Lib.ru/Современная:
[Регистрация]
[Найти]
[Рейтинги]
[Обсуждения]
[Новинки]
[Помощь]
ОЧЕРЕДЬ
Трудно представить человека, которому нравятся очереди. Но она любила очередь. Именно эту, тянущуюся вдоль черной невысокой ограды. Сначала все шесть колонн мощного портала входа, видимые сбоку, сливались в одну. Потом, по мере продвижения вперёд и поворота налево за угол эти колонны выплывали для взгляда одна из-за другой и наконец открывали всю притягательную глубину портика, высоченные двери, за которыми счастье новой встречи с давно знакомыми полотнами, висящими годами на одних и тех же местах... туманно-сиреневый Лондон, яркое поле, прорезанное дорогой в окрестносятях Арля, синеватые пачки на усталых фигурках балерин и таинственно завлекательная неудержимая в своей женской правоте дама...
Она ничем не отличалась от тех, кто стоял впереди, и от тех, что были сзади, разве только незаметным удовлетворением стоять рядом с ними именно для того, чтобы войти туда и быть там. Но удовольствие её начиналось ещё далеко, у подъезда дома, сразу после того, как она захлопывала дверь своей комнаты одиночества в огромной перенаселённой коммуналке, захлопывала и уже предвушала своё стояние в этой очереди и всё следующее за этим. Почему? Задавала она себе вопрос... утром вместо того, чтобы выбирать момент для посещения нужника, она выскакивала на холод за щелястый забор в Зачатьевском и, таким образом, избегала одной очереди... и в магазине она никогда не стояла - у неё не было денег ни на сосиски, ни на мясо, ни на сыр... по той же причине - отсутствия денег - ей не грозили очереди в обувном, галантерее и универмаге... её бытовые потребности были сведены до такого минимума, который обеспечивал ей житейский комфорт наименьшего общения с "властью". Всё это было для неё властью... а очередь в музей потребностью, восполнимой тоской по обществу интеллигентных людей. Она вглядывалась в соседей и утвердительно отвечала на свой внутренний вопрос: да другие лица, другой разговор - не уличный, не базарный, не совдеповский жаргон... давно она была лишена своей среды, своего уровня общения, да и то, что она выжила, было чудом... просто не успела умереть, хотя по всем нормам НКВД должна была, тем более, что, лишившись близких, потеряла интерес к существованию и ничего не делала для своего самосохранения. Даже инстинкт этот, врождённый и действующий независимо, казалось, тоже угас в её согбенном тощем теле...
Обрывки разговоров долетали до неё и доставляли ей истинное наслаждение... сладко и пахуче скользящее "булошная", по - московски уверенное "канешна", акающие "аднака", "багадельня"...
"Вот эта женщина в платке мне уже однажды встречалась в этом хвосте, - подумала она. -Я не могла ошибиться. С памятью, слава Богу, всё в порядке. Она тоже одна и тоже не случайно здесь". Она невольно наблюдала за той, стоящей впереди человек на десять, и подмечала в ней своё выражение лица, манеру переставлять ноги и поворачивать голову.
Ей очень хотелось подойти к этой женщине в затрёпанном платке, туго обтягивавшем голову и лежащем складками на на шее и плечах ветхого сиреневатого пальто с вшивными рукавами... "ясно, что всё довоенное, пожалуй, конца или середины двадцатых... - думала она и невольно переводила взгляд на своё пальтецо тех же времён...
В музее было тепло. Поднявшись по лестнице, она попала на галерею, облокотилась о перила и бездумно смотрела вниз на ступени, на людей неспешно идущих, притихших от сосредоточенного внимания, ощущения причастности к чему-то большому, необычному, благородному...
Та, из очереди, промелькнула сбоку, переходя из овального зала направо в мир античности. Она повернулась, проводила её взглядом и пошла туда же, сама не зная, почему... в залах пахло воском, делалось тепло... мир, в котором она жила много лет, отступал постепенно, но бесследно... минуты, потом часы... Голова от голода слегка кружилась, и ноги слабо повиновались, но привычно переступали... следом, следом... потом в какое-то мгновение она присела на банкетку, закрыла глаза и потеряла незнакомую женщину из виду.
