Аннотация: Эпизод из жизни, преданность и помощь любимой женщине в чрезвычайных обстоятельствах.
Михаил Садовский
ВОСЬМОЙ ЭТАЖ
Двое сидели на кухне друг против друга, положив руки, как первоклассники на уроке, на широкую плоскость, опиравшуюся с одной стороны на мойку, а с другой на ряд узких тумбочек, стоявших вдоль стены. За спиной у неё было узкое окно, и поэтому лицо её было в полутени.
Сидели неподвижно и плакали беззвучно. Только, когда они моргали, слёзы падали на кисти их рук.
- Я знаю, ты тоже об этом подумал, - сказала она, - о том первом дне?!
- Как ты догадалась? - он еле шевелил губами. В пересохшем горле голоса не было.
- Я прочла это в твоих глазах.
- Правда?
- Конечно, ты же на свету! Если бы мы сидели наоборот, ты бы сказал это первым...
- Да... - он кивнул головой...
- Я помню! Доктор спросил тебя: "Вам не станет плохо? Вы не упадёте в обморок?" Докторша из России, что рядом стояла, хотела переводить, а ты остановил её:
- "Не надо"! - и отрицательно кивнул головой
- Тогда держите её крепко, чтобы никто не украл! - сказал красавец доктор,- Прижмите к себе! - а ты замер и уставился на мою грудь! Будто никогда не видел... и доктор после короткой паузы опять спросил тебя:
- Вам плохо? - и тогда ты так меня прижал к себе, что я задохнулась... и успкоилась сразу: "Кто ж меня от тебя украдёт!"
- Да, да... ты сидела на этом столе, который подняли так, чтобы твоя голова оказалась на моём плече, а колени упирались в мой живот, и всё, что он делал, было очень близко от моего лица, иногда взгляд не мог даже сфокусироваться на его руках. Какая -то невероятно длинная игла, запахи спирта, йода, тошнотного крема... и движения его такие быстрые, что я не успевал следить за ними.. А когда он вдруг скомандовал "Крепче!", и ты вздрогнула, я понял, что он воткнул эту проклятую спасительную иглу тебе в позвоночник, и у меня, правда, на секунду в голове что-то замерло, щёлкнуло, я слышал этот щелчок, и мне показалось, что все тоже слышали, но тут ты как-то обмякла, подскочила сестра сзади, тебя медленно опустили на этот стол, занесли на него твои висевшие ноги, подложили под спину толсто сложенные белые покрывала, под голову совершенно плоскую подушку, и доктор опять скомандовал:
- Вот теперь можете её рассматривать, сколько угодно, но чтобы сорок минут она не пыталась сесть, встать и не двигала головой...
- Да... - что мне было ещё сказать?...
- А вы сколько лет женаты? - я ответил ему, он улыбнулся и добавил, - ого, это больше чем мне сейчас! Счастливая ваша жена, что вы всё ещё её рассматриваете! Всё будет хорошо! - и он улыбнулся.
Вечер наступил быстро. Усталость свалила их, но он никак не мог уснуть, и в голове крутилась одна закольцованная мысль: почему, когда хочешь что-нибудь забыть, получается всё наоборот - добавляются какие-то детали, слова, жесты, разговоры, и картина становится полнее, оживает всё , что было до и после этого события. Оно не нужно тебе, и ты стараешься его выбросить из головы, но будто кто-то заботливый всё подкидывает и подкидывает детали, чтобы ты избавился ото всего сразу полностью, чтобы ничто не напоминало тебе об этом терзающем душу, тревожащем, неприятном, а главное, совершенно не нужном ни для жизни, ни для картины прошлого?! Что - то важное, главное стирается и уходит куда-то, а вот этот первый день так ярко вдавлен в память, хоть заполняй его гипсом и выкладывай готовые слепки поминутно, как только они застынут. И ты таскаешь и таскаешь эту тяжесть в своей голове, на своих плечах, и она не то что не сжимается и не уходит, а наоборот, как нарочно, становится всё ярче и тяжелее от каждого припомненного движения, возникшей пустячной фразы... какая-то напасть! Но, как прекратить это движение во вчера, делающего петлю и возвращающегося снова к тебе, этот неостановимый бумеранг памяти. Это наваждение, а может, проклятье. Самый яркий и печальный или добрый сон ты не можешь вспомнить, открыв глаза, а это ненужное и прожитое многожды вновь и вновь возникает в тебе и не то, что не стареет, не дряхлеет, не осыпает детали, не становится бесформенным, не превращается в призрак - нет, это проклятье, как амёба, распластывается и забивает всю память до изнеможения твоего, раздражения и новых бессильных попыток справиться с собой.
