день было точно.

Так случилось, что на это подсадил меня... Нет, но всё по порядку. Без любви рассказ не звенит.

Будто в детстве в блюдце с водой, где плавает переводная картинка, проясняется изображение. Был такой в моей жизни Антон. Если эта жизнь и взаправду, в чем я теперь не уверена, и старик в магазине усердно кивал в знак согласия.


...Провожал он меня на вокзале после первой ночи любви, мы никак не умели расстаться. Был повсюду дурманный сиреневый запах - смесь осколков солнца, невзрачного северного лета почему-то с привкусом хвои, ленинградской радужной пыли. Я хватала Антона за рукава, а он прижимал меня к себе с силой арестанта в конце свидания, - молодежь импульсивна, и я в любви была яростна и всегда прощалась навечно. Поезд дал последний свисток и колесами бил, словно лошадь, нетерпеливо и злобно. Мой возлюбленный убеждал, что на вытянутых руках он вытащит меня из любой катастрофы и мы всегда будем вместе - да вы знаете это не хуже, что мужчина врет женщине, к тому же такой обольстительной. Он был гипнотизером, начитался с детства романов, и теперь для меня воплощал всемогущество и героизм.

Сдуру в это поверив, вызывала впоследствии я этот учительский или даже докторский образ, - не хватало отца или старшего брата. Так, летя в самолете, в турбулентность ты радуешься, что команда пилотов "своя". Наши вывезут точно! Как бы не так, - но надежда - вроде молитвы.

Меня сопровождала эта псевдо-реальность: друг солнце несет на ладони, и я где-то там помещаюсь, он мне не дает опрокинуться... Пару раз наяву он меня не достал из пожаров и наводнений, ну так это ж простая случайность.

Дальше нужно было взрослеть и выживать без Антона. Научиться быть человеком. Интуиция моя крепла, я предсказывала события, зарабатывая, как гадалка. Перестала ходить в казино, так как всегда там выигрывала. Запрещала себе смотреть под ноги: там обычно валялись купюры. На курортах в песке достаточно было пошарить рукой по поверхности, и оттуда являлись обручальные кольца и золотые цепочки. Я уже перестала одалживать: если дашь кому-то пятак, получаешь назавтра десятку. Выходило как-то нечестно, - как на исповеди, если знаешь, что грешить можно сколько угодно, всё равно тебе всё прощают.


Нет, конечно, вы замечали, что когда вы бежите из школы, то ключ от дома почему-то предательски падает между лифтом и лестничной клеткой, в ту узкую щель, и с ключом вы не договоритесь. Зато можно выстраивать отношения со временем, как когда бьешь пенальти, и ты сам уже в дальней точке. Минуя отрезок и пространства, и времени, ты сам себя обгоняешь, забегая с той стороны будущего.

Так и я сейчас возвращаюсь к Антону - мы с ним просто не расставались. По ночам он мне шепчет "Тамарочка". Утром мы вместе пьем кофе, и я проверяю, остыл ли. Он поет мне все те же песенки, приставучие, как "цыпленок табака" или "молодая", и от них целый день не отвяжешься. Машинально я ставлю на стол две тарелки, как прежде по вечерам. Стелю простыню, чтоб у стенки ему было мягче. Отгоняю собаку, отряхивающуюся от блох или от воды из-под душа.

Своему убийце улыбаться в лицо - это высшая милость. Он тебя все равно уничтожит, потому что ты человечней. Это сделать он может с любовью. Или так, мимоходом. Невзначай и как понарошку. Мы же думали, всё впереди, основное еще предстоит. Если это смерть - то конечно.

Говорят, умирая, ты встречаешься с самим собой, не с другими. Как с отдельным человеком, вы стоите напротив друг друга, разговаривая без слов, - как с Антоном мы половинки. А сейчас на земле мы играем роли в спектакле. Потому у нас есть варианты. Направо пойдешь ли, налево. Иллюзия свободы, шесть дорожек, включая небесную. Там в конце, еще до туннеля, ты увидишь всю жизнь свою сразу. И хотела бы я посмотреть, как опять разорвут нас с Антоном.


Он страдает больше, чем я, потому что должен молчать. Я, как ведьма, наперед знаю. А он зато чувствует, любит. И тоска его безысходна: я как ветер, меня не поймать; иногда оставляю в руке то шаль с горящими розами, то фату кладу у реки; то я пыль, что клубилась в луче на задворках нашего города. Антон просит одними губами:


- Помоги мне, я умираю.


Я тащу его на себе потому, что он дал обет. Никогда меня больше не видеть. Кофе пьет он не глядя, протягивая вперед руку. И целует меня в темноте. И не говорит, только шепчет. Тает он на глазах, я же зрячая. Дома нет и вернуться нам некуда. Это так, как у беженцев: им будущее неизвестно и у них расшатана психика, и Антон во всем сомневается - то ли есть он на самом деле, то ли нам двоим показалось.

Мне легко его целовать, не прикасаясь: я же знаю каждую клеточку, и где у него что болит, и какие там шрамы и вены.

Огонь оберегаемой любви никуда не уходит. Тлеет, то разгораясь, то зарываясь в песок, а ты, как зверь в укрытии, ждешь своего счастья, вот оно вытекает сквозь пальцы и, возможно, тебе только снится. Нужно выработать заранее технику выхода из любви и из похорон, чтобы потом было легче.


