Бэла сложила руки на груди и бормотала так, что слова сливались в ровный гул, но, очевидно, Господь знал, о чём она говорит, потому что вообще знал, что в душе у каждого, и ему не обязательно было разбирать слова: "Лечи нас, Господь, и мы излечимся, спасай нас, и мы спасёмся, ведь ты -гордость наша; и пошли нам выздоровление и полное излечение от всех наших недугов... - она остановилась на мгновение, напрягла поясницу и подумала, что сейчас прежде всего, конечно, радикулит надо полечить, но... и печёнку тоже, а то после шкварок в шабес ей так ноет в правой стороне под рёбрами, что не приведи Господи. И упоминание о нём снова вернуло её к начатому делу... - ... полное излечение от всех наших недугов... - повторила она, - ведь ты, Господь, владыка, - целитель надёжный и милосердный. Благословен ты, Господь, исцеляющий больных в народе своём, Израиле!"
Она вздохнула тяжело, но не меняла позы и почему-то вспомнила опять сына... "где он там теперь?... мучается... Почему мучается? Всем бы так мучаться, слава Богу, выбился в люди...за границей бывает", и она села на край кровати.
Перед сном у неё всегда были невесёлые мысли, и она никогда не спешила лечь. И куда спешить, если в этой кровати ей ворочаться одной пока не пошлёт Бог ей хороший сон... и надолго ли. А то не заснёшь вовсе, так проклянёшь всё на свете, оттого что целая жизнь в одну ночь умещается. И сколько по ней ни ходи, по этой жизни, каждый раз новой дорогой в новый день попадаешь... А поделиться нескем... поделиться... она обвела взглядом комнату, не этим добром, конечно, кому это всё сейчас нужно и интересно... а мыслями своими... хотя бросаться тоже не стоит... вот эта машина... а мишугинер гебрахт... откуда он её тащил?
Белла положила руку на огромную покрытую свисающей кружевной салфеткой белую квадратную колоду и задумалась: "Когда это было?... Уже ему какую-то премию дали, послали за границу одного... Одного? - Она опять вздохнула. - А за ёр аф зей! Чтоб им пусто было, сколько вокруг него кормилось, этих "помощников". Ну, ясное дело. Так он на весь свой гонорар купил эту машину, чтоб у неё не болели руки стирать ему... А... подумать только... когда он купил эту машину, так его уже никогда дома не было, он всегда на гастролях. И как он только приволок её такую здоровую. Её еле затащили. Поставили в кухне, и никто не знал, что с ней делать... зачем она это вспомнила... как будто можно себе заказать, что вспомнить, - вспомнила, потому что вспомнила... но пока этот Борис Иванович из домоуправления пришёл, чтобы её включить, так все соседи с ума сходили, и всем она мешала ... а когда он подсоединил к ней воду и протянул трубу в туалет, чтобы вода сливалась, так все прибежали смотреть, как это она будет сама сушить и выжимать. Фаня даже спросила, где у неё руки, потому что непонятно было, как же она без рук выжимать будет. А её Мишенька в этот момент, конечно, был на репетиции, и вообще он сказал, что уже видел за границей, как такие машины потрясающе работают - они там ещё до войны были и с тех пор очень облегчают жизнь хозяйкам. Короче говоря, засунули в неё бельё, у кого что было, и Борис Иванович её включил, потому что его, ясное дело не отпустили, - что же одни женщины будут делать с таким аппаратом. И хорошо, что не отпустили, потому что как только внутрь налилась вода, может быть два ведра, или три, она вдруг зарычала и стала гудеть всё тньше и тоньше, а потом принялась прыгать. Это надо было видеть, чтоб такая здоровая штука на полметра подпрыгивала на полу, и всё тряслось: лампочка, кастрюли на конфорках и даже входная дверь. Конечно, её остановили, и потом она перестала прыгать, но не скоро. Скоро кончилось специальное мыло, которое нужно было насыпать в специальный бачок и взять его было негде. И вообще у соседей не совпадали дни стирки, а стирать одной, так не посчитать, сколько она съедает электричества - и как расплачиваться?... Короче говоря, она один месяц постирала, и всё... а потом её пришлось забрать в комнату, потому что она занимала на кухне много места... и дейсвительно, все на неё натыкались. Раньше, когда на этом месте стоял ящик с картошкой - не натыкались, а как только его заменили машиной, и она перестала стирать, - пожалуйста, что ни день - травма: у кого синяк на ляжке, у кого сбитый ноготь на ноге... и вот она уже в комнате... ладно... Мишенька теперь живёт с Лизой отдельно в центре города, так пусть стоит - места полно. Внука же нет. Им, наверное, некогда этим заниматься - он играет, она рисует... так эта машина хоть напоминает..." О чём напоминает эта машина Бэла затруднилась бы ответить, но для себя "напоминает" означало нечто тёплое сыновье, хорошее.