Ей не велели спать на боку. На спине она не умела. А он, уткнувшись носом в её плечо и, обхватив её запястье, чтобы она не повернулась на бок, засыпал и тут же тревожно вздрагивал, просыпаясь. Это повторялось утомительно долго - будто крутилась велосипедная цепь и зубчик шестерёнки то входил в свободное пространство звена, то тут же выскакивал из него...
Но наконец, зубчик застрял на положенном месте, цепь зашелестела и поволокла его куда-то в далёкий непонятный край, в лесную гущу с переплетенными ветками и диковинно поющими птицами. Всё вместе это составляло неразделимое макроме голосов и цветных линий, совершенно хаотично сотканных и слитых. Огромная мохнатая гусеница диковинной оранжево - жёлтой расцветки соскользнула с ветки, по которой ползла, зацепилась несколькими передними лапками за неё и пыталсь подтянуться, чтобы снова взобраться, У неё ничего не получалось, толстое тело беспомощно висело, корчилось, сжималось и бесполезно подтягивалось И вдруг откуда-то возникла её рука, двумя пальчиками взяла с боков и подсадила обратно толстуху на дорогу... гусеницы, конечно, не умеют говорить, но явственно послышалось "спасибо", и он открыл глаза. Она лежала к нему полубоком и пристально смотрела на лицо:
- Я знаю, когда ты раньше так смотрел на мою грудь. До того дня тебе же это никак не удавалось: ты или целовал её, как с ума сошедший, или утыкался в неё носом и не оторвать было! А когда я схватила гусеницу, и у меня вспухло всё с переди от сосков до подбородка, ты уставился: какое всё красное и так поволок меня в травмопункт, будто мы бежали от пожара или волны цунами, и в такси всё отворачивал ворот кофточки и разглядывал, что там делается, не загорелось ли всё по-настоящему пламенем, такое было всё красное и жгло кожу, как утюгом.
Он резко сел, обалдевший, уставился на неё и спросил:
- Как ты могла попасть в мой сон?
- Но ведь я там была!? Знаешь, я понимаю, о чём ты думаешь, даже по морщинам на твоём лбу и закрытым глазам, когда ты спишь... зрачки же двигаются под веками... и ещё... только ты не смейся, когда ты нервничаешь, или опасность какая-то, у тебя запах кожи другой становится..
- Чтоооо?
- Да! У женщин пять степеней реакции и мышления, а у мужчин только три - не обижайся... когда ты меня по лестницам тащил, у тебя тоже был такой запах... я люблю твой запах.
- Как хорошо, что мне даже во сне не надо от тебя прятаться...
В госпиталь, где они были сейчас, удалось попасть после длительной осады страховых компаний и соблазнительных предложений и угроз, что больше пациента не могут держать без лечения в отделении скорой помощи, и если они не соглашаются на все предложенные варианты, пусть подписывают бумагу и на свою ответственность отправляются домой.