Антон говорит: - У меня онкология. И я уйду в одиночестве. А тебе потом кто-нибудь скажет. И чем позже, тем лучше.


Я не знаю, с какой стороны зайти и обнять, чтобы согреть, обнадежить. Его нервы обнажены и вывернуты наружу, это как минералка под током и как роса на сирени; он швырял в лицо мне охапки, и мы хохотали до слёз. Жизнь теперь, как барабан, отзывается пустотой, словно дождь по крыше и предупрежденье бомбежки. Ждешь опасности больше, чем смерти, и страх всё поглощает, растекается липко и скользко, обволакивает, как наш город, занавешивая сознание. Человек - все же штучно, не группа. А мы думали - это друзья, разбитная компания и фривольные песни, тебя отвлекут и поддержат. Но оказывается, что важней не идти с ними в ногу, а то разрушится мост и вы рухнете в прошлое.

Плывет Родина к берегу, не прибиваясь, а ты вглядываешься в погасшие глаза войны. Я же ведьма, судьбу снова пересоберу, недостающие пазлы. Чтобы девушка там опять стояла под душем, мылась собственными косами, излучала свет и сбивала с них мыльную пену...

Но на этом сказка заканчивалась, так как в доме уже несколько дней ни воды, ни еды. Оставалась сама эта девушка. В жизни думавшая на пяти языках - столько было переездов, побегов от себя и Антона или, скажем, от Богдана и Меира, от биполярки дискуссии со своим отражением.


Сонный день наконец разморило. Теперь нужно скорей на причал, я повесила обе гантельки на мотоколяску голландца - ему пригодятся в спортзале. Посмотрю, как прыгают щуки. Мы же тоже для них развлечение.

А мошенники всё не звонили.


12 июля. ++


Просто не к кому обращаться: собачки сдохли,

Друзья предали, выросли дети и даже кошки

Оборачиваются с презрением - а высок ли

Разделительный знак для их персональной плошки.

Шла бы ты, не мешала, шуршала кисейным платьем.

И я в толк не возьму, куда же все разбежались,

Кто распахивал душу, жилетку, твои объятья

Принимая как должное, словно ребячью шалость.

На любви конторский замок, печать - алкоголик

Позавидовал бы ее крепости и размеру.

Ну хотя бы который час? Но соседний столик

Уже занят иными, подкравшимися незаметно.

Я бы черную розу в бокале сама, но увяли

Обе мы - или дело не в градусах и в постели?

Просто нет ресторана того, и в сгоревшем зале

Ты едва ли запомнил меню и блондинку в теле.


++


Твоей любви язык эзопов,

Он извивается как пламя -

Перебежать насквозь эпоху,

Застигнутую между нами.

Там чижик-пыжик мерзнет-ерзнет,

Сорвется нота и фальцетом

Окажутся, как прежде, возле

Слова душистые, как цедра.

Глаза лучистые, забвенье

И полуобморок объятий.

Опять я здесь, не о тебе ли

Твержу неслышно и некстати?

Да, о тебе, но вот как странно -

Кто нам ответит: это я ли?

Твоя Марго и донна Анна,

Лишь только эхо в шумном зале.


++


Мужчина склонен над соседкой.

Беседка там, курят и шутят.

О чем этот легкий и редкий

Смешок, что со мною не будет?

Закладка из книжки, манишка,

В картишки бы лучше - но вот он

Никак не отклеится, ишь ты.

Разлуку накаркает ворон,

И взгляд неподвижен, как пуля.

Объятья холодные, руки

Листвой опадают, заснули

Мгновенья, а нежные пальцы

Цепляются в мертвом испуге -

Побудь еще рядом, пожалуйста.


13 июля. ++


Секундная стрелка устала.

Сказала, ей невмоготу

По кругу, как белка, гоняться

По сторону эту и ту.

Она бы хотела обняться

И ролью со мной поменяться,

Но ей не набрать высоту.

Я плечи подставлю ей, стрелке,

Будильник, горчичники, банки,

Бутылку - но снова до "белки",

Не спать и вставать спозаранку.

Спасибо, что мы не столкнемся,

Не пересечемся вовеки:

У нас не повернуты реки, -

Тем более, что я о нём всё,

А стрелка пунктирна, упряма

И в дамки выходит, как дама.


15 июля. Рассказ. Почта.


Никак было не объяснить, насколько ей все равно - он больной или старый, без руки - без ноги, Квазимодо или же бомж. Она бы любила любого. А он все время отделывался - мол, я тебя недостоин, - и вроде Фон Мекк и Чайковского. Как мужчина, привыкший играть в кошки-мышки, развлекавшийся, не углубляясь, - у него таких, может быть, сотни. Донжуанский список, а ее побеждать и не надо, сама летит на огонь и плывет к нему в руки, - значит, руки все-таки были.

Бог не будет мелочиться на том свете, рассматривать твои грешки в микроскоп и взвешивать, как на привозе. Ему важней, убил ли ты мошку, и сознательно или нет. А что по дороге замочил человека или прелюбодействовал, так на это там времени нету. Защищает он только слабых. Жизнь была - не страшнее же смерти, и уж как ты ползал-выкручивался, мы услышим в следующей серии.