На улице холодный воздух подбодрил её, но вскоре подкрался озноб, она доплелась до церковной ограды в переулке и присела на цоколь. Последнее, что мелькнуло в голове: "Лишь бы не упасть... заберут..."
Когда она открыла глаза, перед ней стояла "та" и смотрела на неё.
--
Возьмите, - сказала она и протянула ей конфету, держа её за конец закрученного бантом фантика. Это было так неожиданно, что она невольно повиновалась и держала теперь конфету на ладони чуть дрожавшей руки. - Меня зовут Фира, - продолжила женщина в платке, и видя её беспомощность, взяла обратно конфету, потянула с двух сторон за бантики облатки и поднесла уже развёрнутую к её рту.
--
Вера ... - и помедлив, - Николаевна, - ответила сидевшая и приоткрыла рот, а потом по-детски загнала конфету за щёку и чмокнула губами. В глазах её Фира увидела тысячу вопросов и, чтобы погасить главный, достала из кармана ещё одну конфету, так же ловко развернула и отправила себе в рот. Они несколько секунд смотрели друг на друга, словно со стороны представляя эту совершенно необычную ситуацию, и вдруг тихо и счастливо засмеялись. У Веры Николаевны потекли по щекам слёзы, выражение лица сменилось, губы поджались сами собой, липкая слюнка продолговато скользнула на пальто, и она заплакала тихо и сладко, как только что смеялась. С Фирой произошло то же самое, она уткнулась лбом в плечо сидевшей и прижалась щекой к её щеке...
--
Пошли, - разогнулась Фира. Вера Николаевна повиновалась и встала. Они, не сговариваясь, двинулись вниз по направлению к набережной медленно, не раговаривая, и точечно касаясь друг друга плечами.
--
Ко мне, наверное, ближе, - утвердительно сказала Вера Николаевна и повернула вдоль реки направо. Фира повиновалась. Они прошли грязным двором мимо сваленных на земле обломков каких-то огромных фигур, поднялись по скрипучим ступеням на второй этаж старого деревянного дома, потом прошаркали захламленным коридором и оказались в длинной комнате с пыльным окном в конце. Фира остановилась в дверях, пропуская внутрь хозяйку, потом шагнула к кожаному дивану и опустилась на него без приглашения. Пока она разматывала платки, а Вера Николаевна крестилась перед иконой, выходила с чайником, возвращалась, ставила чашки на стол... они молчали. Потом, когда уже сидели друг пртив друга и в чашках дымился настоящий пахучий чай, Фира прервала молчание:
--
Жаль, конфет больше нет... - она развела руки...
--
Это было так неожиданно... забытая роскошь... - Вера Николаевна покачала головой.
--
Да, да, роскошь... мы с Вами одинаково роскошно живём... - процедила Фира.
--
К сожалению, Вы, очевидно, ошибаетесь, - возразила Вера Николаевна.
--
Ошибаюсь? Насчёт роскошно?
--
Нет. Насчёт одинаково...
--
А! Вы насчёт этого... - и Фира провела указательным пальцем по своему горбатому носу...
--
Напрасно Вы... Я совсем о другом...
--
А зачем Вы за мной следили? - Вы совсем одна?
--
Да. -Кивнула головой хозяйка.
--
Ну, я же говорила. Это легко определить, глядя на нас... одной можно перезимовать войну, но... не прожить...
--
Нет, - категорично возразила Вера Николаевна и потянулась за небольшим альбомчиком. - Вот, - указала она, - это отец... это... муж... - она снова перекрестилась трижды, глядя на икону... отца поставили... к стенке... красные... в Гражданскую. Мужа посадили в 37...
--
Красивые люди.
--
Княжеский род... довольно старинный...
--
А у меня не осталось даже фото... они догнали нас, когда мы бежали... ведь они были у нас уже первого июля... через неделю... в чём же разница?..
--
Ваших убили враги...
--
А Ваших? - Громко вскрикнула Фира и вытащила из кармана пачку "Беломора".
--
Тсс... - Вера Николаевна вертикально приложила палец к губам и кивнула на стену... потом встала и подала чистое блюдечко для пепла... - извините, пепельницы нет...
--
Я бросила... когда меня "свои" отпустили...
--
Отпустили?
