МИХАИЛ САДОВСКИЙ

ДРАГОЦЕННЫЕ СТРОКИ

Книга об автографах

ИНДИГО

Ярославль 2013

УДК 82-94

ББК 84(2Рос-Рус) С 14

Михаил Садовский

С 14 Драгоценные строки. (Книга об автографах).Мемуары. Ярославль: ИПК Индиго, 2013. 272 с., илл.

Трудно дать определение новой книге поэта, писателя, драматурга Михаила Садовского Драгоценные строки. Мы условно отнесли её к жанру мемуары. Но на самом деле книга эта значительно шире, чем просто воспоминания о тех замечательных встречах или годах дружбы, что выпали на долю автора.

В каждом рассказе об автографе присутствует авторское я. Это не от нескромности и желания прилепиться к чьей-то известности, а лишь оттого, что автор не пересказывает общеизвестные места биографий своих персонажей, а пишет лишь о том, чему был свидетелем, что известно лишь ему одному, об эпизодах, в которых принимал непосредственное участие, и странно было бы их обезличить они бы просто потеряли достоверность

ББК 84(2Рос-Рус)

ISBN 978-5-91722-128-1

(C) Михаил Садовский, 2013

(C) ИПК Индиго. Издательство, 2013

САМОЕ НАЧАЛО

Драгоценные строки

В молодости мы не думаем о багаже, который невольно накапливается с годами. Чувство невозвратности прошедшего с возрастом появляется, я думаю, у каждого. Ещё только закончили школу, а уже жалко выбросить старые тетрадки они вызывают такое тёплое чувство! Что-то в них совершенно род-ное Рассматриваем подписи в дневнике учительские, роди-тельские табель об окончании учебного года переведен в пятый класс

Я никогда не задумывался над тем, что подпись учитель-ницы после оценки может вызвать столько воспоминаний Голодный послевоенный год Неурожай, ранняя суровая зима, опять враги народа, космополиты

Финна Яковлевна в сельской деревянной школе в ру-бленной избе, полухолодная голландка со старой осыпающей-ся побелкой и чёрными языками над топкой, старые тусклые и не по возрасту парты, наш третий класс никакого а и б он единственный Как она умела заворожить нас, что не бежали по звонку с урока, а сидели, не заметив его Рябое крупное лицо, бурки и драповая юбка до щиколоток, а голос описать трудно, но он звучит внутри

Это она писала мне переведен в пятый класс, что значило: расставанье Школа, где она преподавала была начальной четырёхклассной

Жалко не сохранился тот табель. Да как ему было уцелеть в стольких переездах! И потом тоже Собрать бы все эти табели, тетрадки, дневники, сочинения, изложения, на страни-

3

Михаил Садовский

цах которых писали учителя! Их короткие строчки воскресили бы день за днём столько лет! Нет этих первых автографов моей жизни.

Да, честно сказать, я и не думал тогда об их ценности, вообще даже не мыслил, что они автографы! Они были просто подписями учителей, их замечаниями опять болтал на уроке литературы, неряшливо пишет в тетради, не записывает в дневник домашние задания

Моя память устроена так, что я могу назвать имена и фамилии всех своих учителей, легко восстановить разговоры с ними, зрительно воссоздать их портреты А вот потом перенести этот рисунок на бумагу не дано.

Никто не подсказал тогда, что надо хранить эти дорогие и очень важные для души бумаги, строчки и подписи, эти автографы времени А самому в том возрасте дойти до такой мыс-ли может, и можно но не в той жизни, какая выпала на долю моего поколения

Так и пошло: скоротечно, невосстановимо

Вот бы зачётку институтскую сейчас подержать! Доцент Грабарь преподавал математику. Да, сын знаменитого художни-ка И какие интересные работы его выставлялись в институте время от времени он писал маслом и акварелью Профессор и зав. кафедрой термодинамики всемирно известный Александр Адольфович Гухман в Большом зале Московской консерватории первым мне поклонился я замер от неожиданности, увидев его, и было ясно видно, что он очень доволен, что студент-тех-нарь встретился ему на элитном концерте Почему у меня нет его автографа за пять лет учёбы? Он же потом выступал на защите моей диссертации и очень поддержал Опять бесследно? Наверное, сохранилась его подпись в решении Учёного совета, но разве до неё доберёшься? А профессор Николай Борисович Кондуков, а профессор Иван Петрович Усюкин, который был непосредственным гидом я учился на его кафедре? Абсолютно квадратный, он всегда ходил в сером костюме с тремя ме-далями Лауреата Сталинской премии на лацкане пиджака

4

Драгоценные строки

Это всё в памяти. Очень ярко. Фотографически, графиче-ски, документально Но почему я не сохранил их руку на разных ведомостях, чертежах, проектах Даже руку легендарного Петра Леонидовича Капицы, который подписывал ватманы проекта в первый год моей инженерно-научной рабо-ты Ну, можно же было сфотографировать на память чертёж, синьку Эх, кабы знать...

Конечно, я не думал тогда, что стану писать такую книгу. Не то что не думал даже не подозревал, что подобное может случиться! Даже полгода назад ещё не представлял! Иначе уж непременно запасся бы заранее автографом академика Александра Михайловича Прохорова, с которым мальчишкой играл в теннис на корте у нас во дворе на улице Вавилова. И автографом академика и тоже Нобелевского Лауреата Павла Алексе-евича Черенкова, с которым ещё ребёнком жил в одном доме на 2-ой Тверской-Ямской, а в пятидесятые катался на лыжах на Воробьёвых горах, тоже бы обзавелся. И автограф академика Севченко, который дома у нас на улице Вавилова в Москве в самом начале 50-х уговаривал мою маму переехать в Бело-руссию и руководить там лабораторией в Биоотделении Бело-русской Академии Наук, тоже был бы в моей коллекции. Да и автограф самого Президента Академии наук СССР академика Сергея Ивановича Вавилова не грех было бы получить и сохранить, когда он катал меня на новеньком ЗИС-110 до ворот ФИАНа на Миусах Но мне тогда было семь, и я, думаю, не знал даже, что такое автограф

Перечислять упущенные автографы я мог бы ещё очень долго, но это не конструктивно, как теперь выражаются а дело в том, что

С годами оказалось, что, несмотря даже на многочисленные упущения, автографы многих известных людей каким-то образом скопились в моём сундуке и в моей общей тетради, которая всегда лежала на видном месте, когда приходили соавторы, гости, знакомые Правда, она потом странным образом бесследно исчезла... Я не собирал специально следы посещений друзей и знакомых, редко когда просил написать

5

Драгоценные строки

мне что-то на память. А то, что было написано, вовсе по своей неорганизованности не хранил и, категорически отвергая для себя коллекционирование, не собирал. А они эти надписи и записи скопились. И вдруг, в один момент, ночью я понял, что должен оживить их, потому что за каждым стоит история возникновения, потому что они напоминают не только об авторе, но дают картинку жизни того времени, эпизод, эпизодик... Но ведь из таких оживших мгновений может составиться прошлое, интересное и необходимое тому, кто будет после Я заранее хочу предупредить, что в каждом рассказе об автографе будет встречаться моё я. Это не от нескромности и желания прилепиться к чьей-то известности, а лишь оттого, что я не намерен пересказывать общеизвестные места биографий моих персонажей. Я пишу лишь о том, чему свидетелем был сам, об эпизодах, в которых принимал непосредственное участие, и странно было бы их обезличить они бы просто потеряли до-стоверность

Многие автографы так и останутся лишь мне на память обо всех не напишешь по разным причинам, но главная могут начаться повторения, совпадения, это опасно скукой, как любая статистика

Иваны, родства не помнящие, не создадут ничего. Ни себе, ни людям. И мне стало страшно от возможности оказаться в их числе я считаю необходимым поделиться тем, что сохранил. Знаю, может быть, кто-то не согласен и хочет жить с чистого листа. Что ж, тогда он закроет книгу на этом абзаце. Не купит её. Не возьмёт с полки. Не откроет на сайте в электронном виде Но мне кажется, что других больше им интересно: что было, что есть, что будет

Правда, о том, что будет, напишут потом другие...

Михаил Садовский

6

ПРОПАВШИЙ АВТОГРАФ

Лев Кассиль

В 1944 году Лев Абрамович Кассиль придумал Всесоюзный праздник

Книжкины именины. Война к концу, настроение у всех приподнятое и вот в школьные весенние, мартовские каникулы праздник всем детям страны. Открытие в Колонном зале Дома Союзов! Трансляция по радио, в газетах репортажи! Кассиль, Барто, Ми-халков Любимые писатели на встрече с детьми

По-моему, в следующем сорок пятом мне, уже школьнику, мама достала билет на Книжкины именины в Ко-

лонный зал. Какая радость! Какое волнение! Я с книжкой Льва Кассиля в руках Для меня было главным, что я увижу живых писателей! На сцене! Настоящих писателей! И в перерыве к ним подойду, и, как меня учили дома, попрошу автограф! Первый раз в жизни попрошу автограф!

В перерыве, кто в буфет там вкусности, а время ещё го-лодное. Я-то поголодал так, что чуть богу душу не отдал Но тут не до буфета. Я с книгой скорее в вестибюль, где, как объявили, будут писатели

И вот они: недалеко, да просто рядом, окружённые ребятами. Мне их плохо видно кольцо плотное, а я стесняюсь толкаться там, я хочу только насмотреться, я не то чтобы забыл про автограф, но мне неловко как-то Лев Абрамович быстро

7

Драгоценные строки

пишет, не поднимая головы, на подставленных книгах и про-граммках И тут же на прилавке ещё книги, их покупают и покупают, и сразу бегут за подписью душно, тесно, шумно

• Нет, мам, я не подписал книжку очень много народу было
• Ну, и не расстраивайся, утешают меня домашние, ещё будет случай

Правда, году в шестьдесят четвёртом, уже после того, как Кассиль меня, как первоклашку, ввёл, буквально держа за руку, в восьмую комнату Дубовую гостиную на втором этаже старого здания Центрального Дома Литераторов на заседание Детской секции СП, которую возглавлял, и сказал: Вот новый член нашего содружества!, я немного осмелел и от-нёс подборку детских стихов в еженедельник Литературная Россия

Время пробегало по минуткам, по денькам, и вдруг мне звонят (кто, что) из редакции и говорят, что Лев Абрамович Кассиль просил связаться с ним и телефон

Звоню в назначенное время, и уже знакомый мне голос Кассиля говорит: Подборку из ваших стихов, что мне передали в редакции, я составил. Стихи мне понравились. Теперь оргвопрос: как лучше сделать вы сами заберёте у меня подборку или хотите, чтобы я её передал в редакцию?

Мне и думать ни секунды не надо: Конечно, Лев Абрамович, чтобы Вы!

А Кассиль с лёгкой и не обидной усмешкой: Я так и ду-мал!

И передал. Описывать Кассиля не стану не об этом речь! К тому времени я уже прочёл Швамбранию и влюбился в неё, и в писателя а тут такая поддержка самого(!) Кассиля Он тогда был очень популярен!

Время шло. Я бегал на угол, где был стенд с ЛитРоссией ни строчки месяц, другой, третий Поплёлся в редакцию. В отдел литературы, где детской страничкой заведовал Ю нет, не буду называть полностью его имени. Хватит и инициа-лов: Ю.К. Да и не в имени, в конце концов, дело.

8

Лев Кассиль

Что, говорю, с моими стихами вот Лев Абрамович сказал, что передаст

А сейчас посмотрим, говорит Ю.К. и выискивает на столе в завале, не без труда и затраты времени мои странички Он смотрит на первую, и я, встав со стула, с противоположной стороны стола, смотрю. Наискось, как обычно накладывают ре-золюцию, рукой Кассиля и за его крупной подписью всего одна строчка, но громоясно: Дать вне очереди!

Вот он автограф! Вот оно моё везение, моя удача, моя фортуна!

Ю.К. быстро убирает листочки, соединённые скрепкой, но я-то уже успел прочесть и вопрошаю: Когда?

Вот, как будет место в номере

Его так и не нашлось, места Кассиль, может, не знал, может, забыл об этом, а я стеснялся его беспокоить. Я ещё не усвоил, что в России того времени (а сейчас по-другому?) всё делалось на уровне секретарши Но всё же набрался духу и пошёл к Ответственному секретарю редакции Галине Васильевне Дробот но увы, ничего не изменилось. Подборку, как говорится, замотали!

А как мы потом раскланивались и дружелюбно беседовали с Галиной Васильевной, когда вместе заседали в Приёмной комиссии Союза писателей Москвы! Она, конечно, не помнила о том молодом человеке, что приходил тридцать лет назад со своей первой и очень важной для него подборкой в её издание, что его поддержал Сам (!) Лев Кассиль, что этому начинающему пополнению было очень важно а я, понятно, не стал ей напоминать. Было и быльём нет не поросло до сих пор обидно

Я видел тот автограф!!! Сам, сам Кассиль написал Дать вне очереди! Меня это признание незнакомого мальчишки маститым мэтром потом много раз в жизни спасало от опро-метчивых и, можно сказать, трагических шагов, когда я наивно боролся за своё достоинство и правду

А Книжкины именины были живы и здоровы. С тех пор, с детства, я больше не бывал на этом празднике в Колонном зале.

9

10

И вдруг звонок секретаря Детской секции СП Инессы Хо-лодовой: Лев Абрамович просил тебя выступить на Книжки-ных именинах в Колонном зале сможешь?

Ох, как страшно когда смотришь со сцены Пушкин тут бывал Лермонтов, может, мазурку танцевал И Толстой дворянское же собрание Эти колонны всё помнят!

А за столом весь цвет детских писателей и председатель Лев Абрамович Кассиль и снова перерыв, но теперь я уже не стою в стороне, я подхожу (хотя немного смущаюсь) и говорю: Лев Абрамович! я держу перед ним его книжку Ма-яковский сам, А ведь в сорок пятом я постеснялся подойти к Вам попросить автограф Он смеётся и вот Дорогому

Мише Садовскому

Может быть, жизненные паузы нужны? Живёшь, живёшь, всё буднично, рутинно, живёшь, потому что живёшь это же непрерывный процесс! И вдруг!

Московское Совещание молодых писателей, это уже се-мидесятый год. Заседания, семинары Лев Абрамович останавливает меня, держит за руку и строго с высоты, он правда, ростом намного выше меня: Теперь Вы даёте мне слово, что подадите документы для вступления в Союз. Хватит отговорок, что книжки тоненькие! Я не могу писать вам рекомендацию, потому что Секретарь но вы мне обещаете!

Может быть, это и есть традиция русской литературы: маститым вести за собой молодых

Так ещё один автограф Кассиля в моей судьбе, разве он менее дорогой, оттого что не написан на бумаге?!

Он повлиял на всю мою жизнь

ПО ГАМБУРГСКОМУ СЧЁТУ

Валентин Берестов

В Москве на пересечении Уни-верситетского и Ленинского про-спектов в доме номер 62, где ныне магазин КИНОЛЮБИТЕЛЬ находился Книжный магазин 115, если не ошибаюсь.

Раз в году, в День поэзии, можно было прийти в магазин и пообщаться с авторами, а порой и до-стать книгу хорошую всё было в дефиците.

Заранее посмотрев в афише, кто из авторов где выступает, я от-

правился в этот магазин на встречу с Валентином Берестовым.

Из глины сделаны божки, Как видно, им влетело!

То встретишь тело без башки, А то башку без тела!

Видать в один прекрасный день, Не допросившись чуда,

Их били все, кому не лень, Как бьют со зла посуду!

Класс! Это стихи по мне! А я начинающий, а я неизвестный, а я не печатавшийся ну, почти

Народу много! Разговоры какие-то неинтересные это с Берестовым-то! Но я уходить не собираюсь. Публики всё меньше и меньше поэт устал. Видно.

И вдруг ко мне:

• А вы тоже хотите что-нибудь прочесть? ну, конечно, я хочу, но как-то так вот просто признаться да неудобно но оставшиеся подбадривают и смотрят доброжелательно:

А чего! И я прочту!

• Вот

Зебры, наверно, Кушают арбузы. Арбузы полосатые Зебры полосатые.

Арбузы пузатые Зебры пузатые.

Хвостик у арбуза, Конечно, покороче. Вообще,

У зебры хвост Длинный очень.

От арбузной мякоти Красный язык.

От арбузных косточек Глаза черней черник. Когда зебра уляжется, Кажется всем, кажется... Будто это вообще

Арбуз огромный на бахче.

Я внутри трясусь, но не спотыкаюсь и не затыкаюсь

• А ещё! просит Берестов, и публика тоже поддерживает.
• Ну, вот

Детский сад Надел панамы, Всем панамы Сшили мамы, Не пройти

В июльский зной

С непокрытой головой!

• Вот! провозглашает Берестов. Вот вам ещё один настоящий детский поэт! Запомните его имя!...

Мы выходим из магазина и нам не хочется расставаться оба чувствуем я не хочу отрываться от поэта, который мне так по душе, Берестов он не очень рвётся домой это я потом понял. А живёт он в доме около метро Проспект Вернадского писательская пятиэтажка новая и мы идём пешком. Москва не задымленная, не зачумлённая машинами, особенно в этом зелёном новом Юго-западном своём крае и разговор обо всём сразу, но о чём бы ни заходил, сворачивает на стихи и Берестов читает мне свои и Маршака, и своего друга Бориса Захо-дера, и Ахматову Они все живы ещё! И мир не такой пустой и не такой чужой! Я дотягиваюсь до них с помощью Берестова, вообще будто они рядом, особенно, когда Валентин Дмитриевич мастерски читает их голосами. Тут же без подготовки переходит от барственного баритона Алексея Толстого к сиплому Маршаковскому голосу с придыханием и остановками

• Да! спохватывается он, подарить вам книжку на память?
• Ну, конечно большое спасибо
• Детскую! он вытаскивает из пачки, что прижата локтем, книжку большого формата и тут же на ходу, прямо на обложке поверх букв названия Про машину пишет: Мише Садовско-

му и т.д. Жду в ответ вашу!... Я обещаю, конечно Я очень люблю эту книжку Валентина Берестова, она у меня есть ещё в другом издании и с другим автографом: Дорогому Мише Садовскому моё самое первое стихотворение для детей Да, я люблю эту книжку и маленькую дочку Валентина Дмитриевича Марину и мечтаю, как хорошо будет подарить ей вот так запросто, свою книжку с картинками и с достойными стихами

Потом много раз в течение многих лет мы обменивались книжками и автографами. Валентин Дмитриевич писал мне рекомендацию в СП, переживал все мои союзовские перипетии

Однажды он затеял такую игру. Мы сидели, пили чай у него дома среди хаоса бумаг неубранной комнаты и читали стихи

• А вот давайте по Гамбургскому счёту от кого сколько детских стихов останется?! Только скидок никаких: и Берестов берёт книжки своих любимых: Маршака, Чуковского, За-ходера, потом Барто ну, и себя, и меня... читает вслух стихи, да не просто читает, а голосами авторов, на это он величайший мастер артист-пародист просто! Всем достаётся Берестов

строг необыкновенно: Английские сюжеты не в счёт только свои, оригинальные стихи, рубит основательно, зато какая башня детской поэзии вырастает на глазах. Ведь я и не задумывался, сколько замечательного написано!

• Нет, Валентин Дмитриевич, меня считать не надо я всего-то ничего издал!..
• Не в этом дело! у Берестова свой подход. Вот За-писная книжка и Новый Бант это наверняка уже два... Это же много... я очень сомневаюсь. Молчу. Берестов это Берестов. Но мне кажется, что ему неудобно оставить меня вне будущего... Оставьте мне свои стихи говорит он на прощание.

Так он стал редактором моей новой книжки Лесные бусы в издательстве Советская Россия

Хорошая книжка. Она мне самому нравится. Первый экземпляр, из полученных мной авторских, остался у Валентина Дмитриевича там все стихи, которые он отобрал по Гамбургскому счёту.

Но самый главный автограф был устным когда мы виделись на каком-то вечере в Музее Маяковского. Берестов выглядел плохо. Одутловатое лицо, шея выступал тяжело, говорил с одышкой Я подошёл к нему в перерыве:

• Зачем так пересиливать себя? Без Вас бы обошлось Валентин Дмитриевич, извините, не помню, подарил ли Вам новую книжку, хочу исправить оплошность...
• Бобе Лее? перебивает Берестов, подарили!..
• Вы даже помните название? я всё никак не могу привыкнуть к Берестову за столько лет.

Конечно, спокойновозражает Валентин Дмитриевич. Эти стихи стоят того, чтобы их запомнить, и я чувствую, что у меня комок в горле сколько же лет им не давали ходу...

Но всё же я смог подарить ему взрослую книжку По Гамбургскому счёту.

СВЕЖИМ ВЕТРОМ ПОВЕЯЛО

Драгоценные строки

В Москве жил уникальный человек я о нём узнал случайно.

Дело было так

В начале 60-х, когда я делал самые первые, даже не шаги в литературе, а лишь поползновения опубликоваться, не придумал ничего лучше, как пойти со своими стихами в Литературную газету. Абсолютная наивность и полное непонимание, что и как проис-

ходит в мире литературы, не оправдывают, конечно, но так было В редакции газеты на Цветном бульваре на 4-м этаже аби-туриенту сказали, что, если это первый раз, и вообще нигде не печатался, надо сначала показать свои гениальные опусы лит-

консультанту на 6-м этаже

Я уже уходил, когда в спину мне прозвучал вопрос, на-правлявшей меня женщины: Вы Окуджаву знаете? Я пожал плечами, отрицательно мотнул головой, вспомнил Остапа Бендера на кинофабрике и поехал на 6-й. Там в обозначенной комнате Литконсультация сидели и сладко потягивали сигареты два молодых симпатичных человека. Они представились мне: Булат Окуджава и Владимир Максимов. Это мне ничего не говорило. А уж моя-то фамилия им и подавно. Молодые люди прочитали тут же, при мне, мои стихи и дружно заявили:

• Это у нас, они подчеркнули это слово у нас, но я ничего не понял, не напечатают, не пропустят
• А что делать? поинтересовался наивный абитуриент.
• Вы Гришу Левина знаете? спросил Окуджава.
• Нет, сказал я.
• А литературная среда у вас есть? Общение?
• Нет.
• А про Магистраль слышали?
• Нет, ответы мои были однообразны, но искренни.
• Вот, вам к нему надо, в Магистраль, к Григорию Михайловичу Левину. Поедете до площади Трёх вокзалов, в ЦДКЖ, вход с переулка, занятия по воскресеньям и четвергам, и скажете, что вас Булат прислал чтоб ему ясно было, а так не примет. Вам нужна литературная среда, там, у Гриши, вы многое поймёте.

Не буду подробно описывать встречу с Григорием Левиным и моё вступление в первый литературный круг. Скажу только, что Булат Окуджава оказался совершенно прав: здесь, вокруг этого бескорыстного эрудита и энтузиаста, поэта-педагога, как я бы теперь сказал, собрались десятки людей, ставших вскоре яркими ячейками литературной мозаики последующих десятилетий.

В ущерб своему времени и здоровью, Григорий Михайлович занимался судьбами ВСЕХ, кто к нему приходил и в кого он поверил, невзирая на нездоровье, хроническое отсутствие денег, времени и, вообще-то говоря, небольшие возможности в том смысле, что он не занимал никаких официальных постов. Его главными

аргументами были: доброе имя, эрудиция и фамилии людей, уже оперившихся в Ма-гистрали.

