Lib.ru : Лаврентьев Максим. Течение речи

МАКСИМ ЛАВРЕНТЬЕВ

ТЕЧЕНИЕ РЕЧИ

Аннотация

Основу книги Максима Лаврентьева составили пятьдесят стихотворений 2025 и 2026 годов, дополненные избранными произведениями прошлых лет.

ПОЭТ РАСПЛАВЛЕННОЙ ВЕЧНОСТИ

Когда современник сетует на то, что поэзия нынче не в моде, хочется спросить: "А кого читать?" Каллиопа, Эвтерпа и Эрато плачут в три ручья и три голоса, но сделать ничего не могут. Успокаивает их единственный из литераторов - Максим Лаврентьев - последний русский поэт. Я всегда знал, что Макс - фигура в русской литературе неординарная, но, прочитав его новый сборник стихов, всё равно испытал эстетический шок - swing of delight, как сказал бы Карлос Сантана.

Сейчас полно версификаторов, которые обращаются к властям, к читателям, к боевым товарищам, к родине и ширнармассам по-свойски, полагаясь на общность прошлого и единство языка донора и реципиента, но для поэзии просто личного - даже героического - опыта мало: она оперирует словом и рифмой и, если настоящая, говорит с Богом. Трудно, если в целом возможно, найти сегодня поэта, который обращается к вечности на вечном русском языке. В стихах Максима Лаврентьева нет ничего от советской поэзии - впрочем, от антисоветской тоже нет: поэт живёт тем настоящим, которое - часть прошлого. Если говорить о каких-то истоках поэтики Лаврентьева, то нужно сосредоточиться на эстетике Серебряного века. Безусловно, ближайшим по духу Лаврентьеву будет Иннокентий Анненский, но ироничный Игорь-Северянин тоже не останется в стороне. Даже парадоксальный симбиоз Николая Гумилёва и Михаила Кузмина окрасит особыми тонами его поэзию.

В пышном и ярком сиянии Вечной Российской империи Лаврентьев предстаёт перед читателем не просто и даже не близко турбо-версией Николая Агнивцева, автора "Блистательного Санкт-Петербурга", а поэтом гораздо большей глубины при некотором внешнем сходстве стихотворных тем и подходов. Да и о Санкт-Петербурге у Максима Игоревича есть ряд стихов, менее восторженных и более ироничных, чем у Агнивцева, но отражающих некоторые принципиальные противоречия личностей Серебряного века, к чему я вернусь позже. А сейчас...

Атанор загружен. Мы открываем томик Лаврентьева или слушаем его стихи в авторском исполнении - и через пару часов понимаем, что нам дали именно то, что обещали: и философский камень алхимии, и созданное с его помощью золото в одном флаконе. Это трудное дело: возникнет лишь малый ущерб эстетического чутья у беллетриста - и пафос его "беллес-летрес" становится смешным и постыдным: он глаза вверх, а ему в ответ лишь насмешка. Господь - литературный критик с безупречным чувством прекрасного.

Удержать пафос без соскальзывания в пошлость - вообще штука нелёгкая, но именно эта стойкость вкуса отличает истинного поэта от ситуативного рифмоплёта. Сейчас нет ни одного, кроме Максима Лаврентьева, поэта, который с достоинством держал бы за руку Вечность, не погружаясь в архаику с головой: Максим Игоревич - поэт современный; как авиетки у Северянина, живут в стихах Лаврентьева и нейронные сети, и текстовые процессоры, и прочие вещи дурного вкуса, но - в отличие от Игоря Васильевича Лотарёва - Лаврентьев не придаёт им метафизического значения, они суть - и всё. Присутствие этих вещей в стихах нашего современника придаёт миру техники ту утончённую и плотную элегантность, о которой в своём "Дневнике вора" писал Жан Жене. Спокойствие, стоический героизм, поиск ритмики и рифмы в хаосе обыденной действительности - вот основы совершенства стихов Максима Лаврентьева, который ищет рифмы не для строки, но для события, слово - не для читателя, но для Бога, а уж люди-рифмы находят Лаврентьева сами.

"Поэт расплавленной Вечности" - самое точное, что я могу подобрать для характеристики Максима Лаврентьева, создающего свои строки ex nihilo в актуальном контексте.

Однако орудием главного калибра в его поэзии является вовсе не присутствие возвышенных тем: ярости, агрессии, личной молитвы или путешествия, а отсутствие пубертатных песен - Лаврентьев не пишет стихов о любви. Да и свою гражданскую позицию выражает он косвенно, предпочитая не говорить о том, что не испытано на себе. И здесь самое время вернуться к Агнивцеву и чуть-чуть - к Гумилёву.

Сейчас трудно вспомнить, но то ли Марк Вишняк, то ли Роман Гуль (скорее, первый, но мог и второй) в одном из толстых журналов русского зарубежья припомнили в статье об Агнивцеве стихотворение "Пора" последнего, написанное в 1914 году:

Поэты, встаньте в общем кличе, -

Довольно петь о Беатриче!

- Уже в полях свистит картечь

И реют ядра!..

- О, поэты,

Пора - жеманные сонеты -

Перековать на звонкий меч!

- Пока оружия не сложит -

Раздутый спесью швабский гном -

Пусть каждый бьётся тем, чем может:

Солдат - штыком, поэт - пером...

Не в обиду Агнивцеву критик заявил в том смысле, что это всё "бла-бла-бла", а настоящий поэт, если и пишет о войне, то так:

Как собака на цепи тяжёлой,

Тявкает за лесом пулемёт,

И жужжат шрапнели, словно пчёлы,

Собирая ярко-красный мёд.

Такой поэт сразу заявляет о битве как о нелёгком и - подобном пчелиному - монотонном труде, поскольку участвовал в этой работе лично, предпочтя воевать штыком, а не скрываться от ратной повинности за необходимостью сражаться с супостатом пером. Это был Николай Гумилёв, поэт прямого действия, прямого чувства и прямого стиля как в жизни, так и в изящной словесности. Так вот, второе "не" Лаврентьева - молчать о том, чего не пережил лично. Он далёк от Z-спекуляций, чей аналог можно усмотреть у Агнивцева, зато близок мудрой сдержанности Гумилёва.

Лаврентьев... книги последнего поэта Руси просто необходимо читать и хранить в домашних библиотеках на самой красивой полке самого красивого шкапа. В них каждый найдёт для себя утешение: подобно творцам Серебряного века, Максим много пишет эссе и критики; его интересы подобны интересам беллетристов Возрождения и - вы только посмотрите! - он размышляет о красивых интерьерах ("Дизайн в пространстве культуры") и природе самой красоты; о литературе и смерти ("Мастер и Маргарита мертвы"); о молитве, причём его мирское поэтическое переложение псалмов Давида не предполагает заменить Псалтирь. В этом есть скромность, чуждая, например, Андрею Белому, Вячеславу Иванову или Дмитрию Мережковскому, но тоже имевшая место (см., например: Иннокентий Анненский, о котором Зинаида Гиппиус сказала, что в его стихах содержится вся поэзия Серебряного века).

В моей библиотеке несколько книг Максима занимают почётное место, особенно та часть "Лаврентьевской летописи", которая долгое время считалась утерянной при переездах. Это - "Видения земли" - один из ранних сборников; он имеет дарственную надпись, но ценен не этим, а исключительно тем, что позволил мне много лет назад познакомиться с творчеством прекрасного поэта. С тех пор моя оценка таланта Максима Лаврентьева лишь повышалась. Поэтому я не цитирую его стихи, а просто предлагаю почитать самим.

Евгений Маликов

НОВОЕ

* * *

Встал - и вспомнить не можешь числа сего.

Ум, как сельдь, закутывается в сети.

Близко время забвенья тобой всего,

близко время забвенья тебя всеми.

* * *

Проснулся и хотел стихи писать.

Да где уж! Громоздятся планы кучей.

И нет бы мне сказать себе: "Присядь!

Не упускай представившийся случай".

Но вместо этого в торговый центр

поехал за вином для юбилея,

в безвольном отупении от цен

слонялся там, краснея и белея.

Домой вернулся этак после двух,

как жеребец, со взмыленною шеей.

За чаем перевёл немножко дух

и занялся рассылкой приглашений.

Обедал. Рисовал. Смотрел фильмец.

А за окном уже сгущался вечер.

Играл на пианино. Наконец

вновь ощутил, что я велик и вечен.

Тогда открылся файл с черновиком,

прочитан был критически, натужно.

Пора писать бы! Но о чём? О ком?

Да и зачем же людям это нужно?

Я корчился в огне душевных мук,

не чувствуя к писанию азарта.

И вот, в сердцах захлопнув ноутбук,

всё, как обычно, отложил до завтра.

* * *

Рождаются из праздности и лени

десятки неплохих стихотворений...

Конечно, это глупость, это миф.

Так думающий - думает напрасно:

душа поэта никогда не праздна

и не бывает ум его ленив.

Он только с виду мягок и рассеян,

он может напиваться, как Есенин,

как Хлебников, нести порою чушь.

Ему копать канавы неохота,

ведь у него тяжелая работа

кипит внутри, а внешнему он чужд.

Мартышкин труд - читать ему морали,

хоть заори - услышит он едва ли,

поскольку занят кое-чем иным.

Земная жизнь поэту незнакома.

Ты лучше проводи его до дома,

но будь в пути внимательнее с ним.