--
Представьте! И так бывает... с сорок четвёртого, как линия фронта ушла за наши леса, проверяли... весь отряд ... шесть лет... кого как... меня - в лагере... лес валила... только в другой стороне...
--
Почему?
--
Вы шутите? Я же из плена попала в партизанский отряд, значит, сдалась врагу! Они будто не знают, что евреи не сдавались в плен - знали, что с ними будет!
--
Простите, но я не совсем понимаю...
--
А я совсем не понимаю, как вы делите на чистых и не чистых, как там у вас сказано в священном писании...
--
Как вы нам написали... так и сказано. Вы по-моему с образованием?
--
Четыре курса филфака... а вы бесстужевка?
--
Да... вроде того... я же петербуржская... вы... помните были такие баночки ландринки... ну, монпасье... нет? Они потом у непманов продавались... признаться, я такая сладкоежка! - Её лицо даже немного порозовело, скорее от воспоминаний, чем от чая, но когда не дождавшись ответа, она вернула свой взгляд из дали воспоминаний на лицо сидящей напротив женщины, вдруг её собственное лицо окаменело и превратилось в застывшее с невылепившейся скульптурной тайной... - я... я чем-то обидела вас?..
--
Сколько мне лет? - спросила Фира, безжалостно прокалывая её своим взглядом.
--
Вам?... ну, я право, затрудняюсь...
--
Думаете сорок? - Угрюмо нависла пауза.
--
Я точно обидела Вас! Но, поверьте...
--
Мне - двадцать шесть! - Грубо перебила Фира. - Да плевать на них! - Отмахнулась она от предупреждающего жеста Веры Николаевны, что их наверняка слушают...
--
Вам оставаться? Я понимаю... да. Я ничего... - вдруг перешла она на шёпот. - Я сегодня уеду.
--
Куда? - возмутилась Вера Николаевна, - Вы простите...
--
Да ладно, - отмахнулась снова Фира. - Я же сто первый... ближе права не имею... а тут у подружки была... проводница довезла - я ей конфеток купила - всё просто, - так дешевле... туда, обратно... я сейчас уйду... - теперь она приложила вертикально палец к губам. - У меня ведь никого на свете - ни одного человека... все люди - братья... я сейчас... мне показалось, что Вам очень плохо... я же тоже следила за Вами.
--
Следила?
--
А как же! Это же само получается... кожей чувствуешь опасность... сидишь в дозоре -мышка шевельнёт листок, холодом обдаёт. Погрозишь ей кулаком - она шмыг, и нету. А самой жалко, что ушла. С ней как-то не так страшно... а потом привыкла... даже к страху... ко всему привыкаешь... Ну, а когда за горло схватит, вот приезжаю на день - другой... заряжусь, и ... обратно...
--
И вы тоже?
--
Послушайте, Вера Николаевна...
--
Нет. - Неожиданно жёстко возразила Вера Николаевна. - двадцать... шесть... мы тогда ездили на воды в Баден-Баден... словно это было в другой жизни.
--
А Вы считаете, что нет?
--
Вероятно... нет-нет... я прошу вас... не надо на ночь глядя... мне страшно было только в первый раз, когда они делали обыск... не уходите, я... я... я покажу Вам волшебную вещь... на этих обломках... вы заметили, когда мы проходили... это мрамор с Храма Христа Спасителя... да, удивительно... в лунную ночь они фосфорисцируют, и в башне звучит "Лесной царь". Правда, правда, Вы помните? - Она положила кисти рук на стол, задвигала пальцами, как на клавиатуре, и тихонько запела... здорово, правда! Я когда-то прилично играла! В Музыкальное общество приглашали... нет, правда, оставайтесь... - Фира засомневалась. Она не могла "подставлять" чужого человека".
--
Да? - Спросила она вслух. И увидев утвердительный кивок Веры Николаевны, спросила, - А чекушку достанем?
--
Что? - Потрясённо проговорила хозяйка и подалась вперёд.
--
Вот, что значит воспитание! - Восхищённо возразила Фира. - У меня другая школа, извините. Просто выпить очень хочется.
21 Декабря 1999 г.
16 сентября 2026 года (C)
Фортепианная пьеса Франца Шуберта
1
4
Связаться с программистом сайта.