Словом, все почтальоны давно их знали в лицо, а вот эти двое - ни разу. Он морочил ей голову, притворяясь то голубем на окне, а то вообще сразу лебедем; но что было понятно - самый близкий ей человек, хотя явно проблемный, подлец, нахлебавшийся по тюрягам или наказанный женщиной, даже скорей всего матерью. Вымещал он с пристрастием и заочно с охлёстом и умел язвить побольней, будто он посещал ее по вторникам и четвергам в публичном доме, усмехаясь криво и грязно, затягивая на дно, в копошащуюся групповуху.

В этом смысле он не расплачивался, а жил с нею в кредит, подавая надежду с утра - и отнимая игрушку уже примерно к полудню, когда у него было время просмотреть ее легкую почту. Может быть, в обеденный перерыв или после тренировки в спортзале, где он постоянно качался, а потом шел выпить шампанского, растекавшегося, как румянец. Пузырьки щекотали в груди, и ее минутная слабость точно вписывалась в эти рамки, а портрет он менял, как хотелось.

Он науськал ее постепенно переносить любовь с одного предмета и человека на другого, ведь она терялась в догадках. Вероятно, что он ставил опыты, но над собой - непременно. Проверяя свою высоту, отражаясь в ее восприятии, он теперь так и сяк терял себе цену: в луже или там в яме, представлялся ей супергероем. - И не стоило бы тянуться, будто ртом ты пытаешься ухватить черешенку с ветки, а ее отклоняет порывом ветра или тебя окликают.

Но она даже имени его не знала по-настоящему. Мог быть Петя и Вася, а то и какая-то Светка. Кто угодно из "фаворитов", - кому нечем было заняться, кто фантастику предпочитает серой яви и придумал всю их историю. Одно время она боялась, лишь бы не оказался братом, отцом, - не хотелось бы с ними говорить прилюдно об эросе и приватно о сокровенном.

Оказалось, что все это разное. Прояснялось с течением возраста, что любовь - не секс, но и он ускользал под ладонью, не доводя до оргазма. Говорили, катарсис, - а он наступал от интонации или еле заметного жеста. Не от тяжелых объятий, пригвоздивших к ложу и паперти, не через загс и помойку, куда проходными дворами от себя убегали мы в отрочестве - а вообще без движения. То есть облако отлетало, слегка изменяясь в объеме, а ты под ним оставался, прикованный ползать и прыгать, как на пружинном матраце, когда скачешь ребенком, поддавая до потолка, но выше тебя не пускает.

Любовь стала слиянием через тысячи километров, где всегда нелетная погода, сломанные поезда, рельсы взорваны, а дороги по-русски убиты. В непролазной грязи рождался трепетный голос, даже стон непонятно откуда, и ты шел впотьмах на это нечто, чуя сердцем свое направление. Колотилось тихонько под грудью, вылетало дыханьем под горлом, и ты просто знал эту истину - вот он твой человек, а скорей существо, и могло оно быть кем угодно. Статична была лишь любовь.

Иногда ты заискивающе заглядывал в очи собаки, или взором встречался с вороной, отвлекшейся от пакета, и она скакала, как на том самом брезенте - пускай в этот раз раскладушки, а ты мысленно спрашивал: кто там за опереньем, почему он тебе отвечает? Или это неодушевленный - скажем, месяц, горизонтально раскачивающийся на юге, - но скорее не то, так как был он слишком публичным. Ты спросонья искал, нашаривая руками и еще не вдев в тапочки ноги - но любовь отходила уже во вчера, безвозвратно, так как ты еще не догадывался, что она нарезает круги и дразнит тебя возвращеньем.


- Вы на следующей выходите? - Озираясь в вагоне метро, ты выглядывал из-под локтя на висящего так же напротив. А может быть, это он?..


Оказалось, любовь приложима и портативна, ее можно перенести во всех смыслах, не удавившись на том дальнем суку в черной чаще, с одного на другое, в конце концов на себя. Но тут снова шел почтальон и размахивал свежим конвертом:


- Получите и распишитесь!


И жизнь начиналась с начала. С этой синей круглой печати, как на приговоре к расстрелу или как вообще там бывает. Можно с росчерка - и без почерка. Без лица и вне времени.

На лужайке тугие ландыши раздвигали кульки из листьев и выстреливали белизной, а ты вглядывался - что за этим. Ни одно происшествие не бывало теперь одиноким: всё делилось с ним пополам, с тем неизвестным солдатом, отправителем счастья заочнице. Чай вприкуску, малина вприглядку, жизнь вприсядку и кувырком, - всё аукалось и двоилось. Только не было адресата для ответа и для "да" в гулкой церкви.

Ну еще бы, - конечно, жесток. Натерпелся сам, вот и мстителен. Значит, нужно его убаюкать, сказать веское слово, свой чик-чирик на рассвете. На подушках из шелка и кружев - впрочем, нет, для него пошловато. На том поле, что расстилали уж точно не для тебя. И скорее на море - хорошо еще, если Мертвом, вот тогда хотя бы держало.


- Эй, гражданочка! Ты проехала свою остановку. Следующая кольцо.


Как обычно, витки по спирали. И опять всё не получалось обозначить, связно назвать. Мол, неважно, кто ты. Когда вот она, эта любовь. Кто же знал, что такая?!

Электричество мысли пронзает, оно бежит перед чувством. А ты-то как думал, правда две половинки? - Просто пазл защелкнулся. Совпал, примагниченный. Как ночь входит в день, осень - в зиму. Ничего сверхъестественного, волшебного. Только природа, случайность. А потом уж вас не разлепить.

