Аннотация: Внук задаёт вопрос деду, прошедшему войну, куда война девается?
Михаил Садовский
ВОЙНА
Мальчишка всегда о войне думает. Может, потому что она через года змеиный хвост тянет... и конца ему нету... вдруг махнёт им! И горя полон дом. За что, почему? Взрослые молчат, а ребят вопросы мучают... они острее боль слышат, да и глаза у них шире открыты... смотрят на мир с любопытством и опаской...
"Ты скажи, дед: куда война девается? Куда?"
"Не знаю... она кончается... и всё... Мир заключают... это же слова... договор подписывают..."
"А я думаю, что война кончается, как хлеб - всем дают, дают понемногу, и они уносят с собой - а потом: больше нету..."
"Ну, и при чём тут война, Малыш?"
"Потому что на войне тоже каждый убитый уносит по куску с собой, и раненные тоже... Почему говорят "тяжело раненный"? Потому что ему большой кусок достался, а который "легко", - тому маленький..."
"А убитый?"
"А который убитый, тому такой большой кусок достался, что он уже нести не мог и умер от натуги... и все уносят по куску, а война всё меньше и меньше... становится... и всё... а потом говорят слова всякие... Как ты думаешь?"
"Не знаю. А которые в тылу?"
"Так войну же на всех делят..."
"А кто делит-то?.."
"Не знаю... может, она сама делится... может, Бог..."
"Тогда он знает, кто победит?"
"Конечно, знает... он всё знает... А ты, дед, знаешь, а ничего не рассказываешь про войну... почему?"
"Чего рассказывать... война - она и есть война... работа такая... говорят мужская... а ты вот грамматику учил? Род слова определить можешь?"
"Это что ли мужской-женский?"
"Да... род!"
"Могу."
"Ну, определи: война... какого рода?"
"Война? Женского..."
"Ну, вот... род женский, а работа - мужская... Понимаешь?"
"Не-а, не очень... ты, как загадку мне загадываешь, а я про войну узнать хочу... про ту... большую... где ты воевал..."
"Не хочу про неё рассказывать... Я тебе не загадку... разгадку покажу... как раз собирался... ждал всё, чтоб годами сравнялись... а ты и пристал как раз..."
"Какими годами?"
"А мы с тобой... чтоб нам по десять стало - ровно..."
"Как это, дед? Я считать умею!"
"Вот я и ждал, чтоб ты считать научился... не сбился чтобы... это... ну, как подарок, считай... Рассказать всё равно не могу... слов таких нету... а покажу - сам поймёшь... как я тогда... больше полвека назад... Ты не спрашивай только... ладно?.."
Теперь они шли от автобуса по мягкой тропинке меж пушистеньких ёлок, распустивших юбки, и позади растворялись в тишине стук вагонных колёс, хрип станционного колокольчика над остановкой, хрюканье автобусного мотора и грохот невидимых железяк под сиденьем на каждом ухабе - всё это тонуло в знойном чуть слышимом или воображаемом жёлтом звоне и отставало с каждым шагом...
Взрослый шёл разлаписто, без разбору, наступая на змеистые корни, горбы камней, втоптанных в грунт, и травяные кочки, при этом ступня его вдруг наклонялась, и щиколотка, казалось, не выдержит и подвернётся, но жилистая нога вздрагивала, потом привычно выправлялась, будто ничего не заметив и не почувствовав, и переступала вперёд... Мальчишка устал... липкая рубаха приклеилась на холке, и пот разъедал шею и поясницу под тугой резинкой трусов, но когда он поднимал глаза на деда, видел его лицо сбоку чуть из-за спины, он чувствовал, что невозможно сейчас ни единым словом, ни даже сбившимся шагом нарушить это тягучее, бесконечное движение...
Когда первые сосны с треугольными в виде воронок надрезами, заполненными застывшей сахаристой смолой, обступили их, дед остановился, сбросил с плеча старый неизвестно откуда дома вытянутый сидор, прислонил его к стволу и, опираясь на руку, опустился на землю. Он распластался на спине, мгновение поглядел на протянувшиеся к солнцу верхушки и закрыл глаза...
