Аннотация: ТРЕТЬЯ ПОПЫТКА- рассказ женщины, как её ещё девочкой вывозили из блокадного Ленинграда.
Михаил Садовский
ТРЕТЬЯ ПОПЫТКА
Чего бы, казалось, проще: ни вернуть, ни оспорить, ни поправить что было.
Когда ветер дует с залива, нагоняет волну, запирает воду в реке, она поднимается, сжимает пространство между землёй и небом и наполняет город тревогой, тоской и смертью...
Когда город полон смертью и окольцован врагами, ждут ветра с Ладоги. Он взломает лёд, дохнёт холодом и надеждой... На воде не остаётся следов, и льдины унесёт вместе с врезанными в них колеями дороги, воронками от бомб и снарядов, вмёрзшими железяками и кузовами, лафетами и колёсами, оставшимися от разбитых машин и пушек, вместе с останками, недоклёванными воронами, вместе с надеждами и слезами, которые нигде не оставили следа и больше ничего не значат и не стоят...
Теперь вспоминать не трудно... Не то чтобы время лечит, оно не лечит: наслаивает, наслаивает, и сквозь толщу всё труднее пробиваться старой боли - новой хватает, а слои всё ложатся и ложатся... От этого сгибается спина, и тяжело ногам, и голова клонится книзу, вроде силится человек разглядеть получше, что было, и порой снова удивиться...
Детей стали вывозить из города вместе со стариками сразу. Ещё и не было этого слова - "блокада", да и не думал никто, что далеко уже на юго-востоке от города с завыванием на резком снижении из-за облаков вынырнут самолёты с крестами, первыми же бомбами раскурочат путь впереди паровоза, а потом звеньями методично и с насмешкой, покачивая крыльями, потянутся вдоль состава, затарахтят пулемётами... Кто помоложе и поудачливее, соскочит на откосы и бросится со всех ног до ближних кустов и ёлочек, высаженных вдоль полотна для его защиты от снега в метели и бураны, а остальным вечная память, и упокой их души Бог, проглядевший, знать, как хляби небесные прорвало свинцовым градом...
- Ты думаешь, им сверху было видно, в кого попали? - интересуется она, замедленно произнося слова. - Ты ж летал тоже! Видно?
- Я же не тогда летал, позже, и не на таких машинах, ещё пострашнее... Да зачем тебе знать это? Зачем? Ты молись, что жива осталась!
- Осталась? - удивляется она. - Всех же убить не могут?
- Могут. Могут. Послушай, зачем вспоминать это?
- А само вспоминается. Понимаешь, раньше впечатлений в жизни больше было, а теперь один ящик поёт, другой показывает - да это ж всё чужое, а своих впечатлений мало, и старое снова наверх поднимается... Ты видел, как белка в колесе бегает? И я теперь в колесе своего прожитого. И сил бежать нету, и остановиться не могу, а даже наоборот: чем старше, тем колесо всё скорее крутится. Видишь, я за ним не поспеваю: медленнее говорю, а бегу всё быстрее, быстрее... Чего достичь хочу?
С первого раза, как нас вывозили, в бомбёжке бабушку с дедушкой навсегда потеряла. Потом отец со станками уехал в Сибирь - ни адреса, ни треугольничка. В тайге на снег станки поставили, высоковольтка рядом - подключили, и пошла работа. Те же дети работали, других никого не было. А потом вокруг цех строили, ну это ты всё читал, знаешь...
Вторым эшелоном отправили... Там уж одни дети: дома детские, сады, даже ясли, на авось: а вдруг прорвутся, в городе всё равно конец... Я уже большая была, помогала. Мне тринадцать было... Сначала помогала в вагон сажать, потом, когда сожгли наш поезд, по кустам искать, по лесочкам собирать - кого хоронить, кого хоть укрыть. Уже осень настала. Как обратно тащиться?.. И всё: кольцо и зима, блокада... Ну, ты же читал про это... А потом уже ходили по городу, всех детей опять собирали, кто дышал ещё - это уже когда вода высокая стала, полая пошла, чтобы их вывезти...
- Гиблый город, - вставил он в паузу. - Утопленник просто, в болото его император бросил, недомыслив. Не зря ж никто не жил там прежде... И никогда уж теперь этот город из болота не выберется. Судьба...