И вот оно всё закончилось. Эти закаты с надеждами, что еще будет завтра. Или рассветы с улыбкой. Человек пожил в твоем доме и уехал, уплыл, улетел. Но еще долго он ходит и скрипит половицами, разговаривает с тобой, а ты ему отвечаешь. По инерции, тише, невнятней. Пытаясь высечь из него искру в том самом смысле. Но оно больше не разгорается - как сырые дрова. Подымит и почавкает, можно плюнуть и помочиться. Самому от себя отвернувшись.

Прекратили петь птицы - да что там, заткнули симфонии! Пес свернулся клубком, он нас уже презирает. Стало мало места в душЕ, не умещается слово. Это как в пандемию, когда было под сорок и все вокруг умирали, и она сдуру решила преодолеть организм, забежать вперед пекла - реально, на стометровку. Перепутав небо и землю. Так как он похвалил, что она мчалась так быстро, по пути сметая все тени и дома с переулками, и он ею немного гордился. Что ковид перенял эстафету. Навсегда застряв в ее сердце и вразвалочку там наслаждаясь ее мутной пост-травмой, затухающей молча любовью - не к нему одному, а совсем.

Ничего больше не было, повода встретиться тоже, откатили все главные смыслы и тем более чувства. Но она знала цену любви - неприкосновенной и нежной, без свиданий с букетами, без поцелуев и клятв, - а летучей субстанции вроде пыльцы у шмеля и того света в туннеле, куда бабочка рвется от счастья.


26 июля. Рассказ. Солнце.


Эля больше не сопротивлялась, так как при несогласном движении боль усиливалась в разы, внутри рвались ткани, сосуды и кожа, а мелкие капилляры лопались на груди, как фейерверк, и щекотали дыхание. Наконец она отключилась и плыла по течению: время остановилось, боль онемела, и не стало ни жизни, ни смерти.

...Кое-как себя обнаружив и собрав по частям, прибрала она в пыточной, вчера бывшей ее детской спальней, но отныне, как в фильме ужасов, отражавшей ее состояние - замороженное небытие, эту смесь удивления и суеты повседневности.

Эля двигалась в такт несмазанным винтикам робота, на поворотах занося то, что было недавно прелестной балетною ножкой с едва выбивавшейся косточкой, а сейчас эти ленты и кружева не вязались ни с новой походкой, ни с оттопыренным задом, по которому струйкой шел дождь - так, по крайней мере, казалось, и она была благодарна, что вот это хотя бы теперь ее держит в реале.

Машинально вертясь и рассчитывая движения, озираясь, как сука, родившая мертвых щенят, Эля долго облизывалась, собирая осколки зубов в то, что было чудесной улыбкой; поправляла бездумно прическу, от которой остались ошметки, так как двое - племянник и дядя - долго били ее ртом о бедра, и она наглоталась их шерсти, от которой нельзя отплеваться.

...Этот сон приходил к ней опять, и покорно она шла под душ, отскребая сквозь десятилетия все, что тогда с ней случилось. Чувство вины никуда не девалось, окрепло. Но она научилась скрывать, а из зеркала на нее смотрела очень стройная и красивая, лучезарная женщина - результат бесконечных поправок на кушетках у психиатров и стараний собственной мамы, как лучшей подруги. На секретном семейном совете решено было не вытряхивать белье нА люди и не пугать окружающих, что и было скреплено кровью.

На мужчин она не смотрела, но и на женщин не больше: секс куда-то запрятался, затаился в смутных желаниях. Он легко подменялся то спортом, то творчеством; помогало учиться, работать, но два раза в году подступало к гортани томление. То ли так же весной, когда все с ней происходило, распускались первые почки и цветки мать-и-мачехи, и Эля шла собирать коротышки грязных стеблей. То ли осенью, как всем людям тревожным, не спалось ей под слабое утро и по комнате двигались тени, - и тогда она замыкалась, поворачивалась к обоям и не вставала неделю.

У нее были ученики. Они как-то пристали с вопросом - а она-то кого-нибудь любит? Не букет на столе, шоколадку и умную книжку. А живого, из яви. Был особо настойчив один, ее отличник и выскочка, замечательный ласковый парень. Эля лгать своим не привыкла и давно уже знала, что он сохнет по ней по углам, то столкнувшись раненым взглядом из-под темных очков с амальгамой, то локтем задев ненароком. Она переводила всё в шутку, но теперь понимала: ему нужно - наверняка, чтобы как-нибудь к ней подступиться. Нынче даже мужчины стараются себя обезопасить от разочарований, наперед заручиться согласием, чтобы падать потом не так больно.

Ее мама когда-то сказала, поджидая за дверью у кабинета психолога: - Без взаимности не влюбляйся. Пусть сначала полюбят тебя, а других вообще не рассматривай.

Эле так и казалось, что она никогда не любила. Не пришлось, что поделать. Адюльтеры какие-то были, принудительно волокла она себя на свидания и притворно вздыхала над бокалом с долькой лимона. Отпускали ей комплименты, обнимали в темной прихожей, и бросалась, зажмурившись, она снова в дальнее плаванье - без эмоций и вдохновения.