* * *

Недавно мне сказали, что в Голландии,

стране светящих красным фонарей,

такое дело местные наладили,

чтоб, значит, заработать поскорей.

Кто там помрёт, и не оставит дарственной,

и некому его оплакать дух,

ведут к тому за счёт за государственный

поэта одного, а то и двух.

Покойнику приятно уважение

и у него написано на лбу,

когда поэт прочтёт стихотворение,

что это даже кайф - лежать в гробу.

А мы своих не жалуем покойников,

народ наш от голландского отстал.

И в том, что у поэта нет поклонников,

повинен, безусловно, "Ритуал".

РИМСКАЯ БАСНЯ

Солдат щенка за пазухой держал.

Приметил это Цезарь и сказал

(должно быть, обнимая проститутку

и титьки ей под платьем теребя):

"Что, не рожают бабы от тебя?"

Плутарх воспроизвёл нам эту шутку.

Историку совсем щенка не жаль.

Он даже присовокупил мораль

(его я прямо вижу с постной рожей):

мол, кто возьмёт щеночка, тот слабак.

Плутарх, возможно, не любил собак,

хотя писатель, в общем, был хороший.

Однако мне Плутарх теперь не мил.

А Цезарь что? Он ляпнул и забыл.

И от того не много потеряет

в веках его величественный вид...

Глупец не тот, кто глупость говорит,

а тот, кто с умным видом повторяет.

ГЕРКУЛАФФИТИ

Был эскулап у Тита Флавия -
Аполлинарий, древний грек.
Какой он врач, гадать не вправе я,
но видно ценный человек.

Неведомо с какими планами,
о том предположений нет,
он оказался в Геркулануме
и посетил там туалет.

Расположившись в помещении,
провёл приятно время он -
дошла об этом посещении
к нам весть из глубины времён.

Из-под седых забвенья лап она
кривыми буквами поврозь
глядит, на стенке нацарапана
каким-то скальпелем, небось.

В ней имя, дальше кесарь с титулом,
и подытоживает труд
врача, назвавшегося Титовым:
"Отлично испражнился тут".

Конечно, фраза непристойная.
А сохранит ли после вас
неумолимая История
хоть парочку дурацких фраз?

КОЛЛЕКЦИОНЕР

На просторах города столичного

попривык наведываться я

в поисках чего-то необычного

к разным собирателям старья.

Нет, я не охочусь за диковинкой

по цене китайского авто -

мелочи довольно мне дешёвенькой,

кем-то не примеченной зато.

А бывают и такие редкости,

что сражают прямо наповал.

Даже посещает чувство ревности

к тем, кто ими прежде обладал.

И потом, как лампу закопчённую,

оттираешь купленный предмет,

чтобы красоту, в нём заключённую,

из забвенья вывести на свет.

Каждому известна польза трения,

каждый здесь немножко Аладдин.

Магия, гляди, проснулась древняя,

и повелеваешь ты один!

Может быть, и нас (меня вы, лапочки,

уж простите за такой пример)

выбирает среди дряни в лавочке

тоже некий Коллекционер.

РИСОВАЛЬЩИК

Остриём карандашной иглы

ты царапаешь времени щёку -

и лицо постепенно из мглы

прорастает сквозь узкую щёлку,

и глаза напряжённо глядят,

сверхъестественный свет излучая,

словно этот пронзительный взгляд

под картоном сиял изначально.

Словно мир отдалённый, не наш,

мир, где память струится живая,

непослушный пронзил карандаш,

две вселенные плотно сшивая.

* * *

У Ксюши был игривый, резвый нрав,

типичный для хорька, а не для кошки.

Частенько, к подоконнику припав,

охотилась за птичками в окошке...

(Я это написал, рыдая. Тьма

мир внутренний на полчаса объяла.)

Как дочь, любил я Ксюшу и с ума

чуть не сошёл, когда ее не стало.

Проститься с ней едва хватило сил.

А дома ночь была подобна аду.

С утра окно пошире я открыл,

чего пятнадцать лет не делал кряду.

Присел к столу. И вдруг исподтишка

синичка прямо в комнату влетела -

на стебельке домашнего цветка

заметил я трепещущее тело.

Известно мне из жизни, не из книг:

чудесное для человека - тайна,

но мысль, что посещает в первый миг,

всегда остра и точно неслучайна.

Всё старое когда-нибудь должно

закончиться. И новое начаться.

Как птичка, упорхнувшая в окно,

что будто залетала попрощаться.

* * *

Петербург. Дома, дома, дома,

из петровской выросши потехи,

встали, как роскошные тома

в императорской библиотеке.

На московских улочках кривых

мало вы подобного найдёте.

Впрочем, книги я читать привык

не в таком парадном переплёте.

Уезжаю. Не родной я тут,

хоть и обхожусь уже без карты.

А дома плывут, плывут, плывут,

словно броненосные эскадры.

* * *

Москвичи такие: им пожалуйся -

глянут равнодушно и спесиво.

Не дождёшься ты от них "пожалуйста",

сколько им ни говори "спасибо".

Может быть, их резали и вешали?

Может, в детстве пыткой угрожали?

Так или иначе, но невежливы,

хмуры и враждебны горожане.

Чувствуя себя таким же Каином,

полным недовольства и опаски,

взглядом я скольжу по лицам каменным -

прямо не Москва, а остров Пасхи!

* * *

Что будешь делать ты, повеса,

не терпящий ничьих команд,

когда тебе придёт повестка

явиться в райвоенкомат?

Изобразишь ли ты повстанца,

поклонник хлипкий "Спартака",

защитник личного пространства

от фобий, взятых с потолка?

Нет, оборвётся дольче вита,

растают Патрики, как сон.

А перспектива очевидна:

снаряд случайный или дрон.

* * *

Мой дом набит старинным барахлом.
Не жалко мне ни одного предмета,
но просто интересно: а потом
куда отсюда денется всё это?

Хозяина не станет - и тогда
из опустевшей временно квартиры
суровые потащат господа
посуду, мебель, книги и картины.

Нет у меня посмертных перспектив -
не будет здесь музея, как на Мойке,
и весь литературный мой архив
скорей всего окажется в помойке.

Но если в Це Ка Ка грядущих лет
явиться я ни шанса не имею,
то разве должен пропадать буфет
с колонкой, инкрустированной медью?

И эта финтифлюшка на стене,
и эта загогулина резная,
что день за днём глаза мозолят мне,
изменчивой судьбы своей не зная.

INEPTIAS

Бывает вздор для мира ценен.

Вот вам старинный анекдот...

В Помпеях жил Эмилий Целер.

Шёл семьдесят девятый год.

Благовоспитанный и милый,

но безнадежный маргинал,

был копирайтером Эмилий,

хотя об этом и не знал.

Не сочинял речей помпезных -

гнал креативный ширпотреб,

рекламой мелочей помпейских

он зарабатывал на хлеб.

И стены пачкая своими

призывами, в делах мастак,

под ними собственное имя

он ставил, как товарный знак.

Однажды в августе Эмилий

работать ночью взял заказ -

и пробудился в нём Вергилий

вдруг в первый и последний раз.

Так родилось: "При лунном свете

писал здесь, очень одинок,

Эмилий Целер" - строки эти

Везувий истребить не смог.

Скажу решительно и честно:

ineptias*. А между тем

какое множество исчезло

глубоких мыслей и поэм!

Что дальше будет - я не знаю,

но искушенью вопреки

на всякий случай сохраняю

наброски и черновики.

*ерунда (лат.)

* * *

Читать стихи - тяжёлая работа,

к ней в наше время мало кто готов.

Одолевают скука и дремота.

Двенадцать строк - ведь это ж сколько слов!

Устал наш ум разгадывать загадки,

офигевать от каждого стиха.

Должны поэмы быть предельно кратки,

но в то же время волновать слегка.

Вы графоманов прочь, друзья, гоните,

особенно Хайяма и Басё.

Вот идеал - помпейское граффити:

"Я поимел трактирщицу". И всё!

* * *

Среди помпейских надписей,

запечатанных пеплом,

встречаются самые разные -

грубые и смешные.

Воришки какого-то Ватию

проталкивают в эдилы,

а сукновал Кресцентий

свой рекламирует фаллос.

(К слову сказать, не его ли:

"Член мой в заду мужчины"?)

Лысиной дразнят Эпафру,

Бруту желают лопнуть.

Граждан предупреждают

дерьмо не бросать под стену.

Некая шантажистка

пишет: "Надеюсь, Эллус,

здоров ты, жена твоя Вера

тоже, и секс ваш прекрасен".

"Прошу, госпожа, люби меня!" -

скулит на цепи подкаблучник.

В этой разноголосице

маленькая эпистола

как-то по-настоящему,

особенно меня трогает,

больше всего мне по сердцу:

"Идёт дождь".

* * *

Приехал варвар в Рим, где горожане

косились на него со всех сторон.

Не красота, не рост в нём поражали,

а то, что с виду - вылитый Нерон!

Когда поднялся нездоровый гомон,

сам император пожелал узнать,

похожестью такой заинтригован,

бывала ль в Риме варварова мать.

И тот, вопросу подивясь немало,

ответил скромно, как провинциал:

"Клянусь богами, мать здесь не бывала -

отец и нас, детей, с собой не брал".

КОНЬ-РАЗОРИТЕЛЬ

- Трактирщик, сч"т! - Изволь. Так... за кувшин вина

три асса должен ты. - Нормальная цена.