В Магистра-ли занимались Булат Окуджава, Нина Бялосинская, два Виктора Гиленко

Магистраль (начало 60-х). На первом плане (слева направо): Виктор Забелышинский

и Виктор Гиленко

и Забелышинский, Александр Аронов, Алла Стройло, Вла-

димир Львов, Елена Аксельрод, Эльмира Котляр, Наталья Астафьева, Владимир Леванский, Павел Хмара, Хулио Матеу, Владимир Леонович

Люди приходили и уходили, появлялись редко, когда выби-рались на простор литературы, но никто из побывавших тут, на занятиях, не прерывал уже никогда своей связи с этим сообще-ством и, конечно, с Григорием Левиным. Я старался не пропускать заседания и присутствовал, как вольнослушатель так определил мой статус руководитель, потому что никакого отношения к железной дороге я не имел. Это вольнослушатель-ство длилось года полтора Но вот однажды, придя на занятие, Григорий Михайлович начал читать моё детское стихотворение:

Книжка, книжка записная, Наша память запасная

А потом и другое:

С красивым новым бантом По улице хожу,

Красивый новый бантик Всем людям покажу

Всё! толкнул меня в бок Виктор Гиленко. Теперь примут в члены! Он оказался пророком. Григорий Левин читал стихи из только-только вышедшей моей первой детской книжки. Я ещё не успел её подарить ему он всё, что касалось литературы, знал первым и хранил в памяти, а против стихов, которые ему понравились, устоять не мог. Я подарил ему свою книжку с автографом Дорогому Григорию Михайловичу, и, став полноправным участником Магистрали, не пропускал занятий да, как можно было! Почти на каждое Григорий Михайлович приводил с собой кого-нибудь из друзей-поэтов. У кого-то вышла новая книжка, кто-то собирался сдать в издательство новую рукопись и приходил прочитать её на публике, выслушать мнения квалифицированных людей. А попасть в Магистраль, чтобы обсудить своё произведение, считалось честью здесь

Григорий Левин (в центре) в 1 ряду (от него налево) Николай Панченко, Мария Петровых, (от него направо) Юрий Левитанский, Валентин Берестов, Арсений Тарковский, (во 2 ряду точно сзади) Нина Бялосинская, в последнем ряду второй справа Александр Крейн, директор Литературного музея А.С.Пушкина

было искреннее, заинтересованное отношение к произведениям, а не к анкетам авторов, как в Союзе писателей, где надо было взвешивать каждое слово и определение, прежде чем его обнаро-довать. А что касается уровня обсуждений все знали: в Маги-страли обсудить свои стихи очень полезно и почётно!

Фамилии людей, которые вы сейчас увидите это прекрасная песня и снова, как подсказывает память, здесь побывали со своими стихами: Виктор Урин, Белла Ахмадулина, Наум Коржавин, Валентин Берестов, Николай Панченко, Евгений Винокуров, Александр Балин, Олег Чухонцев, Борис Чичибабин, Роман Левин, Семён Сорин, Евгений Евтушенко, Павел Антокольский, Семён Кирсанов всех упомянуть нет возможности да простят они меня.

Левин тяжело переживал неудачи своих учеников. Еще тяжелее несправедливости, обрушенные на них ощетинен-ной властью Старался помочь Силы его были невелики, но его ходатайства с помощью литавторитетов и литгенералов в чиновных кабинетах иногда пробивали бреши в круговой обороне власти от мыслящих самостоятельно, не по её указке Левина уважали все, за себя он не просил никогда

Писал он мало. Публиковался редко У меня всего две книжки с его автографами

Хочу привести здесь самое известное его стихотворение, как запомнилось:

На привокзальной площади ландыши продают.

Какой необычный и странный смысл

ландышам придают.

Ландыши продают. Почему не просто дают?

Почему не дарят, как любимая, взгляд? Ландыши продают...

Непорочно белые, чистые, Лучевидные и лучистые, Непогрешимые...

Что им гроши мои? Ландыши продают...

Что звучит пошлей, чем пошла по рукам?.. Но не тот ли смысл я словам придам,

Если я спрошу,

Москвой проваландавшись:

Почём ландыши?.. Почём свежесть?.. Почём красота?.. Почём нежность?.. Почём чистота?..

Почём воздух сегодня дают?..

Не правда ли, странно когда услышишь: Ландыши продают?..

Я уже ушёл из Магистрали. Мы не очень часто виделись с Григорием Михайловичем, но поразительно: он всегда знал и помнил разные мои публикации, книжки, которые я дарил ему Как это ему удавалось?

В середине 90-х мы встретились с ним в ЦДЛ в Малом зале на каком-то вечере. Выглядел он плохо. Всегда сиплый, сорванный голос совсем отказывал, прерывался. Он присел на стул, пристроил свою книгу на колене и написал:

Дорогому Михаилу Садовскому, наконец-то про-шибшему бюрократические рогатки. Свежим ветром по-веяло! Григорий Левин.

И приписка чуть ниже:

И на память о безвременно погибшем сыне. А есть ли время?

На это он сам ответил своей жизнью, учениками, книгами.

Приведу ещё одно стихотворение этого замечательного, уникального человека:

Хорошо, когда человек, Уходя, оставляет песню. Пусть не громкая, но своя. Людям дарит он соловья. Будет людям жить веселей, Будет в доме петь соловей. Человек уже далеко,

А от песни его легко.

И не будет несчастьем и спесью Омрачен их недолгий век...

Хорошо, когда человек, Уходя, оставляет песню.

По-моему, если не изменяет память, и здесь редакторы в советское время постарались строчка была такой:

И не будет ложью и спесью Омрачён их недолгий век

За каждое слово надо было бороться

ТАМ, ВДАЛИ ЗА РЕКОЙ. ЗА КАКОЙ?

Драгоценные строки

Была такая песня в советские времена Там, вдали за ре-кой Об истории её и её автора я написал в книге Звонкие судь-бы это, кому интересно. А коротко. Случайно в лифте (кстати, самом медленном в Москве, фирмы купца Смирнова!) в Большом Гнездниковском переулке, дом 9 я познакомился с человеком. Он тоже ехал на последний 10 этаж, что занимало не меньше 5-6 минут. Неожиданно он достал из толстого портфеля новенький пе-

сенник карманного формата и стал мне жаловаться, просто, как попутчику, что вот опять про меня забыли, а я живой! Открыл песенник в самом начале и показал, что на странице с песней Там, вдали за рекой авторов не значилось ни поэта, ни композитора. Песня была действительно знаменитая, её сильно пропагандировали, в ней рассказывалось о герое-комсомольце моя трёхлетняя дочка принесла её из детского сада, они её разучивали к празднику.

Человек в лифте оказался автором этой песни. Николай Мартынович Кооль поднимался в тот день в издательство Со-ветский писатель, как раз на десятый этаж, вёз перевод романа с эстонского на русский. Это был уже шестнадцатый по счёту ро-

ман он переводил их с эстонского. В книгах фамилию, конечно, не забывали. А песню, сочинённую в одну ночь на мотив старой песни сибирских каторжан Лишь только в Сибири займётся заря, он написал по заданию своего комсомольского начальника для маршировки строем молодых чекистов! Вот так

Кстати сказать, в очередном песеннике эта песня уже обрела автора. Я доложил, как тогда говорили, на очередном редсовете в издательстве Музыка о своей встрече, о горе-мыке авторе Заведующая редакцией издательства Музыка Ольга Осиповна Очаковская распорядилась проверить! Редакторы отыскали концы и

Как-то мне везло на встречи с этим названием Вскоре в мои руки попала повесть Там, вдали за рекой тут автор присутствовал: Юрий Коринец. Книга получила призы и награды и сильно пропагандировалась советской властью Имя автора мне ничего не говорило, но я, конечно, прочёл её А жизнь так богата сюрпризами

Выпустить книгу в Детгизе было трудно и очень пре-стижно, а для молодого автора просто необходимо, чтобы его признали. Это издательство именовали Академией детской литературы. Вот я и решил сразу же после выхода своей первой тонюсенькой книжицы испытать судьбу а что?!

И отправился туда с замечательным напутствием моего первого в жизни официального рецензента, а потом большого друга Ирины Сергеевны Орловской: Вы откроете дверь, войдёте в комнату. Она (редактор) вас не знает и видит первый раз, но уже что-то против вас имеет... учтите это но сходите добавила она безнадежно.

Все было точно! Женщина с сухим жёстким лицом, заведующая редакцией товарищ Гульбинская рукопись велела зарегистрировать, автору ждать. Тон и фразы хорошего не предвещали. Но получив очень скоро разгромную рецензию из Дет-гиза, я не послушался своих доброжелателей и снова подставил лоб надо ж было научиться держать удары! Через полгода ту же (!) рукопись (без единой изменённой строчки и точки) я передал в соседнюю дверь в редакцию, которую возглавляла

сборник стихов!

Драгоценные строки

так же совершенно незнакомая мне Леокадия Яковлевна Либет. Ну, как говорится: результат пре-взошёл ожидания! Тот же самый рецензент (о чём говорила подпись под листочками с рецензией, которую я получил на руки) о той же самой рукописи (!) написал (цитирую): Нет сомнения, что представленную рукопись следует издавать! (дальше шли похваль-ные эпитеты, и мы их опустим). Но, по-моему, надо эту рукопись разбить на две части: отдельно издать сказку в стихах и отдельно

Подпись была Юрий Коринец!

Очевидно, редакции не очень дружили между собой и не общались, а круг официально дозволенных рецензентов издательства был небольшой

Детгиз не выдержал! Конечно, две книги не издали, но сказка в стихах Что снится слону? практически без всякого редактирования просто выскочила в свет.

Это был злосчастный 1968 год: танки в Праге, Бродский в лагере

А слон? Да в такого большого слона Огромная грусть уместиться должна!..

Так писалось в изданной сказке.

Метаморфоза с рецензентом меня очень заинтересовала! Но кто он? Опять же случайно на каком-то заседании, где об-суждались новые произведения молодых авторов, пишущих для детей, выступил Юрий Иосифович Коринец! Наконец-то, я хоть увидел его! И вдруг он заговорил о сказке Что снится слону?, да так её расхваливал неудобно повторять, а так при-

ятно: ...это настоящая русская литература в лучших традици-ях и так далее много и подробно!..

После совещания я тихо ретировался, ну, не подходить же благодарить! А когда мне удалось достать собственную детги-зовскую книжку Что снится слону, что было тоже весьма непросто! Все книги в СССР были в дефиците, все! Вот тогда я позвонил Юрию Иосифовичу, представился и был приглашён к нему домой

Он оказался очень милым человеком, невероятно дружески ко мне расположенным, и до конца его дней в 1989 году, мы с ним часто общались

Его трагическая судьба: арест матери на его глазах, отсид-ка в сталинском лагере в течение одиннадцати лет, для меня, когда я узнал об этом, никак не вязались с этими огнями, которые догорали за рекой за какой?

Он был прекрасным, тонким и очень точным переводчиком стихов и пьес с немецкого. Дети их просто обожали! Джеймс Крюсс, Отфрид Пройслер (сказки Маленькая Баба-Яга, Маленький Водяной, Маленькое Привидение), Михаэль Энде все они пришли в Россию благодаря поэту Юрию Коринцу. Их переиздавали, ставили очень многие театры кукол, они звучали по радио

Некоторые книги Юрий Иосифович сам иллюстрировал, поскольку, кроме всего, что умел в жизни, был ещё профессиональным художником.

Совсем небольшого роста, с очень твёрдым глубоким взглядом и удивительно мягким рукопожатием Он много курил трубка была или зажата зубами, или в горсти руки, и его круглая голова для собеседника всегда была как бы в тумане

Книга его замечательных стихотворных переводов с автографом напоминает мне всегда об этом писателе

Автографы, кстати сказать, зачастую все очень похожи друг на друга Дорогому на память дружески с наилучшими пожеланиями и т.д. За редким исключением это так.

Но за каждой строчкой стоит своя, особенная, неповтори-мая, дорогая сердцу история.

ЧЕЛОВЕК ЭПОХА

Драгоценные строки

Есть такие люди, которые определяют своей жизнью эпоху, век. Время носит их имя! Невероятно один человек! Но если произнести это слово вдумчиво: чело век Век! Век, вечность уже заложены в этом слове, и когда по вышней воле личность поднимается над миром так, что выражает его жизнь, суть, время это и остаётся в истории

под его именем: время Моцарта, эпоха Пушкина Мне кажется, что середина двадцатого века это эпоха Шостаковича. Для меня это ясно и не требует подтверждения. Контрдоводы о прогрессе, цивилизации, великих открытиях это всё вторич-но! Дух, дух не он надстройка, он базис. Вначале было слово!.. Хоть малое соприкосновение с такими людьми, конечно, великое везение, счастье, удача назовите, как угодно. Оно возвышает душу, заставляет по-другому воспринимать мир.

Знаю это по себе.

Сделав первые шаги в литературе как поэт, пишущий для детей, я, быть может, себе этим навредил. В советском хозяйстве всё было разложено по полочкам, инвентаризировано, чтобы власти удобнее было следить и управлять (читай подавлять).

Стихи мои, обращённые к взрослому читателю, никак не могли пробиться к нему. Во-первых, автор не о том глаголил, во-вторых, чего это он не туда пусть пишет для детей Было и в-третьих, и в-четвёртых Как говорил Аркадий Исаакович Райкин: То пятое, то десятое. Помните эти вопросы по номерам в анкетах советского времени? 5 национальность, 10 партийность А в издательствах любили читать анкеты, они назывались Карточки автора. Пришёл в редакцию заполни прежде всего Карточку автора!

А если автору мало было детской аудитории, автор искал дорогу ко всему населению молодой ещё был, наивный и ве-ривший в обязательное превосходство добра над злом

Одним из способов общения со взрослой аудиторией для меня стало весьма странное увлечение, связанное с музыкой. Я находил произведения разных композиторов, жанров и эпох, которые, как мне казалось, могли бы естественно, органич-но звучать в обработке для хора и, конечно, со стихами Моя дружба со многими хормейстерами, композиторами, музыкантами дала мне возможность заниматься этим трудным, хлопот-ливым, но столь любезным мне делом.

Результаты ободряли. Вскоре и хормейстеры разных коллективов стали обращаться ко мне с просьбами помочь им стихами при обработке, переложении произведений композиторов-классиков для хора Так в моём портфеле оказались Па-лестрина, Гайдн, Словенский, Григ, Шуман, Чайковский, Мак-Доуэлл Со временем много накопилось

На Всесоюзном Радио в Редакции вещания для детей и юношества, где я начинал, как автор, в начале шестидесятых вскоре образовалась новая редакция Ровесники, которая работала для старших школьников, молодёжи. Возглавил её журналист, бывший фронтовик Игорь Васильевич Дубро-вицкий, человек, в силу возможностей, по тому времени независимый и умеющий отстаивать своё мнение. А литературным редактором стал замечательный поэт и тоже фронтовик Константин Иванович Ибряев, написавший немало чудесных

Драгоценные строки

стихов для песен, которые живут и по сей день. В редакции время от времени звучали мои стихи, иногда даже подборки Однажды всё как бы сошлось. Поскольку вещание было,

как и всё в стране, плановое, а план подчинялся датам, юбилеям, праздникам, к очередной дате, посвящённой по-моему 23 февраля Дню Советской армии я предложил редакции свои стихи, написанные на музыку первой части Седьмой симфонии Дмитрия Шостаковича. Это было дерзко, необычно, но редакция откликнулась, и знаменитый артист Николай Викторович Александрович (кстати, тоже фронтовик) читал мои эквиритмичные стихи на музыку великого произведения. Эффект, конечно, получился потрясающий

Я заранее известил Дмитрия Дмитриевича о дне и времени передачи, хотя знаком с ним не был. Просто написал открытку и послал на его домашний адрес, слабо надеясь на то, что он прослушает передачу

Прошёл эфир и через несколько дней я вынул из почтового ящика открытку. Адрес был написан незнакомой рукой Я посмотрел на обратный адрес внизу и ахнул: Шостакович! Это его рука

На обороте было:

1S I 13S7. Москва. Уважаемый

Тов. Садовский! Примите мою сердечную благодарность за ваш подарок.

Стихи мне очень понравились.

С лучшими пожеланиями Д. Шостакович

Посмотрите на неровный стремительный почерк я его потом различал сразу, мог бы узнать из миллионов

Меня просто ошеломило, что он сам написал открытку! Слишком часто молчание было единственным ответом многих адресатов менее известных, значительных, и, как оказалось более недоступных.

Мне повезло в жизни я ходил в Большой зал консерватории, как на уроки, не пропускал ни одного значительного кон-церта Слушал все симфонии Дмитрия Дмитриевича и три-надцатую, и четырнадцатую, и пятнадцатую

Как огромный подарок судьбы была возможность присутствовать в зале Дома композиторов на репетициях его последних гениальных квартетов, сидеть неподалеку от него в совершенно пустом зале, слышать его замечания, наблюдать его реакцию

Часто я видел Дмитрия Дмитриевича на концертах, на улице Огарёва во дворе Дома композиторов, где он жил

И ни разу не решился подойти к нему и поблагодарить, за

что?

За то, что он есть и говорит за всех нас вслух то, чего мы

сказать не в силах

ПАУЗА В ТРИДЦАТЬ ЛЕТ

Драгоценные строки

В самом начале шестидесятых я часто бывал в редакции журнала

Юность. Там работала моя знакомая Лёля Киндзерская, а её мама, профессиональная стенографистка, время от времени перепечатывала мои стихи чисто, красиво и без опечаток Я начал бегать по редакциям и нужны были экземпляры. Там, в Юности, я познако-

мился с Наумом Коржавиным.

Он часто сидел в приёмной. Почему-то запомнилось при зна-комстве: он угощал меня пирожка-

ми с мясом неподалеку, на другой стороне Садового кольца в высотном доме на Краснопресненской был прекрасный гастро-ном, в котором их пекли.

Разговоры были ни о чём. Я тогда мало что знал о его жизни. По-моему в год знакомства на День поэзии, который в очередной раз проводили в Москве, мы попали с ним в одну бригаду. Всё было, как на производстве: бригадир писатель Дмитрий Голубков, а команда странная, я бы сказал разно-шёрстная Сергей Поделков и Евгений Евтушенко, Наум Коржавин и Олег Богданов Очень уж разные люди и поэты, всего человек двенадцать

Место выступления нам досталось ответственное: клуб МИИТ, Московского Института Инженеров Транспорта.

Был он заполнен до отказа аншлаг, три тысячи пронумеро-ванных мест, а сколько стояло в проходах, сидело на ступеньках и болело за кулисами!

Но ничего особенного в то время даже стадионы за-полнялись любителями поэзии, не то что клуб! Слушатели не ошиблись, очевидно, вечер получился, если так можно выразиться, лихой! Олег Богданов своим красивым голосом пел стихи. Он объявил, что готов читать без конца, потому что привёз с собой откуда он не уточнял чемодан стихов. Чемодан присутствовал. Публика быстро разогрелась Мы сидели на сцене и будто ожидали, а что ещё кто-то выкинет!

Евтушенко оставляли напоследок. Он действительно тогда был на вершине своей популярности, да и читал стихи арти-стически здорово

Пока наша очередь не подошла, я протянул Коржавину его только что вышедшую книжку Годы, первую, выстраданную, шестнадцатилетней выдержки, и попросил написать мне что-нибудь в память о вечере. Наум долго держал её в руках, будто рассматривал, как совершенно незнакомый предмет. Он и правда был чудовищно близорук и носил очки с толстенными тяжёлыми линзами, потом рас-

крыл, склонился низко и:

Мише Садовскому с ис-кренней симпатией и самыми лучшими пожеланиями. Н.Коржавин 20.XII. S4 Москва Клуб МИИТ.

Можно было бы не приводить полностью автограф, но дальше будет понятно, почему я это сделал

Вечер получился скан-дальный. Уже после сольного пения Богданова зашевели-лись какие-то ответственные товарищи за кулисами, что-то

передавали Голубкову, на сцене нарастало напряжение, а зал всё больше и больше разогревался. Наконец, дошла очередь до Евтушенко и он прочёл Качку в зале буря это было очень смело по тем временам, и мы предчувствовали, что просто так это чтение власти не оставят Да, потом мы узнали, что буквально через два дня разогнали всю редакцию телевидения, которая снимала вечер и выдала в эфир выступление Евтушенко Зал уже был настолько разогрет, так ждал чего-то ещё эдакого, что когда подошла очередь Наума Коржавина, объявление его имени встретили, как говорится, бурными аплодисментами

Наум встал, разлапистой походкой подошёл к микрофону и застыл. Зал на секунду успокоился и вдруг начал смеяться, нарочито громко хлопать, что-то выкрикивать может быть, внешний вид не понравился Коржавин стоял у микрофона мешковато одетый, со вздутыми на коленях брюками, с толстенными линзами очков на немного одутловатом лице не поэти-ческий вид, прямо сказать. Он стоял, держался рукой за стойку микрофона и молчал То ли ждал тишины, то ли растерялся от такого приёма Голубков пытался успокоить публику, делал знаки, чтобы Наум скорее начинал читать, но не тут-то было зал разбушевался Имя поэта большинству было незнакомо

Казалось, это длится уже бесконечно, и вдруг он отпустил стойку микрофона, повернулся и направился мимо нас, сидящих на сцене, за кулисы, бурча что-то себе под нос вроде:

Чёрт с вами! Не хотите и не надо!

Непонятно, что было делать, но главное не допустить скандала. Интеллигентный, милейший Дима Голубков бросился следом за Коржавиным. Как уж он его уговорил вернуться не знаю, но через две минуты они оба показались из-за кулис, пошли к микрофону элегантный Голубков и мешковатый Коржавин и будто ещё на ходу с разгону в зал полетели первые строчки:

Старинная песня.

Ей тысяча лет: Он любит её,

А она его нет.

Зал мгновенно, резко замолчал, а поэт читал без выражения, как бы равнодушно, ровным голосом, и было непонятно, чем, каким образом он заворожил слушателей. Стихотворение довольно длинное, но ни единый шорох и звук не прерывал поэта, а потом да, это иначе, как буря, не назовёшь! Какой там регламент, по-моему, договаривались читать по три стихотво-рения, чтобы не затягивать вечер

Коржавин читал. Дети в Освенциме. Зал взорвался, просто буря и ещё, ещё стихи, зал требовал, зал не отпускал, залу было наплевать на регламент. Наум пытался закончить выступление, уйти, кланялся но зал был не умолим: ещё!

А когда зазвучало:

Ни трудом и ни доблестью Не дорос я до всех.

Я работал в той области, Где успех не успех.

Где тоскуют неделями, Коль теряется нить.

Где труды от безделия Нелегко отличить Но куда же я сунулся? Оглядеться пора!

Я в годах, а как в юности Ни кола, ни двора,

Ни защиты от подлости, Лишь одно, как на грех:

Стаж работы в той области, Где успех не успех

Да, именно так звучала эта строчка: Ни защиты от под-лости, в книжке было по-другому, автора заставили переделать, а здесь, на вечере перед этими людьми, которые понимают не только строчки, но и что за ними, и между строк: Ни защиты от подлости!

Да, зал понял, что это про них, про нас, про всех, что это за них говорит поэт, что он тот, кого им особенно не хватает. И нет

никакой силы, которая оторвёт этого человека, этого поэта от них. Нет! Оказывается, они его ждали, может быть, сами того не осознавая, ждали давно, и эта встреча не может окончиться скоро

И Коржавин читал! Его стихи стали их стихами! Эта не шлифованная, не утрированная манера чтения не отвлекала от смысла, а вовлекала в строфы, и они оставались в душе, я думаю, навсегда

Он читал долго. Было душно, жарко, очки сползали с пере-носицы, и Коржавин подталкивал их наверх как-то особенно казалось, что он пытается разглядеть, кто там перед ним, как-то странно, немного набок поворачивал голову, как и все близору-кие люди

Мне трудно припомнить похожее чтение, похожее единение поэта и зала. Даже на сверхпопулярных поэтических вечерах в Политехническом не часто такое бывало

Думаю, что и Коржавину этот вечер запомнился, думаю, что он был очень и очень рад Не спрашивал. Уже назавтра Москва обсуждала то, что было в клубе МИИТа. Слухи разлетаются быстро, а тут ещё история с телевидением

Шестьдесят четвёртый был в каком-то смысле перелом-ным... Наверху дрались за власть, в стране затягивали гайки Скоро, очень скоро пришёл шестьдесят восьмой

Мы встречались с Коржавиным редко, случайно Потом я узнал, что он уехал жить в другую страну До перестройки было ещё очень далеко Связь прервалась На память осталась книжка с автографом, альманах Тарусские страницы, с его стихами, замечательный спектакль в театре Станислав-ского Однажды в двадцатом с Евгением Леоновым в главной роли И так, некоторые отголоски о жизни его за рубежом

И вдруг авторский вечер Наума Коржавина в ЦДЛ Конечно, я пошёл. Вот и новая книга продаётся Время

дано. Переполненный Малый зал почему не Большой? И он бы наполнился. Может, устроители боялись, что поэта забыли на родине?