Эля думала, вот ведь несчастье - никогда самой не любить. В основном все так и живут, принимая сухие подачки. Но куда девать лишнюю нежность? Эти вязкие сновиденья, когда тянутся руки обнять кучерявую голову, положить к себе на колени и шептать какие-то глупости. А в реальности Эля перестала теперь улыбаться, и все же ее удивляло, что внутри она счастлива. В самом центре ее миниатюрной вселенной где-то тлел огонек, заставляя ее задыхаться от полноты ощущений, никогда с ней не происходивших. Счастье до неприличия, когда хочется выбежать в поле - если б было оно в тесном городе - и кричать озерам и рекам, что ты ждешь волшебства, у тебя полные пригоршни золотых рыбок и облаков, и ты любима и любишь.

- Но куда же с изломанной психикой?.. И ей было не так уж и важно, достоин объект или нет. Может быть, они раньше встречались. Эля точно сказать не могла, но был рядом кто-то такой, с кем они навсегда уже вместе, причем не разлучаясь, годами. Поначалу она озиралась и искала в толпе, кто же это конкретно, он человек или тень. Но тот прятался, не уходя далеко и всегда возвращаясь. Он увиливал, лгал ей в глаза, она помнила тихий голос. Что-то в прошлом было такое - под гипнозом и без сознания, дорогое и очень хорошее.

Да, конечно, как мама сказала - если мужчина чего-нибудь хочет, то он добьется и сделает. А когда он молчит и скрывается, то ты ему не нужна. Неожиданным было, что однобокое чувство, так тревожившее поначалу, стало быстро привычным и вполне достаточным Эле: без прямого общения, вроде сказки и детской фантазии. Это было как солнце. Пусть за тучей и за грозой, или ты сам под землей, но оно-то все-таки есть! Солнце живо-здорово. Ведь как в юности было вокруг? Влюбленная девушка всегда должна была знать, как дела у любимого, хорошо ли он выспался, сухие ли взял носки, ну примерно как с сыном, даже если пацан уже вырос. Какой кофе на полке - полезный и тот, что он любит, и успел ли избранник прочитать с тобой вместе книжку, посмотреть спектакль и фильм. Не обидел ли кто на работе, и как днем боролся он с мельницами. Сиюминутное присутствие, наверняка досаждающее любому мужчине, как твой миллион слов в минуту.

А тут вдруг получалось, что можно любить, сознавая, что "я тебя никогда не увижу, я тебя никогда не забуду". Встречались мы или нет. Признаваясь себе, что тот, кто у тебя на примете, издевался, врал и использовал, и что это не зависимость, не мазохизм, но некая высшая близость. На него просто выпало, и вы оба - случайные пешки. Значит, есть такая любовь. Всеобъемлющая и ровная, с сильным светом, - тут Эля задумалась, подбирая сравненье точней. - Может быть, как туннель, о котором рассказывают реаниматологи и выжившие после комы.

Как могла она объяснить это ученикам, и особенно тому с краю, не сводившему с нее глаз и приоткрывшему рот от переизбытка внимания?.. И что знали они друг о друге, приставленные с двух сторон повлиять один на второго? Эля видела и изнанку, - так, примерно, что улыбавшиеся ей губы - всё из той же кожи, что анус, а невзаимность - как пытка. И что туннель света у нее - в направлении к человеку реальному, а не к "богу", если он есть. И уже не мучительно возвращаться в спальню одной, и что смерть ничего не изменит, если все же обрушится раньше.

Эле было не ясно, почему так несправедливо обошлась с ней судьба, подсунула ей столько горя. Больше всего ей хотелось, чтоб человеку на том конце света жилось проще и лучше. Но что она могла сделать? Это так, как с цветком: он растет себе и колышется. Не ты сочинил его, не тебе и решать, когда буря согнет или снег. Ты вблизи мог хотя бы прикрыть, или вместе бы спрятались: каждому нужно каплю тепла и заботы, и любовь неразрывна с субъектом, - запасное тело, скафандр, почти прирастает, как панцирь. Нет, - задумалась Эля. - Говорят, вроде нимба и светит.

Любовь всё подминает, как для верующих после ночных бдений в соборе. Там такое же просветление, - а любовь дает постоянное. И едва проседал энергетический контакт между двоими, Эля сразу же чувствовала, так как шел разговор постоянный. Вы же в комнате с близким не оборачиваетесь, вам не нужно смотреть в его сторону, у вас тонкие связи, - вот и Эле, как оказалось, не обязательно искать и ловить его взгляд, она сердцем видела-слышала. И взаимно, она знала точно.

В школе грянул общий звонок, началась перемена.


27 июля. ++


Как ты с этим один теперь - не позавидуешь,

Со своей шимпанзе, что посмел мне выбрать в подметки.

Я-то думала, прячешься ты на арене для виду лишь,

Как спасаются прочие с фронта или подлодки.

Как ты мог обнимать ее, руки закручивать за спину,

Спать с обеими нами, кривляться у зеркала,

Где вселенной не пробудиться всё, заспанной,

Полосатой судьбой управляя, как зеброю.


Я зарою тебя в погремушки твои однодневные.

Я ж тебя приглашала туда, где земля начинается,

Расправляя дыхание, и где с тобою мы не были

В прошлом начерно, в вечности - вместе и начисто.

Оставайся теперь без крыла моего, только ползая.

С ускорением время бежит, и мы в разные стороны -

Я подальше от цирка, да мы там и так были порознь,

Ты поближе к кормушке, и счастья тебе, в руки козыри.