- Конечно, судьба... А мы, знаешь, тоже через болото какое-то шли. Это я помню, когда нас потом на катер грузили. Я ещё шла сама, а многих несли. Всех в трюм спустили: оттуда уж бежать некуда было, если что. И душно, но никто не плакал, даже маленькие совсем. Знаешь почему? Все слушали. Мотор у катера гудит ровно, а когда вдруг над ним ещё гул, мы знали, что это самолёты, только не видно же, какие, а по звуку угадать не умели. Там одни дети были, взрослых - никого: места экономили. И когда вдруг стало трясти и кидать, поняли: опять бомбят... Один раз сильно очень подкинуло. Я головой об пол ударилась. Больше ничего не помню...
- Ты подожди, не пропускай... Ты медленно говори, но и медленно рассказывай - не пропускай... Всё из маленьких клеточек в мире сделано, ты не теряй их.
- Я не пропускаю. Темно стало. И ничего не помню... Когда очнулась, было тихо и очень жарко. Это я потом поняла, что от пожара: там, наверху, горело, весь катер, а меня в угол забило. Темно совершенно, и крикнуть не могу, и подняться, даже голову повернуть. Только когда глаза привыкли, далеко-далеко пробился свет рыжий, и кричит кто-то сверху: "Есть там кто? Отзовись!". Я поняла, что это ко мне, а ответить не могу. И дым вниз пополз, совсем душно стало. Последнее слышу - наверху орёт голос: "Ты понял, что я их по счёту сдать должен!", - и сильно выругался, чего я тебе повторить не могу. И всё, внутри жарко стало. Я на самом деле ничего не помню, только тот, которого ругали, полез вниз и ещё троих нас нашёл и вынес. Если б я одна осталась, может, и не полез бы. Они пересчитали - троих нет! Это уже он мне потом рассказал, и теперь мне кажется: я вроде сама всё видела. Так он рассказал, что это в меня перенеслось, и я уверена теперь, что сама видела, а на самом деле - нет... Но я не вру. Я ж первый раз в жизни рассказываю, тебе. А зачем тебе?
- Сказать правду? Не знаю, только мне кажется, раз это было - я должен знать. А то прожить и не знать такого... Я уже не молоденький тоже, умереть и не знать такого...
- А ты знаешь, что я сама запомнила точно: там пол железный был! Гладкий-гладкий, и плоский, и очень холодный... Он, по-моему, прямо в воде был - дно этого катера... Может такое быть?
- Отчего не может? Всё может...
- И я его руками трогала, ладошками. На спине лежала и с двух сторон ладошками гладила, нежно-нежно...
- И говорила что-нибудь? Молилась?..
- Не помню. А вот что гладила, - помню. Нежно-нежно...
Если надолго замолчать, может, и не будет дальше ни слова... Память странная штука - у неё ни законов, ни правил, ни приличий: вдруг подкинет что-нибудь некстати и затопит, замучает, заморочит, а если замкнёт её - ничем не отворишь... Но одиночество сильнее памяти...
- Ты знаешь, он потом ко мне приехал...
- Кто?
- Кто приехал? Фёдор. После войны, разыскал... Тот, который сквозь огонь вниз спустился, спас нас. Он меня старше на шесть лет был...
- Разыскал тебя?
- Да, представляешь! Издалека откуда-то, я уж забыла. Разыскал, разыскал...
- Зачем?
- Предложение делал...
- Предложение?!!
- Да. А я ему сказала: "Зачем ты так? Один раз меня спас, а теперь убить хочешь?".
- Так сказала?
- Сказала, а он не понял. Я ему говорю: "Я ж тебе жизнью обязана, как же мне "нет" сказать. Ты же знаешь, что у меня кроме благодарности вечной нет никакого чувства"... Видишь, как вышло... Неудобно... Я мучилась очень...
- Разве за всё платить надо?
- Не потому... Знаешь, я подумала, а если бы мне пришлось на его месте...
- И что?
- Я себя спросила... И от этой правды мне всю жизнь больно: я бы, как он, не сумела... Я трусиха ужасная... Мы потом встретились ещё раз, случайно, уж много позже, и я ему сказала это...
- А это зачем?
- Чтобы освободиться...
- Ну, тебе-то в чём виниться? Так легла карта!
- Не в этом дело. Я от себя освободиться хотела... А он мне, знаешь, что ответил? Я же не слышала тогда ничего, как они орали друг на друга наверху у люка... Он сам сказал мне, Фёдор: "Я бы тоже не полез. Анисимов, лейтенант мой, достал пистолет и говорит: "Лезь, сука! Мне что, под трибунал идти, что ли? Сказано: сдать по счёту! Лезь! Не то я тебя шлёпну..."" Он такие слова сказал неприличные... Я тебе повторить не могу... Я тогда плакала очень. Представляешь, я ведь никому не рассказывала, даже детям, да им и не нужно. Тебе вот первому... Так вышло... Ты меня всегда разговорить умеешь...