Отдыхали они недолго и снова шли через поле, мостиком над каким-то ручьём, снова лесом и перелеском... и всё молча и молча... мимо всяких деревень, чуть видневшихся вдали, какого-то посёлка с высоченной кирпичной трубой, такой неожиданной в этом безобидном и заброшенном пейзаже...
Только к вечеру голодные и сильно уставшие они остановились на опушке леса. Перед ними зеленел косогор, из-за холки которого торчали старые разрушенные крыши пустой деревни. Дед достал хлеб из холщёвой тряпицы, кусок сала с крупной солью на корке, фляжку в фетровой юбке и бутылку из-под водки с водой... внук смотрел с удивлением на всё это, неизвестно где хранившееся в доме добро, - уж он-то все углы и тайники дедовой квартиры знал наизусть, поскольку рос там, пока мать с отцом пропадали на работе... Дед разложил всё добро на растянутом полотенце, отёр ладонью огурец, разрезал его пополам здоровенным складным ножом, тоже вытянутым из похудевшего сидора, посыпал солью, потёр половинки друг о друга и одну протянул внуку. После этого он встал, держа в руке фляжку с болтающейся на цепочке крышкой, долго смотрел в сторону деревни и косогора, поклонился им и поднёс флягу к губам. Жидкость несколько раз булькнула у него в горле, кадык запрыгал на выгнутой от закинутой головы шее... "Вечная память," - сказал он сипло, приложил ладонь к губам и снова опустился на землю. Они молча жевали и по очереди запивали из бутылки нагревшейся за дорогу водой.
Когда смерклось, и ночь стала выползать из леса позади них, дед поднялся и сказал односложно: "Пошли". Они медленно наискось поднялись по косогору и остановились уже в темноте на околице совершенно пустой брошенной деревни у небольшого с облупившейся штукатуркой обелиска.
"Вот, - сказал дед, - Здесь я родился...
"Здесь? - ничего не понимая, переспросил Малыш. - Прямо в поле?"
"Нет. Здесь амбар стоял. Нас в него немцы согнали к ночи, как сейчас, заперли и подожгли..."
"Живых!?. - вырвалось у Малыша".
"Всех... Ты посчитай, фамилии выбиты тут на плите - 189 будет... Хоть темно, а всё равно видно... А то поверь... сам собьёшься... я сколько раз считал - всегда сбиваюсь..."
"И я там, и мама, и сестрёнка... Мне ровно десять было... Понял?... Я будто второй раз родился..."
"А как же..." - но дед перебил:
"Нас двоих спасли... Как не знаю, наверно, мама мешками завалила... Меня вытащили и Кольку Иншакова... Под мешками нас нашли у задней стенки акурат... Не расчитали фрицы... они-то хотели ночью дело сделать и всё, а факел-то какой поднялся - далеко видно... Ну, налетели партизаны, кто был поблизости... нас двоих вытащить успели... Мы ещё не задохлись... Я и решил, что раз мы горели вместе, что ж имя-то стирать, хоть пытался сначала, видишь на плите три буквы забились, гранит - настоящий... А потом оставил... да и мама с Катькой тут... ей шесть было... - Малыш почувствовал, что сейчас заплачет и впервые за всю дорогу прикоснулся к деду - он уткнулся в его бок лицом и зажмурил глаза. - вот и расскажи про это... - доносилось до него сверху. - Оно, как в книжке получится или в кино: красиво... А разве это расскажешь... Уж сто раз писали... и про мальчиков в партизанских отрядах, и про сынов полка... Читаешь - вроде и правда всё, а на самом деле - ничего не расскажешь..."
"Всю деревню сожгли?" - Малыш с надеждой поднял глаза.
"Нет. Сперва кузнеца растреляли... Еврей у нас кузнец был, Ефим, с революции ещё... И семью его... всех... И председателя ещё потом... Донёс кто-то... Народ в лес и подался... тогда они испугались, что все уйдут да против них воевать станут... И ушли бы... да видишь, как вышло... "
"Дед, дед!.." - затеребил его Малыш, но он только положил ладонь на голову внука и не мог остановиться. "А ты говоришь, куда война девается? Да никуда она не девается. И не делится. Вся внутри вот тут где-то, у сердца, сидит целиком и никуда не уходит...