"Забрать к себе он не хочет ни за что, потому что говорит "Я тебе это привёз в подарок"! Унд эйб их даф нит? А если мне не нужно? - Ничего. Пусть стоит и напоминает. Пока. Может, ещё пригодится...
Бедный мальчик. Привёз ей машину. Весь свой гонорар потратил, лучше бы купил себе новый смычок...ой, да что она... совсем стала всё забывать... смычок ему подарил его профессор перед конкурсом... свой отдал... насовсем... так неудобно было... но денег не было купить...
"Господи, - снова обратилась она, - протруби в большой шафар, возвещая о свободе нашей и подними знамя, под которым соберётся народ наш, рассеянный по свету..." она подумала и не стала читать дальше...
Ему же тогда ... пятнадцать лет назад... я ещё могла выйти замуж... я могла... они его держали над пролётом школьной лестницы вниз головой и рисовали на попе череп и кости, а потом связывали ноги его же ремнём, и он не мог встать... и директор сказала, что "лучше бы вы, мамаша, перевели мальчика в другую школу", потому что она не ручается... за это надо было, чтобы его отец погиб на войне, чтобы она не ручалась... ну, она перевела его в другую школу, так там ему нагадили в футляр от скрипки... хорошо, что её не сломали... и в третью школу она его уже не повела, потому что во второй тоже не ручались... так для чего третья... ей же сосед по дому дал хороший совет: "Убирайся в свой Израиль"! А почему бы ему и не давать советы, если "космополиты беспачпортные", а "врачи-убийцы" и все евреи! Кто же станет их защищать? А штилер гейт дафмен лейгн шлофн...", потихоньку надо ложиться спать.
Она погладила машину по боку, поправила кружевную розетку, вынула застрявшее в нитках перо от подушки и поудобнее уселась на краю кровати, как это делают дети, приготовившись слушать сказку... Может быть, он и прав этот Егоров - если у тебя есть дом, так и живи в нём. Езжай в свой Израиль и всё. И он не хотел её вовсе обидеть. Может, там давно все стирают в таких машинах и могут запросто купить порошок, который в неё засыпают, а в школе никто не держит товарища вниз головой над пролётом и не пишет ему на заднице "жид".
Всю ночь она полудремала или полуспала - во всяком случае, ей совершенно отчётливо виделось, как прыгает её стиральная машина на всех четырёх колёсиках и не поддаётся никаким уговорам угомониться, пока не появляется Егоров из второго подъезда и не говорит ей спокойно и отчётливо: "Катись в свой Израиль!" Тогда она вдруг перестаёт прыгать, разворачивается на пол оборота, так что отрывается от крана резионвая трубка, приделанная Борисом Ивановичем из домоуправления, и наотмаш бьёт стоящего рядом Егорова, а все остальные в испуге отскакивают в стороны, и машина медленно катится к двери, за порог, по лестнице со второго этажа и дальше, дальше по улице, очевидно, в сторону Израиля. Точно Бэла утверждать не могла, потому что проснулась.
Машина, конечно, стояла на месте. Бок её был жёлтым от света уличного фонаря, а салфетка, как ей показалось в первый момент, чуть колыхалась, потому что машина только что остановилась. Она пыталась связать видимое и виденное, но одно замещалось другим, и наконец, слилось. Бэла посмотрела на тарелку часов - для работающих наступало утро, а она вполне могла ещё полежать. Но её уже что-то поднимало.
"Благословен ты, Господь, Бог наш, владыка Вселенной, освятивший нас своими заповедями и по милости своей возвративший мне душу ..." вспомнила она голос отца из детских невероятных времён и встала с постели.
Было ещё темно, когда она сойдя с электрички и переправившись на другую сторону путей, шла вдоль оврага по знакомой дороге к детскому дому. Там только начиналась утренняя, самая суматошная и непонятная чужому жизнь. Но ей не надо было ни спрашивать, куда идти, ни с кем поговорить. Дети были уже другие, но стены, двери, потолки, треснувшие опять по тем же самым местам, что и двадцать и десять лет назад... и запахи... запахи ничем не истребить... ни духами, ни десятилетиями. И как только знакомый, привычный ударит в ноздри, и ты вдохнёшь его поглубже - сразу же перелетишь в тот мир, из которого он до тебя добрался: запах - самый мощный художник и строитель!
Она открыла одну створку двойной стеклянной двери и села у стола, на котором стояла зачехлённая пишущая машинка. Сколько времени прошло неизвестно, но когда рука легла ей на плечо, она вернулась сюда обратно из далёкого далека и подняла лицо, чтобы взглянуть, кто прервал её дорогу.