Конечно, зал здесь был особенный с места просили поэта почитать то стихотворение, другое, а когда автор запинался, по-

скольку читал по памяти глаза подводили, когда он забывал слово или строчку, ему подсказывали слушатели! Замечательный, доброжелательный, понимающий зал! И время наших надежд и попыток стать другими, свободными 1994 стоял год на дворе

Наум читал, а я вспоминал тот вечер в МИИТе и не срав-нивал, нет, но с сожалением думал, как раскидала жизнь людей, действительно, иных уж нет, а те далече

• Мы на ты или на вы? спросил я Наума, когда вечер закончился. Он будто не расслышал моего вопроса было шумно, тесно в этом крохотном зальчике. Как ты там живёшь?
• Живу пенсионером, довольно грустно ответил Коржа-

вин.

• А университет, лекции ты же преподавал там?
• А он махнул рукой, пенсионером
• А здесь, сюда приезжаешь он прервал меня.
• Побыть поэтом!
• А помнишь вечер в МИИТе? он задумался, и мне по-

казалось, что это всё так далеко уже от него, а может, полуза-быто. Я протянул ему книгу Он посмотрел на меня, глаза за стёклами очков были огром-

ными не разберёшь, что в них: радость, грусть, слёзы, ностальгия он подписывал долго, ясно было, что и с очками видит плохо и буквы получились крупные, на весь титул:

Мише Садовскому с благодарностью за память. Н.Коржавин 11 апреля 1334 Москва ЦДЛ

Два дорогих автографа с промежутком в тридцать лет!

УНИКАЛЬНЫЙ ЧЕЛОВЕК

Драгоценные строки

Н а т а л ь я Юрьевна Дурова была поистине уникальным человеком. К ней тянулись, ей доверяли не только звери, но и люди я не ошибся, расстав-ляя приоритеты. В ту пору, когда она жила, при той диктатуре ей приходилось вести ежедневное героиче-ское существование.

Всякие доводы, что она была всемирно известным дрессировщи-ком, оригинальным замечательным писателем, всякие титулы, звания, награды не убеждали власть имущих ничто не могло защитить человека в СССР от произвола государства. Говорю об этом не понаслышке, не по чьим-то рассказам, а опираясь на случаи, связанные с моей собственной биографией. Дурова всегда бескомпромиссно и бесстрашно вмешивалась в события, старалась помочь, никогда не роняла своего человеческого до-стоинства и при этом была в хороших отношениях с началь-ством! Она никогда не просила униженно, это к ней обращались, её просили и официальные бонзы, и маленькие люди Что-то было необычное, гордое в её облике, в её красоте, жен-ственности, гордой походке, жестах это ведь описать невозмож-

но Может быть, шесть веков дворянского рода давали ей такую стать и силу? Почему дельфин, неохотно бравший пищу у смо-трителя, увидев ее, явно радовался и не отплывал от мостика, на котором она стояла? А пеликан с повреждённым крылом бежал к ней ему нужны были тепло и ласка мамы. Ну а уж об уни-кальной макаке Якове Натальевиче просто легенды ходили. Он был так привязан к своей матери, так ревновал её, так обижал-ся и недоумевал, когда она, очень занятая своими делами, по его мнению, недостаточно уделяла ему внимания Он же буквально спас её во время представления, когда ей стало плохо на сцене выскочил и, схватив подмышки, утащил за кулисы!

Конечно, было счастьем общаться с таким человеком, наблюдать за её работой с артистами-животными и со сцены, и за кулисами, в комнатах, во дворе, во время гастролей

Память её тоже была уникальна. Попробуйте выучить все ветви, всех пра-пра-пра-пра за шесть веков! В 70-80-е годы в стране было шесть Народных артистов СССР Дуровых все родственники Натальи Юрьевны.

Когда дружишь с человеком много лет, вернее сказать, десятилетий, как-то не задумываешься о том, чтобы просить подарить вышедшую книгу или подойти за автографом Какой же из них, подписанный Наталья Дурова мне дороже?

Может быть, на её последней книге Роман мушкетёра с подзаголовком История одной любви, написанной по личной просьбе королевы Англии и посвящённой Светлой памяти королевы Елизаветы, королевы-матери, любимицы всех англичан. Наталья Юрьевна очень переживала, как переведут её рассказы о животных на английский, хорошо ли отпечатают, часто тревожилась и заводила об этом разговор. Очень ждала это издание и потом спрашивала: Ну, как? Как ты считаешь, хорошо

получилось?

На титуле написано: Семье моих друзей, родных моих, Династии Садовских с радостью! Ваша Наталья Дурова 2006 г. У меня есть уникальная фотография, сделанная в знаменитом музейном кабинете Натальи Юрьевны она попросила сфотографировать все её награды. Из шкафа достали парадный

Слева на фото внук автора, Илья Векслер

пиджак Дуровой, по-крытый для защиты от пыли чехлом, и когда этот чехол подняли, на чёрном фоне ярко красовались действительно бессчётные ордена и медали разных стран. Весил этот пиджак весьма солидно, тяжеленный был. Наталья Юрьевна наде-

вать его не захотела и предложила: А пусть Илюша (мой внук) подержит его! Но ему одному это оказалось не под силу, тогда пригласили ещё одного мальчика, не помню, к сожалению, его имени и вот они, очень серьёзные и гордые, да с помощью ассистента, поддерживающего экспонат сзади за плечики, демон-стрируют бесценные награды. Снимок, конечно, любительский, но очень дорог мне

А может быть Да, вот этот автограф мне особенно памя-тен и дорог на двухтомнике Натальи Дуровой Я с жизнью в прятки не играю. Это одна из моих самых любимых книг. Написана она для детей, но читать её надо всем!

В трудные минуты жизни я не раз перечитывал вот эти страницы, даже номер помню:

страница 40, и дальше всю де-вятую главу

Сорок минут назад папу порвал морской лев Пашка. Я плачу в страхе у занавеса, тут же лежит папин белый чулок, теперь похожий на кровавое месиво. Бинты, йод. На секунду из-за занавеса появляется папа. Он разгорячён, от волнения не чувствует боли

Сколько выдержки в маме, она безмолвно бинтует папину ногу. Руки её кажутся спокойными, и только синеватые веки дрожат от напряжения.

При папе чтоб ни единой слезы! Он работает. Прекрати сейчас же! приказывает мне мама.

Бинты, кровь, мамин голос: Затяните паузу

Это в эвакуации, в провинциальном цирке. Вокруг была война, и девочке Наташе Дуровой нет даже десяти Это школа мужества, без всякой аффектации, педалирования просто, откровенно и страшно Такому нельзя не верить.

Я часто перечитываю эту главу

Она никогда не жаловалась. Её терпению и оптимизму надо было учиться

Иногда только прорывалось:

Миша, звони мне попозже Лучше после 11-ти вечера, а то не дозвонишься Как чувствую себя? Знаешь, плохо. Рука болит. Сознание на сцене потеряла Яша меня спас. Честное слово! За кулисы вытащил, подмышки ухватил сила какая, подумай!.. И занавес дали! Скорая приехала сделала укол

Я стараюсь не засиживаться в её кабинете, хотя очень

его люблю он и на кабинет-то не похож. Иконы, картины, скульптура, шкаф платяной И всё это старинное, ещё от дедушки, от предков Здесь и чай вкуснее

Наталья Юрьевна дарит мне свой двухтомник Сидит и сочиняет автограф

Семье моего друга, талантливого человека, чьё благородство и порядочность всегда восхищает! Риточка береги Мишу и Илью! Династии Садовских с любовью! Наталья Дурова 2002 г..

40

Я рад, что в ответ могу подарить ей свою взрослую книгу, что дожил до времени, когда можно вытащить из стола и публиковать моё взрослое.

И снова фото Наталья Юрьевна держит руки над моим романом Под часами, а он лежит на подаренном мне двух-томнике

Как же это горько, что осиротел её Театр зверей, что никогда она больше не скажет в телефонную трубку: Миша, это ты? Как дела?, что только в памяти звучит её голос, и больше ни разу она не подарит мне свою книгу

Линия скрытого лада

Владимир Зак

Первые автографы Владимира Ильича Зака у меня не сохранились. Он оставлял их в моей нотной тетради, когда я сидел в классе на его уроках сольфеджио. Диктант оценка ро-спись, а порой и комментарий Кто же мог знать тогда, что он станет таким известным и даже знаменитым

Вот линия скрытого лада это его открытие в му-зыковедении, в общей гармонии, как я это понимаю, нечто подобное Золотому сечению в ма-тематике

А тогда он преподавал в музыкальной школе имени Стасова, в которой были отделения для детей и взрослых. Попал он туда благодаря замечательной женщине, Валентине Ивановне Куль-ковой, в хорошие годы послевоенных сталинских репрессий Проще сказать: спасся, обретя эту работу после долгих поисков Студент Володя Зак в 1952-м, когда закончил Московскую консерваторию с отличием, не получил распределения, а, следовательно, и диплома на руки... Но почему? Товарищ Чиновник, представляющий государство, а посему, не имеющий фамилии (хотя она была, и мы ее знаем), изрек в ответ на неоднократные запросы: Вы понимаете, товарищ Зак, мы не

можем распределить вас так, как ваших товарищей. Не можем. Вы выдающийся талант, и у нас нет пока для вас подходящего места...

Что значило быть без работы в 1952 году, объяснять не надо Такое время было!

Всем, кто учился в Стасовке с начала 50-х до начала 60-х, неимоверно повезло!

Всеми мыслимыми и немыслимыми путями, судьбой и про-видением, старанием друзей, коллег и Валентины Ивановны, в этом маленьком желтеньком домике на Добрынинской улице, чудом уцелевшем среди безликих монстров и до наших дней, в самом центре Москвы, собрались такие музыканты-педагоги, которым впору статус самой прославленной консерватории. И не могу не перечислить хотя бы некоторых, не по значимости или превалирующим симпатиям, а как подсказывает память. Григорий Абрамович Фридкин, по учебникам сольфеджио которого занималась вся страна. Знаменитый король гитары и личный ак-компаниатор Ивана Семеновича Козловского Александр Михайлович Иванов-Крамской. Александр Аббович Капульский, мастер камерного ансамбля, научивший нас слушать соседа, и дирижер Семен Петрович Великов, открывший секрет соединения слова с оркестром. Мой педагог, неустанная деликатная и терпеливая Раиса Наумовна Люстерник. Концертмейстер Аллочка Бабинцева, буквально втолкнувшая меня в мир песни. Замкнутый теоретик Владимир Клобуков и легендарная Мария Алексеевна Шихова из времен Рахманиновской юности. Екате-рина Васильевна Головина... Даже среди них, учивших нас, совсем еще неоперившихся, не только музыке и любви к ней, но также умению дружить бескорыстно и жадно, Владимир Ильич, несомненно, выделялся... За дверью его класса всегда кучкова-лись слушатели... он знал это... и двойные шумопоглощающие двери с тамбуром всегда были немного приоткрыты...

Остаётся только еще раз покаяться, что тетради с диктан-тами и автографами Владимира Зака у меня не сохранились

Хочется, конечно, подробно рассказать об этом человеке, который стал моим другом ещё со студенческих лет и на долгие

годы, вплоть до его кончины. Рассказать, как я это делал уже много раз в своих размышлизмах о нём и других музыкан-тах, композиторах Их можно найти в книге Шкаф, полный времени, в разных изданиях и в Интернете Но сегодня речь об автографах Поэтому с сожалением опускаю много, много, много: его монографию о Прокофьеве, книгу о композиторе Андрее Бабаеве, его статьи, вы-

ступления на мировых фору-мах

Беру в руки, как покажется на первый взгляд, неожиданную книгу Владимира Зака

Шостакович и евреи? Издана она уже в Америке, в Нью-Йорке в 1997 году

Как всё, что писал Владимир Зак, книга эта интересна и далёким от музыки читателям, и профессиональным музыковедам это стало ясно сразу же по выходу её из печати.

Хочу привести два небольших отрывка из авторского вступления Вопросительный знак не снимается!

Подлинные поступки оцениваются с позиций общечело-веческих. Подлинное искусство тоже. Вряд ли на свете есть музыка более близкая, понятная, родная для всех людей мира, чем музыка Шостаковича. Русская музыка? Безусловно. И, прежде всего, русская. Но не только русская. Заголовок моей книжки венчается вопросительным знаком, ибо обсуждение любого национального наклонения в искусстве Шостаковича имеет относительный смысл. Относительный, а не абсолютный. Даже если бы книжка называлась Шостакович и русские.

Почему же всё-таки я взялся за тему, связанную с евреями. Потому, что мне точно известно: о еврейском в своём ис-

кусстве даже Дмитрию Шостаковичу говорить не очень-то позволялось. Тоталитаризм наложил на эту тему строжайшее табу. Какое там ещё еврейское!? Коммунистическое! Увы! Некоторые серьёзные исследования о музыке гения, написанные в советском прошлом, грешат реверансами в адрес власть предержащих, уступками господствующей идеологии. В каждом из нас, музыковедов, сидел внутренний цензор. Беском-промиссный и страшный. Предвосхищавший цензуру офици-альную, государственную. Я участвовал в этой самоэкзекуции и сейчас спешу сказать хоть что-то.

Последние строки относятся, конечно, не только к музыковедам все пишущие знали тогда что пройдёт, а что заре-жут! И сколько же исковерканных этим внутренним цензором сочинений появилось на свет, а сколько душ этим искалечено?! Цитировать эту книгу очень сложно она написана, как кантилена, и любые купюры совершенно недопустимы! Чита-ется она, как беллетристика, хотя написана музыковедом и о музыке, нет, всё же о жизни, а потому доступна для понимания буквально любым человеком. Она интересна музыковедам, о чём они сами писали и говорили, она доступна и интересна людям далёким от музыки, а ещё она необходима особенно тем,

кто интересуется прошлым нашей страны, её историей, пре-одолениями и достижениями духа вопреки плотным стенам клетки, в которой мы все жили. Мы встретились в Нью-Йоркской квартире Зака. Если не смотреть в окно, она мало чем отличалась от московской: заваленный нотами рояль, полки с книгами их много, очень! И такие же мало изменившиеся хозяева Володя Зак и Майя Корсунская, его жена, замеча-

тельный педагог, пианист

Хорошо, что можно было обменяться книгами в подарок пришло время, когда стали печатать мои стихи для

взрослых. То, что писалось в стол годами, без всякой надежды на публикацию, теперь я держал в руках Мы обменялись книжками и, конечно, автографами

Почерк у Володи Зака чёткий, понятный можно на фотографии прочесть его строчки на титуле книги, но я с удовольствием и благодарной памятью воспроизвожу их:

Моим дорогим и любимым Риточке и Мишеньке Садовским с чувством восхищения и огромной радости по поводу нашей встречи на новом континенте.

Владимир Зак.

New York февраль 2001.

Он здесь прожил последнюю часть своей жизни пору мудрости и высшего мастерства. Всё время работал, писал. Последние несколько лет по заказу американского издательства о своём открытии: Линия скрытого лада

Может быть, книга эта ещё выйдет в свет, но автографа моего дорогого друга на ней уже, к великому сожалению, не бу-дет

45

ПОДАРИЛИ ДЕВОЧКЕ ВЕНЕРУ

Драгоценные строки

На полке моей много книг поэта Николая Панченко.

Не помню, кто познакомил нас в ту пору, когда он был уже известным поэтом, а я ещё не понимал сам, почему пишу стихи и для чего, а, вернее сказать, почему они у меня пишутся Очевидно, знакомство наше произошло в Магистрали у Григория Михайловича Левина Это год шестьдесят первый, наверное, и при этом совершенно точно была поэтесса Нина Бялосинская, многолетний друг Панченко. Они дружили всю жизнь и сотруднича-ли, вместе вели Литературное объ-

единение в Орехово-Зуево и я туда поехал выступать на одно из заседаний а в тот вечер они пришли в Магистраль, и Панченко читал стихи, а потом, потом Я никогда не встречал прежде о войне таких строчек, ими и открывается книга, которую я держу:

Мы свалились под крайними хатами малолетки с пушком над губой.

Нас колхозные бабы расхватывали и кормили как на убой

Отдирали рубахи потные, терли спины нехай блестит!

Искусали под утро подлые, усмехаясь: Господь простит

А потом, подвывая, плакали, провиантом снабжали впрок. И начальнику в ноги падали, чтобы нас, как детей, берёг.

Ох, ты! Они меня в грудь ударили, так, что я опомниться не мог! Я ещё совсем недалеко ушёл от того возраста с пушком над губой, я пытался перенестись туда, на место поэта у меня тоже был опыт войны только совсем другой. Я на пятнадцать лет моложе, но тоже всю жизнь не могу не то что забыть пере-житую трагедию, но хоть как-то затушевать её в памяти. Нет. И вой бомб помню, и самолёты немецкие в лучах прожекто-ров над Москвой, и колбасы аэростатов на улицах, но, главное, голод и холод эвакуации а ему семнадцатилетнему в сорок первом вот так!

Мне очень хотелось быть похожим на него! Не внешне это невозможно! Он потрясающе красив! Иконописен! Не стихами это тоже невозможно, и не надо объяснять почему. Мне всегда хотелось быть таким же спокойным, с чуть замедленной, какой-то вдумчивой речью, таким же обстоятельным

Если рассказывать историю каждого автографа Николая Васильевича, получится очень длинное повествование целая книга Поэтому только об одном, о первом, на его замечательной книге Обелиски в лесу. Она тоненькая с красивой мягкой обложкой, с обжигающими стихами, и мне особенно дорога. И автограф тоже

В одну из первых наших встреч я пришёл к Панченко с этой книжкой.

• Николай Васильевич, дочка пропагандирует Ваши стихи вовсю!
• Сколько же ей? Как это? очень удивился Николай Васильевич, поскольку стихов для детей он не писал, и уж точно понимал, что моя дочь никак не может быть хоть чуть-чуть взрослой.
• Лариске моей четыре года! Да Вы не смейтесь! Мы с ней пошли в музей имени Пушкина
• В четыре года? удивился Панченко
• Так она же всю грече-скую мифологию благодаря маме знает, и римскую за-одно
• Так-так! заинтересовался Панченко.
• Ну, увидела Венеру, встала напротив и громко на весь зал ваши стихи: Пода-

рили девочке Венеру,/ Как синичка девочка звенела, мы ей, мол, тише, а она во весь голос, с энтузиазмом, выражением и до конца! Люди стали вокруг собираться она совсем маленького росточка потом хлопали, нарушая музейные правила.

Панченко очень смеялся и написал на титульном листе сборника: Мише, дружески, и Ларисе от будущего читателя, сердечно.

Когда-то Маршак высказал мысль, что стихи нельзя делить: эти для детей, эти для взрослых, а только на плохие и хорошие Я думаю о книгах Николая Панченко, вспоминаю его стихи Столько нежности, искренности, открытости в этих строфах и строчках, что они понятны детям и близки, потому что только у детей есть столько органичности, открытости в том, что они говорят, делают, сочиняют! Но как ему удалось пронести это сквозь годы жизни? Сквозь войну, сквозь притесне-ния разве пустяк, что Баллада о рас-

Н. Панченко и В. Шкловский 1983 г.

стрелянном сердце не могла пробиться к читателю десятилетия, а написана в 1944 году не по воспоминаниям, но от боли и мужества! Мало того это стихотворение Николай Васильевич долго не доверял бумаге! Писалось и редактировалось оно в уме и хранилось в памяти страшное время было! А Тарусские страницы, ставшие библи-ографической редкостью в день выхода! Он их пробил! Они были не только литературным, но политическим событием! И за это надо было платить своими нервами. При-

шлось поэту как бы удалиться от литературы и пойти работать в музей, слесарить на завод

И вот такое чудесное, буквально хрестоматийное стихотво-рение

Подарили девочке Венеру. Как синичка, девочка звенела, говорила :

Девочка пока я, вырасту и сделаюсь такая!

Подарили девушке Венеру. Девушка порадовалась в меру. Грудь сравнила и не очень бодро с белым гипсом розовые бёдра.

Подарили женщине Венеру. Женщина, сравнив, одервенела и, вздохнув, сказала, чтоб убрали:

Хватит всяких и без этой крали!

50

Подарили статую старухе.

Ну, а руки где, спросила, руки? В битве отрубили, по вине ли? Плакала старуха по Венере.

Так была оплакана Венера.

Но звенит, девчонка, как звенела, говорит мне:

Девочка пока я, вырасту и сделаюсь такая!

И дай ей бог!

ЧЕТЫРЕ СТРОЧКИ

Павел Арский

От этого поэта остались четыре строчки. Остались не только и не столько в литературе, как в истории всей страны!

Познакомились мы с Павлом Александровичем Арским в самом начале шестидесятых, мне было лет двадцать пять, ему восьмой десяток, но это, как оказалось, нисколько не помешало общению. Особенно тесным оно было в период подготовки к Дню поэзии ведь цензура была во всём

В какой-то комнате ЦДЛ заседала целая комиссия, возглавлял её мрачный Ярослав

Смеляков, а мы сидели вдоль стен мы это претенденты на выступления в День поэзии, кто где: в книжных магазинах, на открытых площадках, в разных клубах и т.д.

Комиссия слушала, как очередной стихотворец читает, да и о чем, в первую очередь Ну, за последнее можно было не волноваться все знали: что пройдёт, что не пропустят тут же решали: да-нет! А прошедших сито распределяли по бригадам и назначали бригадиров! Бригадиры были известными писателями, поэтами, выступающие разными и очень известными, и совсем нович-ками

Вот в это время где-то ещё на подступах к этой комнате мы познакомились, как оказалось потом, попали в одну бригаду и выступали со сцены клуба МИИТ.

Павел Александрович ходил с палочкой, мне казался сто-летним стариком, раз он принимал участие в трёх революциях! Шутка сказать и я знал, что это его строчки:

Царь испугался, издал манифест:

Мёртвым свобода! Живых под арест! Тюрьмы и пули

Народу вернули

Так над свободой поставили крест!

Это был пропуск старому правдисту с истинно проле-тарским происхождением в издательства, газеты, даже на сцены театров и он писал

Никто, конечно, не знал подробно его биографии так: пролетарский поэт, старый большевик, глашатай коммунистической партии и т.д.

Уже в ХХI веке появились воспоминания его внучки, и я хочу привести из них небольшой отрывок.

Особенно меня интересовал отец моей бабушки, Анны Михайловны Михаил Федорович Федин, служивший каз-начеем в Мраморном дворце у великого князя Константина Константиновича внука императора Николая I, двоюродного дяди последнего российского императора Николая II, видно-го общественного и государственного деятеля, известного поэта К.Р. До революции Федины жили в Мраморном дворце, в Служебном доме. Бабушка иногда вспоминала о своей жизни во дворце (при этом, умоляя меня все держать в строгой тайне)... Весной 1918 г. по распоряжению советской власти и лично В.И. Ленина все обитатели Мраморного дворца и хозяева (часть из них уже находилась в ссылке), и служащие вынуждены были покинуть его, а вскоре Михаил Федорович и его старший сын Федор были арестованы и расстреляны.