- Леп"шка сырная, с подливой блюдо мяса...

Возьму с тебя за них ещё четыре асса.

- Всё правильно. - Затем, покончив есть и пить,

с рабынею моей ты пожелал шалить...

Ну, какова она? - Девчонка просто диво!

- Семь ассов. - Что ж, и то, хозяин, справедливо.

- И наконец квадрант* - за сено для коня.

- Обжора! Негодяй! Он разорит меня!

*Квадрант - мелкая римская монета в 1/4 асса

ЭПИТАФИЯ ПОРОСЁНКУ

(II-III век н.э.)

Поросёнок, всем друг четвероногий,

здесь лежу я, по родине тоскуя,

долгий путь из Далмации в Диррахий

одолев совершенно невредимо.

Но, желая Эматию увидеть,

на фаллическом шествии весёлом

под священной погиб я колесницей -

и ничем больше смерти не обязан.

ИМЕРЕТИНСКАЯ ЭЛЕГИЯ

В бесстрастном зеркале, кацо,

меня, конечно, ранит,

что грустное моё лицо

как лист капустный вянет,

что в волосах блестят уже

совсем седые пряди,

что беспокойство на душе

читается во взгляде.

Причина важная одна

есть у моей печали.

Не та, естественно, она,

что мнишь ты, генацвале.

Мой внешний облик нездоров

и нервы на пределе,

поскольку не писал стихов

я целых две недели!

Вот почему, в какой связи

хожу я с кислой миной.

А старость кажется вблизи

забавной, даже милой.

Пока не протрубят "отбой"

не стану я смиряться,

и буду над самим собой

не плакать, а смеяться.

ЦАРИЦЫНО

Поэзия ещё сильна.

Лишь слово верное уронишь -

меняется реальный мир

без топора и молотка.

Вот, например, старинный парк

от новых гипсовых уродищ

избавился - не сам собой,

я тоже их поддел слегка.

Брожу, задрав немного нос,

в Царицыне, как встарь, прекрасном.

Для мной затеянной игры

здесь просто идеальный фон!

Кому бы, думаю, теперь

моим рифмованным приказом

в изящной форме сообщить,

что может убираться вон.

* * *

Пожалуй, не столь уж картина грядущего мглиста.

Вот мне, например, очевиден дальнейший маршрут -

в чертог антиквара и в пыльный подвал букиниста,

куда бы ни шёл я, все тропы упрямо ведут.

То там покопаюсь в сверкающей груде безделок,

то здесь полистаю никем не прочитанный том.

И, как ни волнуюсь остаться под старость без денег,

а разной мурой наполняется всё таки дом.

Растёт кладовая сокровищ минувшего века,

их столько в шкафах и на стенах, что просто беда.

Забита давно беллетристикой библиотека

и ломятся полки, где книги стоят в два ряда.

К друзьям обращаюсь: друзья, разрешаю, берите

хоть что-то, покуда я жив, а иначе, боюсь,

однажды когда-нибудь в межвременном лабиринте

совсем потеряюсь и словно во тьме растворюсь.

Нет, весь не умру, но наступит конец раскардашу,

останется лишь подождать, может, самый чуток -

отправится жизнь моя прежняя на распродажу

опять к букинисту в подвал, к антиквару в чертог.

ИНТЕЛЛИГЕНЦИЯ

Мы - никчёмный элемент истории,

нечто между хламом и старьём.

То, что деды ладили и строили,

мы подлатываем и сдаём.

Ничего не отдадим по-доброму,

даже выеденного яйца.

Недоверие к себе подобному

видно в каждой чёрточке лица.

Фрики, барахольщики, тряпичники,

оппозиционные слои,

рассыпающиеся кирпичики.

Не чужие, но и не свои.

* * *

О чудесном бесполезно спорить,

не договориться нам вовеки.

Но достаточно бывает вспомнить

мельком о каком-то человеке,

даже знал которого ты мало,

он тебя как будто бы услышит -

явится, как ёжик из тумана,

или позвонит, или напишет.

Не при чём тут колдовские чары,

здесь эффект поэзии забытый,

ибо для поэта неслучайны

эти вот созвучия событий.

Ведь порядок стихового строя

предопределён структурой ритма,

и в ответ на слово концевое

неизбежно возникает рифма.

* * *

Мне июль ненавистен проклятый -

то гроза, то удушливый зной, -

но за ним благодатной прохладой

начинается август грибной.

Август ивовый, август ольховый

за полбака, считай, задарма

открывает лесные альковы,

пропускает в свои закрома.

Где росла одиноко берёза,

скучный мох расстилался под ней,

непонятно откуда берётся

столько вдруг крепконогих парней!

Нахватаешь на целую зиму,

но они обступают опять,

так и просятся прямо в корзину,

только их успевай подбирать.

Зорко смотришь кругом, как лесничий,

а вокруг уже август иной -

август клюквенный, август брусничный,

и малиновый, и травяной.

* * *

Посмеётся ль над нами филологов новых орда,

позавидует нам, пожалеет ли нас, невезучих, -

я не знаю, но точно она удивится, когда,

прошерстив Интернет, биографии наши изучит.

Станет ясно, что мы бултыхались в стоячей воде,

без надежды, без пользы и даже не против теченья.

Разбредясь по углам, одиноко мудрили в ворде,

ибо слово поэта тогда потеряло значенье.

И возникнет вопрос: как смогли мы хоть что-то создать

посреди Церетели и плиток собянинских серых?

Ведь себя возомнила Цветаевой каждая б-дь,

а учёт Пастернаков медсёстры вели в диспансерах.

Затруднится с ответом, боюсь, всемогущий ИИ,

отключившись на время, прикинется, будто он помер,

и придётся ребятам извилины мучить свои.

Но они не поймут.

Я и сам не уверен, что понял.

* * *

Пишешь хитроумно, осторожно,

кропотливо пишешь, на века.

А в веках останется, возможно,

выброшенный лист черновика.

А возможно - только пол-листочка,

что от сути оторвал, творя.

Даже, может быть, всего лишь строчка.

Даже, может быть, и не твоя.

* * *

От старых тетрадей останется только труха,

и краски сотрутся, и в жижу картоны размокнут,

и нить оборвётся, и круг будет где-то разомкнут,

и всё растворится, к чему прикасалась рука.

Зачем же фантазиям издавна мы придаем

такие прекрасные, разнообразные формы,

и, всю бесполезность труда осознав, до сих пор мы,

как будто из блажи, упорствуем в деле своём?

Затем, вероятно, что гибнет лишь тело, предмет,

а дух продолжает в нетленном сиять ореоле.

Ведь даже когда умирает звезда в Орионе,

то с Малой Медведицы виден по-прежнему свет.

* * *

Как на руках блаженствуют коты,

как любят псы, чтоб им живот чесали,

так я люблю, когда болтаешь ты,

в незримом трансе пребывать часами.

Я слышу всё, я обращаюсь в слух,

но, хоть могу поддакивать наружно,

совсем не здесь находится мой дух,

и тормошить меня тогда не нужно.

Пусть это даже вздор, галиматья,

под шелест слов мне думается легче;

в журчанье фраз фантазии ладья

плывёт свободно по теченью речи.

Не прерывай слепого колдовства,

не вынуждай уйти из райской сени -

и по-иному запоёт листва,

и оживут причудливые тени.

ПРОИСХОЖДЕНИЕ ВИДОВ

Чарльз Дарвин, безобразник и смутьян,

что к выводу пришёл путём тернистым:

все люди суть потомство обезьян, -

был никудышным физиономистом.

А присмотрелся б этот диссидент,

любитель павианов и мартышек,

хотя бы к населенью графства Кент -

не сочинял бы идиотских книжек.

Да что там Кент! Поклясться я готов:

среди уфимцев, москвичей, рязанцев

немало есть потомственных котов,

мышей, ворон, лисиц, волков и зайцев.

Ты мне, дружок, местечко покажи

на многолюдном черноморском пляже,

где б не лежали жирные моржи,

ежи, медузы, крокодилы даже.

Пускай у нас не южная страна,

живут здесь экзотические звери.

Знавал я и жирафа, и слона,

женат был на ослице и пантере.

Но в то же время впасть легко в обман.

В чертах лица не всё открыто глазу.

И что приятель старый мой - баран,

я, к сожаленью, разглядел не сразу.

Почти всегда проходишь ты искус,

решая, чт" перед тобой за птица.

Вот разве только попадётся скунс -

тут и слепой и не сможет ошибиться.

* * *

После отгремевших летних гроз

дни опять ужасно стали жарки.

Я ещё к дивану не прирос -

прохлаждаться отправляюсь в парки.

И, неторопливый пешеход,

глядя на бредущий по аллеям

разношёрстный парковый народ,

прихожу к невольным параллелям.

Например, жующий господин -

это просто щёлкающий клювом

жирный императорский пингвин,

непонятно как приставший к людям.

А вон та стервозная мамзель,

молодая, в юбке до колена -

с виду длинноногая газель,

а по сути всё-таки мурена.

Исподлобья зыркает нахал,

словно всех готов порвать на части.

Думает, он волк, но он - шакал,

не хватает лишь клыкастой пасти.

Если есть серьёзный интерес,

если не вульгарный ты зевака,

виден овен, виден и телец

безо всяких знаков Зодиака.

Возле пруда наперегонки

как дурные носятся утята.