Стоимость человеческой жизни высчитали давно. Все вычисляли по-разному. Фашисты в концлагерях - всё: стоимость костей и кожи, волос и жира на изготовление мыла, и стоимость содержания и умерщвления, охраны, доставки сюда и утилизации потом. А как же! Немцы народ аккуратный и хозяйственный. В Гулаге тоже считали по-своему: сколько стоит охрана, кормёжка, обслуга, сколько наработает, проживая за колючкой, исходя из среднего срока пребывания зека там, за колючкой. И здесь, в госпитале, считали, сколько стоит содержание, лечение, сколько можно получить со страховки, а как же? Раз страховка позволяет, надо по полной получить с неё - это было весьма гуманно: что лечить выгодно! А те, кто не могут добиться страховки, купить, получить, заработать... ну, что ж... Господь всех создал неравными на этой благословенной планете, а если бы все были равны и одинаково умны, и одинаково сильны, как тогда строить государство, жизнь и политику...
Он стойко выносил осаду, боролся до конца, чтобы попасть в этот медицинский центр, а там будь что будет. Приходили социальные менаджеры, и представители страховой компании - что, мол, держать пациента без лечения, каждый день пустой дорог! Пусть тогда сами платят, и кто будет отвечать за неоказание необходимой помощи. Жизнь ведь тоже стоит немалых денег не только лечение... Но он стоял насмерть и, когда уже отчаяние от беспомощности одолевало его, непонятно на что надеясь, - не соглашался и всё... дело подвигалось к вмешательству полиции: насильно посадят в машину, его арестуют, её отвезут в первый попавшийся госпиталь и... но он, не зная почему, хотел только сюда и только к этому доктору, о котором получил рекомендацию от врача, который в еврейской общине всем заболевшим давал рекомендации, чего и кого добиваться. И он почему-то поверил. Хотя доктора не видел, ничего про него не знал, да и рекомендателя не видел, и тоже о ней ничего не знал - насколько компетентна, насколько хороши её рекомендации, и каковы конечные результаты...
В трагическом однообразии низкорослых построек, пиццерий, Макдональдсов, автозаправок, прачечных, магазинов - сараев, набитых тряпками, электроникой, ярко упакованной малосъедобной едой, чипсами, консервами, колбасами, сырами и разноцветным пойлом в пластиковых бутылках этот куб восьми-десятиэтажных плотно стоящих построек выделялся сам по себе, а кроме того был медицинским передовым научно-лечащим предприятием. Он ещё издали сверкал окнами, огнями, жужжал кондиционерами, окружал себя непрерывно подъезжающими с визгом сирен машинами и отъезжающими в разные стороны с фырканьем и звоном гудков автомобилями. Фабрика излечения работала во всю мощь, и слава о ней и притяжение к ней заставляли увеличивать и совершенствовать и её владения и её успехи.
Он стоял у окна и смотрел на саранчу домиков, пожравших землю вокруг, на их белые хвосты, задранные вверх и чуть колеблемые ветром, на пузо грохочущего прямо над головой самолёта, заходящего на поле аэродрома, по которому ползали жуки - его родственники с растопыренными крыльями, когда сзади послышался её тихий голос:
- Я умираю? - не - то спрашивала, не - то утверждала она. Он резко обернулся и, ещё не преодолев два шага до её кровати, твёрдо и сердито сказал:
- Нет! Нет! - он взял её руку - пульс бешенно колотился, и он успокоил её, -Слышишь, слышишь, как ты торопишься жить, выздороветь, ты запыхалась, устала, тебе надо отдохнуть. Сейчас принесут красный мешочек, и он будет отдавать твоим венам по капельке кровь, и она побежит по твоим жилам, и отдаст цвет твоим щекам, а я перелью в тебя через себя твоё желание жить, потому что сейчас это именно то, что мы столько раз повторяли и повторяли: "Я не могу без тебя!" , - и он вдруг сейчас понял, когда они оба были на краю обрыва и держались за руки, что это именно так: если один сорвётся, то второй не отпустит руку, и если не сможет удержать, они полетят вместе вниз и вместе разобьются, и в этом будет единственно справедливый смыл и слов и жизни.