Павел Арский

С такой родословной П. А. Арскому надо было особо стараться на ниве революционной поэзии, но всё же и ему пришлось на одно время сбежать от красного террора из Петро-града в провинцию, в частности в Псков, где у четы Арских были некоторые родственные связи. В вышеуказанных мему-арах это поясняется так:

Из рассказов бабушки Анны Михайловны помню, что у них был родственник, кажется, ее дядя крупный лесо-промышленник, имевший владения в Псковской области. После революции он сгинул в ЧК. Были у них еще какие-то близкие родственницы: у одной муж служил в Белой армии, у другой сын-юнкер участвовал в защите Зимнего дворца в памятную ночь 25 октября 1917 г Из такой неблагонад-ежной семьи (как тогда говорили, бывших) была моя бабушка Анна Михайловна, и, женившись на ней в самый разгар красного террора, дед рисковал не только карьерой, но и жизнью, впрочем, они оба ходили под дамокловым мечом. Думаю, дед специально написал пьесу Конец Романовых, чтобы еще раз продемонстрировать новой власти свое нега-тивное отношение к царской семье и старому режиму, и также не случайно они уезжают с глаз долой из Ленинграда на периферию сначала в Псков, а потом в Харьков.

Эти отрывки я обнаружил благодаря интернету на бумаге воспоминания, как я понимаю, не опубликованы

Но ничего этого, конечно, я не знал, да уверен, что и писательские власти тоже

Примерно в одно время у нас с Павлом Александровичем вышли книжки. У него в 1962 Годы грозовые тоненькая книжечка, но с красивым супером в издательстве Советский писатель я только мечтал о такой, а у меня тоже тоненькая, без супера, но с рисунками, для детей в издательстве Ма-лыш.

Мы обменялись книжками и автографами выступили оба в клубе МИИТ на скандальном вечере, встречались несколько раз на литературных перепутьях

Потом его через три года не стало

Жалею, что не успел расспросить его о тех грозовых, да с течением времени понял, что он ничего бы мне не рассказал наверняка.

Оттепель кончилась сусловщина ликовала уже арестовали рукопись Василия Гроссмана Жизнь и судьба и надви-гались суды над Синявским и Даниэлем, Бродским, близилась Пражская весна

Но этот пожилой человек наверняка радовался, что, несмотря ни на что, дожил до своих восьмидесяти, не был репрес-сирован, сохранил ясность ума и доброжелательное отношение к людям.

В конце своего автографа он написал чётким красивым почерком:

Да здравствует жизнь! 3/I 13S4 г.

ЗАХАДИ, ДАРАГОЙ!

Вано Мурадели

В самом конце 50-х гла-

это, но так вот

шатай прогресса, колокольчик на столбе на пляже, далеко от Москвы прохрипел новую песню Мурадели Бухенвальдский набат Надо сказать, в нашей немаленькой компании с явно профессионально-музыкальным

креном, песня всем пришлась и по душе, и по вкусу, и по сердцу Война не так далеко ушла каждому было что и кого вспомнить и помянуть

Какой он из себя, что смог написать такую мощную пес-ню? Моё воображение рисова-ло его могучим, атлетом Наивно, конечно, я и тогда понимал

Мурадели, Мурадели, какой-то странный небожитель, на-верное С одной стороны Москва Пекин, Партия наш ру-левой, Едем мы, друзья, в дальние края это по радио и телевизору с утра до ночи, а мы-то без принуждения, здесь на рейде, выйдя на баркасе ночью по лунной дорожке, распевали от сердца Высоко летят под облаками и курлычут журавли над нами и Тропинка школьная моя, веди от самого порога, и Опять иду я Подмосковьем, где пахнет мятою трава Извините меня,

авторы стихов, я не забыл про вас, это песни потеряли ваши имена, потому что все стали НАРОДНЫМИ, безымянными ни композитора, ни поэта гордитесь!.. Кто сильно заинтересуется, найдёт ваши имена в сборниках и песенниках

Что ни песня вслух и для всех! И пели их с энтузиазмом неподдельным, настоящим. Их и называли массовые песни советских композиторов, и песенники выпускали миллион-ными тиражами, а всё не хватало...

О том, чтобы увидеть этого замечательного человека, я уж не говорю познакомиться с ним, я даже и не то, что не мечтал не мыслил, всё равно, что о встрече с марсианином думать в те годы, когда ещё и Гагарин не летал Но имя-то знали все. Вано Мурадели. Конечно, знали.

Прошло лет шесть. На мои стихи многие композиторы уже писали свои вокальные сочинения, было и несколько известных песен Всё это так или иначе звучало, издавалось И вот заведующий редакцией музыкального издательства Ростислав Бойко, сам очень интересный композитор и мой соавтор, позвонил мне и попросил принести стихи для хорового цикла... побольше, чтобы можно было отобрать... Я думал: он

Вано Мурадели, Георгий Свиридов и Дмитрий Шостакович.

Начало 60-х.

для себя просит... отдал и забыл... а через полгода примерно он при встрече сказал мне, как бы мимоходом: Помнишь, я у тебя стихи просил? и не ожидая ответа: Мурадели цикл хоров написал Я заказал ему очень неплохо получилось. Интерес-но позвони ему вот телефон служебный

Что? Кто?! Мурадели? Какой Мурадели? Может, я не понял? Но другого Мурадели нет...

• А! сказал мне в трубку женский голос. Да, да, меня предупредили о вашем звонке. Вано Ильич просил вас заехать. Вам удобно завтра в час дня у него приём начинается, а сегодня депутатский день он занят Меня зовут Анна Моисеевна Хенкина я его секретарь пожалуйста адрес знаете?

В приёмной Председателя Союза композиторов Москвы было не то что многолюдно тесно, люди ждали приёма. Очевидно, я от волнения был совершенно зелёного цвета, потому что Анна Моисеевна прежде всего поинтересовалась, как я себя чувствую и не дать ли мне валерьянки... Она тут же отправилась в кабинет, через несколько мгновений распахнула дверь и громко объявила: Проходите, Вано Ильич ждёт вас. Я был смущён до предела, мне было неудобно перед этими ожидавшими приёма людьми. Я вообще ещё не перевёл дух и не готов был предстать перед самим Мурадели!

• Дарагой! услышал я с порога. Как харашо, что вы зашли! Спасибо! Генацвале! Прахади, прахади! он вышел изза стола, положил мне руку на плечо, прижал к себе и сказал совершенно по-другому, не торжественно и очень серьёзно: Спасибо тебе за стихи, дорогой. Я очень старался. Говорят, получилось твой друг, Слава Бойко, замечательный парень, он мастер Мурадели поднял палец. Сказал, что издавать будет хочу тебе показать Знаешь что, приходи ко мне, пожалуйста, домой вот телефон наверное, в десять буду дома. Не поздно? Раньше не получится заседания а сейчас не могу люди ждут извини ты видел договорились? Ах, как хорошо, что ты такой молодой!..

Я ничего не понял. Только слова его запечатлелись навсегда, и лишь потом они приобрели смысл и цвет. Я испытывал

неловкость, проходя мимо ожидавших в приёмной, почему они так провожают меня взглядами, я сомневался не спутал ли Мурадели чего-нибудь, зачем ему хоры для детей а`cappella, и на мои стихи? Видно, от сомнений такого рода мне никогда не отделаться...

Дверь в квартиру открыла Наталья Павловна оказывается, её я встречал прежде, только не знал, что это жена Мурадели, она приезжала в издательства, на Радио по делам мужа грузная, простое русское лицо А в глубине прихожей уже звучал голос:

• Кто пришёл? я назвался. Захади, дарагой! Наташка! Этот же тот самый великолепный поэт! Я тебе о нём говорил! от таких слов я снова впадаю в тихую панику (не привык ещё к гиперболизированной цветистой речи Вано), а на пороге комнаты появляется могучая фигура человека в борцовской белоснежной майке, тренировочных синих брюках и с сокрушающей улыбкой И я включаюсь у меня внутри возникает Бухен-вальдский набат! Мелодия сливается с обликом автора всё становится на свои места. Я начинаю успокаиваться под его рукой, лежащей на моём плече, под его взглядом на меня сверху вниз (и в прямом, и в переносном смысле), под его вопросами вперемешку: о доме, о детях, о книжках, о гонорарах о задум-ках Понимаешь, вчера особенно много народа было все просят, просят работать надо... помогать людям надо Одна женщина пришла прямо с чемоданом с вокзала ночевать негде, сын одно очко в институт не добрал, одна воспитывает Опять Мурадели Ты не приходи больше в кабинет только домой, а то подумают люди, что я рабочее время на свои пустяки трачу! Ладно?..

Так начиналось знакомство. Дружба, на которую невозможно было не ответить.

Я много раз писал о Вано Ильиче, много-много часов провёл в его доме в рабочем кабинете и за обильным столом, много разговаривал, спорил до хрипоты, мы с ним и написали немало, но его главную задумку третью часть трилогии, оперу Кос-монавты осуществить не удалось Он так скоропостижно,

трагически умер! Сердце ему ранила власть, которой он слу-жил рана оказалась смертельной...

Не поддаться обаянию и влиянию Вано Ильича было невозможно, но я первое время недоумевал, почему для каких-то знаковых работ Вано выбирает меня в соавторы видно мои сомнения сильно надоели композитору, а сердиться он умел не дай бог почувствовать, и в очередной раз, когда речь шла об опере, а я стал спрашивать его, не лучше ли ему обратиться к именитым и опытным Винникову и Крахту, с которыми он уже работал Мурадели помедлил, поманил меня пальцем ближе к себе и очень строгим назидательным голосом выдал: Ты мне паэтический максимум, а я тэбэ прожиточный минимум! По-нял? На этом наш диспут закончился и через несколько минут молчания он добавил своё любимое: Слушай! Работать надо!

И мы работали

Мы работали, и это был совершенно незнакомый Мурадели нежный, тонкий, мудрый, будто не он писал Москва Пекин, Марш коммунистических бригад, не он заседал в Идеологической комиссии ЦК Партии

Вано Мурадели, Виктор Белый (автор песни Орленок) и Наталья Павловна Шиловцева (жена Мурадели). Дом творчества, Руза.

К концу жизни его тянуло к детям, к творчеству для них. Я думаю, это давало ему возможность более открыто, искренне высказть своё, сокровенное и об этом я тоже писал много

Хоры без сопровождения для детей это жемчужины зрелого опытного мастера. В них столько искренности, красоты мелодий, стройности и изобретательности в голосоведе-нии

Вано Ильич очень любил их и часто напевал дома. Особенно ему нравился хор Глядится в лужи застеклённые красавица весна

А когда сборник вышел в свет, правда исковерканный редактором и этим огорчив-

ший композитора, он сам достал его из пачки, лежащей на полке, и написал своим потрясающим кал-лиграфическим почерком, чёрной тушью прямо на титульном листе:

Моему дорогому другу и талантливому соав-тору Мише Садовскому, который принёс мне много радостей своим ярким и солнечным творчеством!

С горячей любовью! Вано Мурадели август

13S3 г. гор. Москва.

Автографы, конечно, пишут цветисто и гиперболизирова-но, но

Вслед за этим через несколько дней Вано показал мне листок со списком фамилий поэтов, знакомых мне и незнакомых. По диагонали страница была перечёркнута красным карандашом. Я не понял, для чего он это сделал, он увидел моё недо-

61

умение и попросил меня перевернуть листок. На обороте было только моё имя тем же красным цветом.

Вот, сказал он, список мне прислал из радио, из спортивной редакции, Мелик-Пашаев, чтобы я выбрал себе любого поэта и песню им написал. А я все фамилии перечеркнул и сказал, что тебя хочу! Не забывай, что я тебе сказал

Я не забываю, Вано Ильич, и счастлив, что смог переиздать теперь, в 2008 году Музыкальные картины в задуман-ном Вами виде, и даже автограф Ваш сохранил.

Ведь год-то Ваш юбилейный, сотый со дня рождения!.. Когда мы познакомились, Вы были старше меня вдвое долгие прошли годы но я не забыл ни одного Вашего доброго напут-ственного слова.

Когда-то Вано Ильич читал мне свои сонеты на грузин-ском и сразу построчно переводил. Это были очень хорошие стихи. Очень. Он уже договорился с издательством об их издании в моём переводе, но смерть его всё оборвала и сонеты пропали в затянувшемся дележе наследства

Однако бывают чудеса! В 2010 году племянник Вано Ильича Илья Мурадели, который живёт в Гори, где-то буквально раскопал тетрадку с ранними стихами Вано Мурадели. Я с радостью перевёл их, и они опубликованы с моим преди-словием Если бы Вано мог это увидеть! Я бы подарил их дорогому Вано Ильичу с моим автографом

Может быть, и сонеты найдутся. Всё может быть

РАЗВЕДЧИК МОЖЕТ ВЕК МОЛЧАТЬ

Драгоценные строки

Он и молчал. О себе ни слова никогда, хотя мы общались много, и я часто бывал у него дома.

На одном из выступлений в Магистрали ко мне подошёл поэт Игорь Августович Ринк Пригласил к себе о стихах поговорить, и о жизни Постепенно я узнал, что он профессиональный разведчик, за голову которого во время войны командование III-го Рейха назначило двести тысяч

рейхсмарок! И именно после того, как подорвал он, командир парашютно-диверсионной разведывательной группы, со своими бойцами артиллерийские склады в городе Кенигсберг... нынешний Калининград. Я сам прочёл в английской газете (за 1954 год) об этом. И писатель Сергей Сергеевич Смирнов рассказывал о Ринке по телевизору в большой передаче из знаменитого цикла ПОДВИГ о Героях Войны, целиком посвящённой поэту. Он говорил, что подвиг сидящего рядом с ним перед камерой человека, равен подвигу Рихарда Зорге, но ещё не пришло время рассказать в подробностях о его фронтовой деятельности, она ещё не рассекречена, а на дворе был уже конец 60-х!

Родился Игорь Ринк в 1924, на войну ушёл в 1941 В 1944 году осколок пометил крупным шрамом его щеку почти от виска до подбородка он стал слишком узнаваем и далее воевал уже в артиллерийском полку. Жил после Победы в Ленинграде, где до войны учился на филфаке Университета, стал профессиональным писателем, членом СП, а затем вынужден был покинуть родной город из-за эпиграммы, автором которой был. Или её приписали ему не берусь судить, все говорят по-разному а четыре строчки убийственные, если вспомнить, что первый, из упомянутых в ней, в то время Нобелевский Лауреат и официозный писатель Советского Союза, а второй Первый секретарь Ленинградского отделения Союза Писателей:

Михаил Александрович Шолохов Для олухов несколько труден,

И поэтому пишет для олухов Михаил Александрович Дудин.

Вот так!

Сам же Ринк ошеломил меня сразу своими стихами:

ДОМОЙ

Мне пулемёты били в спину, Чертили трассы темноту.

Себя я чудом перекинул Через нейтральную черту.

Но, обойдя врага заслоны, Я позабыть не смел о том, Что не свои на мне погоны, Что я в обличии чужом.

Там, в темноте, немая пропасть Своих траншей передовых;

Семь раз уже меняли пропуск, С тех пор, как я ушёл от них.

Ещё я знаю, будет туго Не от немецкого огня,

Коль свой дозорный с перепуга Запустит очередь в меня

Тревожно скрипнул снег январский, Как штык в лицо команда: Стой! И мне дарует жизнь по-царски Сержант в ушанке со звездой.

Но всё же не без опасенья, К спине приставив автомат, Ведёт меня для выясненья Неразговорчивый солдат.

Ему, как мне, наверно, двадцать, И жаль не поделиться с ним,

Что мне никак не надышаться Свободы воздухом родным.

С детства двуязычный Игорь Ринк (его отец был эстон-ский немец) потому и ходил в тыл фашистов, что говорил на языке врага не только без акцента, но мог думать, писать, сочинять на нём! А мирную профессию филолога приспособил к войне носил офицерские погоны вермахта и своим фашистским сослуживцам цитировал Гете!...

Жил Игорь Ринк в Москве в тихом Вспольном переулке, в доме, где находилась знаменитая квартира Евдоксии Федо-ровны Никитиной, продолжавшей после смерти мужа Ники-тинские встречи по средам с ещё дореволюционных времён! Я попал туда опять же благодаря Магистрали и её руководителю, поэту Григорию Михайловичу Левину, и удостоился чести познакомиться там с Сергеем Городецким, Рюриком Ивневым, Александром Квятковским, да и многими другими легендар-ными людьми, чудом уцелевшими, проскочившими кровавое коммунистическое сито. Это по сути была квартира-музей. Посещать заседания-встречи там оказалось великим счастьем! Такие неповторимые творческие университеты проходил я в этом доме старой Москвы мои университеты...

А довольно часто я приходил в этот дом к близкому человеку, ставшему другом, Игорю Авгу-стовичу Ринку, читать стихи. Да не свои. Поэтов, которых советская власть росчерком пера выкинула из мировой литературы и истории... изъяла из магазинов, библиотек даже в Ленинке их не выдавали Ринк доставал мне из второго ряда, запустив руку за тома Маяковского Редьяр-да Киплинга, Игоря Северянина, Осипа Мандельштама, Марину Цветаеву И домой книжки не

давал, а усаживал на диване и приносил, что выпить и чем заку-сить И ещё приходил я к нему слушать... цыганские песни в его виртуозном исполнении под его собственный аккомпанемент чудесной шестиструнной (редкой в то время в Москве) гитары! Говорил Игорь Августович, что выучился этому искусству у та-борных цыган, с которыми бродил по свету И лишь однажды довелось мне видеть его выступле-

ние в таком качестве по телевизору в уже упомянутой передаче писателя Сергея Сергеевича Смирнова

У него и книжки с военными названиями: Вторая разведка и Координаты их у меня две вот лежат они с дарственными надписями на титульных листах1963 год и 1971 трудно ему жилось писалось он всё был там дале-ко в войне как ни тривиально звучит, но душевные раны порой вовсе не заживают и семейная жизнь не ладилась

66

Много способствовал Игорь Августович моему становле-нию своими стихами. Посудите сами он писал так:

А.П.Михайловой

За окном санбатовской палатки Снежная крутилась карусель Медсестра сняла с меня перчатки И заледенелую шинель.

А у койки санитар усатый Показал располагайся тут, И добавил, что меня десятым Вынимать осколки понесут.

Рвались мины, где-то очень близко. То ль осколков, то ли ветра вой Раненая бредила радистка Номерами почты полевой

Или вот так...

Давно чужие имена

Сданы в архивы на храненье, Но шагом шефа вдруг война Ворвётся в наши сновиденья, Доклада требуя опять

За каждый час, который прожит, -Разведчик может век молчать,

Но позабыть ни дня не может.

ЧЕЛОВЕК С НЕЗАМЁРЗШИМ РТОМ...

Матвей Грубиян

Бабье лето в сентябре лучшая Подмосковная пора. Я иду по тропинке через пустырь, заросший молодыми берёзками, к белым пя-тиэтажкам неподалеку от метро

Проспект Вернадского. Действительно, золотая осень! Сквозь листики мелькают окна, пахнет пижмой, тёплой землёй бывшая тут деревня ещё не отступила, не уступила городу свои права, а так только пустила на постой табу-нок этих белых пятиэтажек. Одна из них писательский дом. Какое счастье тогда, в самом начале правления Хрущёва, получить отдель-

ную квартиру в таком доме. Это потом, лет через пятнадцать их стали звать хрущёбами, а тогда радовались все и поминали добрым словом за это Никиту Сергеевича.

Мимо этих березок пролегала моя дорога к поэту Вален-тину Берестову. Он вызвался сам быть нештатным редактором моей книжки стихов для детей Лесные бусы в издательстве

Советская Россия сам составил её на свой вкус, убедил меня подправить несколько строчек и пошла работа. Работа странная для меня, совсем молодого автора. Мы с ним читаем стихи вперемешку, свои и чужие. Кухня залита светом. Пьём чай. Читаем стихи. Где мир? Что с ним?..

В этот раз Валентин Дмитриевич говорит мне, чтобы, когда уйду от него, зашёл к его знакомому через подъезд, квартира, как у меня, только напротив. Оказывается, там живёт поэт Матвей Грубиян, и ему нужны переводчики. Я знаю такого поэта, и стихи его у меня в голове:

С детьми играли мы в саду, Лепили мокрый снег.

Вдруг у прохожих на виду Стал снежный человек.

Он выше и плотней меня, Солидный и с брюшком, Но я не прожил бы и дня С таким замёрзшим ртом.

(Перевод Музы Павловой)

В начале пятидесятых, когда были написаны эти афори-стичные строки, они звучали, как прокламация! Тогда все искали подтекст и за этими строками столько стояло! Не многие отваживались на такую смелость! А в печати они появились много позже, в книге стихов Матвея Грубияна.

Но как же, так вот с улицы прийти, постучаться в дверь?

А вы на меня сошлитесь! говорит Берестов! Очень даже удобно! Вот увидите! И я с уверенностью, что делаю что-то не то, еле тащусь в соседний подъезд.

Звоню. Человек совсем небольшого роста в клетчатой фланелевой рубашке, их тогда называли в Москве ковбойка-ми, открывает мне дверь и, ничего не спрашивая, приглашает в дом. Я иду за ним на кухню. Волнуюсь: Москва всех дорогих гостей всегда принимала в самом тёплом во всех смыслах месте квартиры.

На табуреточке у раскладного стола сидит человек с красивой копной седых кудрей. Он поворачивается к нам, и я узнаю поэта Овсея Овсеевича Дриза мы с ним познакомились год или два назад в издательстве Детский мир у нашего общего редактора Элеоноры Васильевны Степченко. Мы радостно

здороваемся и Мотл (Матвей Грубиян) уже ничего не спрашивает ни у меня, ни про меня раз сам Дриз (!) знает, кто я и что! Он достаёт из холодильника бутылку, сдвигает на столе какую-то нехитрую закуску, лежащие поверх всего пачки листков со стихами, и мы знакомимся, как положено...

Мне всегда хотелось переводить с еврейского, с идиш, но у всех были свои давние связи, свои переводчики, а я оказался совсем на новенького... И тут Грубиян без всякого перехода начинает читать стихи и тут же старается их перевести я понимаю, что для меня, конечно, не для Дриза же, который сам на идиш пишет! И я, стесняясь, протестую, что мне не надо... я всё понял, хоть это не родной мой язык, но не чужой мне... и больше ничего не надо объяснять Я вижу радость поэта, которому не надо писать подстрочник и отдавать его тому, кто не чувствует языка

Я счастливый бегу к маме со стихами Грубияна, и мы читаем их и перечитываем. И я выспрашиваю у мамы тонкости, которые спрятаны за строками ведь она начинала свою жизнь с идиш в еврейском Белорусском захолустье, а уже потом перешла на русский, потому что училась в столичном университете...

И вот мы снова в том же составе (Дриз и Грубиян были старыми друзьями) сидим на той же кухне, но стихи читаю я это переводы Грубияна. Волнуюсь, сбиваюсь, бормочу, и Грубиян забирает у меня листки сам он читает лучше, хотя тоже, может быть, волнуется стихи-то его. Не искалечил ли переводчик строки оригинала? А если что не так пощады не жди! Плохо разнесут в пух и прах! Но знаю и то, что никогда в редакции или при чужих, эти двое не скажут про мою работу не то что худого слова, но всегда поддержат и подопрут плечом. Знают, как трудно пробиваться, да ещё с пятым пунктом... Но, похоже, и в самом деле мои переводы понравились.

Позвоните Антокольскому, он сейчас с моими стихами работает! напутствует меня Грубиян, и оба они жмут мне руку крепко (особенно Дриз своей мощной кистью каменотё-са) и желают удачи.

Я бегу, лечу радостно домой и вдруг по дороге вспоминаю, что моя книжка стихов давно лежит у Павла Григо-рьевича Антокольского на от-зыве, а отзыва нет, и я обижен, и ни за что не пойду к нему с переводами, а то, не дай бог, подумает, что я таким хитрым способом решил напомнить о себе... Какая глупость! Какая глупость. Но это теперь я сожалею, а тогда так и не пошёл. Какой дурак! Да не вернёшь... Но время нас не развело.

Жаль, что не довелось переводить Овсея Овсеевича, но, как

говорится, его команда переводчиков была укомплектована. А какие у него сонеты! И как они звучат на идиш! Но это разговор до другого раза.