Я искала тебя в облаках и предместье чистилища,

Твое сердце сама из руин доставала, по косточкам

Собирала тебя и надеялась: это не ты еще,

Ты еще подрастешь, потому что при жизни не поздно всё.

Наконец мне противны теперь все твои ухищрения,

Эта трусость кабацкая, те же пилюли в психушке.

Мне эскортом твоим оставаться до смерти не велено,

Да и мало в запасе, приходится верить кукушке.


Ты с работы придешь изможденный, дрессура всё та же.

Кофе крепче, котенка какого погладить с порога.

И глаза не глядели б, но слеп ты во сне или в раже,

Как тебя хомутают в преддверии ночи и бога.

Был ты манипулятором, вкалывал нам без наркоза.

Там клиенты толпой, измываться над нами привычно.

Просто я задержалась, засела в тебе как заноза,

И терзал ты меня, и захлопывал сзади кавычки.


Жизнь по кругу стремилась, на поворотах с прискоком

Снова сталкивала, бередя обнаженные раны.

Ну да с богом теперь, и не нужно, любимый, к истокам,

Где мы столько всего на опилках в грязи растеряли.

Передай шимпанзе, что страшна она очень, как дамочка,

И что пусть запирает и сена тебе не жалеет,

И что мне все равно наконец, как ты дальше, и даром что

Она годы лила, припаявши елеем и клеем.


Извини, что я прозой с тобой, - ты не стоил прозрения.

И спасибо за службу - ни себе и ни людям.

Несинхронно мы любим, то хлеба тебе, а то зрелища,

А то голову с плеч, да свою, на серебряном блюде.

Оставайся, как знаешь, вдали будешь точкой, а звёзды

Для тебя высоко в первобытном и остром сияньи.

Спертый воздух под куполом, где только шмотки и вез ты,

Пристяжной. И любовь наконец не стоит между нами.


++


Жизнь закончилась давно.

Каркнул ворон: "Все равно!

Мы с тобой еще сыграем

На том свете в домино.

Пережмемся за сараем,

Постучу тебе в окно.


Жизнь прошла, и я пройду.

В никаком таком году

Это мы не выбираем

У судьбы на поводу.

Между задом, адом, раем

В приснопамятном саду.


Не ходи туда одна.

Не испить ручья до дна.

И с небес вода сырая

До пустыни голодна.

Там от края и до края

Мне любовь твоя видна".


Каркнул ворон, корку смял.

Карте мира повод мал.

Магомет, тебе гора я,

Атакую наповал.

Войско сонное вбираю,

Как меня - девятый вал.


Где-то встретимся. Транзит,

От него глаза слезит,

С полуслова угорая,

Полувдохом просквозит.

И для вечности стара я,

Если свидимся вблизи.


Ворон каркнул: "Ничего!

Враг пройдет - ату его.

Залечу еще с утра я

И проверю волшебство.

Наши раны залатаю,

Есть такое вещество.


Растворяется в любви.

Ты ее останови,

Вот пришла ее пора и

На меня собак трави.

Я-то крошки подбираю,

Задохнусь в ее крови".


++

"за что я умерла?" Эмили Дикинсон.


Пытка показным равнодушием, нелюбовью и холодом.

Слушаешь свое дыхание, чтобы не быть одиноким.

Птичка в часах, пожалуйста, не стучи по виску мне молотом,

Не уходи далеко, я тебе падаю в ноги.


Выпить еще осталось, небо сквозит на донышке.

И телефон пробуравил дырки в моих глазницах.

Все повторится, я в ресторан спускаюсь, но уж ты

Мне не пришлешь с того столика то, чем бы мне напиться.


Липкие взгляды, оклики, танцы с каким-то фраером,

Яхта его, шампанское, южное небо, волны.

Где-то "на белой палубе бегали мы" - неправильно

Пел колыбельную папа мне о любви разворованной.


Пахнут сигары приторно, мальчик-матрос уставился.

Я на заре иконою выйду из волн и облака.

Юнга, как жаль, что ты за мной не поспевал, не старился,

Но на восходе ты меня выбросишь в море голою.


++


Его привычка препарировать

И, вопли ваши заглушая,

До дна добраться - там, где вы ведь

Себя не знали, и не выведать,

Что там во лбу и за ушами.


Он третий глаз перстом нащупает,

Мой режиссер и психиатр,

Я без сознания прощу его,

Очнусь оракулом, вещуньею,

И позабуду все назавтра.


Всегда жить будущим, фантазии

Плодить, в песок зарыв с башкою

Себя и спрашивать: нельзя ли, я

(От жажды рыбой рот раззявила)

Тут подучусь, чтоб стать большою?


Он добр ко мне, по локоть в сумраке,

В крови искупан и обласкан.

Он что со мной, что с теми суками,

Он сутками мутил рассудком,

И я внимала этим сказкам.


Я для него собака Павлова.

Он ставил опыты успешно,

Пока кричала я и плакала

Под кулаками и под палками,

Под оболочкой этой внешней.


Он так любил. И психодрама

Меняла маски и привычки,

Шептала я или орала,

Он заходил то слева-справа,

Мой друг и недруг закадычный.


Вот острие скрипит в хитине,

В меня вонзается булавка.

Так сладко женщине в мужчине,

Что было в прошлом, то и ныне,

Не отболев и не отплакав.


А говорят, любовь и нежность.

Еще есть ласка через муку.