Договариваются щенки,

чтобы завтра встретиться у театра.

Заподозрив что-то, богомол

пялит на меня глаза навыкат...

Ладно, этот парк я обошёл.

Слава богу, вот уже и выход.

* * *

Того, что наваляет идиот,

не сможет переплюнуть даже гений.

Исток из этой формулы берёт

в искусстве много стилей и течений.

Смела, легка рука у дурака,

разок махнул - готовая картина.

И знатоки лишились языка:

напрасный труд критиковать кретина.

Хоть беспросветно зол дегенерат,

в глазах слепцов он Авель, а не Каин.

Да что там Авель - чёрт ему не брат,

ведь выродок всецело уникален.

Постичь его таинственную суть

способен лишь паталогоанатом.

Поэтому, дружок, ослом не будь,

прикинься ну хотя бы психопатом.

У ПАМЯТНИКА ДМИТРИЮ ДОНСКОМУ

Я удивляюсь и не понимаю:

как ты сумел, микроцефал-качок,

прийти на Дон, чтоб навялять Мамаю,

ведь у тебя головка с кулачок!

В тебе кругом сплошные недостатки:

базедова болезнь, затем рахит.

Рука твоя растёт из-под лопатки,

трубообразных ног ужасен вид.

Ты русский князь лишь для тупых баранов.

Какой ты Дмитрий! Почему Донской?

А впрочем, сбоку надпись: "А. Б-ганов"

Ё.. твою мать! Так вот кто ты такой!

* * *

Если ты никогда не ходил спозаранку

по тропинкам лесным, собирая грибы,

значит, сделать не в силах и шага за рамку

обозначенной лодырю скучной судьбы.

Не видав на заре подосиновик алый,

погрузившись душой в предрассветную тишь,

как ты смеешь природу расхваливать, малый!

О какой красоте легковесно твердишь!

Что ты лоб в бесполезном усилии морщишь?

Всё напрасно, пусть жизнь хоть в полвека длиной,

если с первого взгляда банально не можешь

отличить боровик от свинушки дрянной.

Отчего ты по лесу бредёшь, как спросонок,

почему головой удручённо поник?

Ложным, братец, бывает не только опёнок,

но ещё и себя не нашедший грибник.

* * *

Во мне гораздо больше от отца,

по матери на четверть осетина.

Через него простой овал лица

князьков каких-то кровь мне осветила.

И лучшего не мог бы я желать,

гордился бы генетикой хорошей,

да подвела аристократа мать

с родн"й из деревеньки под Корочей.

Пусть в сущности нетяглый я бобыль,

на раутах веду себя как барин.

Ценна в моей халупе даже пыль

и унитаз едва не антикварен.

Хоть заношусь я так, что будь здоров,

предательская мысль мешает спеси:

"Твой дед, мой милый, в детстве пас коров,

а прадед сапоги точал в Одессе".

* * *

Дело было так. Проснувшись поздно, в восемь,

я сказал себе: "Ну всё, накрылся лес".

Несмотря на солнце, на грибную осень,

прямо из постели в Интернет полез.

Там - одна война. И я подумал: на фиг!

Раз уж за окном такая благодать,

надо срочно ехать, наплевав на трафик,

просто прогуляться и понаблюдать.

Через два часа у небольшой развилки,

хорошо знакомой, плавно торможу.

Собрались сюда как будто все Вербилки!

Точно, опоздал к грибному дележу.

Белых всюду столько, словно их косили!

Повидал не меньше на моём веку,

но когда они в чужой лежат корзине,

как-то грустновато горе-грибнику.

Всё же лес прекрасен, выстеленный мхами!

И, переодевшись, захожу под кров

сказочного бора... Вновь я в древнем храме,

где стоят колонны сосенных стволов.

Топают навстречу грибники с ухмылкой:

мол, куда ты, парень? Времени не трать!

Только снова я охвачен страстью пылкой,

а упорства в страсти мне не занимать.

Если жаждой чуда вся душа объята,

места нет сомненью, отступает страх.

Кто на полдороге не свернул обратно,

тот всего добьётся - в жизни и в стихах.

* * *

Мои мученья не видны, но люты,

как будто на плечах лежит гора.

Я смят, раздавлен, а смешные люди

убеждены, что у меня хандра.

Готов я взвыть: в огонь летит планета,

грядёт война, великой быть беде,

а мне твердят про недостаток света

и про нехватку витамина D.

Я слышу голос вкрадчивый: Let's do it...* -

приказ от мировой моей тоски,

но мне не верят, мне рекомендуют

искать спасенья в печени трески.

Советуют побольше есть моркови,

заняться сексом, разгоняя сплин,

и непременно сдать анализ крови

на эндорфины и серотонин.

*"Давай сделаем это" (англ.)

* * *

У стрелки Балчуга к Москве-реке привинчен

чудовищный болван с бессмысленным лицом.

Он как бельмо в глазу, но стал уже привычен,

и наплевать на то, что ноги колесом.

"Огромный? Хорошо! Был П"тр большого роста", -

мне заявил на днях сосед-новомосквич.

У них какой-то бзик не замечать уродства,

оправдывать попсу, безвкусицу и китч.

А впрочем, разве я, смешной Аника-воин,

гул"на городской, напыщенный эстет,

кто вечно морщит нос, эпохой недоволен,

Зурабу попер"к хоть что-то пискнул?

Нет.

* * *

У меня воспитанье дурное:
я читал дневники Кузмина,
и кокетливый бюст Антиноя
прямо в спальне стоит у меня.

А на стенах в цветочках обои,
а на полочке в ванной духи.

Я всегда содрогаюсь от боли,
если женские слышу стихи.

На друзей полюбуйтесь: не квасят,
все разряжены как на парад,
все подтянуты, волосы красят,
и почти что никто не женат.

И хотя у кого-то есть дети,
ждёт нас всех элегантнейший ад, -
завершил им традицию денди
прародитель наш Оскар Уайльд.

* * *

Человек, играющий с котом,

не бывает гадом и скотом,

представляет он другую касту.

Он с неброской выдумкой одет,

выработан в н"м иммунитет

к пошлости, политике и хамству.

Человек, играющий с котом,

слишком занят, чтоб мечтать о том,

как попр"тся с дурой на Багамы.

Избегая неразумных трат,

он умеет, как аристократ,

наслаждаться скромными благами.

Человек, играющий с котом

и не выпивающий притом,

не вступает в уличные споры,

но, увидев свежий пень в лесу,

он уже готов пустить слезу -

он защитник фауны и флоры.

Человек, играющий с котом,

сидя за столом с набитым ртом

о своей культурности громадной

не твердит, а вдумчиво жу"т.

Чуть скучней, но дольше он жив"т,

чем дебил, играющий с гранатой.

* * *

Что отличает подлинность от позы?

Со временем всё видится насквозь.

Сказал "умру в крещенские морозы"

один поэт - и это с ним сбылось.

Другой грозился возвратиться в Питер,

проведать василеостровский морг,

но позже обещаньем .... вытер

и за инфарктом полетел в Нью-Йорк.

Теперь я постараюсь покороче

вам изложить стратегию мою:

когда и мне случается пророчить,

то я координат не выдаю.

* * *

Не околичностями, напрямик

я говорить в безмолвие привык.

Не знаю я, вас много или мало,

кого, прожекторами ослеплён,

исчислить не могу во тьме времён

в ночной громаде зрительного зала.

Бывает несказанно тяжела

давящая на душу тишина,

ни слёз не доносящая, ни смеха.

Приходит мысль печальная: всё бред!

Что в трубку дуть, когда ответа нет?

К чему стихи? Душа и так бессмертна.

Но даже если я и одинок,

и в пустоту направлен монолог,

то, значит, пустота мне внемлет чутко.

А эти племена и времена,

какая важность слышат ли меня;

я говорю - вот истинное чудо.

* * *

Сызмальства коварный, как "Моссад",
был горазд выдумывать уловки,
чтобы не тащили в детский сад,
не спешили проверять уроки.
Втюхивали кашу - ел я хлеб,
говорили "встань" - стремился лечь я.
Постепенно вызрел и окреп
в человечке дух противоречья.
И по девятнадцатой весне,
видя, что попсу жу"т планета,
предпоч"л не протор"нный мне,
никому не нужный путь поэта.
Иногда, бывает, огорч"н,
думаю, не хряпнуть ли цикуты.
А спроси, жалею ли о ч"м -
взд"рнув нос, отвечу: ни секунды.

* * *

Две тысячи второе лето.

Неискушённый графоман,

я с книжкой мёртвого поэта

прилёг в гостиной на диван.

И начал по дурной привычке

литинститутской - налегке,

без злого умысла - странички

трепать с карандашом в руке.

Полкниги энергично, смело

уже разнёс я в пух и прах,

когда внезапно потемнело -

сгустились тучи в небесах.

Но ясного тогда яснее

мне сделалось: ни дать ни взять

самой божественной Психее

пытаюсь крылья обкарнать.

И важная метаморфоза

коснулась моего ума:

поэзия не то, что проза,

её редактор - жизнь сама.

За словом возникает слово

не по желанию творца,

но только как черта живого,

бессмертного его лица.

* * *

Зачитывался Хлебниковым я
и Хармсом (разумеется, недетским).
Естественно, что были мне друзья
Круч"ных и Олейников с Введенским.