А вот переводы из Грубияна остались. И автограф на память

П Е Р Е Д Р А С С В Е Т О М

Вокруг земля, родная мать, Под солнцем я,

Как все, живу на ней. Не стоит вовсе умирать, Коль стало вдруг темней.

Я гнать из сердца грусть мастак, Твержу себе при этом:

Ведь наступает тёмный час Всегда перед рассветом.

1963

К Р И Н И Ц Ы

Жил я, жил,

А жизнь рядом,

Вот сверкает надо мной Словно звёздами расшитый Тихий вечер голубой.

Надо мной Такого неба

Не бывало никогда. А криницы

Все до капли Выпила беда.

1963

1

7

ИСТОРИЯ ОДНОГО ПИСЬМА

Драгоценные строки

Фотографии, буклеты, афиши, подписанные мне выдающимся хоровым дирижёром, педагогом, композитором Владиславом Геннадиевичем Соколовым это целый стенд

Он родился в Рыбинске, учился в Москве и стал известен всему миру, особенно своим Детским хором, который был организован при Институте Художественного Воспитания при Академии Педагогических Наук (АПН) СССР. Теперь уже нет той страны, нет института и нет уникального хора, звучание которого можно было узнать из сотен коллективов. Никако-

му разумному объяснению это не поддаётся! И правда, в ходе исторической ломки, в погоне за богатством забыли люди по какой земле ходят. Забыли, что порушенное, разбазаренное духовное богатство никакими тоннами нефти, тоже безобразно разбазариваемой, не возродишь А без этого духовного богатства ничем не сдержать попсового одичания людей

С Владиславом Геннадиевичем мы дружили и сотруднича-ли много лет, и я хочу привести здесь историю одного письма, написанного по старинке от руки и очень дорогого мне

Передо мной папка, на ней надпись: Владислав Соко-лов. Обычная толстая канцелярская папка из грубого картона с крепким зажимом. В ней то немногое, что отразилось на бумаге за три десятилетия знакомства, дружбы и совместного творчества с Владиславом Геннадиевичем Соколовым. Стихотворные тексты наших работ с различными вариантами и исправлениями, нотные черновики. Наброски, порой мятые, скомканные и расправленные, порой даже составленные из разорванных частей (попросту спасенные из корзины для ненужных бумаг в его кабинете), отпечатанные на ротапринте уже готовые произведения, издания обработок, переложений, оригинальных хоров, наши авторские сборники, программки концертов, записки и письмо...

В наше время многие пишут письма неохотно, по-видимому, виной тому не только уплотненное деловое течение жизни, но бес-спорное влияние века телефоны, компьютеры А жаль, сколько интересных мыслей, диалогов пропадает из-за появления разных технических средств. Невольно

приходит на ум: как хорошо, что во времена Пушкина, Тургенева, Достоевского обходились без этого, а писали письма!

Письмо Владислава Геннадиевича небольшое страничка, поэтому приведу его целиком, но прежде почему оно появилось... Весной 1969 года мне позвонила моя знакомая Ю. А. Пекелис, театровед, работавшая в

музее Бахрушина.

• Вы сможете ко мне заехать?
• Срочно?
• Да!

Я, не раздумывая, отправил-

ся мало ли что случилось! Юлия Абрамовна Пекелис

Юлия Абрамовна поставила на рояль ноты и начала играть. Музыка была мне совершенно незнакома. Один номер, второй, третий.

Мы словно перенеслись в другой век, в другую страну в другой мир. Но вот и последняя страница сборника фортепи-анных пьес: перевернули и начали снова подпевали роялю, сами того не замечая.

• Да это вокальная музыка! воскликнул я, наконец.
• Вот, вот, вот! раздалось в ответ. Именно!

Юлия Абрамовна и позвала меня для того, чтобы познакомить с этой очень мелодичной, теплой, душевной, сразу став-шей близкой и дорогой музыкой американского композитора Эдуарда Мак-Доуэлла. Я уже прежде писал стихи к некоторым обработкам Владислава Соколова, а Пекелис, зная об этом и представляя, как бы эта музыка звучала в хоре, предложила мне пойти с этой идеей к Владиславу Геннадиевичу. Я, не подумав, сразу же стал отнекиваться и говорить, что это слишком большое нахальство с моей стороны приходить с такой идеей к зна-менитому маэстро. Одно дело, когда он сам предлагает мне написать с ним хор или два стихи к его обработкам, а тут!.. Нет! Я отказался, но сборник захватил с собой. Прошло достаточно времени, прежде чем я понял, что отступать уже поздно, что эта идея, засевшая во мне, все равно не даст покоя, пока я ее не вы-плесну наружу... И я отправился к Владиславу Геннадиевичу.

Он поставил ноты на пюпитр, начал играть и, не отрываясь, а только восклицаниями выражая свое одобрение, восхищение, проиграл все десять пьес сборника Идиллии Новой Англии.

• Чудесная музыка! воскликнул он. Я ее раньше не знал! Потом посмотрел на обложку, на выходные данные. И наше издание!

Действительно, это был сборник издательства Музыка.

• Вам нравится? еще раз удостоверился я.
• Да, очень! подтвердил Владислав Геннадиевич. А зачем вы мне его принесли? Я несколько замялся, набираясь храбрости, и выдавил робко... Хоры? удивился Соколов. И, конечно, акапелльные?

Я кивнул головой, уже совсем сгорая со стыда.

• Вы сумасшедший! добил меня будущий соавтор. Он еще и еще раз проигрывал отдельные номера и только восклицал: Какая фактура! Невозможно! Ах, какая музыка!.. и еще в том же роде.

Я стал спешно прощаться. Владислав Геннадиевич тоже куда-то спешил. Но сборник он попросил на время оставить, если можно.

Потом Владислав Геннадиевич уехал, потом отбыл на дачу и я. Казалось, что идея погибла, но осадок в душе остался надолго. Я

Владислав Соколов.

Большой зал консерватории, 1976 г.

дал себе слово больше никогда не пускаться в такие, грубо говоря, авантюры!

Через месяц я заехал домой. Звонил телефон. Я поднял трубку и даже опешил говорил Владислав Геннадиевич!

• Где вы пропадаете? сердито и быстро выговаривал он. Я пытался оправдаться, что на даче и т. д., а он, не слушая, продолжал. Я, понимаете, работаю! Все сделал! вдруг воскликнул он. А его нет! Втянул и пропал! Я понял, что он вовсе не сердится, что это нарочито сердитая интонация, но что значит

все сделал, еще до меня не дошло...

Конечно, Владислав Геннадиевич несколько преувеличи-вал, говоря это, но большая часть работы была действительно завершена. Я приехал к нему. Мы долго сидели у рояля и слушали чудесную музыку. Потом я забрал партитуру для работы и отправился к себе.

С нетерпением и робостью я принялся писать, поскольку это была моя первая крупная работа в таком жанре, а вскоре отправил письмо в Москву. В нем было несколько готовых стихотворных номеров. Письмо не со-

хранилось, но помнится, что я писал Владиславу Геннадиевичу, в каком чудесном месте, в избе сторожа, прямо на берегу озера удалось мне устроиться на лето...

Я говорю об этом, чтобы было понятно, о чем идет речь в ответном письме Владислава Геннадиевича.

3дравствуйте, Миша! Для успешного продолжения и осуществления нашей работы, так мне представляется, не-

обходимо образное, выраженное в литературной, поэтической форме претворение музыкального содержания этих чудесных новелл-поэм с учетом их метроритмического строения. Честно говоря, я себе представлял это невероятно трудным делом. И поэтому я с понятным трепетом душевным распечатывал сегодня ваше письмо.

Я суеверен и поэтому не хочу говорить сразу, что все должно хорошо получиться, все впереди, еще очень много работы, но то, что вы сделали сейчас, уже говорит о том, что дело на мази.

Вы молодец! По первому прочтению у меня почти нет замечаний. Точнее, по Лесному покою нет, здесь все экви-ритмично, но вместе с тем и очень поэтично. Это форменное стихотворение. Лаванда труднее. В ней нет возможности уравнять или как-то оформить стихотворные строчки в какие-то периоды. Но по содержанию, по образу это хорошо, также и ритмически все совпадает. Только перед строкой ты снова... придется поставить какое-нибудь односложное вос-клицание, например: ах или да, ну, это после.

Итак начало хорошее, спасибо, порадовал. Продолжайте дальше. Правда, не думаете ли вы, что удачное это начало связано с соответствующей обстановкой, несомненно, что Ла-ванда и Лес хорошо сочинялись, раз перед глазами сад, лес, чудное озеро. Обстановка подходящая... А что вы думаете делать при сочинении поэм на 3 и 8, например? Для создания соответствующей обстановки и настроения, я надеюсь, вы не будете дожидаться зимы и идти в Домский собор на богослу-жение?..

Желаю доброго здоровья, отдыхайте и творите ваш Вл.

Соколов 11/VIII 13S3 года.

Как приеду (2S вечером или 27 утром), я вам позвоню. ВС.

В назначенное время раздался звонок, и я мог отпариро-вать Владиславу Геннадиевичу: Вы где-то пропадаете, а я все сделал!

Приезжайте немедленно! услышал я в ответ и тут же сорвался с места.

Очевидно, ни я, ни даже Соколов мы не представляли себе, что работа еще только начинается. Она продолжалась около года доводка и нотного, и литературного текстов. Все это время хоровая партитура стояла на рояле у Владислава Геннадиевича, и когда бы я ни пришел, мы сразу начинали проигрывать трудные места, петь их, пробовать варианты...

Сколько раз Идиллии были пропеты по телефону! Обычно Владислав Геннадиевич звонил поздно, порой в пер-

вом часу ночи когда уже отходит дневная суета, прекращаются звонки телефона, можно спокойно посидеть, подумать, попробовать на слух, как на вкус, слова, звучащие вместе с музыкой...

Мне пришлось работать со многими композиторами, никто из них, конечно, не относился к слову равнодушно, но очень и очень немногие из них обладали таким чувством слова, как Владислав Соколов. Причин этому несколько: во-первых, литературная одаренность знаменитого хормейстера. Во-вторых, отличное знание литературы, я бы сказал, плотная начитанность Владислава Геннадиевича, от Жития прото-попа Аввакума до Симонова, от древнегреческих классиков до Фолкнера.

Конечно, работать с человеком, так чувствующим слово, родной язык, трудно, но как интересно! Какую школу я прошел в тот год работы над произведениями Мак-Доуэлла!

Хочется привести один пример. Лаванда, о которой пишет Владислав Геннадиевич, один из ключевых номеров цикла. Произведение небольшое, с яркой мелодией ностальги-ческого, затаенного характера. Повторяющееся мелодическое предложение не оставляло сомнения, что и в стихах необходим повтор, так возник рефрен. Его содержание определялось и полным названием номера, и настроением мелодического материала. Получилось:

Как преданье о былом Милая лаванда.

Слезы набегают...

Ты снова шепчешь о любви, Но все прошло...

Слезы набегают.

В конце номера рефрен снова дважды повторяется. Так получились стихи, и казалось, что звучат они, совершенно точно выражая суть мысли композитора.

Владиславу Геннадиевичу этот номер чрезвычайно нравился, он пропевал его бесконечное число раз, восхищаясь чудесной музыкой. Вроде бы над этим хором работа была закончена слова соединились с нотами и уже звучали неразрывно вместе, как бывает со стихами давно известной и любимой песни: стоит только начать стихи тут же возникает мелодия, и порознь они уже не существуют.

Но прошло определенное время Соколов сказал: Здесь что-то не так!.. Стали думать, что не так. Снова пели, при-кидывали и вслушивались... Наконец Владислав Геннадиевич сказал: Очень много слез. Плаксиво получается! И действительно: четырежды повторенный в таком маленьком произведении этот рефрен создавал в конце уже не то настроение, которое было в музыке. Прошедшая любовь уже не оплакивалась. Это было, было и прошло, а осталось воспоминание, и некому вспомнить былое, не с кем уже поделиться прошедшим:

Кто напомнит о былом? Не цветет лаванда.

Но слезы уже не набегают, только тихий вздох о прошедшем и звучит еще раз:

Не цветёт лаванда. Вот осыпаются листы. Отцвела лаванда...

Таким образом, хор завершается значительно точнее и психологически выстроен значительно оправданнее. Хотя, честно говоря, жаль было расставаться с найденной поэтической фор-мулой, и мне не сразу удалось согласиться с Владиславом Геннадиевичем в том, что необходимо для концовки искать более близкий к музыкальному тексту поэтический эквивалент.

Этот небольшой пример показывает, как бережно относился Владислав Геннадиевич к материалу, как семь раз отме-рял, прежде чем выпустить в свет готовое произведение.

Таких моментов в работе было бесконечно много. Возможно, именно благодаря такой, я бы сказал, вдохновенной при-дирчивости, Идиллии Новой Англии и получились, о чем свидетельствует уже третье издание и заинтересованность в этом сочинении различных хоровых коллективов.

Поиски вариантов не прекращались и после того, как произведение было исполнено, записано на пластинку, сдано в редакцию для публикации.

Новая волна доработок возникла после того, как вышло первое издание десяти поэм, вскоре редакция предложила их переиздать. Мне казалось, что это интересно сделать с английским текстом, поскольку Мак-Доуэлл основоположник американской классической музыки, как его называют, аме-риканский Эдвард Григ. Мне же поручили найти переводчика. Это была непростая задача, поскольку требовался эквирит-мичный перевод.

Такой переводчик вскоре нашелся: я познакомился с ним на радио, где он работал. Том Ботинг, Том Артурович, как его непривычно звали коллеги. Англичанин по национальности, бывший интербригадовец, боровшийся за независимость Испании, а потом вступивший в ряды Красной Армии и ушедший на фронт сражаться против гитлеровцев, журналист, поэт в душе... Он говорил с приятным мягким акцентом, вставляя слова своего родного языка, и очень обрадовался, что мне понятны эти его невольные вставки, что не надо искать русский эквивалент.

После первой встречи мы вскоре поехали к Соколову, и буквально через неделю-пол-торы Том позвонил (он просил называть его без отчества, так ему было привычнее) и сказал:

Готово!, а при встрече добавил: Майкл, я старался не испортить тебя! Переводил очень близко-близко! Мы снова отправились к Владиславу Геннадиевичу и пели вместе тот проб-ный номер, который сделал Том Боттинг.

Это было Летнее настро-ение. Совсем по-другому, как мне кажется, зазвучало произведение с английским текстом, будто ему добавилась родная частичка. Владислав Генна-

Мемориальная доска

на доме в Брюсовском переулке

диевич играл и слушал, как мы распеваем, порой, сбиваясь, и сам подпевал, вставляя в английский текст русские слова. Он очень внимательно пробовал на вкус, будто дегустировал это новое.

Мне кажется, что перевод получился удачным, сборник вышел и вторым, и третьим изданием. Хоры звучали на родине композитора

А письмо я храню, как дорогую реликвию.

81

ФАКТ ЛИТЕРАТУРЫ

Драгоценные строки

Имя, даже не имя, а сло-восочетание Илья Григорьевич Эренбург я помню с самого раннего детства. Наверняка, от мамы. Отец был на фронте, а мама читала и читала газеты в свободное время, и от неё тогда я впервые услышал: Илья Эрен-бург и пересказ его знаменитых военных корреспонденций.

Потом, когда был убит Ми-хоэлс, а затем разогнан Еврейский антифашистский комитет, и большинство тех, кто входил

в него, погибли в подвалах КГБ, я уже знал всё, о чём говорили взрослые. Потихоньку и на идиш, чтобы дети не поняли. А говорили они о страшном, таком страшном, что сами боялись выходить на улицу, ходить в гости или о чём-то высказываться вслух Помню, помню, как закрыли газету Дер эмес (Прав-да), потом издательство Эйникайт (Единение)

Еврейскую культуру уничтожали под корень, планомер-но и грубо. Закрыли театры, перестали выступать еврейские певцы, ясно было, к чему идёт дело: нет культуры нет народа. Убили целую группу, плеяду еврейских писателей разом Евреев надо было уничтожить физически и духовно, к этому всё шло То, чего не смог Гитлер, хотел доделать Сталин. А Эренбург, один из самых известных представителей народа и

один из самых деятельных членов Антифашистского комитета уцелел! Его не тронули! Об этом все шушукались втихомолку и сомневались: Тут что-то не так. А что? Решить не могли. Как ни поворачивай не было ответа

Я был уже совсем взрослый в тот год, мне исполнилось одиннадцать. Говорю это безо всякого юмора. Кто пережил войну, кто голодал, как я, когда ноги от малокровия покрыва-лись чирьями, градусник зашкаливал, и нельзя было встать на собственные ступни от боли и нарывов, тот, без сомнения, поверит, что в десять-одиннадцать мы были совсем взрослыми

В 1952 году в нашей семье появился телевизор, по тог-дашним временам событие! И я помню, вижу картинку и слышу выступление Ильи Эренбурга на каком-то съезде, слё-те в Колонном зале Дома Союзов, где он говорит дословно:

Франция моя вторая родина! На всю страну! На весь мир! И Сталин его опять не тронул! И опять заговорили: Тут что-то не так!

Через много лет стало известно, что Илья Эренбург не подписал письма, организованного КГБ, с обращением к правительству о том, чтобы евреев депортировали для защиты от справедливого гнева советского народа Это было после организованного дела врачей Всего несколько человек: Эренбург, Каверин не подписали это страшное послание А остальные в страхе сдали свой народ! Предали и продали! Я не берусь судить и осуждать их, не знаю, как бы я повёл себя в то время, если бы мне приставили пистолет к затылку и дали в руки перо для подписи, но ФАКТ Эренбург не подписал!

Прошу прощения за лирическое отступление в виде лик-беза, никак без него не обойтись было.

В середине 60-х, когда скинули Никиту Хрущёва, и уже была создана в Союзе писателей Комиссия по работе с молодыми авторами, о которой я уже рассказывал, в ЦДЛ, в Малом зале была организована для этих самых молодых, то есть для нас, встреча с Ильёй Григорьевичем Эренбургом. Это было в порядке вещей встречи с писателями, артистами, журнали-стами... Но с Эренбургом!!!

Понятно, с каким нетерпением я ждал вечера и даже не занимал места в набитом зале, а стоял в вестибюле прямо напротив входа, чтобы подольше лицезреть его просто в жизни идуще-го, снимающего пальто, здоровающегося Не только на сцене

Он поразил меня своим маленьким ростом и измучен-ным серым лицом, сразу возникли слова Михаила Светлова:

У меня не телосложение, а теловычитание Он спросил что-то у сопровождающего, и можно было догадаться, поскольку отправился вниз по лесенке, куда

Выступление Илья Григорьевич начал с объяснения, что приехал с другой встречи, и стало ясно, что он устал, и даже перерыва не было в туалет сходить Я не мог ни на секунду отвести взгляда от него, сидел, высунувшись в проход, чтобы не мешали впереди сидящие. Мозг работал, как магнитофон.

Эренбург рассказал о вышедшем третьем томе гремевших тогда его мемуаров Люди. Годы. Жизнь что далеко не всё в него смог включить, поскольку живы ещё многие, а главное когда печаталась книга, был у власти Никита Сергеевич Хрущёв. И я подумал, вспоминая прошлое: значит, ничего не кончилось. Этому человеку я не мог не верить. Его спросили, не мог бы он почитать эти, не вошедшие в книгу страницы? Он задумался. Сказал, что это возможно, только надо послать за ними домой, потому что с собой он рукописи не носит. Вызва-лось много охотников но Илья Григорьевич отказался от этой затеи, решил, что лучше прочесть в другой раз

А потом пошли вопросы о жизни, о публикациях, о засилье цензуры, о том, что невозможно пробиться, об этой созданной Комиссии И мне обязательно надо было его спросить, а вечер бежал, и уже стали задавать вопросы с места Я боялся не успеть и тогда вытянул руку, как школьник, который наконец-то выучил урок: вверх, вверх, даже привстал со стула Эренбург заметил это!

• Илья Григорьевич! наверное, голос у меня дрожал, замкнутый круг получается: невозможно даже сдать рукопись в издательство, например, в Советский писатель, потому что не член СП, а стать членом СП без книги невозможно не публикуют!
• Если это настоящее опубликуют потом, даже после смерти. Главное, чтобы это стало фактом литературы! сказал очень внушительно Эренбург, и зал, как мне показалось, замер в ожидании. А я уже не мог сдержаться и отпарировал:
• Хочется, чтобы это стало фактом биографии!
• Да! согласился писатель. Но ведь вам иголки под ногти не загоняют! Правда!? Что же жаловаться меня этот ответ настолько ошеломил, что я уже не мог произнести ни звука и плохо соображал, что вокруг творится

Перерыва не было. Расходились медленно. Я протиснулся сквозь кольцо обступивших писателя и протянул ему книжку

СТИХИ 1938-1958. Он посмотрел на меня внимательно, мне кажется, чуть улыбнулся и только чётко расписался.

Комментировать наш очень короткий диалог не буду. Когда смотрю на этот автограф, сразу же вспоминаю наш разговор и сожалею, что фразы, которые я слышал от Ильи Григорьеви-ча, не написаны здесь, на этой странице, где автограф, его ру-кой О многом они мне поведа-ли мы хорошо были обучены читать между строк и понимать, что стоит за словами. Поэтому я очень дорожу этим автографом и именно на этой книжке, охватив-шей страшные годы жизни страны и моей, в том числе.

Эренбург всегда считал себя поэтом больше, чем прозаиком. Я прочитал, за малым исключением, все его книги и согласен с ним

Дорожу его стихами и этой небольшой книжкой, конечно

В заключение одно его стихотворение, которое теперь и найти-то трудно, а оно написано было по горячим следам, как говорится, ещё в 1944 году на пропитанной кровью, дымящей-ся земле. Он первым вслух сказал об этом, и когда!!!

БАБИЙ ЯР

К чему слова и что перо, Когда на сердце этот камень, Когда, как каторжник ядро, Я волочу чужую память?

Я жил когда-то в городах, И были мне живые милы,

Теперь на тусклых пустырях Я должен разрывать могилы,

Теперь мне каждый яр знаком, И каждый яр теперь мне дом. Я этой женщины любимой Когда-то руки целовал,

Хотя, когда я был с живыми, Я этой женщины не знал.

Моё дитя! Мои румяна! Моя несметная родня!

Я слышу, как из каждой ямы Вы окликаете меня.

Мы понатужимся и встанем, Костями застучим туда, Где дышат хлебом и духами Ещё живые города.

Задуйте свет. Спустите флаги.

Мы к вам пришли. Не мы овраги.

Да, не побоялся, сказал первым! И это действительно

факт литературы.

86

ЗОЛОТОЕ СЕЧЕНИЕ

Михаил Муратаев

Оглядываюсь на уже готовые новеллы этой книги и замечаю: что-то много у нас терминов в заголов-ках, даже математических?! Но время такое всё происходит на стыке наук: биофизика, астробиология, клеточная инженерия и т.д.

Люди всего этого достигли, а у нас разговор о людях. Возможно, что я не прав, уделяя внимание сначала очень знаменитым, а следом малоизвестным. Возможно, читателю подавай только людей-сенсаций или что-то вроде,

пользуясь бульварным термином, тех кто зажигает. Для читателя, ожидающего это, будет другая книга, но не мной написанная! А я вот пребываю в уверенности, что известность, популярность, даже слава это всё мороки суеты и греха перед собственной совестью и жизнью, которая воистину даётся один раз, и прожить её... и т.д.

Сейчас о человеке не известном широкой публике. Не для того, чтобы получить индульгенцию на написание, сразу приведу его титулы, а потом уж дальше. Итак:

Марутаев Михаил Александрович, композитор, член Союза композиторов Москвы, Заслуженный деятель искусств России, Академик Международной Академии Творчества, Международной Академии Наук и Национальной Академии

социальных и интеллектуальных технологий, Международный Человек Года: 1994, 1995, 1996, 1997 гг. (Международный Биографический Центр, Кембридж, Англия), 1995 г. (Американский Биографический Институт), награжден Американским Биографическим Институтом Почетным Дипломом Культуры.

