Lib.ru : Садовский Михаил. Рома

РОМА

Пожар случился ночью. Осень стояла сухая, поэтому горело хорошо. Занялось на втором этаже, а к тому времени, как приехали две пожарные машины, обрушилась крыша, и стали дымить толстенные старые брёвна нижней рубленой части. Пожарные не суетились: лили привезенную воду, искали гидрант, близлежащие колодцы, сломали забор - работали споро и со смыслом. Толпа зевак гудела в стороне, отсвечивая багровыми лицами. Их было не очень много -час поздний, будний день, завтра на работу.

Совсем близко к огню, где обжигало лица, молча очень плотно теснилась другая группа людей, наполовину состоящая из детей мал-мала меньше. Они молчали, неотрывно смотрели на огонь и изредка, когда вспыхивало особенно ярко, закрывали лица руками.Через некоторое время пламя рвануло в небо, загудело, и эти люди сначала попятились, а потом повернулись и медленно пошли прочь. Но их остановила подъехавшая на "козле" милиция. Тогда они все разом заговорили. Обнаружилось, что это цыгане, одетые как попало, с узелками в руках и неизвестно откуда взявшимися чемоданами. Взлетали визгливые женские голоса, прорывался детский плач, а мужские создавали ровный гул, сливавшийся со звуком пожара. Ясно было, что власть желала выяснить подробности и вечное "Кто виноват?"...

Когда два приехавших милиционера потонули среди вопящих, машущих руками женщин, от группы зевак отошли два человека и медленно прибизились к этой толпе. Один, пониже ростом подошёл к чернобородому, потянул его за рукав и стал быстро быстро говорить, приблизившись к его лицу. Тот закивал головой, показал на руке три пальца и, присев на корточки, что-то в свою очередь зашептал девочке. Она выслушала, нырнула в гущу и вернулась с двумя малышами. Они все вместе отошли в сторону и договаривались о чём-то, когда неизвестно откуда появилась запыхавшаяся круглая женщина в платке схватила низенького за руку и быстро затараторила:

-- Ты что спятил? Вер нит мишуге! Не сходи с ума, Наум! Что ты делаешь?

-- Вер хоб дир гебрахт?! Откуда ты взялась!? - Резко вырвал руку Наум.

-- Ты хочешь взять детей! - Завопила женщина и, уже не стесняясь ни чьего присутствия, стала выговаривать дальше, - Ты опять спасаешь! Ты знаешь, что это цыгане? Возьмёшь двух - они потребуют потом четыре назад! Тебе всё мало! Скажите хоть Вы ему, Василий, что Вы стоите руки в брюки. Он хочет, чтобы нас убили - ему всё мало. - Она с детства не то что не любила цыган, а испытывала мистический ужас при их появлении: они крадут лошадей и детей! Наверное, это передалось от матери. С годами она всё яснее понимала, как это глупо и неправильно, но с собой поделать ничего не могла.

-- Замолчи! - Прошипел Наум и повернулся к ней спиной.

-- Ты чего шумишь, Циля? Это ж дети, куда их ночью? А завтра они придут и заберут... - Попытался урезонить её Василий, сосед по бараку, в котором они проживали.

-- Заберут! - Подтвердила женщина, - вас заберут и посадят. Они скажут, что вы украли детей и потребуют выкуп, и придут с милицией...

-- Шваёг шен! - Не вытерпел Наум и так посмотрел на неё, что она замолчала. Она хорошо знала по опыту долгой с ним жизни, что если чуть перейти черту, чуть сильнее надавить, этот рохля становится невменяемым, и тогда не только не стоит с ним спорить, но просто опасно. И как всегда в таких случаях она подумала: "Как он только воевал? - Чтобы ополченец жив остался - надо или большое - не еврейское счастье, или просто очень верить..." Она чуть отошла в сторону. Бородатый передал руку самого младшего Науму, Василий подхватил на руки другую малышку, и все они двинулись медленно, чтобы не было особо заметно в сторону зевак, а там быстро с ними слились. Милиционеры ничего не заметили. Дальше они окунулись в темноту, и тогда Василий отреагировал:

-- Плюнь, Наум, женщины - это такая нация зловредная, тьфу. - Наум ничего не ответил, потом повернулся к цыгану и сказал:

-- Вон тот дом, длинный, видите? Номер шесть... приходите, когда надо будет... за них не беспокойтесь...