Совписами проникнуться не мог.
Хотя не привлекал меня и Бродский.
Казался примитивным ранний Блок
и трафаретным поздний Заболоцкий...

Мне скажут: о лукавейший Максуд!
В стихах твоих, и ясных, и напевных,
где ж затерялся хармсовский абсурд?
А заумь фонетическая где в них?

Отвечу так: да, ясность мне милей
подчас шизофренического бреда,
и вс" же я моих учителей
по-своему продолжил, а не предал.

Когда у большинства сумбур в мозгу,
и каждый день - на творчество экзамен,
среди несущих полную пургу
понятным быть - вот где абсурд и заумь.

ЗА ЛИСТОПАДОМ

Каждый седой не считаю в"лос,

но, долголетнюю жизнь влача,

тихою сапой вживаюсь в образ

достопочтенного рифмача.

Тянет с годами читать морали

и огрызаться на злобу дня.

Зря вы, враги, уцелеть мне дали,

зря игнорировали меня.

Стоило чуть поднапрячься, чтобы

в петлю полез, не снеся обид.

Не шифроваться, спуская шторы,

не отворачиваться, а бить.

Вы, безучастные к эскападам,

рвать и метать пожалев труда,

сами пропали за листопадом,

словно и не были никогда.

ЛОСЕВИЧУ

Ответь мне, Лосевич, - Лаврентьев с тобой говорит, -

где дышишь, дружок? Излечил ли ты свой гайморит?

Из Мёртвого моря изрядная порция соли,

слыхал, производит чудесный эффект на того,

как ты, ашкеназа, в широких ноздрях у кого

всё время висят, не к столу будет сказано, сопли.

Скажи, Михаил, Михаэль или Мики, бог весть, -

способен ли ты письмецо из России прочесть?

Как, после работы играете там в домино вы

с мужами седыми советской ещё алии?

В Москве побывала ль жена твоя, дети твои?

А может, хасиду давно это всё до меноры.

Я сам гайморитом страдаю, мой милый, не злись,

и хоть не еврей, но кажусь себе рыжим, как рысь,

доверчивым шлёмой из литературного гетто.

А всё же, с невидимым миром подпольщик-связной,

меж избранных я, и отмечен той жёлтой звездой

Давида, которой давно моё сердце согрето.

Ну что ж ты молчишь, словно виолончель взаперти!

Куда ты забрался, что в Гугле тебя не найти?

Возможно, туда, где ни эллина, ни гайморита...

Ты, Мишенька, прав: ни к чему копошиться в былом.

Так лех бешалом тебе, Мишенька, лех бешалом!

Стихи перед Господом - та же, Лосевич, молитва.

* * *

Когда наверху обрывается нить

и глухо слова ударяются оземь,

достаточно душу бывает раскрыть,

впуская в неё неизбежную осень.

Достаточно выйти для этого в парк,

где смолкло уже щебетание птичье,

и, глядя на юность гуляющих пар,

о жизни прошедшей вздохнуть поэтично.

А можно представить, как, стих теребя,

то радуясь солнцу, то морщась от ветра,

другой очарованный вроде тебя

бредёт здесь в конце двадцать первого века.

ПОСТСКРИПТУМ К ПОЭМЕ "СТЕНА"

Так долго здесь не был, что даже немного раскис,

идя от "Беляево" вниз,

всё ниже и ниже - туда, где давно снесена

воспетая мною стена,

где всё мне знакомо до лестницы ржавой в углу,

где слал я хулу и хвалу

судьбе, где хотелось не думать о завтра, а спать,

рифмуя бетон и асфальт.

И вот я стою, повернувшись к былому спиной.

Вот лес подо мной.

Спускаюсь по склону - и взгляд, изумлённый навек,

бросаю назад и наверх.

А мне-то казалось, что там было самое дно!

Теперь это просто смешно.

Казалось, что годы истратил в духовной тюрьме,

а это был град на холме.

Сияющий град на холме.

* * *

Вот стол, и на н"м ноутбук,

где ты набираешь из букв

слова, составляешь их в строки,

бросаешь созвучья в раствор,

чтоб сделалось крепче родство

частей стихотворной постройки.

Ты каменщик, но не масон,

ты нанят на зимний сезон

до лучших времён, и пора бы

понять, громоздя этажи:

из нашей бригады таджик

едва ли пробь"тся в прорабы.

Тащи свою тачку, Бехруз!

Во славу языческих муз

шарашь по возможности зорче,

и, может быть, где-то в раю

работу ночную твою

одобрит неведомый зодчий.

ИЗ ПРОШЛОГО

* * *

Я ненавидел прежде всё плохое,
да так, что чуть от злости не подох.
Теперь живу, как цербер на покое,
и всех люблю - подонков и пройдох.

Ах, боже мой, какие же вы душки!
Без вас мне скуку не прогнать ничем.

"Я вас люблю" - подсказывает Пушкин,
в душе моей угасший не совсем.

Через него я получил команду,

и ни при чём тут скрытая корысть.

"Я вас люблю" - твержу себе, как мантру,

когда хочу вам горло перегрызть.

* * *

Подавляя недовольный возглас,

если переглянемся порой,

понемногу входим в новый возраст

я и мой лирический герой.

Хочется кольнуть его: "Эй, тёзка!

Признавайся, отчего так хмур?

Где твоя капризная причёска,

джинсы-стретч, на женщину прищур?"

Он, конечно, выглядит иначе,

нежели когда был молодым,

но и я не тот уже, и наше

поколенье сделалось иным.

Впрочем, сходство проступило резче,

тронутое временем одним.

Нет, пока не может быть и речи,

чтобы вдруг нам потеряться с ним.

* * *

Сделал селфи - вижу теперь, что в хвост

на макушке волосы собирая,

с недовольной миной, нарядом прост,

я похож на бедного самурая -

одного из тех, кто идет босой,

презирая даль, не пугаясь риска

(цаплей по жнивью, как сказал Басё),

чтобы убивать за мешочек риса,

а потом, под сакурой возлежа,

притворяться спящим на травах сада,

наблюдать украдкой полет стрижа,

наслаждаться тем, как весна свежа

и как в летний полдень поет цикада.

* * *

Дни августа... Душе как божий дар они!

Во всём царит покой - а для меня так редки

периоды без драм, хотя и в эти дни

от нервов наперед я пью свои таблетки.

Но дивно хорошо, стряхнув остатки сна,

в постели полежать московским ранним утром

и улыбнуться дню, любуясь из окна

ветвями лиственниц в моём дворе уютном!

В гостиной бьют часы: "Бим-бом!", - пора вставать.

Умылся. Что теперь, позавтракать? А как же!

С утра побольше ешь - не будешь толстоват,

почтенье оказав простой овсяной каше.

Одевшись, выхожу. Двор пуст: кто в отпуску

копает огород, кто преет на работе.

А я иду гулять по ближнему леску,

под соснами сидеть, как бы в прохладном гроте.

Из этих райских кущ, готовых к сентябрю,

но всё-таки еще богатых птичьим пеньем,

на прошлое своё в дни августа смотрю

без всякой горечи и даже с умиленьем.

Костер моих обид уже сгорел дотла

и выстелен золой большой участок сада.

Мне кажется теперь, что жизнь моя светла,

что всё в ней здорово и только так, как надо.

* * *

Как драгоценные подарки,

ловлю последние лучи.

Но мне гулять в осеннем парке

теперь советуют врачи.

Гляжу в небесную пучину,

немного даже сам не свой, -

ведь не по своему почину

шуршу здесь палою листвой.

И оттого гораздо реже

бываю в этой красоте.

Привычки вроде бы всё те же,

да поводы уже не те.

* * *

Кошка цапнула за пятку.

Я проснулся. Семь утра.

Приучить ее к порядку

мне уже давно пора.

За стеной слышны забавы,

звуки суетных утех.

Всё на свете из-за бабы -

жизнь и смерть, и смех, и грех.

Грозно каркнула ворона,

и ещё, ещё потом.

По коробке из картона

водит кошка коготком.

Во дворе внизу собака

подняла внезапно лай -

ожидала будто знака:

три-четыре, начинай!

Утомилась, истеричка.

Снова я закрыл глаза.

Загудела электричка,

завизжали тормоза.

Вдруг как бухнет где-то рядом -

словно бы наш дом насквозь

продырявило снарядом...

В общем, утро началось.

* * *

Свод неба, сегодня какой-то барочный,

над милой Вишневкой горит синевой.

Иду, как положено, в бывший молочный,

где ныне открыт гастроном сетевой.

Напротив - аптека, здесь в булочной прежде

толкал я ручонкой скрипучую дверь.

Мне первый костюм покупали в "Одежде" -

там лавка резиновых членов теперь.

Нет книжного, кулинарии, мясного.

Ну что же, так надо - меняется быт.

И только, родимой культуры основа,

наш винный покуда на месте стоит!

АМУР И АФРОДИТА

Эрмитажная скульптура

Сценка хоть нестрашная, а мучит:

Афродита вынуждена лечь,

чтобы из её ступни амурчик

потрудился щепочку извлечь.

Вроде бы так просто: р-р-раз! и на фиг.

Только ничего за много лет

не меняется. Поймите, nothing

changes! Вот скульптуры в чем секрет.

Не успеть, увы, богине секса

милого Адониса спасти -

будет вечно ей амур в пути

рвать занозу, как стрелу из сердца.

PLACE DE GRVE

Мадам, как вы ужасно побледнели,

на каждом оступаетесь шагу,

а губы шепчут: "Боже, неужели..."