А теперь безо всякого звона наград и отяжеляющих титу-лов. Миша Марутаев, мой друг, по-домашнему Мишель, очаровательный мелодист, бессеребреник, с головой погружённый в своё увлечение поверить алгеброй гармонию, неудобный для советской власти, не вписывающийся в общие нормы делаю-щих карьеру, добывающих деньги, блага цивилизации, пропа-гандирующих свои опусы, стящие внимания или не стящие, но главное свои!

Совершенно прелестный в общении и нисколько не зади-рающий нос, и не становящийся в позу, хотя выполнил пуш-кинский завет! Куда уж больше!

Я люблю его музыку. Особенно Струнный квартет 1. Понимаю, что это читателю мало что говорит. Найти запись можно. Он часто исполнялся в советское время теперь нет. Теперь часто исполняется попса. Раньше Марутаеву надо было биться, чтобы журнал Советская музыка напечатал его статью. Он должен был претерпеть ворчание и выговоры рецензентов, редакторов, секретариата СК и т.д. А теперь выгоднее напечатать какую-нибудь сенсацию о рок-гитаристе или пу-стышку о международном фестивале

Вам так не кажется?

Отчётливо помню один из наших первых разговоров с Марутаевым. Сообщил он мне ещё до личной встречи, по телефону, что времени у него нет, что занят он безумно какой-то статьёй, что песни писать не умеет, но... Во-первых, Слава Бойко просил что-нибудь малышовое для своего нового издания Гусельки, а во-вторых денег у него нет в наличии никаких, и хорошо бы воспользоваться лестным предложением и что-нибудь, правда, сочинить и напечатать!..

Мы начали работать.

И вскоре, благодаря своему любопытству, а ещё и встреч-ному желанию композитора, испытывавшего недостаток в слу-шателях, которые бы могли понять и оценить его изобретение, я был посвящён в главное, что составляло его жизнь. Когда он узнал, что я технарь по образованию, да ещё и кандидат наук, он без обиняков, устроившись за роялем, буквально ошеломил меня.

• Знаешь, что такое ЗОЛОТОЕ СЕЧЕНИЕ?
• Знаю! я совершенно не понимаю, для чего это композитору что ты сочинять лучше станешь, что ли?
• Всё равно я тебе повторю, говорит Мишель, это деление отрезка на две части таким образом, что большая его часть относится к меньшей так, как весь отрезок к большей части.

Я подтверждаю, совершенно не понимая к чему это, а он продолжает:

• Значит, примерно это пропорция: 5/3, а точнее 8/5, а ещё точнее 13/8, ну, и так далее.
• И что же, ты это открыл? начинаю потихоньку ехидни-чать я. Это ещё древние знали! Эвклиды и Пифагоры вместе с да-Винчами...
• Верно! Замечательно! соглашается Михаил Александрович, вежливо пропуская мои дерзкие реплики. А вот если взять классиков, музыкальных классиков, ну, Бетховена, например, а хочешь из близких Прокофьева, то получается, что различные части их произведений в соотношениях тактов подчиняются золотому сечению! и он играет мне один пример за другим, и мы не замечаем времени, и я совершенно потрясён тем, что услышал и увидел сейчас, и совершенно не наивно по-вторяются во мне гениальные строки любимого поэта:

... Преодолел

Я ранние невзгоды. Ремесло Поставил я подножием искусству; Я сделался ремесленник: перстам Придал послушную, сухую беглость И верность уху. Зверски умертвив,

Музыку я разъял, как труп. Поверил Я алгеброй гармонию. Тогда

Уже дерзнул, в науке искушенный Предаться неге творческой мечты.

И я уже вслух произношу глобально пророческие строки великого Пушкина. Марутаев слушает и, словно только что сейчас понятый им, преподносит мне универсальный закон мира:

• Вот, вот... я вывел простую формулу, с помощью которой любую пропорцию в любой области творчества легко проверить на золото имеет ли она отношение к гармонии или нет... это целое семейство чисел! Это качественная симметрия мира...

Рассказы Марутаева об этом открытии переносили меня в мир фантастический, мистический, ирреальный, в котором красота и суть существования подчинены одному универсаль-ному закону соотношения чисел. Закону совершенно реаль-ному и всеобъемлющему: от пропорции сторон листа писчей бумаги до расположения звёзд и планет Галлактик! Огненно высвечивалась магическая цифра 137, а сам учёный превра-щался в Гудвина великого и ужасного, и персонажами его

сказки становились все живые существа и неживые предметы: мыслимые и немыслимые, известные и ещё неизвестные... И так элементарно просто отодвигались куда-то и вовсе исчезали неприятности только что окружавшей жизни, тупость оппо-нентов не только его, но и моих тоже, злобность, агрессивность окружающей среды. И я понимал, почему, кроме всего прочего, так дорога ему атмосфера, которую он сам нашёл и в неё оку-нулся: здесь он легче дышал и чувствовал себя самим собой! Был самим собой! И я, вслед за ним, на короткое время мог вырваться из мира, где испытываешь внешнее сокрушающее давление каждую секунду, каждый миг, где каждый шаг, особенно непривычный окружающим опасность... подчас роковая...

Михаил Александрович никак не вписывался в этот алгоритм застойной советской жизни. Не потому, что был бор-цом, диссидентом, карьеристом. Да нет же! Он был настолько погружён в свою умственную титаническую работу, что просто игнорировал попытки построить его! Косые взгляды за-вистливых коллег? Наплевать! А ведь завидовали и как, да не открытию его даже, с которым познакомиться было сложно: ибо опубликовать свои статьи ему стоило великих трудов! Их посылали на рецензии не абы кому, а послушным шестёркам без своего мнения. Их кромсали и резали, их перекладывали из номера в номер журналов... мотивируя весьма иезуитски: музыкальные издания тем, что это сплошная математика и не по их ведомству, а математические издания тем, что автор не математик, и вообще речь-то о музыке! Как просто! Партийная власть защищала своё невежество мастерски и неприкрыто! Зачем цековским кураторам чувствовать себя митрофанушка-ми проще не пущать и всё тут! Нет козырей? Бей по лицу! Не хочется употреблять другого слова...

Должен честно сказать, что и я говорил своему тёзке: По-слушай, ты ведь талантливый композитор, а не только учёный! Тебе сочинять надо! Обязательно! Может, ты ошибку совершаешь? Пусть другие проверяют твои сочинения на принадлежность к классике, к золотому сечению, золотой пропорции!

Мишель! Время, время уходит... время... а ты на землю пришёл, чтобы сочинять музыку! Зарывать свой талант грех великий!.. Я и сегодня не знаю, прав ли был тогда! Рано или поздно, но миру открылись бы истины, вытянутые из небытия Михаилом Марутаевым. Они объективно существовали в мире Марутаев открыл их людям. Музыку же, которую он не написал никто никогда не услышит! Человечество итак слишком много теряет по вине злодеев и тиранов дуэли, казни, преследования, войны вырывают из жизни творцов. Конечно, жизнь их не скольжение по гладкому катку, они всегда карабкаются в гору под камнепа-дами и лавинами... тем обиднее, что неведомо сколь много прекрасных опусов не появилось на свет, принесенных в жертву композитором Марутаевым ученому Марутаеву.

Но!.. Победителей, как известно не судят... а то, что Михаил Марутаев и в науке, и в музыке победитель совершенно определённо!..

А мои сомнения... что ж они со мной и останутся. Они весьма субъективные, слава богу. Много было уже в нашей жизни кровавых формул типа выражая общее мнение трудящих-ся... не забыли? А для меня Михаил Александрович Марутаев прежде всего композитор. Два его квартета, особенно потрясающий первый, стали моими любимыми сочинениями, как квар-теты Гайдна и Шостаковича. Его мелодический дар был таким щедрым, что рассыпал запоминающиеся на раз мелодии и в ин-струментальных, и в хоровых сочинениях... а имя... да правду сказать, знали его только профессионалы, несмотря на то, что малочисленные опусы Михаила Марутаева звучали и в концертах, и на радио, и издавались неоднократно. Но музыка существовала как бы отдельно от автора, его выпестованная теория пробивалась с великим трудом сквозь советскую трясину. Вовсе не обязательно приводить подробности. Они были стандартны-ми для всех истинных творцов того времени, живших на отгоро-женной от мира шестой его части. Все это хорошо знают...

Чем он останется в памяти культуры?

Его музыка исполнялась многими выдающимися артистами, дирижерами, коллективами, квартетами имени Проко-

фьева, Бородина, Комитаса, Римского-Корсакова. Его пьесы играли и играют поголовно дети в музыкальных школах и учи-лищах огромной страны. Они вырастают на его произведениях. Но сегодня эти произведения редко звучат в больших кон-

цертных залах.

Его работы опубликованы, он титулован и ценится учёны-

ми.

Доктор философских и кандидат физико-математических

наук В.М. Петров так оценивает научные результаты Михаила Марутаева: Ему пришлось прочитать труды Платона и Аристотеля, Канта и Гегеля, Ньютона, Эйнштейна, Планка и Фейнмана, работы по астрономии, химии и генетике... И он построил свою собственную систему Числовую Гармонию Вселенной... Ему удалось открыть новые числовые законы, в свете которых появилась целая панорама совершенно новых экспериментальных фактов... Михаил Александрович приводит множество иллюстраций свидетельство поразительной близости эмпирической реальности к результатам его теорети-ческих предсказаний.

Вот так. Числовые ряды выявленных им законов гармонии с впечатляющей точностью проявляются в музыкальном звукоряде, в расположении элементов в таблице Менделеева, расположении планет, спектре масс элементарных частиц, в биологии, генетике, физике, математике, а также в музыкальных произведениях у Баха, Моцарта, Бетховена, Брамса, Чайковского, Прокофьева, Шостаковича и в других областях. Его научные труды были представлены на отечествен-ных и международных симпозиумах и опубликованы теперь во многих солидных журналах и издательствах... Трудно вообразить, насколько широки границы его теории, ради которой, я совершенно убеждён, он пожертвовал многими не родившими-ся сочинениями..

По-моему, впечатляет!

Жил Марутаев, как всегда неспешно, самим своим творчеством опровергая мнение, что век энциклопедистов давно закончился. Я спрашивал Михаила Александровича, а не может

94

ли он на основе своего открытия найти золотое сечение человеческой истории? Для чего? Цивилизация не сделала человека более счастливым, может, человечество найдёт что-то важное (и утерянное потом) в ту пору, когда оно было более благопо-лучным, спокойным, надёжным... или такого никогда не было? К кому же ещё обратиться с этим вопросом, как не к филосо-фу, учёному, творцу музыки (или переставьте всё местами не знаю, что важнее для него) к кому же, если не к Михаилу Марутаеву!?

Он ответил мне на этот вопрос: подарил диск с записью

Соч. 54 Симфония в 4 частях. Исполнители Московский Государственный симфонический оркестр, дирижёр Засл. артист России Дмитрий Орлов.

Я не откладывал диск в долгий ящик. Прослушал. А когда поднял трубку, чтобы позвонить Миша, Михаил Александрович Марутаев уже покинул этот мир. Будто он решил, что его миссия на земле завершена и полетел проверять свою теорию по отношению ко всему мирозданию

ДОРОГОЕ СПАСИБО

Авром Гонтарь

В самом центре Москвы на Мясницкой (название улица Ки-рова так и не прижилось), прямо напротив Главпочтамта, в огромном доме на первом этаже поме-щалась редакция единственного еврейского журнала. Название на табличке у входа было написано по-русски: Советиш Гейм-ланд Советская Родина.

За тяжеленной двойной дверью с тёмным прохладным тамбуром, в большой приёмной, от-гороженной от улицы высокими окнами с толстыми, вечно запы-лёнными снаружи, витринными стёклами, казалось, был совсем другой мир. Что больше всего поразило меня это шкаф, стояв-

ший у окна, в котором красовался полный энциклопедический словарь Брокгауза и Эфрона. Но, главное, точно в таких же корочках и с таким же золотым тиснением Полная Еврейская Энциклопедия! И её можно было вынуть и читать!

Первый раз я пришёл сюда по рекомендации поэта Матвея Грубияна и композитора Зиновия Компанейца.

В редакции всем заправлял заместитель Главного редактора Хаим Бейдер его все так и звали по фамилии: Бейдер! Он

знал всё что пойдёт, что не пойдёт, а что в следующий номер... Кто сегодня где? Бейдер. Как попасть к главному редактору? Бейдер... он и повёл меня в кабинет главного поэта Арона Вергелиса, по-отечески подтолкнув в спину и пропуская вперёд... С порога без паузы он стал представлять меня, говоря на идиш, но вскоре Вергелис прервал его, конечно, тоже на еврейском: Аза вейлер ят! обратился он к Бейдеру, Неудобно, он же ничего не понимает! И я, страшно смущаясь, тут же за-протестовал: Их форштей алц! Их форштей!.. Я понимаю... Вергелис вскочил из кресла, всплеснул руками, снова уселся и стал расспрашивать, как это так получилось, что я такой молодой и понимаю... Это было для него, может быть, чем-то знаковым ведь он издавал журнал на идиш, и ему всё время задавали каверзный вопрос: Для кого? Ведь нет же чи-

тателя! Нет молодёжи с языком! Нет будущего?.. А тут!..

Я написал очерк о Зиновии Компанейце и стал сотрудничать с журналом, но, конечно, мечтал о большем: мне очень хотелось, чтобы здесь напечатали мои стихи. Да кто их переве-дёт с русского?.. И ещё я понимал, что для поэтов, пишущих на идиш, это единственная в стране возможность опубликовать в периодике свои произведения. Получалось поэтому, что я вроде бы претендую на их место... мне было очень неловко, но...

• Знаешь что? сказал мне как-то Бейдер. Сходи к Ав-рому!
• К Аврому? переспросил я
• Да. К Гонтарю. Он теперь возглавляет отдел поэзии вместо Мойше Тейфа... мне стало не по себе. Я даже не знал, что нет уже на свете Мойше Тейфа... редко, значит, бывал в редакции. Бейдер, видя, что я загрустил, не понял отчего, решил, потому что не знаком с Авромом Гонтарём, а надо идти, и повёл меня к нему сам.

Гонтарь был в галстуке, белоснежной рубашке, с изумительно красивой головой и такими еврейскими глазами!.. Из короткого разговора я понял, что дело со стихами швах... Оставьте, конечно... грустно произнёс зав. отделом и замолчал. Я уже собрался уходить, но он не отпускал меня, стал расспрашивать,

Авром Гонтарь

кто, откуда, где печатался... и когда узнал, что у меня вышло уже несколько сборников стихов для детей и даже в неприступном

Детгизе, вдруг выудил из-под груды скользящих бумаг на столе листочки с еврейской вязью и начал читать свои изумитель-ные стихи! А когда понял, что мне не нужен подстрочник, просто загорелся: Сможете перевести? Ну, как я мог усомниться в своих способностях в такой ситуации?! Конечно, да! Смогу!

Я схватил его стихи и помчался к своей маме, Басе Моисеевне Голуш: человеку необычайно талантливому и высокообразован-ному, с несколькими европейскими языками, одному из первых кандидатов биологических наук в Советском Союзе, учившейся в аспирантуре у знаменитого академика Алексея Николаевича Баха. Но первым её, родным языком, был идиш, на котором она воспитывалась и говорила в захолустном еврейском местечке Клецке в Белоруссии до того, как стала учиться в столичном университете. Это она открыла мне аромат и прелесть идиш, это она читала мне в подлиннике Изи Харика и Льва Квитко и пела своим изумительным голосом старые еврейские народные песни...

Мама воистину мой соавтор в этой работе над переводами! Мы читали с ней вместе вслух стихи Гонтаря, а потом

вперемешку: она строфу на идиш я перевод, она строфу на идиш я перевод... и обсуждали, обсуждали все тонкости и тысячу раз подправляли перед тем, как мне идти к Гонтарю с готовым материалом...

В редакции, как мне показалось, все поэты! Мы обсуждали переводы вместе, и тут уж не жди пощады: не понравится разнесут на клочки, живого места не оставят... но я был уверен, что это все доброжелатели, и перед чужими твоя верная и праведная защита... Читал Гонтарь, читал, конечно, Бейдер, и, разумеется, я читал и внутренне трясся от страха и ещё, на самом деле, потаённого, нетерпеливого ожидания одобрения своей работы...

А переводы... переводы, действительно, понравились Авро-му Гонтарю. Но это было полдела, и он пожелал мне удачи в сражении на журнально-издательском поле...

Начал я с Детгиза, автором которого уже состоял! Что для меня самого и окружающих казалось невероятным

Однако, этим стихам не повезло предлогов не печатать их нашлось много, даже такой, что, может быть, лучше издать свои оригинальные стихи, зачем, мол, переводы?.. Но ещё больше было трусости и вранья, отведенных взглядов и увере-ний, что качество переводов и, конечно, стихов тут ни при чём. Были мои попытки на Радио, в других издательствах, в

Мурзилке... это были попытки в Советском Союзе, в котором слово еврей оказалось, если не ругательным, то зазорным, позорным и горьким на вкус.

Я прекратил хождения не выдержал. Отступил. Не одолел стену...

Не стало замечательного поэта Аврома Гонтаря...

А стихи остались, и они не портятся от времени... если настоящие...

И вот этот дорогой мне автограф на форзаце книги Аврома Гонтаря с очень знаковым названием Мерой любви, что на самом деле было сутью его жизни:

Михаилу Садовскому с благодарностью за прекрасные переводы А. Гонтарь 23/ХII-SS г.

ЗВУЧАЩИЕ АВТОГРАФЫ

Виктор Попов

Когда знаешь человека полвека, когда не просто встречаешься с ним, а восхищаешься его мастерством, учишься у него и сотрудничаешь с ним, очень трудно выбрать эпизод для такого короткого материала

Сегодня имя Виктор Сергеевич Попов, прямо скажем, подзабыто. Это очень обидно, а ведь несколько десятилетий оно было на слуху, потому что он руководил замечательным коллективом, который основал: Детским Хором Центрального Телевидения и Всесоюзного Радио. Записи, сделанные Виктором Поповым, заполняли эфир и телевидения, и радио. Концерты, где пел Хор Попова, (так

коротко называли этот коллектив) собирали полные лучшие залы не только на родине, но по всему свету. Потом Виктор Сергеевич организовал ещё один коллектив Хор мальчиков Хорового училища (теперь Академии Хорового Искусства).

Можно без преувеличения сказать, что ребята в этих хорах пели совершенно профессионально, и маэстро Попов творил с ними чудеса.

Вот что писал после одного концерта знаменитый дирижёр Евгений Светланов:

Многочтимый, дорогой, уникальный Виктор Сергеевич! Говорить! о достоинствах Вашего хора это пустая затея. Все об этом знают. Спасибо Вам и Вашим помощникам за титани-ческий труд. Он по достоинству был всеми оценен на концерте. А в моих руках был совершеннейший из совершенных, чудесный, божественный сбор! Да хранит Вас Господь! Да продлит он Ваши дни на радость всем. Вечно Ваш Евгений Светланов. 23.04.2000.

А теперь два эпизода из нашей многолетней дружбы с Виктором Поповым.

В конце 1984 года власти Москвы нагло сорвали мой Авторский вечер в Большом зале Олимпийской деревни. Делалось всё просто: накануне вечером, когда все учреждения были уже закрыты по случаю Торжественного заседания в КДС 6 ноября по известному поводу Годовщины революции, соврали, что я заболел. Повесили на входе в зал такое объявление. Концерт был назначен на 9 ноября, когда у ребят осенние каникулы. Я еле успел предупредить приглашённые иногородние хоровые и театральные коллективы, чтобы не приезжали Радио, Телевидение, газеты Виктор Сергеевич, который должен был принимать участие со своим хором, утешал меня: Не переживай! Ростроповичу то же самое делали прямо в день концерта! Неплохое утешение! Надо перенести куда-нибудь в другое место и на другое время! Подоплёка отмены была проста: многие рвались на эту площадку, которую отдавали Героям соц. труда и т.д... Союз писателей восстал, что некто и, к тому же, не член СП а у них есть писатели-лауреаты. Правда, они не могли собрать публики, но полетели письма и звонки в Главное управление Культуры Москвы Власти стоит только шевельнуть пальцем она ведь власть! Накануне они распределяли билеты на этот вечер через свои парткомы по предприятиям, потому что было слишком много заявок, а оказалось, что и на это, на людей им просто наплевать

Вечер перенесли на февраль в Телевизионный Театр, где всегда проходили встречи КВН Виктор Сергеевич вызвался вести его за три дня до вечера скончался мой отец

Отменять? Нет

Попов, как всегда, блестяще вёл всё действие: рассказывал об авторе, дирижировал, представлял выступавших, его хор пе-ренял искру руководителя. Они так пели воодушевили всех участников: композиторов, артистов, дикторов Всесоюзного радио, мальчиков и девочек чтецов-декламаторов: все старались помочь, подменить меня на сцене

Есть такие моменты в жизни, когда любая благодарность будет звучать фальшиво, но то, что сделал в тот вечер Виктор Сергеевич, навсегда в моём благодарном сердце Да, ладно, как обычно сказал он мне за кулисами, видя, что я растроган и не нахожу слов, всё нормально! И в этом было без меры тепла и понимания

Он не терпел фальши и вранья! Можно сколько угодно рассуждать на темы нравственности, честности, долга, а потом оправдывать неблаговидные поступки человека обстоятельствами, ро-ковыми случайностями и прочими уловками. Это не для Попова! Он жил, как чувствовал! И понять это просто!

Виктор Попов на репетиции в хоровом училище

Пример? Лучше всего из личного В самом начале семидесятых, когда Виктор Попов был ещё безо всяких званий и ти-тулов, ему поручили с Хором радио открывать Неделю детской музыки в Минске. Этот песенный праздник проходил всегда в весенние школьные каникулы. На месте выяснилось, что открывать должна песня Пахмутовой, а кантату Олега Хромушина, передвинули куда-то к концу и без одного номера песни Наш учитель самый лучший, которую забраковал Главный музыкальный редактор Всесоюзного радио Черкасов, потому что в ней свинг! Такой криминал! Свинг для детей!

Но Хор Попова уже записал эту песню, а кантату в эфир не дали, потому что мы с Хромушиным, при поддержке музыкального редактора Вещания для детей Геннадия Крылова, за-артачились: только целиком! Эфир сняли.

Нас на открытие праздника в Минск не пригласили. Когда хор вернулся, Виктор Сергеевич ничего не расска-

зывал, а было так.

Хор вышел на сцену и открыл праздник песней Наш учитель самый лучший! Успех был грандиозный, и против всякого регламента песню пришлось повторить! Ослушался Попов Цековской разнарядки! Хромушина не было в Москве, я кинулся благодарить Виктора Сергеевича, но он лишь усмехнулся и сказал обычное: Да, ладно! Всё нормально Может быть, читателю покажется, что я преувеличиваю гражданскую значимость такого поступка? А вы не жили в те годы или забыли их? Ещё властвовал серый кардинал Суслов, и бренчали незаслуженные звёзды на груди убогого Генсека

Не думаю, что этот поступок просто так сошёл с рук Попо-ву но Когда такая же история случилась с сюитой Кирилла Молчанова, и нас с ним тоже не позвали на открытие Недели музыки, где должна была состояться её премьера, Виктор Сергеевич поступил точно так же! Он верил своему вкусу, своему пониманию музыки, и не чиновникам было указывать ему, какая песня лучше и заранее назначать призы Единожды солгавши, кто тебе поверит! А публика верила ему всегда и не ошибалась. Поэтому и говорили про его репертуар: Песни

Попова, забыв о композиторах и поэтах, и это нисколько не обидно! Он умел из каждого номера делать событие, спектакль, праздник, он был проводником от авторов к сердцам слушателей, а такое доступно только горячему талантливому сердцу

Пригласительный билет на авторский вечер Михаила Садовского

с участием Олега Хромушина и Хора под управлением Виктора Попова

Девяностые годы, казалось, разрушили всё, что он нарабо-тал. Развалилось Радио, эстрадная дешёвка заменила музыку, шоу-бизнес культуру. Мне кажется, и по сей день это не-скончаемый сель. Многие творцы замолчали, другие оказались ненужными России, кинулись искать себе место за рубежом Но ни то, ни другое не годилось для Попова. Честно делать своё дело это единственный путь художника Ведь ещё древние говорили: Жизнь коротка, а искусство вечно!