--
Валя! - вскочила на ноги Бэла и попала губами прямо в щёку подруги!
--
Белка! Боже мой! Ты знаешь, ты мне сегодня приснилась!
--
Ты про меня вспоминала?
--
Бессовестная! Ты же пришла! Значит, вспоминала тоже?!
--
Я по делу!
--
Неужели поработаешь снова... нет... - Валентина безнадежно махнула рукой, - а так бы хорошо было. Людей не хватает. Трудно у нас. Зарплата... дети сложные... война уж давно кончилась, Бела, а их всё больше и больше... отчего так, скажи... А ты, небось, и чаю не попила в такую рань, идём, идём!
--
Я хочу, чтоб ты у меня забрала машину. - Ответила Бэла.
--
Какую машину? Ну идём же, по дороге всё расскажешь... или, знаешь, я сейчас... только скажу, чтоб нам сюда принесли... и булочки... наши... представляешь, тётя Клава жива и всё печёт их! Боже, сколько же ты не была тут... - она покрутила головой и исчезла.
В кабинете сильно пахло геранью и керосином от намытых окон. Они сидели по разные стороны стола и смотрели друг на друга, покачивая седыми головами.
--
Вот я и решила от неё избавиться, - продолжала Бэла. Я итак плохо сплю, а тут ещё на ней в Израиль отправилась, представляешь?
--
Ты что и, правда, надумала что ли?
--
Зачем? - удивилась Бела. - И мальчику жизнь поломать, чтобы его никуда не пускали. Он слишком дорого за всё заплатил...
--
Да. Ему досталось. Зато теперь лауреат, мы ведь кое что слышим и в нашей суматохе... подумать только: Мишенька - лауреат! А как играет... я плакала, когда слушала недавно...
--
Это теперь скрипка его слёзы выплакивает... и мои... и твои, Валя...
--
Боже мой, за что же нас так...
--
Перестань. А машина...Просто она у меня перед глазами всё время и не даёт мне жить. Как её начало трясти в первый день, так и трясёт, трясёт всё время, а меня вместе с ней... сил нет...
--
А я... - Валентина замолчала и стала переукладывать свой пучок на затылке. - Я была бы еврейка... - она махнула рукой,- устала смертельно... знаешь, стала, как подрубленная берёза: жить - живу, и листья трепыхаются, а сока снизу не поступает...
--
Ты, правда, устала...
--
Да... - она достала платок и подоткнула им снизу по очереди обе ноздри... - главное, мне даже и "спасибо" не надо, но раньше внутри что-то держало, а теперь... - она ловко тпрфукнула губами и замолчала.
--
А я, знаешь, Валя, молиться стала...
--
Как это? На икону что ли? Так у вас же нет икон!?
--
Зачем на икону? Сами слова вылезают, и папин голос слышу... просто, как в детстве было, так и слышу... не стараюсь... просто в тишине само получается... я даже вот сейчас не повторю, наверно...
--
И что? - Вкрадчиво спросила и перегнулась к ней через стол Валентина, - помогает?
--
Не знаю. Только уже не одна ты, понимаешь, я не знаю, как тебе объяснить...
--
И что? Ты у него чего-нибудь просишь?
--
Все просят. У него все всегда просят... что ему то от нас нужно! Прошу! Себе! Мише, Лизе... внука прошу... чтобы Сёма меня не забывал там... скоро свидимся, так хоть узнал бы... он же молодой ещё совсем погиб... но я то его узнаю, а он меня?... и эта машина... её пока не было, так я и не молилась... это вот как Мишка привёз её... гебрахт аф майн коп. ( привёз на мою голову)
--
Вот я и придумала, что может, избавлюсь от неё - пусть у вас скачет! Пригодится!
--
Слушай, Белка, сколько ж лет я тебя знаю...
--
Не надо! Не надо! Ты приезжай за ней и останься!
--
Как это?
--
А просто! Они увезут машину, а я тебе Маарив прочту... вечернюю молитву... ты в субботу приезжай... как папа читал... там такие замечательные слова есть, сейчас, сейчас: "... и запиши в книгу благополучной жизни всех, с кем ты заключил союз... - понимаешь, - она посмотрела на застывшую напротив подругу, на её расширенные немигающие глаза и говорила им, именно им, ничего больше не видя. - и всё живое будет вечно благодарить тебя и восхвалять твоё великое имя вовек, ибо ты добр, ты - Бог, наша опора и наше спасенье вовеки!.." Вот и получается, что кто-то рядом. Понимаешь? Это так, поверь, если есть кому сказать, что болит...