Пускай ему зашьют промежность,

И надо было это прежде,

Не постигая с ним науку.


Манипулятор он и доктор,

Он так врачует, исцеляет,

Не глядя - может быть, подох ты,

Но ты ему и раб, и донор,

Да только выживешь едва ли.


28 июля. Рассказ. Долг.


Его это мучило: он не понимал, чем вызывал в ней такую слепую любовь. Беззаветную и на всю жизнь. Он казался себе пускай внешне успешным, но бесталанным, уродом со всеми буграми, длинным носом и уже плешью и смрадом. Несостоявшимся на всех фронтах. Как вояка, вернувшийся на гражданку, что никак все не мог приспособиться. И как зэк, добивающийся, сминая кепку в ручищах, у "гражданина начальника участкового" разрешения на работу. И казалось ему, будто все над ним издеваются, а она белозубо смеется, колокольчиками растекаясь и названивая ему вслед. Неразгаданное манит, магнитит его, щекочет упрямой занозой, и он всматривался близоруко, как на распятую бабочку.


...Он когда-то жил с этой женщиной, и даже в законном браке, где ему нужны были деньги. Много денег. Чтоб невпроворот. Как во сне, загребая лопатой. Он тогда проигрался, но саму ее ставить не стал. И уже бы не мог откупиться.

Жена выдалась очень красивой. С роскошными белыми формами, истекающими молоком, с земляничным соком под грудью. Он брал обе в ладони, играя, как на тренировке, но они всегда переваливались, туго стягивая его пальцы - крючковатые, цепкие, подходящие точно для секса. В середине блестела роса, и он слизывал ее долго, смакуя и даже похрюкивая, наслаждаясь своим превосходством - обладанием в паспорте, по закону, когда не украдкой ты можешь прижать-ущипнуть. И выделывать ночью, что хочется. А днем женщина бегала, мельтеша, с кастрюлей по кухне, он зачерпывал - иногда пятерней, а не ложкой, привередничал и ей приказывал, и капуста со свеклой стекала борщом по усам. Жена радовалась аппетиту и нахваливала, как могла, - но она ничего не умела, и он учил ее всякому.

Словом, он проигрался вчистую и выложил ей на кону, вместо точки прихлопнув ладонью по виноватой столешне. Тарелки, подпрыгнув, еще покружились на месте, а снаружи, он помнил, шел дождь, занавеска - мещанская, с кружевом - развевалась в открытые ставни, перетекая в грозу, и он видел свинцовое небо с его зашкалившей стрелкой, как в термометре в детстве.

Всегда, когда было трудно, то ему вспоминался отец, тут же живший неподалеку, моложавый еще и добротный, крепко скроенный на века и воспитывавший по-мужски - как и он теперь свою женщину. Первой мыслью отчаяния было броситься к нему в двери, умолять и рыдать, чего Сам терпеть он не мог, ну да куда теперь денешься. Помотав звериной башкой, запряженной тогда еще юностью, фарцеватой и вычурной, он вломился в ноги жены, поискал там спасения, плюнул и стал дальше топтаться по жизни, продвигаясь то влево, то вправо, с простым собачьим инстинктом.

Отыграли свадьбу недавно; сын заметил тогда, что отец, переминаясь бокалами, застревал глазами на тяжелых бедрах невестки, и его промасленный взгляд не на шутку гулял этот праздник. Жерновами работал кадык, клочковатая борода запрокидывалась на тосте, и хмелел отец не пьянея, и ничто там его не брало, и желал сыну счастья сверх меры.

Посреди неубранной снеди, утром хмурый и трезвый отец, не заснувший, видать, ни минуты, сам завел глухой разговор:

- Выбрал, паря, верную девку. Не упустил бы со спиннинга, - изворотливая, хоть и дура.

- Почему же дура, с чего бы?

- Так тебя же выбрала, олуха.

- Батя, лучше не начинай. Благородная, из городских, во втором поколении. На нее будет точно вставать, а что ты мне советовал - худосочные скользкие шлюшки, извини уж за прямоту.

- Так зато, хоть с приплодом, богатые. Разъезжал бы сейчас по поселку. Второй год мотоцикл не чинен. И теперь бы не крохоборил.

Слово за слово, так собачились по привычке любящий сын и отец, перекуривая рассвет, и тот долго потягивался над дальним лесом и избами, восстанавливая справедливость и набирая силенки.


Настя дурой была так и эдак, отец вроде бы не ошибался. И любила что есть глупой мОчи, обнимая на поворотах, незаметно целуя в загривок, поднося себя среди дня, так что муж ее, Колька, возомнил себя самым счастливым. Сенокос пережили, Колька пил теперь было сдержанней, и с дружками якшался поменьше, кивая на дом и порядок, но вот осенью снова сорвался, проиграл чужим всю зарплату, а назавтра еще и еще, и застрял с трудом на Настене, до которой они добивались.

Колька долго тянул, потом шел в лопухи и крапиву, чтоб обдумать себя на пригорке, так как срок его истекал и он довел до последнего. Он уже было сжился с женой, вкусив дармового служения, и не находил теперь выхода, как в метро "входа нет" и обратно, где он видел перед эскалатором переминавшихся сельских.