Но это легко декларировать

Ловлю себя на том, что прошедшее время по отношению к моему другу мучительно для меня! Всё мне кажется, что позвоню, трубку возьмёт Изабелла Павловна, жена Виктора и, вздохнув, скажет: Миш, ну, как всегда, его нет! Репетиция, потом консер-ватория, потом запись а через неделю вообще уезжает на гастро-ли Да трубку берёт Изабелла Павловна и говорит мне: Зна-ешь, так тяжело, так тяжело его нет и всё никак не проходит

Не может этого быть! Не должно так быть! Не должна страна отпускать вот так просто своё богатство! Когда же, наконец, Народным достоянием станет не только земля, нефть и Большой театр, а будут талантам, гордости страны присваивать это бесценное звание: НАРОДНОЕ ДОСТОЯНИЕ! Как в Японии, например! И спасать будут такого человека всей страной, и помещать в лучшие мировые клиники, которые сегодня доступны только удачливым дельцам от бизнеса и какого?

Он улыбается нам с сотен фотографий! У него такая красивая голова! Такой яркий мягкий и волевой жест! Он действительно Народный артист не только по званию но по сути! Он говорит с нами тысячами записей, которые звучат, звучат и будут звучать! Он говорит с нами своими многочисленными учениками, ставшими музыкантами и не только музыкантами! Я завидую им они жили рядом с великим человеком! Даже всеобщая попса культуры и власти не затмит его голос, его искусство, его улыбку потому что он отдал всего себя людям с великой любовью к ним Именно так в самом прямом смысле: отдал людям, дорогой Виктор Сергеич!

Я открываю интернет и там нахожу песни, записанные Виктором Поповым эти звонкие автографы он подарил не только авторам миллионам людей: их тогда называли песни Попова, они потеряли авторов. И я каждый раз вспоминаю, когда их слышу, студии, где записывались эти номера, Виктора Сергеевича в работе это прекрасные воспоминания, это счастливые минуты жизни и его, и моей!

Записано! говорил звукорежиссёр за пультом сейчас можно и нужно добавить: Записано надолго! Навсегда!

1

04

ПТИЧКИ И ГАЛОЧКИ

Всеволод Абдулов

Сейчас такое время, которое вряд ли назовут именем какого-нибудь писателя или композитора, как, например, было время Моцарта, или в России Пушкинская эпоха, время Толстого и До-стоевского теперь вот ХХI

атомный век или эпоха глобального потепления Не обращали внимания? Не задумывались? Душа, конечно, для человека всегда на первом месте останется, для человека не для человечества! А потому потому в уго-ду скоростному течению жиз-

ни не пишут письма, а звонят по Скайпу, не скрипят пером, а стучат клавишами компьютера, хранят не рукописи, а файлы и слова другие, и смысл совсем другой!

Вот у меня в руках листочки с моими стихами сложен-ные, пересложенные, с пометками и почеркушками что в них ценного, если они есть в компьютере и в книгах изданы!? А я храню их с птичками и галочками, которые поселил в строках и на полях актёр Всеволод Абдулов, когда готовился к эфиру, к их чтению перед микрофоном на Радио или для записи тогда ещё на виниловую пластинку

Он вошёл в мою жизнь основательно и неожиданно в самом-самом конце семидесятых Трудное для меня время В том литературном доме, под названием Всесоюзная студия грамзаписи Мелодия, куда авторам путь загораживали мощно и строптиво оккупировавшие её редакторы, представлявшие это место работы в виде специализированного универмага тогда ведь всё доставалось из-под и с чёрного хода

Однако произошла перезагрузка, как теперь говорят, и появился новый человек пошла перетруска портфеля руко-писей. Мне позвонила Ирина Михайловна Якушенко, работавшая в детской редакции: мол, нашла ваши стихи, не зайдёте ли?

Мелодия была монополистом. Авторская пластинка стихов? Да это мечта!

• Как вы думаете, Сева Абдулов справится? спросила Ирина Михайловна.
• Сева?! у меня даже дыхание перехватило. А как с ним связаться? наивности моей предела не было

Я позвоню ему! улыбнулась Ирина Михай-ловна В тот день я приобрёл сразу двух друзей: Ирину Михайловну Якушенко и Всеволода Осипо-вича Абдулова, Севу.

Читал он блестяще! Великолепно! Восхитительно! Всегда, сколько бы я его ни слышал А голос его такого нежного, задушевного на-строя, такой гибкий и бережно выпускающий в мир слово Голос его обворо-жителен и всепроникающ

Нина Лабенская, Сева Абдулов, Михаил Садовский на записи.

Радио Ракурс, 1999 г.

не давлением, не силой, не

резкими обертонами, про-сверливающими всё и вся,

даже бетонные перегородки, а именно доверительностью и от-крытостью ему веришь, о чём бы он ни рассказывал, его чтение было удивительно родным, понятным, близким Палитра Севиного голоса это отдельная тема разговора, и я уверен: только с помощью специалистов можно постигнуть невероятную широту его диапазона не только нотного, а эмоциональ-ного но об этом я ещё не знал, поэтому чуть позже

Сева был хмур. Видно, чувствовал себя плохо Я робел в ап-паратной и не смел вмешиваться в процесс записи, хотя Ирина Михайловна меня всё время спрашивала: Так? Нравится? Не расходится с тем, как вы себе представляли свои стихи? Нет, не всегда я так представлял, но то, как читал Абдулов, открывало их мне совершенно по-другому, неожиданно! Сева же был недо-волен просил ещё дубль, что-то помечал на страничках стихов, ещё что-то неуловимое менялось в голосе, в ритме, в темпе, и он опять себя опротестовывал, но никто даже не подумал заикнуть-ся: мол, хватит, и так хорошо! Он работал филигранно, стесняясь, что задерживает запись. Что мо-

жет показаться, будто капризнича-ет, или что стихи не нравятся, может, вообще такая скрупулёзность никому не нужна Это было нужно ему он не умел по-другому! И здорово-то как! Неужели это мои стихи? Нет это волшебник Абдулов! А когда он записал сказку Что снится слону о грустном слоне в зоопарке

А что не понять?! Даже маленькой птице На родину надо Весной возвратиться! А слон?

Да в такого большого слона Огромная грусть Уместиться должна!

Трудно передать, что все мы, присутствовавшие на записи, почувствовали.

Это было время невозвращенцев, отказников, стремления увидеть мир и не услышать вслед проклятий Родины

Мы сошлись.

Много стихов записал Абдулов всего за несколько смен хватило аж на две пластинки Они вышли в свет, а достать я их так и не сумел Куда подевался тираж в нашем великом государстве, где планов громадьё?!

Стихи мои для взрослых не печатали нигде ни в журналах, ни в издательствах По-разному мы смотрели на мир с теми, кто знал, о чём писать можно, вернее: что публиковать можно Но странно часть из того, что рубили, достаточно свободно прозвучало на насквозь прослушиваемом Радио в том числе и в Севином исполнении! И по Первой программе, и на Маяке, и на радиостанции Орфей.

Носил стихи Сева всегда во внутреннем кармане своей бывалой кожаной курточки. Мне очень нравилась его кожаная курточка потёртая, старая, пропахшая Беломором веч-ная

Подержи!, он бросает её мне на руки в кулисе театра Эстрады в Москве и выходит на сцену сказать несколько слов перед моим спектаклем, в котором играет сразу несколько ро-лей Играет на плёнке! Потому что спектакль идёт под фоно-грамму: кукловоды вживую существуют на сцене, они водят больших кукол им некогда петь поёт Абдулов и за Братца Медведя, и за Братца Кролика Это поразительное голосовое умение перевоплощаться!.. Он в студии, а мы за стеклом, в ап-паратной и буквально открыв рот, наблюдаем, как меняются не только его голос, но осанка, выражение лица и жесты, когда он меняет персонажа! А вот и подлинное чудо: Абдулов поёт дуэт Медведя и Кролика Это надо было снимать и показывать как эстрадный номер, как учебное пособие в театральных институтах и школах ну, как это опишешь!

Куртка тяжёлая карманы набиты не повернуть бы её как-нибудь неловко, чтобы не выпало ничего из них через

109

руку не перекинешь держу за воротник, а потом догадываюсь повесить на одно плечо ох, до чего ж мне хорошо! и слушаю, и смотрю, вытянув шею, как общается Сева с полным залом Смеются радостно дети, а родители удивляются не меньше своих чад, когда он тут, на сцене, показывает своих

подопечных и говорит через слово то толстым медвежьим басом, то ехидным кроличьим дискантом! Фокус! МАСТЕРСТВО.

• Сева, сколько лет этой куртке? он задумывается.
• Сколько мне, наверное он не признавался, но она была для него, как талисман. Только летом снимал её, да и то, по-моему, возил с собой в машине

И когда уходит друг, часто берут что-нибудь из его вещей на память

Я не знаю, кому досталась куртка... А мне остались листочки моих стихов с Севиными птичками и галочками

КАПИТАНСКОЕ СЕРДЦЕ

Драгоценные строки

Марк Кабаков человек уникальный и единственный в своём роде. Родился он в Ленинграде, поступил в Высшее инже-нерно-техническое училище до войны, потом воевал и закончил образование уже после Победы. Служил военным инженером на Северном, Балтийском и Чер-номорском флотах (до 1974 года), плавал на кораблях и подводных лодках, четыре года после Победы тралил моря, освобождая их от мин,

награждён орденами, медалями И всё время писал стихи и про-зу, публиковался в периодике, издавал книги, вступил в Союз писателей. В 1974 году демобилизовался и пусть он расскажет сам:

Последние шесть лет я служил в Москве в закрытом НИИ военпредом, имел самый высокий допуск секретности. После де-мобилизации оказалось, что я был едва ли не самым совершенно секретным евреем! И выехать за границу не могу: 5 лет, 10 лет, потом 15 Вокруг меня кипела жизнь: писатели разъезжали по разным странам, а я мог передвигаться только в пределах СССР. После 17 лет запрета на выезд мое терпение лопнуло. Я подал в суд на то, что меня не выпускают за границу, формально на пер-

вый отдел Министерства среднего машиностроения. Но всем было ясно, что я подал в суд на КГБ. В 1990 году это был первый в СССР процесс против КГБ. Я сразу стал знаменит, как герой Чехова, попавший под извозчика: начались статьи, репортажи в разных СМИ, в зале суда яблоку было негде упасть от иностранных журналистов. Дело мое рассматривалось три раза в районном суде и два в городском. Все эти процессы, как и следовало ожидать, я проиграл. Суд всякий раз выносил решение, что КГБ здесь ни при чем, меня не выпускает ОВИР, а на эту инстанцию в суд подавать было нельзя. Мой адвокат после этого процесса сделал блестящую карьеру, уехав в США. Как же мне было обидно, когда в С.-Петербурге на военно-морском салоне на Васильевском острове, в котором принимали участие представители двух десятков стран, проходя между стендами, на одном из них я вдруг увидел то, чем занимался и из-за чего меня не выпускали 17 лет А сейчас все продается, даже указаны телефон и адрес.

Об этом ходили буквально легенды! Слыханное ли дело было в Советском Союзе судиться с государством! Не побояться! Отважиться! Он был первым! Капитан первого ранга Марк Кабаков против КГБ! Нечто не-

вероятное!

Трудно даже представить, что этот тихий, скромный человек небольшого роста мог не только решиться на такое, но выдержать уж воистину великое противостояние!

Я познакомился с Марком Владимировичем в Литературном клубе, который вела Рада Полищук в театре Александра Левенбука. Читал стихи из своей книги Бобе Лее, потом мы разговорились с Кабаковым и дружба пришла как-то быстро и незаметно.

111

Драгоценные строки

Мне очень по душе и стихи, и проза Марка Каба-кова, он считается патриар-хом маринистики и недаром. Чувствуется во всём, что он пишет, подлинность и искренность, которые доступны только человеку, который сам постиг всё, чем он делится с читателем своим опытом И мне, совершенно далёкому от морского дела, с трудом удаётся представить его в су-ровых буднях флота. Какова же сила духа человека, сила страсти, вера в своё предназначение он просто так жил, сам себе выбрал этот путь,

судьбу, и мне кажется, прошлое поддерживало его и дало ему силы не спасовать, не испугаться, не отступить перед страшным монстром

Теперь, будто в от-местку за долгие не-выездные годы, Марк, по-простому говоря, разрывается между двумя странами: Россией, где живёт он, его семья, младший сын, и Израилем, где живёт его старший сын со своей семьёй

По меркам общечело-веческой цивилизации и морали это нормально: человек живёт там, где ему лучше это только нам, кто

113

провёл большую часть жизни за железным занавесом, трудно пе-рестроить свою душу и свои привычки

Знаю, как это тяжело и годы сил не прибавляют Часто после заседаний Приёмной комиссии в Союзе писателей мы шли с ним по новой Москве: Большой Никитской, потом по Гоголев-скому бульвару до его дома неподалёку от Храма Христа Спаси-теля и о чём только не переговорено за эти неспешные вечерние прогулки!

Я очень дорожу его книжками, подаренными мне. В дар-ственной надписи много не скажешь, но, когда это написал друг, как много видится и слышится за каждой строчкой, за каждым словом!

Он пишет и публикуется, преодолевает жизненные невзгоды, как когда-то морские испытания. Вот уже 2012 год и две новые работы: книга прозы Золотые якоря и маленький сборник стихотворений о любви Когда сердце пело.

В СНЕЖНОЙ ГРАФИКЕ ПЕТРОВА

Драгоценные строки

В самом начале 70-х в издательстве Малыш пошла в работу моя повесть Митяй. Художника

назначали т.е. ставили автора в известность, кто будет иллюстриро-вать его книгу. Выбора никакого не было. Редактор Элеонора Васильевна Степченко сказала мне, что теперь мой соавтор по книге художник Петров. Имя это мне, честно признаться, ничего не говорило, а познакомился я с ним, когда пригласили посмотреть оригиналы. Так они мне легли на сердце! С первого взгляда, с первого рисунка! Невысокого роста,

плотный и бородатый, мой тёзка Михаил Петров волновался заметно было, хотя книжка-то у него не первая, но соавтор новый! Рисунки утвердили, всем они очень глянулись, получилась работа и Михаил Фёдорович признался, что особенно старался понравилась ему повестушка. Мы не расстались, разговорились

Вышла книжка, подарил я её своему дорогому иллюстрато-ру, а к тому времени уже и другу. И сколько потом ни просил в разных издательствах, чтобы Михаил Фёдорович мои книжки оформлял ничего не вышло. Система такого вольнодумства не допускала начальство лучше знало, кому кого назначить.

Первостатейный он художник, недаром Заслуженный художник России. Его рисунки к прозе Ромена Ро-лана, наверное лучшие иллюстрации к произведениям этого писателя! Сколько Петров книг иллюстрировал наверное, сам не сосчитает. И выставок на его долю много досталось, и учеников у него немало есть из МАХУ памяти 1905 года Но, главное для меня: и акварели его, и масло такие родные, они для моей души и о моей жизни. Его зим-

ние пейзажи то, что я хотел бы изобразить словами, да никак это не удастся, невозможно смотрю, смотрю на них, и никак глаз не насытится

После одной из его выставок написал я ему стихи

М. Петрову

Не сменю для сердца крова Через море и года,

В снежной графике Петрова Я опять иду сюда.

Где заборы все с похмелья И калитка без петель,

И окошки еле-еле Пробиваются в метель.

Где былинки да росточки Вкривь и вкось, и вразнобой, Где былое с каждой кочки Называется судьбой.

Драгоценные строки

Где ни Бога, ни расчёта Только боль да кривизна, Где печали вечной нота Только сердцу и нужна.

Когда он берёт в руки гармошку и поёт русские частушки и песни, а напротив на стене висит картина, такая, как в стихах, кажется, что ты переместился туда и потом очень трудно вернуться опять в действительность, в его мастерскую с традиционной для московских художников плошкой сушек на столе, кипящим чайником и бес-конечными разговорами о жизни

В 2000 году на выставке в Доме художника Михаил Петров представил совершенно замечательную и неожиданную серию

Эротика в русских сказках: Руслан и Людмила, Пёрыш-ко Финиста Ясна Сокола, Сказка о молодильных яблоках,

Царевна Лебедь ну, ведь рисунок не перескажешь!

Сколько же в них юмора, фантазии, глубинного понимания фольклора! Рисунки так занимательны, так выписаны, столько в них деталей, такие краски, так выразительны позы и лица знакомых с детства персонажей не оторваться! Каждую детальку хочется рассматривать и рассматривать, и смеяться беззаботно и от души

И ещё одна коллекция была показана на этой выставке

Серия из жизни А.С.Пушкина рисунки пером. Ко всему, что

нина они в стремительном из-ящном прыжке танца, наверное, мазурки. Пушкин и Есенин молодой поэт позирует в небреж-ной позе на скамейке около па-мятника Пушкину в Москве на бульваре

Разные автографы бывают: словами, нотами а мне дороги автографы рисунком Михаила Петрова это естественно, ведь он художник

Пусть одна из иллюстраций к моей повести будет таким па-мятным знаком

связано с жизнью Пушкина я отношусь с особым трепетом. И после иллюстраций Свитальского, Насибулина, рисунков Нади Рушевой я с великой благодарностью рассматриваю филигранные, изящные, тёплые, с из-умительными деталями, полные нежного юмора работы пером Михаила Петрова. От них трудно оторваться! Это замечательно, когда рисунок не только можно, но необходимо рассматривать каждый штрих так выразителен и точен

На балу, где Пушкин и Натали. Пушкин и Оле-

ЧТОБЫ ЕЩЁ ПОУМНЕТЬ

Драгоценные строки

Память удивитель-

ная копилка, в неё не надо ничего закладывать, она сама коллекционирует события жизни безо всякого на то разрешения, причём, иногда совершенно невозможно объяснить мотивы отбора. Порой мелкие, незначительные происшествия запоминаются с такими подробностями, так рельефно, что кажутся по-вторяемыми наяву сейчас, при воспоминании! Возникает не только само действие, но явно и тембры голосов людей и запахи,

запахи самые верные хранители памяти, неподдельные при любых обстоятельствах и неподверженные никаким срокам

После перебора московского списка издательств под ру-брикой ни-ни, т.е., куда мне соваться было не след, осталась

Молодая Гвардия. Она не то, чтобы выпадала из общего ряда, но там была надежда претендовать издаться в серии книжек молодых авторов Первая книжка стихов, или что-то в этом роде а взрослой книги, в то время, в середине 60-х у меня ещё не было только книги для детей

Друзья посоветовали заручиться поддержкой именито-го поэта это, дескать, увеличивало шансы Советовался с Григорием Михайловичем Левиным, которого знал по лите-ратурному объединению Магистраль, куда попал благодаря Булату Окуджаве он называл одно имя, Нина Бялосинская другое, Николай Панченко третье Каждый из поэтов-дру-зей другое Я понял, что это неверный путь: надо решать самому И по своему разумению, и по своему обычаю: не пользоваться никогда никакими протекциями, позвонил не знакомому мне Борису Абрамовичу Слуцкому Рассказывали мне о нём и немало Наум Коржавин и Илья Львович Френкель, мой литературный наставник, с которым я познакомился и подружился, после выхода первой моей книжки стихов для детей Нас тогда, в начале 60-х годов двадцатого, уже прошлого века, всех совсем молодых приветила специально организованная Союзом писателей Комиссия по работе с молодыми авторами во главе с писателем Николаем Николаевичем Па-новым, известным в двадцатые годы поэтом под псевдонимом Дир Туманный Вот Илья Львович и стал моим литературным наставником Его назначили, а мне, оказывается, улыбнулась судьба, да как! Это она назначила мне друга, с которым связаны несколько десятилетий жизни.

Об этом человеке особый рассказ

Я тогда ещё не задумывался, наверное, над тем, что поэт всегда противостоит власти. Любой. Противостоит по самой своей сути. Я же имею в виду не тысячи чертящих на бумаге слова столбиком и громко именующих себя стихотворцами. Разговор-то о Поэте! Власть это регулярность, расписанность жизни, поэт вольность и непредсказуемость. Власть никогда не понимала и не поймёт поэта, его строки это его поступки, и мотивы их, побуждения ниспосланы непосредственно Всевыш-ним. Власть не может допустить, чтобы кто-то существовал не-подконтрольно ей и поступал не по её правилам, даже думал по-своему Тогда я ещё не сформулировал бы так своё понимание Поэта, но, конечно, подспудно чувствовал именно так

Я позвонил Борису Абрамовичу. Он сам взял трубку, внимательно выслушал мои сбивчивые слова и спросил, когда я, наконец, умолк:

Как Ваше отчество? чем поверг меня в полное смуще-ние Какое там отчество, думал я у меня, мальчишки сейчас и пошлёт меня, а это для вежливости мгновенное такое размышление искра. Я, конечно, пролепетал отчество, и тут же был им поименован, а следом и получил приглашение приехать Тесная прихожая, Борис Абрамович в толстой бумазеевой ковбойке с синими и серыми квадратами рубашка очень шла ему была в тон красивой седеющей шевелюре его неулыбчи-вое лицо и серьёзный, внимательный разговор он прекрасно слушал так, что возникало желание говорить, рассказать ему что-то сокровенное, поделиться сомнениями. Он не изображал

интерес к собеседнику, а был пропитан им.

В основном, сначала говорил я, а Борис Абрамович задавал вопросы, и они смущали меня, не давали расслабиться Поче-му мне нравится поэт Илья Сельвинский и что мне нравится у него? Я не думаю, что это был экзамен может быть, он пытался настроиться на мои стихи, которых ещё не видел. Папка с рукописью моей книги лежала перед ним мне показалось невежливым выставлять встречные вопросы Я был вовсе не в своей тарелке никак разговор не получался Мы сидели рядом за его письменным столом и стопки листов, исписанных, испеча-танных были навалены тут ворохом Книги, книги смотрели на меня со всех сторон десятки малоформатных сборничков стихов разных поэтов Я мечтал о такой книжке и по мере разговора всё сильнее звучали во мне строчки Наума Коржавина:

Но куда же я сунулся Оглянуться пора.

Уж в годах, а как в юности Ни кола, ни двора,

Ни защиты от подлости, Лишь одно, как на грех, Стаж работы в той области, Где успех не успех

Я уже плохо слышал собеседника и думал только об одном: поскорее уйти и не то чтобы жалел, что пришёл, но был внутренне не готов что ли к такому разговору. А чего я хотел?.. У меня ответа не было

Рукопись осталась у Бориса Абрамовича. Мы сговорились встретиться через две недели

Я пришёл, но уже не был в такой лихорадке, как в первый раз, и мог осмотреться внимательнее: книги, книги, книги и в прихожей полки, сбитые, как у меня, а на них в ряд многие знакомые корешки И полки со стеклами чешские, как у меня, и в них опять-таки многие знакомые корешки И глаза поэта Он не снисходил, не мимолётно встречался с совершенно чужим человеком, он смотрел на меня с такой глубины, откуда лучи идут, не разбегаясь веником, а концентрируясь в пучок, в одну точку Я робел, честно сказать, под его пристальным взглядом. Мне вдруг совсем не без оснований показалось, что он к моим стихам относится много серьёзнее, чем я сам, и что он видит там, в моих строчках, больше меня и больше меня самого их понимает, и больше меня переживает за то, что они не публикуются, не пробиваются, а я не могу, не умею сделать то, что необходимо

• Почему Вы обратились именно ко мне? в лоб спрашивает Слуцкий. И что ответить? Долго рассказывать, что мне его стихи по сердцу, а некоторые просто в сердце что Лошади в океане каждый раз заставляют меня плакать. (И до сих пор!)

