Аннотация: Рассказ о том, как и почему молодая пара оказалась в эмиграции. рассказ короткий и нет смысла пересказывать его в анно тации
Мих.Садовский
НЕ БОЙСЯ, ПОЙДЁМ СО МНОЙ
Боюсь писать рассказ.
Много примеров есть, когда написанное сбывается: гремят выстрелы на дуэли, не та карта из колоды падает на зелёное сукно стола и меняет судьбы... Но он уже существует внутри меня и не даёт спать: ворочается, толкается, как плод во чреве матери, и наконец, настаёт момент, когда он не может не появиться на свет. Тогда отступают бесполезные сомнения, боль перетекает на страницы, и чувство осовбождения временно облегчает душу и тело...
Боюсь не писать. Если не писать, Бог уберёт руку, что держит надо мной, и никогда больше не родится не строчки... Грех не писать...
И однажды ночью он выливается под шум дождя и ворчание грома на бумагу... а я засыпаю опустошённый и счастливый...
Позвоночник, а вернее сказать, хребет его костлявой спины приходился между штакетин, лопатки опирались точно на них, поэтому сидеть ему было удобно. Их плечи плотно сдвинулись, её ладошка лежала на кисти его руки, пальцы опустились между его мосластыми крепкими пальцами и, согнувшись, упирались в шеравую ладонь. Они замерли, прижавшись затылками к забору, и слушали. Позади лилась удивительная музыка, будто истекавшая из этого позднего вечера, напитанного ещё ароматами жасмина, спелой крапивы и ночной фиалки... сквозь прикрытые веки видно было, как луна то вплывала в кучерявые облачка, то выныривала из них, и весь мир немного кружился и бесшумно летел куда-то в огромной бесконечной вселенной...
- Какое счастье, что ты позвал меня с собой, - чуть слышно прошептала она
--
Идём, идём со мной, не бойся! - не шевельнувшись и только сильнее сжав её пальцы, откликнулся он. И они снова замерли.
После бурных ласк и разговоров, они отдыхали теперь, на знакомом месте, где могли наслаждаться музыкой знаменитого артиста, и всё это было так романтично, красиво! И завтра, казалось, будет тоже наполненным и по-чеховски полезным.
Дивный, необыкновенный вечер! Поэтому они не удивились, когда неслышно подошедший сзади спросил их "Вы слушали, как я играл?" и пригласил в беседку выпить чаю. Всё происходило с ними будто в какой-то давно виденной или читанной пьесе: самовар, миловидная женщина, наполняющая чашки, шоколадный набор с серебрянными щипчиками...
--
Уезжайте, уезжайте, вы правильно решили! И подальше... - артист говорил, понурив голову и чуть покачивая ею... - Хотя... кто знает... у них такие длинные руки. - молодые люди переглядывались, они плохо понимали, о чём и о ком он, поглощённые своим счастьем и не желавшие ничем тревожить его... - Время революций - тяжёлое время! Но ... надо работать, работать... хотя неизвестно, что скажут о нас потомки... вы так молоды, так счастливы! Уезжайте туда, где вам никто мешать не будет... в глушь, на острова, на полюс...
--
Вы это серьёзно? - вдруг встрепенулся он... - Как Вы узнали, догадались?
--
Я бы сегодня, если был бы молодым и хоть во что-то верил, - он вздохнул, - Записался бы в сельские учителя куда-нибудь в вологодчину, в село без дорог и света... учить, учить... где тебя никто не достанет, и жизнь ценится по твоим поступкам!..
--
А мы уезжаем. Далеко и вместе... - стесняясь своего счастья, прервала паузу она, - Уже скоро... совсем скоро, получим дипломы и уедем...
--
Да, да, - согласился артист и повернулся к ней всем корпусом, - Вы смотрите на мир такими раcпахнутыми глазами, как на меня сейчас... но бескультурье и тупость повергнут вас в уныние, а быт потрясёт... не верите? Думаете, я циник и отсталый элемент, а всё это, о чём я вам говорю - проклятые пережитки капитализма? Нет. Это суть русской глубинки... а почему не боюсь, что вы на меня донесёте?.. Такие пишут только романтические стихи...- он выразительно расширил перед ней глаза, - Хотите водки? - неожиданно прервался хозяин...- Да, да, простой русской водки, от которой спиваются люмпены и знаменитые артисты? Я давно вас приметил, - улыбнулся он, - Мне приятно такое внимание! Артист без слушателей?! - он пожал плечами, - Вот остался, так вышло... обстоятельства, знаете... Да что вы, в самом деле, вдруг раздражённо вспыхнул он, - и посмотрел на них исподлобья, - Оглянитесь вокруг! Кто дирижирует балом?! Ну, полно! Забудьте всё - вы счастливы вместе и всё равно меня не услышите...
Они уехали и столько лет прожили вместе, что стали одним целым, как портретная рама. Если из неё вынуть суть, подрамник с холстом, и тронуть за любой угол, она начнёт коситься всеми своими сторонами, и остальные углы тоже тронутся с места.
Сначала московский ВУЗ, где он так красиво ухаживал за ней: дарил подснежники, купленные у вокзала, и угощал сосиской, зажатой в булочку. Под её острыми зубками оболочка лопалась с лёгким щелчком, и горячие ароматные капельки прыскали во все стороны, а они весело смеялись... когда подошло распределение, не хитрили, не заводили детей - они же ещё не жили сами, не приносили справок о беспомощности больных родителей, - отправились даже дальше тех мест, куда ссылали. Им хотелось одного: быть вместе.