Наутро, когда все ещё спали вповалку - трое детей на их широкой кровати, а они с Наумом на двух раскладушках, - Циля поднялась первой и первым делом припрятала "столовое серебро" - несколько серебряных ложек и вилок разного размера, чудом уцелевших после стольких жизненных передряг и пропутешествовавших пол Европы, после всех продаж на барахолке ради куска хлеба для детей и мамы... конечно, ей дорог был этот осколочек прошлого. Потом она нацепила на себя серьги, которые носила только по праздникам, а к обручальному кольцу добавила ещё два, хранившихся в деревянной шкатулочке с тройкой, лихо летящей по чёрной лаковой поверхности.

Утром Наум ушёл на работу, Василий ещё раньше уехал на первом автобусе на свою автобазу, но к тому времени, когда дети уже поднялись и сидели за завтраком, его машина затарахтела под окном. Он не заглушил мотора, достал из кузова ящик, занёс его во двор, поставил на лавку и сказал вышедшей посмотреть Циле:

-- Это детям кое-что наспех собрали ребята.

-- Мы же не нищие! - Возразила женщина.

-- Нет! - Подтвердил Василий, не оборачиваясь. - Я ребятам сказал, что у нас цыгане погорели, так они собрали по-быстрому.

-- У нас? Ха... - но Василий уже больше ничего не отвечал, он вышел за калитку и тогда тихо матюкнулся, садясь в кабину: "Вот сука - была б моя, задушил ба!"

-- Как тебя зовут? - Спрашивала Циля. Мальчик молчал.

-- Он - Рома, - ответила девочка, стесняясь. - Он и песни знает... хотите, споёт... а Катя не может, ей два года... а хотите я вам погадаю... я умею...

-- Нет! - Испугалась Циля. - Ешьте! Потом будем мерять вещи, которые Василий привёз...

Чуть раньше, когда пришло время вставать, бежать за молоком, бросив детей одних, варить кашу и яйца, греть чёрствый хлеб на сковороде, накрыв крышкой, поднимать детей, стелить, подметать, когда пришлось неожиданно вдруг снова стать матерью, значит, главой большой семьи, Циля, не спавшая всю ночь, престала проклинать своего мужа, которого считала недотёпой, и занялась хоть и давно забытой, но привычной работой.

Они жили вдвоём уже пять лет, после того, как сын уехал учиться в другой город, а потом женился там и остался, как она полагала навсегда. Она не могла простить ему, что он женился на гойке, внуков пока не было, и не могла понять почему. Дочь тоже уехала после медицинского училища зарабатывать на жизнь. Они остались вдвоём. Муж вечно торчал в своём интернате, как она считала, зря, потому что на нём "все ездили", а он с этого "ничего не имел". И вечное её раздражение и недовольство выливалось на него - а то на кого же ещё! Она перестала следить за собой, читала редко и то чаще газеты и журналы. Соседей не любила. И они редко стучали в её дверь, а когда нужен был муж, шли к нему в интернат, где он среди гвалта и расписания всегда находил минуточку, и никто не оставался без внимания. Часто оба они думали об одном и том же: почему же остались одни после того, как пережили столько тяжёлого вместе? Может быть, дети устали жить с ними из-за вечного страха, царившего в доме, еврейского вечного страха, как перед предчувствуемым погромом. Они никогда не говорили вслух об этом - ни с другими, ни между собой, но в их маленькой семье незаметно и прочно обжилась грустная тишина, изредка прерываемая визгливыми истеричными скандалами.

-- Ты куда? - Остановила Циля выскользнувшего из-за стола Рому.

-- Писать хочу! - Категорически провозгласил малыш, и она бросилась к нему, чтобы помочь, боясь, что он не успеет.

-- Не надо, тётя, - возразила старшая девочка, - Он сам уже.

-- Я сам! - подтвердил Рома.

-- Меня зовут Циля. А тебя?

-- Заира.

-- Заира...- повторила она.

По мере того, как шёл день, она всё меньше обращала внимания на усталость, ей даже нравилось, что вокруг опять дети. Она с удивлением подмечала, что они ведут себя не так, как на улице в присутствии взрослых, и разумность девочки почти что восхищала её. "Жалко, что своей дочери рядом не было. "Может внуков дождусь?" думала она.