Позвольте, я взойти вам помогу.

Что, душно? Ах! Подумаешь, несчастье!

Давайте-ка его исправим вмиг.

Доверьтесь мне, я спец по этой части,

секунда - и распахнут воротник.

С покатых плеч немного платье спустим,

волос отбросим рассыпную медь...

Да что это у вас творится с пульсом?

Так можно и в могилу загреметь!

Ложитесь головой вот эдак, чтобы

скорей унялся истеричный плач.

Я вас, мадам, не обвиняю, что вы!

Ведь я не обвинитель, я - палач.

ВАЛ

В. Б - а

Пил чай, в окно глядел, где тьма - хоть глаз коли.

Вдруг лес окончился, как нудная поэма,

и сотни огоньков забрезжили вдали.

Вас рядом не было, я восхищался немо.

Попутчик мой, сосед, что всю дорогу спал,

теперь спешил убрать со столика вещички.

А между тем уже, теснясь, в проходе встал

весь пятничный народ московской электрички.

Приехали. Опять я пялился в окно,

и видел лишь свои в стекле глаза навыкат.

Осклабился (ведь вы, должно быть, там, - смешно!),

кивнул, надел берет и двинулся на выход.

Порхнули вы ко мне, как бабочка на свет.

Мы вечное "люблю" друг другу вновь сказали.

Я грустно пошутил: "Каких-то девять лет,

и вот я наконец в Рязани, на вокзале".

Потом, актёрствуя, воскликнул: "Города,

как женщин, лучше брать в ночи. Веди, о дева,

на кремль!" Обнявшись, мы направились туда

пешком, сперва вперёд, потом свернули влево.

Однако до кремля порядочно идти.

Вот тут я пожалел, что не татарский конник:

не выбился из сил, но чувствовал в пути

себя по паспорту - на твёрдый сороковник.

Подумал: "Отвлекись!" - и перспективы связь

нечаянно нашёл с парижскою Сорбонной,

покуда, головой вертя, не торопясь,

мы пёрлись, точно два туриста, по Соборной.

Но чтоб в отель попасть (о, если бы я знал!),

подмёрзшие уже, уставшие, как кони,

ещё мы миновать должны кремлёвский вал,

что вправо тянется от старой колокольни.

Галдит здесь молодежь. Задать ли им вопрос,

не знают ли они, какого века насыпь?

Едва ли. В темноте истошно лает пёс

(его с хозяином я посадил бы на цепь).

Ах, если б ваш поэт был молод и здоров!

Он мог бы без труда, без всякого усилья

легко взнестись на вал, легко спуститься в ров,

как будто за спиной не годы - только крылья.

А нынче он втащил наверх с раскрытым ртом

булыжников мешок. Пока в мешке их сорок.

А скоро высотой с многоэтажный дом

ему любой, увы, покажется пригорок.

Он, стоя на валу, метнул бы тучу стрел

и в прошлое своё, и в будущее мира,

но вместо этого лишь скорбно посмотрел

кругом, затем в себя, где неприютно, сиро,

и обратился к вам: "Как жаль, что всё прошло!

Тараном времени разбиты эти стены.

Каким был раньше кремль - представить тяжело...

А видите во мне след страшной перемены?"

Последние слова не произнёс он вслух,

но сердце женщины их все прекрасно знало.

Поцеловала так, что захватило дух,

и дальше мы пошли - вперёд по гребню вала.

Куда девалась вдруг ноябрьская тоска?

Где мысли чёрные, что так меня бесили,

и те булыжники, которые таскал

я на своем горбу в придуманном бессилье?

Взгляни со стороны - мужик в расцвете лет.

Да, склонный к мрачности, к заупокойной мессе,

но крепкий огурец, пускай и не атлет.

Не только голова, всё прочее на месте.

И женщина его под стать ему вполне:

душой ребёнок, но так развита наружно...

Тут я почувствовал, что поскорее мне

и много разного от этой жизни нужно.

А стены на валу - к чему теперь сдались

давно снесённые трухлявых груды брёвен,

когда, подобно нам, поднялся город ввысь,

такой же труженик, и стал с минувшим вровень.

* * *

Сентябрь, умелый диверсант,

подкрался в летнем камуфляже.

Он выглядит как дивный сад,

и чуть ли не июльский даже.

Но взор сорокалетний мой

не обмануть: уже сквозь листья

коварной осени порой

проглядывает морда лисья.

Аллея в парке, где иду, -

ожог, пылающий рябиной,

а рябь от ветра на пруду -

морщинки на лице любимой.

* * *

Гиблое дело - осенний обычай

в парке часами по кругу ходить,

видеть тоску свою в сотне обличий,

тяжко вздыхать, изнывать и хандрить.

Солнечный луч здесь, как золото, редок,

мысли пугливы, ничтожны, земны.

Может быть, просто животный мой предок

чувствует близость голодной зимы.

Жутко представить, что это желудок

строчки диктует... Ох, дело - труба!

И ни при чем тут душа и рассудок,

время и вечность, любовь и судьба.

* * *

Плыву на лодке по реке ночной,

в ночное небо устремив свой взгляд.

Живу давно, а звёзды надо мной

такие же, как много лет назад.

Не изменилось ничего с тех пор

в известном положении светил -

всё так же неподвижен их узор,

как будто бы я с места не сходил.

Арктур, дружок, по-прежнему ты жёлт!

Но невозможно сердце обмануть:

я долго шёл, был длинен и тяжёл

во времени, а не в пространстве путь.

* * *

Ну и что с того, что больше нет

по соседству здесь, на Костякова,

магазина под названьем "Свет"?

Вроде как бы ничего такого.

Ведь не отразился этот факт

на международной обстановке,

не хватил трамвайщицу инфаркт

без одноименной остановки.

Только вот, спеша и всё круша,

позабыли скромного поэта -

не спросили, как его душа

обойдётся, бедная, без света.

* * *

Приснился мне опять тот автосклад в Беляево...

Тоска давно прошла, зато возник азарт:

кто победит кого - меня он или я его,

расставшись наяву семнадцать лет назад.

Коль одолеет он - во сне поддавшись панике,

пущусь я по рядам кружиться от балды,

и образы людей в моих ячейках памяти

заменятся тогда на диски и болты.

Но если лабиринт когда-нибудь окончится,

пусть выведет меня наивной веры нить,

туда, где прежде был, где быть нельзя, а хочется,

чтоб молодость вернуть, чтоб мёртвых воскресить.

* * *

Живописны закаты, эффектны восходы,

но художники их повторяют давно,

а в запасе чудес есть у русской природы

то, что выразить только стихами дано.

Между тем наблюдателем был я пассивным,

на высоты за рифмой годами не лез,

и пейзажная лирика вдруг не по силам

оказалась, когда обуял интерес.

Нет, не справиться мне со словесной картиной!

Даже этот пустой Ленинградский проспект

в середине апреля, в Москве карантинной,

видно, так и останется мной не воспет.

* * *

О, дивное свойство стихов! С полуслова

ты можешь продолжить их снова и снова,

пока не поднимутся солнцем в зенит,

когда вдохновение вновь осенит.

Вот если бы так - по чуть-чуть, осторожно,

судьбу исправляя, и жизнь было можно

растягивать вечно, чтоб, хрупок и мал,

высокий в ней смысл до конца вызревал!

А мне, черновые истратив тетради,

приходится жизнь уподобить тираде,

и, не отвлекаясь теперь ни на миг,

её непонятный писать беловик.

* * *

Всё-таки весна пробилась в город:

вот уже во мне, как и окрест,

хоть еще не грянул майский гогот,

с каждым днём слышней её оркестр.

Начинавший медленным стаккато,

понапрасну душу бередя,

он теперь убыстрился стократно,

к беглому аллегро перейдя!

Будто у восьмых на нотном стане,

появились крылышки у чувств,

и, поддавшись трепетной их стае,

тяжело я лёгкости учусь.

Прежде чем раскатами симфоний

зазвучит распахнутый клавир,

словно в газированном сифоне,

колобродит музыка в крови.

СМЕРТЬ ПОЭТА

Когда поэт исчезнет от тоски

в непостижимой той бездонной яме,

где потерялись и его носки,

и женщины, не ставшие друзьями, -

начнётся день с привычной всем возни,

покамест на своей странице кто-то

не выложит, ковид его возьми,

печальный пост с не самым лучшим фото.

Притихнет срач на несколько минут,

соплями переполнится аккаунт.

Стихи ещё, как бабочки, мелькнут,

хотя, наверно, не мелькнут, а канут.

Френдлента, лайкнув павшего бойца,

строчить своё продолжит пулемётом,

лишь аватарка с мордою лица

светиться будет в списке поимённом.

* * *

Всё то, до чего я дорос

и выше чего я залез,

мне так беззаботно далось,

как будто упало с небес.

Как будто судьба за меня,

бессонная эта сова,

серебряной рифмой звеня,

сама подбирала слова.

И с ней над строфою корпел

редактор, проворный, как дрозд,

а я только слушал капель

хрустально смеющихся звёзд.

* * *

Есть у меня

дубовый кабинет

в Останкино -

не на ТВ, а в парке.

Я сам такой:

и есть, и как бы нет.

Я словно бы хранюсь

в секретной папке.

Вся жизнь моя

из многих букв и цифр -

занятие читателю не на день.