Оказалось - это тяжело, особенно там, где каждый человек на счету. Особенно специалист. Усталость оседала хрипом на голосе, морщинами на лице, непреходящей крепатурой во всех частях тела... но им оставались тем более ненасытные ночи.
В тесном кругу, где всё на виду, скоро нашлись завистники. Завидовали всему: что не гнушаются работы, что не умеют беречься (по молодости ли, по глупости ли), что не опускаются, не пьют, не злословят, не рвутся уехать, не скаредничают, не растрачивают трудно добытые рубли, просто тому, что выглядят со стороны безгрешными ангелами, что им не приедается бесконечно повторяющаяся текучка, которую можно разбавить, как принято, только водкой...
По ночам зелёный глазок приёмника открывал невидимый тоннель, и весь мир, послушный маленькой круглой ручке верньера, входил в их комнату... и они мечтали, что когда-нибудь увидят всё то, что эти звуки производит: большие города с рокотом машин, переполненные концертные залы с оркестрами, страдающими Моцартом, берега, поросшие пальмами...
А днём они пропускали мимо домогания начальника к ней, и притеснения его, косые взгляды опустившихся соседей, враньё и воровство, злословие и наушничество...
Родившиеся, наконец, дети-погодки на время отодвинули всё окружающее ещё дальше. Но столько злобы накопилось в стране, что она заливала даже самые дальние её уголки...
Первым взяли его по ложному доносу. Объявили японским шпионом, и слов, смертельно грозящих, приписали, и приёмник иностранный припомнили, и независимость и... всё в строку легло на терпеливую бумагу...
Она молчала и думала, что ошибка, что надо только ждать терпеливо и детей хранить. Начальник её образумил в тёмном закоулке. Мужа спасти, конечно, не обещал - не может, понятно, а её - сохранит... и многого не просит: только -что любой женщине доступно... и повторял это многожды, и подарки тайно пересылал... видать, страдал не на шутку, потому что, наконец, предложил всё законно офрмить: Она от мужа отказывается, а тогда можно расписаться, и детей он усыновит...
Время распавшейся семье не помогло. Через два года взяли её, как скрытую пособницу уже арестованного и признавшегося во всём шпиона-мужа... Детей государству сдали на перевоспитание и приобртение правильных взглядов... пока родители сидели и не могли ничего узнать друг о друге, сын и дочь (чудом не разъединённые) росли совсем на других непохожими: окружающих ненавидели всё сильнее по мере взросления, от родителей отказаться категорически не пожелали, даже грозящая за это разлука их не устрашила... училась отменно и непонятно, откуда нахватывались "правды", за которую ясно было: попадут туда же, куда мать с отцом...
Когда умер Великий Вождь и Отец всех народов и хлынули по домам выжившие, ребятам исполнилось по шестнадцать, и была у них такая школа жизни, с которой жить-то как раз казалось невозможно, ненависть и жажда мщения переполняли их...
Ни он ни она своих детей не знали, и когда все они, чудом спасшиеся, собрались вместе, начались конфликты, омрачавшие существование... страшие говорили о восстановленной справедливости - не даром же они, невиновные, остались живы!.. младшие твердили о бандитах НКВД-ешниках у власти и презирали старших за их идеализм...
География спасла семью - дети, как их родители когда-то, поехали "далеко-далеко" набираться знаний - "на большую землю", а он и она не захотели бросить уголок, в котором прожили, как они считали, счастливые годы. Теперь у них была общая для этих мест мечта: накопить побольше денег (благо коэффициенты ещё не отменили) и купить дом в средней полосе на краю леса у озера, где доживать в собственном раю положенный "срок". Это слово навсегда осталось в их лексиконе...
Пишется быстро, а время тянулось для них всё медленнее и медленнее... пока дети стали океанологами... у них мечта осуществлялась по плану: получить такую специальность, которая связана с поездками заграницу, и остаться на западе любым способом, удрать из родного ненавистного края... чужие моря и порты их вполне устраивали, надо было только осуществить свой план одновременно обоим, чтобы не подвести, не дай, конечно Б-г, оставщегося...
А родители, всё тянули, тянули - ну, ещё чуть-чуть, ну, ещё годик, ну ещё капельку... Привычка?.. Или проснувшаяся жадность?..
Наконец, долго готовившееся свершилось: дети затерялись в портовой толпе и не вернулись на борт в первом же заграничном плавании, а родители перебрались поближе к столице в свой дом с таким же забором, у какого слушали музыку в молодости... но прежнее ощущение счастья не вернулось, осталось только в памяти, как и звуки, слышанные здесь... Начинать жизнь сначала не было сил... и желания...
Когда ей в больнице поставили диагноз, он тоже слёг и больше не вставал... но она об этом не знала.
Их никто не навещал...
По ночам они мысленно приходили друг к другу и говорили: "Помнишь?", и это уводило их далеко, далеко в прожитое... и они слышали друг друга... им не мешало ни разделяющее на самом деле расстояние, ни отсутствие слов... наступает такой момент в жизни близких людей, когда существование становится единым, и ущерб нанесенный одному, так же существенен для другого, и слово "общение" не выражает ничего, ибо происходит нечто другое: два тела и две души становятся единым...
Они умерли с разницей в несколько дней, в разных больницах... никому не нужные и давно всеми забытые, и последнее, что проплыло в их сознании было:
"Идём, идём со мной, не бойся!.." и "Как хорошо, что ты позвал меня с собой..."