-- Тётя, а гулять нам можно пойти? - Ромка смотрел на неё круглыми маслино-чёрными глазами.

-- Гулять? - Она сама не знала, можно ли им гулять - лучше, наверное, чтобы никто не видел, но не могут же дети целый день торчать в комнате!

-- Заира, а ты можешь с ним погулять? Только не отходите от дома.

Теперь на руках её осталась малышка, и она почувствовала, что волосы её пахнут молочком, как у всех детей, и ей захотелось, как раньше в молодости, нянькаться с ней, одевать, баловать, тискать и целовать в розовую шейку... "Что это со мной?" - Задумывалась она и присаживалась на краешек стула...

Рома ворвался в дом неожиданно с криком и весь в слезах. Щека у него была залита кровью. Циля вскочила, как курица, согнанная с нашеста неожиданным появлением собаки. Она схватила ребёнка на руки и стала обмывать и мазать зелёнкой здоровенную царапину, выясняя, почему и каким образом и непрерывно думая. "Что теперь скажут, когда за ним вернутся... "Опять, опять мои страхи", - повторяла она и не отпускала с рук мальчишку, уже забывшего о происшествии и рвавшегося снова на волю. Она усаживала его напротив и смотрели, какое у него круглое, загорелое лицо и совсем еврейские глаза, как две переспелые маслины... ей хотелось и его прижать к себе и целовать, целовать... но Рома был совсем другого мнения.

-- Не надо, тётя! - категорически возразил он. - А ей представилось вдруг, что он сказал не "тётя" , а "мама", и она старалась ещё раз вызвать хоть какой -нибудь его ответ, чтобы проверить себя... что говорить - она была, наверное, хорошей матерью - всё отдавала детям, но почему... и она опять останавливала себя, чтобы не пойти мыслями по тому же заезженному кругу.

В день уместилось много. И что бы она ни делала, старалась лишний раз поцеловать малышку и погладить по голове независимого Рому. А Заира старалась ей помочь, и она всё время ловила себя на внутреннем удивлении, как хорошо и "правильно" воспитаны дети, которые, как она не без основания полагала, росли на улице, и какие они совсем другие, чем на этой улице!

Вечером, когда вернулся муж, а потом Василий, они вместе пили чай, уложив детей, и говорили обо всём, но только не о происшествии, чтобы не касаться спящих в комнате малышей и, на самом деле, ожидая, что вот-вот за ними придут. Но никто за ни ми не пришёл ни в тот вечер, ни в следующий, ни на в следующий... Циля уже подумывала о том, как они будут разговаривать с милицией, и что... тут она пыталась себя остановить, но... не смогла пересилить и робко спросила мужа:

-- А как же их оформлять без документов? - Не уточняя, куда оформлять. И поскольку муж ничего не ответил, продолжила, - А Рома может жить у нас. - И надолго замолчала, ожидая реакции.

На четвёртый день Василий явился с бутылкой. Они уселись с Наумом за щербатым столиком в отгороженном занавеской углу, где стояла керосинка, и, после того как бутылка солидно опустела , гость стесняясь и запинаясь спросил:

-- Ты, Наум, человек образованный... - он помолчал, пытаясь поточнее выразить мысль и сам опасаяь её, - знаешь... - он всё же решил передать свой вопрос кому-то - не так страшно тогда, - Глашка по детям тоскует... двоих в войну схоронили... я то жив вот... кхе, как ты думаешь, если, ну, усыновить, значит, очень она... третий день по ночам плачет, говорит: "Мальчика - нет, опять убьют, а девчонку бы..." плачет сильно... - И тут неожиданно из-за занавески возник голос Цили:

-- А мне - Рому... - Наум поднял лицо, посмотрел в пространство перед собой и, ни к кому не обращаясь, ответил:

-- Двадцать лет работаю в интернатах и детских домах - ни одного цыгана не встретил. Даже евреи попадались, а цыгане... - он долго молчал и с сожалением, как показалось обоим его собеседникам, добавил,- цыгане нет. Ни разу...

Бородатый вернулся за детьми только через неделю. Было поздно. Дети спали. Он тихонько стукнул в окно. Потом они устроились на кухне в конце коридора, где уже не суетились соседи, и долго говорили. Сначала он достал деньги и хотел расплатиться "за постой", а когда его предложение сразу же утонуло в укоризненном молчании, только сказал "извини"...