Казалось бы,

совсем несложный шифр,

однако ключ к нему

пока не найден.

Филолог, брат,

работай как горняк,

день ото дня

раскапывай по фразе.

Найдётся ключ,

хоть и не в тех корнях,

что втиснул дуб мой

в кабели спецсвязи.

Он тоже пишет

книгу бытия,

но ветрогон

листву его листает.

Не торопись,

ведь как бы буду я,

когда меня уже давно не станет.

* * *

Аполлон учил меня смиренью,

настрого однажды запретив,

чтобы шёл я со своей свирелью

мирового джаза супротив.

Но судьбы не пожелал принять я

той, что подобает муравью, -

и закономерное проклятье

грянуло на голову мою:

сколь бы гармонично и певуче

ни звучал цевницы голос впредь,

не перегудеть ей гром из тучи,

вьюги лютой не пересвистеть.

Только не смиряюсь я - зверею,

на небесный хлев качу баллон;

может, мне каюк с моей свирелью,

но иди ты в жопу, Аполлон!

* * *

Говорила мне раз критикесса,

управительница литпроцесса,

что пишу я не то и не так,

что на мне ей-де видится ряса,

что в стихах не хватает ей "мяса",

а без "мяса" искусство - пустяк.

И не мог я понять критикессу,

словно вышел медведем из лесу.

Долго думал, однажды решил

ей с досады ответить: "Больна ты!"

Но она уже сдристнула в Штаты,

проклиная "кровавый режим".

А недавно узнал я о даме,

что смакует она в Телеграме

гибель тысяч и тысяч солдат.

И дошло до меня, лоботряса:

вот какого хотелось ей мяса,

критикессе, лет двадцать назад.

* * *

Как всем мальчишкам, нравилось и мне

читать в книжонках фронтовые были.

Но ни отец, ни дед мой о войне

со мною никогда не говорили.

Они прошли через огонь и дым,

в отличие от одногодок штатских,

и нечего стыдиться было им

заслуженных наград своих солдатских.

Но почему-то про былые дни

у нас никак не ладились беседы.

Но почему-то хмурились они

и замыкались даже в День Победы.

Теперь я не люблю военных книг

и фильмов, где солдат играют роли.

Война - кровавый ад, а не пикник,

молчат о ней и жертвы, и герои.

* * *

Здесь, на земле, сегодня бой -

солдаты, жертвуя собой,

грядут, как эллины на Трою.

Бьёт артиллерия: ба-бах! -

и в облака взмывает прах

и смешивается с грозою.

Но выше чёрных облаков,

куда не долетает рёв

тяжеловесной канонады,

земной не проникает прах -

трепещут в солнечных лучах

одни прозрачные монады.

А выше, там, где в пустоте

звезда к звезде - везде! везде! -

сияет вечная лампада,

прощённый трудится Адам,

растёт единый Божий храм.

И нам об этом помнить надо.

ПОСЛЕ ГРОЗЫ

На валежнике влажно блестит паутина,

что в сухую погоду почти не видна.

Лишь недавно, казалось, гроза поутихла,

а теперь вот совсем прекратилась она.

Небеса озаряются светом зарницы -

атмосферный на запад подвинулся фронт.

И в лесу оголтелые носятся птицы,

словно срочный природы объявлен ремонт.

Под зелёным шатром нарастает шумиха -

затевают сороки свой бабий бедлам,

точно дом возводящие плотники, лихо

дятлы целой артелью стучат по стволам.

И, заслушавшись рядом с ожившею чащей,

как выводит рулады лесной виртуоз,

на мгновение видишь ты мир настоящий -

безучастный к былому, не помнящий гроз.

* * *

Если все мне надоели,

я люблю среди недели

целый день бродить в лесу.

И, наевшись ягод спелых,

полную корзину белых

набираю и несу.

В чащу хвойную не лезу,

а прислушиваюсь к лесу,

к несмолкающей реке.

Здесь, далече от столицы,

разговаривают птицы

на понятном языке.

Так различны речи птичьи!

Грач зачитывает притчи,

громко жалуется дрозд.

Но язык совсем несложен -

хоть и с прозою не схож он,

а невероятно прост.

И на нём слагает оды

тот бессмертный дух природы,

собеседник чудный мой,

что является предтечей

всех лирических наречий,

всей поэзии земной.

ИЮНЬ

Отклячив задницы упруго,

как будто здесь прохожих нет,

лежат в Останкине у пруда

две нимфы самых нежных лет.

Перевернувшись дружно, сиси

купают в солнечных лучах.

А где-то там, в безумной выси

пылает яростно очаг.

В испепеляющем багрянце

бушует плазменный дракон,

гигантские протуберанцы

к Земле выбрасывает он -

и толпами незримых бестий

они в наш хрупкий мир несут

зародыши стихийных бедствий,

болезней, войн, гражданских смут.

Но не почувствуют нимфетки,

раздевшись даже догола,

как вызревают в каждой клетке

зачатки будущего зла.

Они блестят уже от пота

и, снова распластавшись ниц,

боятся потерять всего-то

немного кожи с ягодиц.

* * *

Не атакуют ястребы звеном,

не маршируют волки на парадах.

Но человек на шарике земном

во всё привносит стройность и порядок.

Стратегов не бывает у синиц,

представить сложно и такой сюжетик,

чтоб у котов был свой Клаузевиц,

военного искусства теоретик.

А если где и есть ещё фронты,

то мы случайно давим босиком их, -

не признаём, увы, ни я, ни ты

родства прямого с миром насекомых.

ПРИЗНАНИЕ ЛАУРЕАТА

Много лет назад мне позвонила

прежняя наставница моя

и прощебетала очень мило -

так, что даже поперхнулся я:

"Подскажите, друг, не из бравады,

перечислите-ка без прикрас

все заслуги ваши, все награды,

и какие премии у вас".

Не спросила, как моя работа,

удалось ли книги мне издать, -

видно, для какого-то отчета

ей другое важно было знать.

Отвечал я даме симпатичной,

что весьма помочь ей был бы рад,

но лишен возможности отличной,

ибо нет ни премий, ни наград.

А недавно, как Салману Рушди,

Пастернаку и Анни Эрно,

выдали мне наконец по дружбе

премию. И деньги заодно.

К моему полтиннику, к закату

эти премиальные рубли,

словно бы законную зарплату,

на расчётный счёт перевели.

Средств не хватит прикупить картину

или вазу в стиле ар-деко,

но четыре месяца квартиру

я могу оплачивать легко.

Или можно погасить налоги

с неработающего ИП,

или курс прослушать хатха-йоги -

просто ради смеха. И т.п.

Что ты, Саша, приуныл на полке -

завидно тебе, наверно, брат?

Мишенька, втяни свои иголки -

я перед тобой не виноват.

Творческие были вы натуры.

Велимир особенно мне мил.

Очень жаль, что мир литературы

вас, друзья, совсем не оценил.

* * *

Тридцать лет за простое спасибо

я стихи свои людям читал,

и другим не завидовал, ибо

обделенным себя не считал.

Что поделаешь! даже священник

принимает бестрепетно мзду,

а к поэту привешенный ценник

вдохновения гасит звезду.

Платят шлюхам и официантам,

подают алкашам на Тверской.

А поэт не торговец талантом,

кассы нет у него в мастерской.

Глаз его на такое намётан,

у чего не бывает цены,

и бог знает, откуда берёт он

понемногу на хлеб и штаны.

* * *

Есть стихи, написанные ловко,

на любой странице их открой -

и размер в порядке, и рифмовка,

только тайны нет в них никакой.

А другие - все из опечаток,

из ошибок будто состоят,

но хранит нездешний отпечаток

дикий, хаотичный звукоряд.

Много в них намешано, и всё же

голову себе ты не морочь, -

есть стихи куда верней и строже,

ясные, как над пустыней ночь.

Та святая ночь, когда не спится

и звезда приковывает взор,

чтобы не могли с дороги сбиться

Бальтазар, Каспар и Мельхиор.

* * *

Много книг я мудрёных прочёл,

но гораздо мудрее, чем книги,

этот берег, жужжание пчёл,

эти заросли спелой черники.

Всё в природе само по себе

нарушает людские каноны,

но изящней листок на грибе,

чем изгибы в скульптурах Кановы.

И хоть бора сосновый концерт -

какофония скрипа и хруста,

в нём отсутствуют ложный концепт

и натужная прелесть искусства.

* * *

Лесная поляна. Повсюду валяется пластик.

Мангал под берёзой оставил какой-то утырок.

О мощном аккорде, которым закончился праздник,

нетрудно судить по количеству битых бутылок.

Я плюнул в сердцах - и выдумывать страшные казни

для пьяного быдла отправился дальше по тропам.

Я чувствовал, что становлюсь всё светлей и прекрасней,

при этом в душе оставаясь, как был, мизантропом.

На птичку отвлёкся, пошёл, вспоминая о разном.

вздыхая о бренности мира лирично и томно.

Удобно устроен, друзья, человеческий разум!

Толково устроен, добротно, железобетонно!

ГРЕЦИЯ

Не ждёт сигнала туча грозовая,

чтоб устремить дождя потоки вниз,

и журавли летят, не признавая

Эллады исторических границ,

и дикий мирт, растущий в мелколесье

на склоне у Кастальского ключа,

не помнит ничего об Ахиллесе,

о торжестве ахейского меча.

Молчат о прошлом каменные гроты.