В это время отец его, Федор, закусил удила и так несся по вспоротым пашням, то впадая в сплошные запои, то работая на износ и калеча встречных бабенок, но никак он не мог поизбавиться от нутра, разожженного "дочкой": золотая его разневестка тут и там попадалась под ноги. Он утюжил ее жарким взглядом так, что дым поднимался до церкви, и все не было ему спасу, ни яблочного, никакого. Спать старик перестал на пределе - да какой там он древний и немощный, напоказ хоть куда и двужильный, строгай на нем или езди. Ничего его не брало, ни парная баня со льдом, ни запотевшая водка, ни бега за покупкой-продажей. Все ж слегка он повыцвел за осень, даже вроде пригнулся к земле и загребал сапогами под сентябрьскую роскись, но хорохорился так же, нахлобучив заправски папаху.

- Как вы с дурой-то, ладите? - опустив черный взор, переспрашивал он Николая и внимательно слушал ответ, в себя вбирая детали. Ему было теперь интересно, чего раньше за ним не водилось - их сладкий быт, желанье детей - ему внуков, и не протекает ли крыша, залатать бы шифером на зиму.

И когда сын признался в убытке, Федор долго елозил и жался, а потом, как припертому к стенке, по-семейному бухнул, как в прорубь:

- Сам приведешь ко мне бабу - и озолочу тебя, парень.


..Расплатившись с долгами, через тысячу лет выгребал уже Колька в другой стране и эпохе, разошедшись с женой, потеряв из виду папашу, никого не родив и не зная особого горя. Но Настюха его разыскала, колокольцы возобновились, так что он озирался сперва, понарошку ли это, и чего от него кому надо. Брать с него стало в общем-то нечего, подкосило гражданство, как избушка когда-то в поселке, и все крыши давно протекли за прошедшие зимы и весны. Сам он сделался лысым и вязким, провонял табаком с одиночеством и давно говорил с домовым, притулившимся тут же у печки. Да одна беда - что беседовали иностранно, домовушка - с французским акцентом, ну а Колька все больше на матерном.

Просто так, не для спора с приятелем, а для собственного интереса Колька выявил разведенку и подманил ее снова. Поначалу шутейно, не знойно. Уж ему, до предела когда-то познавшему эту ту же самую женщину, было б скучно владеть ею снова. Но потом понеслось, вроде взаимозависимости, и он носом клевал в телефон, чтобы видеть ее постоянно. Только ночью проснется, домовушку проверит - к экрану. Уже рухнули годы, а поди ж ты, благодарит его бывшая за всё горе и унижения, что он отпустил ей по-царски. Да еще и с довеском в виде вечной женской пост-травмы.

Перезапись памяти и карты жизни не срослась и не получилась, и мой Колька гадал теперь, как так можно объединить - не любить людей и обожать человека. Слиться с ним, подставить фундамент, прикрыть сверху ладонью и так баюкать в пространстве, проникая огнем сквозь него, как в крематории или в соборе у батюшки.

Вот и прозе конец и начало. Много там у них впереди, я сама-то всего не увижу. Говорят, что любви теперь нету. Может быть; ведь всяко бывает.


29 июля. ++


Осыпается пыль с мертвецов и они восстают.

Дорогие мои, заберите меня по пути.

Как соскучилась я - от сосны в одиноком строю

Корни выдерну, чтоб можно было за вами идти.

Закатаю залив, он походной палаткой трещит.

На песке, что по швам расползается, темная ночь.

Будет дождь, говорят. Он размоет следы - не ищи

Нас, уже без оглядки отсюда шагающих прочь.

Там шиповник цветет. Облетают, как память, леса.

За нейтральной - чистилище, но полоса у границ

Перепахана, чтоб наконец позабыть голоса

И цепочки дверные моих нераскрытых страниц.


++


Можно только стихами.

Которые ты никогда не читал.

По судьбе эпохальной

Откачу твой девятый вал.


- Папа просит снотворного.

Не живется, не умирается.

Возрождается снова.

А судьба упирается.

С того света протянуты руки

Наших близких и дальних.

Впереди все крестные муки

В спальне.


Папу можно взять на руки,

Вынести через границу, -

Пусть ему снится сквозь марево

Море и наши лица.


Господи, только не долго.

У тебя столько песка.

Он же пушинка для бога

Без неба и волоска.


.....

Как неохота папе уходить.

Но за собой ему не уследить.

Мутится память и слабеет ум,

И унизительная старость

В наследство нам уже досталась,

Как шум и ярость или только шум.


А он до ста хотел бы этой пытки.

На простыне ее теперь в избытке.


++


Мальчик худенький, бледный, больной.

Непокоренный орешек.

Скоро ты станешь мной,

Одинок, безутешен.

Перекроют границы и воздух.

Перекроят нашу память.

Я всегда буду возле,

Хотя по углям не гуляю

И под воду мне трудно падать

Потому, что земля я.


++


Еще любовь протягивает пальцы,

Дотронуться стыдится и дрожит.

Спасибо небу, что у нас есть праотцы,

Они откроют рубежи.

Улыбка смерти благосклонна.

Привычка жизни голодна.

Опять ростральная колонна

И девочка в снегу одна.

Ей рукавички выданы на вырост.

Смотри, галошки, позапрошлый век.

Когда-то ты ее оттуда вывез,

Боялся целовать при всех.

И на ноябрьских нагадали,

Пока в окне стоял салют,

С обратной стороны медали

Растаяло: люблю, я тут.


+

(Следующим пойдет рабочий файл А6). 20.8.26