-- Они хотели на нас всё повесить, - говорил Бородатый. - Власть нигде нас не любит. Гитлер хотел извести. Сталин с ним вместе. Людей пугают - "цыган, цыган"... а в милицию я сам ходил - сказал, что дети у вас, чтоб не беспокоили. У меня и паспорит есть. Думаешь вру? - И он полез во внутренний карман пиджака, чтобы предъявит документ, но Наум остановил его руку.

-- Если трудно, пусть живут, - возразил он.

-- Нельзя. - Твёрдо сказал Бородатый. - Знаешь, цыган медведя берёт, учит, ходит с ним, а если потом в лес выпустит - погиб медведь. Он уже людям верит. Нельзя. Цыган бродить должен. Нельзя.

-- Зачем? - Удивился Василий и хотел дальше продолжать свои вопросы, но Наум остановил и его.

-- Чтобы уважать себя. Цыган без воли... не люблю я их... - и он показал наверх... - меня учиться звали, выступать в театр звали... всё обещали... деньги давали... - нельзя. Я уже, как тот медведь, а они всё равно покажут зубы - загрызут, или в клетку посадят... - видно было, что он говорит не сейчас придуманное, что он пережил это всё много- много раз и теперь только воспроизводит то, что молча лежало много дней и лет в потаённой глубине души... - цыган лошадь не бросит... никогда... она ветер дарит... цыган дитё не оставит никогда - это Бог счастье дарит... нет ветра - нет Бога, нет Бога - нет жизни...

-- Зима идёт... - возразила Циля. - Пусть мальчик поживёт у нас... одну зиму... наши дети далеко, - тихо добавила она в оправдание... - если можно...

-- Ай, ай, ай ... - закачался Бородатый, обхватив опущенную голову руками... и непонятно было, что его так огорчило: предложение Цили или невозможность его осуществления... - Ай, ай, ай... - и он забормотал что-то быстро-быстро на своём непонятном певучем наречии...

-- Стели, Циля, поздно уже, человеку отдохнуть надо. - Прервал все прения Наум.

-- Нет, пусть у нас ночует! - Возразил Василий поспешно. - Где ж у вас - и на полу места не осталось. Глашка, давай! - Скомандовал он.

Но спать они в эту ночь так и не легли. И до утра говорили, говорили, говорили... только когда соседи стали проникать в их надымленный тесный мир, собираясь на работу, они разошлись.

Циля тихо присела на табуретку возле спящих малышей и, слушая их дыхание, думала о том, сколько в жизни делала глупостей, и, может быть, если бы не впитала в себя все страхи матери в детстве, была бы куда счастливее, как в цыганской бродячей жизни, чем в её запуганном и огороженном мире - ведь и она когда-то в молодости, правда, совсем недолго, видела мир дальше и верила тому, что пишут в книгах.

Науму Бородатый перевернул всю душу - нет, он не открыл ему ничего нового, но не боялся говорить, не оглядываясь, и правда сказанная под сурдинку казалась ему ёлкой, у которой отломили верхушку, и она своими иголками колет только самых близких и неотделимых от неё сородичей, потому что вверх ей не расти никогда.

Василий выговаривал своей жене, прихлёбывая из стакана: "Все бы были, как эти евреи да цыгане, мы бы не так жили... что мы про них знаем? Что в газетах пишут? Дураки мы - вот нами и крутят..." На что Глаша ответила ему чисто практически, тяжело вздохнув: "Вась, ты спроси, може, их подвезти куда... с тремя детьми-то намаешься. Спроси. Чего такого-то?"

31 Декабря 1999 г.

16 сентября 2026 года (C)

Оставить комментарий © Copyright Садовский Михаил (msadovsky@mail.ru) Размещен: 17/09/2026, изменен: 17/09/2026. 25k. Статистика. Рассказ: Проза Скачать FB2	Ваша оценка:
Аннотация: Рассказ о том, как после пожара цыганские погорельцы- дети попадают временна в еврейскую семью и их хотят усыновить, но вернувшийся за ними цыган отказывается и гворит, что цыган бродить должен

Садовский Михаил Рома

Садовский Михаил
Рома