Кругом раскрылись миллионы глаз,

но почему-то мутный взгляд природы

всегда скользит куда-то мимо нас,

как будто мы - иллюзия, химера,

фантомы, не способные понять,

что и без нас, и без поэм Гомера

прекрасно может мир существовать.

СОКРАТ

Доволен своей антитезой,

побиться готов об заклад:

был юным плутом и повесой

великий мыслитель Сократ.

Не зная про виды либидо,

влечений в себе не душил,

ничуть не боялся Аида

и с Бахусом крепко дружил.

Увы, ни в одном диалоге

не пишет об этом Платон.

Сократ изменился в итоге,

но это случилось потом.

По славным последствиям судим,

как весь развивался процесс -

философ и в старости к людям

живой проявлял интерес.

А тот, кто был в ссоре с весельем,

кто с детства скулил и брюзжал,

кто солнечным утром весенним

проснувшись, шалить не бежал,

кто не испытал ни минуты

в вине и в любви забытья,

тому выпить чашу цикуты

могу посоветовать я.

* * *

Достоинств немного у шутки невинной.

Конечно, в искусстве гораздо культурней

с унылой и кислой трагической миной

всё время стоять на высоком котурне.

Насмешки в поэзии - те же улики,

случалась от них неприятностей масса.

Но нет, не должно быть стихов без улыбки,

когда у поэта лицо, а не маска.

ТРЕТИЙ ГОД ВОЙНЫ

Шёл третий год войны. И доблесть, и смекалку

бесстрашно в соцсетях выказывали все.

Как на Омаха-Бич, лежал народ вповалку

на пляжах Судака, Анапы, Туапсе.

Сплочённое Кремлём, держало оборону

Бульварное кольцо, лишившись бизнес-виз.

Везде жрецы искусств служили Аполлону,

вонзал свой тирс в мозги безумный Дионис.

А где-то далеко за МКАДом - на Донбассе

неслись ракеты ввысь и дроны брали курс,

чтоб врезать по шоссе, влупить по нефтебазе,

обрушиться стремглав на Белгород и Курск.

Чернели тут и там сожжённые халупы,

что не были огнём вчистую сметены,

а в лесополосах, в полях коснели трупы

убитых - и по ним шёл третий год войны.

* * *

Мария, мать Христа и наша,

прости меня и пожалей -

на мне да не иссякнет чаша

небесной милости Твоей!

Не дай душе умчаться с ветром,

и обними, и обнови

всю жизнь мою чудесным светом

Твоей немеркнущей любви.

* * *

Вот и август, пора урожая.

За добычей своей грибники,

перекличкой леса оглашая,

устремились наперегонки.

Только мне здесь покойно, как в храме,

и в душе у меня тишина,

ведь отборными боровиками

спозаранку корзина полна.

Возвращаясь к машине далёкой,

по тропинке иду не спеша.

Наслаждаюсь обратной дорогой,

наблюдая и лесом дыша.

Ничего тут, конечно, не ново,

всё извидано тысячу раз.

Почему же не хочет иного

мой годами натруженный глаз?

Потому что душой тяжелея,

юных лет утолив озорство,

человек ощущает сильнее

с повседневной природой родство.

И огромного мира частица,

долгожитель его коренной,

всё не может никак надивиться

обычайности жизни земной.

* * *

Когда проймёт меня сердечный приступ,

и окунусь я в смерти полынью,

и опечатает судебный пристав

замшелую недвижимость мою,

и, прочитав стихи мои случайно,

заявит вдруг какой-нибудь дурак,

что ничего в них для него не тайна,

что он и сам легко сумел бы так,

и, книжку взяв, денёк её проносит

студенточка, очкаста и тоща,

и станет морщить свой мышиный носик,

Ахматову напрасно тут ища,

и на занятии в Литинституте

ей пробурчит профессор-купорос,

что я не разглядел какой-то сути,

чего-то не достиг и не привнёс, -

тогда вдали от вздорных этих басен

обнимет мир меня, и прост, и мил,

и так же бескорыстен, так же ясен,

как всё, что я в поэзии любил.

Останется душа моя навеки

среди знакомых сосенок в бору,

где будет соловей сидеть на ветке

и петь, поскольку весь я не умру.

ПОЭТ

Когда-то слово было веским,

а нынче стало словно пух.

И говорить почти что не с кем

теперь - по крайней мере, вслух.

Но ты упорствуешь, как прежде,

и на людской выносишь суд

свои творения - в надежде,

что их заметят и прочтут.

Не углубляясь в суть проблемы,

лихому времени под нож

бросаешь целые поэмы,

и всё ещё чего-то ждёшь.

ПРИМЕЧАНИЯ

Близко время забвенья тобой всего... и далее - изменённая цитата из кн.VII "Наедине с собой" римского императора и философа-стоика Марка Аврелия (121-180): "Скоро ты забудешь обо всём, и всё, в свою очередь, забудет о тебе".

Недавно мне сказали, что в Голландии... Речь идёт об основанном в начале 2000-х годов амстердамским поэтом, певцом, художником и фотографом Frank von der M"hlen, известном также под псевдонимом Frank Starik, проекте "Одинокие похороны". Целью проекта стало создание в разных городах Нидерландов сети поэтов-любителей, способных изучить биографию умершего в одиночестве человека, сложить на этой основе стихотворение и прочесть его на похоронах.

Плутарх воспроизвёл нам эту шутку. В оригинальном тексте Плутарха говорится не о солдате, а о неких иностранцах в Риме. См. Плутарх. Перикл. // Сравнительные жизнеописания / пер. с др.-греч. С.П. Маркиша, М.Е. Грабарь-Пассек, С.И. Соболевского. - М.: Издательство Академии наук СССР, 1961. - Т. 1.

Аполлинарий, древний грек. Надпись CIL IV 10619 в Геркулануме гласит: "Apollinaris medicus Titi imp[eratoris] hic cacavit bene" (Аполлинарий, врач императора Тита, отлично испражнился тут).

Но если в Це Ка Ка грядущих лет... - аллюзия на предсмертное стихотворение Владимира Маяковского "Во весь голос. Первое вступление в поэму" (1930).

В Помпеях жил Эмилий Целер. Публий Эмилий Целер был профессиональным автором надписей в Помпеях. Его нанимали для написания политических лозунгов и агитации, а также для рекламы различных мероприятий.

Шёл семьдесят девятый год.... Однажды в августе... - Традиционно датой катастрофы, погубившей античные Помпеи, считают 24 августа 79 года н.э.

Приехал варвар в Рим... и далее - анекдот из "Сатурналий" Макробия (V в.). У Макробия фигурируют другие персонажи: провинциал и Октавиан Август. См. Макробий. Сатурналии. / Пер. с лат. и греч., прим. и словарь В.Т. Звиревича / Под ред. С. П. Пургина. Рецензенты: А. В. Зайков, И. А. Летова. Екатеринбург: Изд-во Уральского государственного университета, 2009.

Конь-разоритель. Пересказ (с некоторыми числовыми изменениями) эпитафии с надгробия актёра Луция Калидия Эротика из города Aesernia (ит. Изерния). Вместо коня в оригинале фигурирует мул.

Эпитафия поросёнку. Надпись из македонской Эдессы на надгробном камне II-III вв. н.э., хранящемся ныне в Археологическом музее Пеллы (Греция). Далмация - историческая область на восточном побережье Адриатического моря. Диррахий - древний город в Албании, ныне Дуррес. Эматия - в древности так называлась прибрежная песчаная равнина, низменная и болотистая, при устье македонских рек Аксия, Галиакмона и Лудия, носившая также имя Македониды и считавшаяся исконной территорией македонской ветви эллинов.

Имеретинская элегия. Имеретия - регион и историческая область в Западной Грузии, в бассейне среднего течения реки Риони и её притоков. Кацо (груз. "друг"), генацвале (груз. "дорогой").

Вот, например, старинный парк / от новых гипсовых уродищ // избавился, не сам собой - / я тоже их поддел слегка. Аллюзия на ст-ние "В Царицынском парке" (2010). См. комм. в кн. "Избранное" (Поэзия: сборник стихотворений. / Максим Лаврентьев. - М., Романов, 2025).

...хотя бы к населенью графства Кент... Английский биолог, натуралист, путешественник Чарльз Роберт Дарвин (1805-1882), автор книги знаменитой книги "Происхождение видов" (1859), долгое время проживал в собственном доме в местечке Даун (графство Кент), где и скончался.

У памятника Дмитрию Донскому. Речь идёт о памятнике на территории Тульского кремля.

...из деревеньки под Корочей. Короча - город в Белгородской области.

Постскриптум к поэме "Стена". См. соответствующий текст и комм. в кн. "Избранное" (Поэзия: сборник стихотворений. / Максим Лаврентьев. - М., Романов, 2025).

Примечания к стихотворениям и поэмам раздела "Из прошлого" см. в соответствующем разделе книги "Избранное" (М.Лаврентьев, "Избранное. Поэзия". М., Романов, 2025)

© Copyright Лаврентьев Максим Размещен: 11/04/2026, изменен: 04/07/2026. 103k. Статистика. Сборник стихов: Поэзия Поэзия Скачать FB2
Аннотация: Основу книги составили стихотворения 2025-2026 годов, дополненные избранными произведениями прошлых лет.

Лаврентьев Максим Течение речи

Лаврентьев Максим
Течение речи