Я не знаю, что ответить. Я молчу. И Борис Абрамович молчит. Потом после долгой паузы он спрашивает, как бы извиняясь.

• А Вы не думали, говорит Борис Абрамович, что моё заступничество, хлопоты мои могут только навредить Вам? это меня совсем огорошивает это как же?.. ходатайство Самого Слуцкого!

Это какой же Слуцкий меня спрашивает? Который написал:

Надо думать, а не улыбаться, Надо книжки трудные читать, Надо проверять и ушибаться, Мнения не слишком почитать.

Мелкие пожизненные хлопоты По добыче славы и деньжат

К жизненному опыту Не принадлежат.

Да это это же Слуцкий и вдруг я вспоминаю, как в один из моих приходов в редакцию журнала Пионер Сонеч-ка Большакова, литературный редактор, даёт мне несколько измятых, сложенных листочков со стихами только почитать. Тут. В редакции. В комнате. Никуда не отходя стихи эти Бориса Слуцкого они их у себя в журнале пробить не могут к сожалению я это вспоминаю

Но просить за других, унижаться, терпеть, даже Лазаря петь,

даже Лазаря петь и резину тянуть, спину гнуть,

спину гнуть и руками слегка разводить, лишь бы как-нибудь убедить,

убедить тех, кому всё равно, это я научился давно.

И не стыд ощущаю теперь, а гнев, если кто-нибудь, оледенев,

не желает мне внять, не желает понять, начинает пенять.

я вспоминаю это и чувствую, что начинаю прозревать, взрослеть что ли и я начинаю ужасно гордиться, что пришёл к Слуцкому именно к нему! Судьба привела! Да какое это имеет значение, что навредит!.. и вообще, мои стихи разве в этом дело, если сам Слуцкий мне говорит такие вещи ведь не всем же, ну, не всем!.. Бог ты мой!..

Борис Абрамович! У меня от волнения горло пересо-хло Сейчас, сейчас я сформулирую ответ, сейчас, минуточку и всё скажу ему что я всё это знаю, что он прав, что я знаю, что Эренбург первый читал стихи его ещё во время войны и восхитился, нет! Поразился зрелости и силе написанных в ученической тетрадке строк. я ведь знаю всё это. вот, оказывается, откуда у меня к нему тяга как же я не скажу ему

этого?! Это важно! но я совершенно не в состоянии говорить.

Говорит Слуцкий

• Знаете, что я Вам скажу он медлит. Это лучше по крайней мере половины того, что издаёт Советский писа-тель и двух третей да нет, куда больше того, что печатает

Молодая гвардия, но не в этом дело. Они (он упирает на это слово) не издадут Вас. Поверьте. А моя рука вас не вытащит потопит подумайте я не хотел бы чтобы это случилось

Я должен был быть убит и огорчён донельзя! Отчего же в мире столько солнца?

Я читаю Солнцу Бориса Слуцкого:

Нет, всё не всунешь в схему. И как бы ни совали,

Рублёв,

приявший схиму,

Невером

был едва ли.

Он на колени падал пред В начале бывшим

Словом,

И мужиков искать не след В Архангелах Рублёва.

А Спас его не волопас Начал труда носитель А просто: Спас,

Спас,

Спас

(По нашему спаситель). Пожертвуем ещё одним Безбожником возможным

Ведь голубь-дух летал над ним,

Смиренным, Бестревожным.

Нет, не носил Рублёв пиджак Под иноческим платьем!

(А с господом мы кое-как И без Рублёва

Сладим.)

И крамольная мысль приходит вдруг в мою ещё забитую всяким мусором голову: Стихи-то существуют сами по себе! Совершенно независимо от того, напечатаны или нет! Стихи это это те самые листочки с почерком и пометками, перечёр-ками Бориса Слуцкого стихи. стихи это это, как дождь... как снег с неба как солнце, наконец!

Я в метро достаю из своей папки с рукописью подаренный сборник стихов Бориса Абрамовича такой по виду, о каком я мечтаю: небольшого формата, в твёрдой обложке Сегодня и вчера открываю, чтобы наконец прочитать и перечитать его автограф на титульном листе синим цветным карандашом:

Михаилу Садовскому в твёрдой уверенности в том, что он достаточно умный человек, чтобы поумнеть.

Борис Слуцкий

Вот это да! Крепко пришлось задуматься, что же Слуцкий мне пожелал пока я понял. Понял и внял долго со своими стихами не совался в издатель-ства Да, думал: Вы правы, Борис Абрамович! Я поумнел. Точно... спасибо

Книжку, конечно, мою тогда так и не издали Но стихи стихами остались, теперь они все изда-ны другие времена пришли. А эти строки мне Бог послал:

125

На войне выживает не лучший Врали зло, не жалея труда.

Мне Борис Абрамович Слуцкий Жизни важный урок преподал.

По фронтам не ходил он с блокнотом, Был в бою от звонка до звонка,

Не поэта помнила рота,

А товарища, фронтовика.

И когда приходилось туго

В Цэ-Дэ-эЛ-овской смрадной пыли, Мне картинно протягивал руку, Чтобы видеть подонки могли.

Не по имени лишь, но и отчеству Называл, перекрыв голоса

Знал, как сжаться в комок здесь хочется, Что чужая здесь полоса

Прикрывал новобранца верного, Встав навстречу атаке лицом, Потому что он с сорок первого

И в поэзии был бойцом

В РАДОСТИ ЕДИНЫ

Драгоценные строки

Висит у меня картина. Март. Лавра. Давно висит. Подарил мне эту картину художник Дмитрий Андреевич Воронцов, не мог я от неё отвести взгляда. Сам выбирал у него в мастерской. Показал он мне на готовые холсты в рамах, приставленные к стене во много слоёв. Не постеснялся я, стал пере-бирать и как дошёл до этой картины, вытянул её на свет, и всё замер просто, говорю: Эту! Мож-но? Автор вздохнул с явным сожалением, да ведь сам волю дал говорит:

Бери! и рукой махнул,

посетовал будто: Надо ж, нашёл! А когда определил я ей место дома, решил проверить её. Знакомый травник и врачеватель, тоже Дмитрий, только Антонович, научил меня пользоваться рамкой, самой примитивной, самодельной из медной проволоки. Вот я чуть приблизил руку с ней к полотну какой же силой закрутилось моё орудие! Значит, недаром проверять стал, будто каким-то образом чувствовал её биополе. В тяжёлые дни, а то и

просто раз в неделю, когда смеркнется, зажигаю перед ней свечу и сижу напротив молча, как бы ни о чём не думая, душу привожу в порядок, очищаюсь, успокаиваюсь и возрождаюсь

Не картину подарил мне художник дружбу

Стою на мартовском снегу, В тени прозрачной утопая. Не изменю и не солгу,

Не отступлю, земля святая.

Мы стужей так обожжены, Что ныне в радости едины, И мне до горечи нужны Вот эти снежные седины.

Есть вечность мудрости простой И красоты неспешной в этом... Лишь март, как мученик святой, Таким наполнен дивным светом.

Д. Воронцову

1985

Слева направо:

Михаил Садовский, Дмитрий Воронцов, Маргарита Садовская. Сергиев Пасад. Персональная выставка Заслуженного художника России Д. А. Воронцова в Доме художника, 2008 г.

127

Драгоценные строки

Я ему такие стихи написал, в книгу поместил. Это ж сколько лет назад было! А там всё так же, как на картине: улица в деревне Лоза, где живёт Воронцов, и в конце её Троице-Сер-гиева Лавра стена, кусочек башни, колокольня. Небо синее с облаками. Снег на раскисшей земле почернелый в русской деревне медленно всё меняется

Когда великомудрые экспериментаторы, так называемые демократы, ограбили нас в один день, оставил художник Воронцов родное училище памяти 1905 года, учеников, мастерскую в Москве и поехал жить в деревню. Спрашивал я его, как, мол, живётся? А он мне отвечал просто Пенсии хватает на курево, краски купить не могу не на что! Писать перестал кошу сено, пасу козу жена выручает у неё служба есть

Лихо Россия со своими Заслуженными художниками обошлась как со всеми! Не жалко что ли?..

Году в 80-м в МАХУ памяти 1905 года была персональная выставка Дмитрия Воронцова. Она меня потрясла. Многие картины так и стоят в памяти и глаза не надо закрывать. Мне

129

показалось тогда, что от Васильева из 19 века тропинка прямо к Воронцову идёт. И написал я тогда в книге отзывов: Любая картина с этой выставки просится в коллекцию Третьяковской галереи!

Очень интересовались в голодной сумятице перестройки иностранцы замечательными полотнами Воронцова, да он не продавал своих работ за рубеж! Твёрдо стоял на своём даже в самые чёрные дни, как Филонов когда-то

Отступись, - говорил ему, что ж это за дело: не писать оттого, что красок купить не на что А он никак!

Со временем всё устроилось, конечно, у нас люди терпели-вые, а такие мастера везде нужны! Преподаёт Дмитрий Андреевич в Художественном училище в Сергиевом Посаде, учеников у него отбоя нет! А в 2008 году устроили ему Персональную выставку там же в Сергиевом Посаде. Народу на открытии было не протолкнёшься! Залов много. Картины будто весь свет объехал: от Венеции до Тувы и Камчатки. Классные работы, замечательные, и дышалось в залах свободно и легко, хотя многие полотна пахли ещё свежей краской вовсю

Любую картину из этих я рад был бы иметь. Да мне моя дороже! Надпись, конечно, на ней на обороте автограф, но она сама красноречивее любой надписи и всяких слов!

ЖИЗНЬ БЕЗ СКИДОК

Драгоценные строки

С поэтом Алексеем Николаевичем Кондратьевым я познакомился в конце 60-х. Как бы получил профсоюзное писательское задание:

проведать заболевшего коллегу.

Я жил в новом, спальном районе и был обладателем невиданной роскоши телефона! Позвонил Алексею Николаевичу и спросил, когда можно его навестить. Он мне ответил, что в любое время, потому что из дома выбирается очень редко... и я поехал, ничего не подозре-вая.... а что было подозревать...

В ответ на мой звонок дверь за-гудела и сама открылась, а из глуби-

ны квартиры донеслось: Проходите!. Я двинулся по коридору и в конце его, сквозь открытую дверь комнаты, увидел большое лицо и огромные за очками глаза, уставленные на меня... посредством зеркала на кронштейне, приделанного к стене...

Он лежал. И это наискось установленное зеркало, которое слушалось его руки, сообщало ему: кто вошел в дверь, какая птица села в кормушку на балконе, что показывает телевизор, где лежит книга на столе или... Он лежал, не мог сам поменять своего положения... Я несколько растерялся, очевидно, но осталось в памяти не это, а ощущение очень крепкого рукопожатия и гантели на одеяле по обе стороны укрытых ног...

Я бы хотел представить вам, читатель мой дорогой, все стихи Алексея Кондартьева... Их не так уж и много, но это невозможно, к сожалению... Призову сегодня лишь те, что помогут нарисовать его портрет... Остальные найдете сами, если очень захочется, ведь он издавался... и центральными издательствами... Одна книга для взрослых Незнакомый человек вышла в

Советском писателе в Москве...

Итак... вот его стихи.

АНКЕТА

Я родился через два месяца После ареста отца.

И с тех пор не случилось повеситься. Видно, так проживу до конца.

Я храню, как святыню, бумагу, Что преступником не был отец.

И твержу, как урок, как присягу, Что конец всему делу венец.

Мать отправили в ссылку со мною, Но по-божески: к Волге-реке,

И дышал тяжело за спиною, Потухал Ленинград вдалеке.

Сын врага трудового народа

(лет за пять перед близкой войной) Полтора мне исполнилось года,

Как покинул я город родной.

Был Саратов, где мы голодали, И испуг от воздушных тревог...

Вы, быть может, не меньше видали. Я не хвастаю здесь, видит Бог!

Вы поверьте, написано честно, Я нигде не сорвался на крик.

Интересно ли вам? Интересно?

Уважаемый наш кадровик.

Да уж! Кадры у нас решали все!.. А крика, действительно, до последнего его мига ни разу никто от него не слышал он ведь вот какой был! Совсем другой!

УДИВЛЕНЬЕ

Гвоздь

с молотком друзьями были.

Гвоздь молотком

по шляпке били.

И прячась в стену

от испуга,

гвоздь удивлялся рвенью друга.

Много позже, когда этого человека уже не было на свете, я понял, что тогда, с момента знакомства, меня поразило его чувство времени. Его удивительно активное, деятельное участие в жизни, казалось, опередило именно время, будто он знал секрет всемирной паутины Интернета до его изобретателей, владея им не монопольно, а делясь с сотнями, если не с тысячами знакомых и друзей! Главное, что удивительно, к нему всегда было легко дозвониться, а вместе с тем, его телефон не то что не умолкал и раскалялся, а был просто еще одним жизненно важным органом.

Алексей Николаевич успевал прочесть все новинки, помнил, кто какие стихи где опубликовал, какие книги вышли, знал все новости из писательских кругов и не только...

Ему не хватало непосредственного общения, и он за-мещал его всеми доступными способами. На тумбочке стоял приемник Фестиваль, подаренный, по-моему, детским

домом, и этот очень хороший аппарат имел дистанционное управление. Умельцы из какой-то школы провели провода к дверному замку, и гости могли войти в квартиру, а кружок

Умелые руки детского дома научил телевизор включать-ся и переключать программы с помощью тех же проводов на расстоянии а ведь тогда в СССР ещё даже не слыхали про самые обычные нынешние управлялки, которые и программу поменяют, и громче-тише, пожалуйста, готово... И форточка открывалась им самим, и доска с бумагой подъ-езжала к груди такой маленький писательский столик... а стихи отсюда, из-под его пера улетали в редакции...

Но ему никто участи не смягчил. Был обычный мальчишка с исковерканной дикой властью судьбой. Жил, как миллионы таких же... Ссылка да, но футбол, школа, кино... А в 14 лет особая беда грянула полиомиелит... за что, спросите?.. И, роковое число что ли, четырнадцать операций... не помогли они...

Сочиню я другую судьбу

и пошлю всемогущему Богу:

пусть архангел поднимет трубу, возвещая большую тревогу!

Затрубит над моей головой:

Поскорей обратите вниманье:

человек недоволен судьбой надо срочно менять мирозданье!

К нему приезжали друзья специально с ним погулять, они катили коляску по Ленинскому проспекту к Воробьевым горам или в Парк культуры имени Горького и наслаждались юмором и оптимизмом Алексея Николаевича... и то, и другое непросто: коляска в собранном виде в лифт ну, никак, а в подъезде до двери сколько ступенек... И в театре не предусмотрено, в кино тоже... и в библиотеке Везде: нет!.. Слово инвалид значило: ущербный... и отвяжись, и барахтайся сам со своими заботами, не видишь что ли с нормальными бы разобраться... И они, власть имущие, разбирались... да так, что хруст стоял по всем городам и весям!

Конечно, по мере того, как у него появлялось имя, стало известно в литературных кругах, почему он не присутствует на собраниях... в Союзе писателей... в редакциях не появляется... Но не все могли постичь, что состраданье нам дается, как нам дается благодать... Это ведь состояние души, а тут только Божий промысел, и ничего более...

Я ходил с его стихами по тем редакциям, куда мне, с моими стихами, вход был закрыт, я ходил по тем редакциям, где меня знали и любили, а уж про те, где я заседал в редсоветах и говорить нечего... Трудно было печататься в России в те годы, впрочем, и всегда трудно: редакционные планы переполнены это же не Малая земля, и Алексей Кондратьев не Г. Марков и не С. Михалков, и бумаги нет это же не Малая земля и Алексей Конратьев не Г. Марков и не С. Михалков не думайте, что опечатка! Они везде одинаково затвержено отвечали... Нет у них на эти стихи ни места в плане, ни бумаги, а хозяйство плановое!..

И все же мы праздновали победы!

Он рассылал свои публикации и книжки, книжечки десятками... нет, случалось и сотнями! На каждой был его автограф! А сколько денег это стоило! Не знаю, хватало ли ему го-норара?! А Оленька, его жена и по мере сил секретарь, таскала бандероли на почту... Ей тоже было трудно двигаться... ее эта

болезнь тоже не помиловала... Но помогали то почтальон, принес-ший обильную почту Кондратьеву на дом, то друзья, то школьники, дети, с которыми он дружил...

Он никогда не жаловался, ни-ког-да! Скажет только: Сэр, Мишель! Если вы куда-то едете, возьмите меня с собой в машину: в Жигули я умещаюсь, а в Мо-сквич нет! А у меня Жигули появились! И мы едем вместе он сзади, и коляска сложенная рядом... Ему не хватало живых впе-

чатлений улицы, машины, дома, лотки, прохожие... Мы разве думаем о том, как прекрасно просто идти по улице, какое это счастье! А оказывается!.. И я бегу в редакцию, а Алексей Николаевич смотрит на Неглинку, я наивно тороплюсь он один! А он говорит с сожалением: Вы уже вернулись!.. Я слишком спешил, наверное, и слишком мало раз он сидел сзади в моей машине и с непередаваемым юмором и наблюдательностью комментировал жизнь вокруг...

Из его оптимизма я часто черпал, когда было мне совсем худо. А он? спрашивал я себя. Ему как? И все буквально, кроме здоровья родных и друзей, меркло и скукоживалось...

Он даже в своих автографах был узнаваемый Кондратьев. На книжке Хрупкий лист он написал мне:

М. Су Писателю нервы

для творчества дадены, Не стоит растрачивать их из-за гадины!

А.К.

3.5.81

Все эти отлупы из редакций, исковерканные редакторами книги, которым по многу раз делали обрезание, все эти неприемы

в Союз писателей, все эти антисемитские выкрики на закрытых редсоветах, о которых мне потом передавали, и отмененные по той же причине авторские вечера, и не врученные заслуженные на конкурсах (под девизом, конечно) премии, когда узнавали, кто автор что это? Пыль... А он, Кондратьев, внушал радость жить тем, что был рядом... Так как же от этого можно было отрываться, торопиться и потом оправдывать себя семьей, детьми и своими болячками...

Позволю себе показать вам одно свое переживание в стихах, которое иначе не выскажешь...

Не откладывайте встреч И задерживайтесь долго, Впрок ни часа не сберечь,

Не вернуть ни дня, как долга.

Что себя потом корить,

Ни прибавить, ни исправить, Ничего не повторить, Телеграммы не отправить.

И утраты каждой боль Друга противостоянье, Согласились чёрт и Бог:

В наказание страданье!

Сколько раз кошмар ночной Опрокинет из постели,

Время самый страшный зверь Опаляет душу в теле.

Не утишить боль потерь. Заменить утраты нечем. Сожалением теперь Обеспечен, как ни вечен.

Не откладывайте встреч, Не ленитесь, не скупитесь, Как там жизнь ни перечь, Повидаться торопитесь!.

Теперь его книжки с разными надписями-пожеланиями часто напоминают мне наши прежние встречи. Напоминают о дружбе и помогают в трудные минуты, когда хочется пожалеть себя, поскулить, пожаловаться я думаю о нём и стараюсь, как он жить без скидок

136

В УДИВИТЕЛЬНОЙ КОМПАНИИ

Александр Рушайло

В тишине московской квартиры на берегу Яузы, неподалеку от Электрозавод-ского моста, когда разойдутся по своим дневным делам люди, собираются за хлебо-сольным столом на очередное ежедневное Безумное чаепи-тие персонажи одного автора, Ч.Л. Джонсона, жившего во второй половине позапро-шлого века (1832 1898), и более известного всем читате-

лям под именем Льюиса Кэрролла.

Чай разливает Чеширский Кот, каждый раз предстающий в другом виде и другом наряде, впрочем, как и все остальные сотра-пезники, поскольку все они дети разных художников, иллюстри-ровавших замечательные книги, может быть, лучше сказать сказки, может быть, проще сказать фантазии и пророчества английского математика, рассказанные маленьким девочкам просто для забавы... И что за воздух в этой стране, Англии, что так и тянет учёных, особо почему-то математиков, рассказывать детишкам в своей семье сказки, которые потом становятся книгами, замечательными и любимыми всеми в мире: и детьми, и взрослыми, и не обязательно читающими на английском, потому что... переводят, переводят, пересказывают эти книги на разных языках... это всё понятно и прекрасно...

Другое совершенно удивительно: как эти чаёвники попали в московскую квартиру? Теперь это не вопрос и не секрет: здесь одна из лучших в мире, самых полных и умело собранных коллекций книг замечательного писателя, собранная человеком не только удивительным, но и замечательным, гостепри-имным и добрейшим, и уж, конечно, по-московски хлебосоль-ным. Зовут его Александр Михайлович Рушайло.

Так я писал о своём друге. Теперь всё надо перевести в прошлое. Он ушёл совсем молодым и, можно сказать, не спа-сённым Я говорил ему:

Если рассказ о твоей коллекции записать книга будет, это будет прекрасная книга об изданиях Льюиса Кэрролла, о чудесных иллюстрациях, это будет сборник прекрасных новелл о со-бирании этих книг, о замечательном собирателе пример всем, даже тем, кто не заражён страстью коллекционирования.

Он не успел записать этой книги, она хранилась в его памяти! Он в палате реанимации продиктовал последнюю свою статью... конечно, о своём любимом Кэрролле... она опубликована... А книга ... книга осталась навсегда в том виде, как была задума-на им его книга: уникальная коллекция изданий трёх сказок Льюиса Кэрролла, оригиналы иллюстраций многих и многих прекрасных художников к этим книгам с автографами и без, статьи и материалы по этой теме, библиография, каталог, ставший бестселлером среди учёных...

Ну, поскольку о Саше Рушайло написано до обидного мало, хоть чуть-чуть по порядку, по порядку со дня его рождения.

Житомир далеко от столицы, там мальчик родился и рос, школу с медалью закончил, а вот учиться поступил в Московский Университет на мехмат, да ещё в 1953 году! С такой под-порченной национальностью анкетой! С первого захода! Про-винциальный мальчик.... извините, не провинциальный! Он с детства был увлечён книгой, а книга все выводит на самые вершины Духа, и нет там ни провинции, ни окраин, потому что в начале было Слово, и Слово есть Бог. Какая же провинция!

Он блестяще закончил Университет и блестяще защитил диссертацию, и виделись ему полёты на далёкие планеты...

Саша был однолюбом. Во всём. Всю жизнь проработал в авиамоторостроении, в одном НИИ, всю жизнь прожил со своей Маргаритой он же был Мастером, и всю жизнь любил Книгу, как он говорит, с восьми лет, когда был поражён пода-рочным изданием Шевченко... и пришла любовь, и превратилась в страсть, и не покинула его уже никогда...

В детстве он рано утром к открытию Союзпечати бежал и стоял у киоска, чтобы купить на гроши, выданные мамой для завтрака, новые книжоночки, брошюрки из Библиотеки бой-ца или Знание сила.

Александр Михайлович потом вспоминал:

Первое моё крупное приобретение пятитомник Ильи Эренбурга. Мне кажется, я с самого начала знал, что книга интересна не только своим содержанием, информацией, но и тем, что она вещь, произведение искусства. Потом стал понимать, что книга может быть носителем судьбы. Или судеб. Как-то в беседе с моим учителем А.И. Маркушевичем (выдающийся библиофил, профессор МГУ) я спросил: Алексей Иванович, вот Вы купили Фёдоровское издание Евангелия, зачем? Ведь оно у Вас есть. Ну как же, Александр Михайлович, ответил он, это совсем другая книга, другая история, иная жизнь.

К нему пришла другая жизнь он начал собирать книги. Да, пришла другая жизнь, в которую он погрузился, в ко-

торой находил защиту от действительности, в которой он существовал четырёхмерно, ибо перевоплощался и сам передвигал время. Собирательство, конечно, состояние необычное, я бы сказал умственный лунатизм, и объяснение только затуманит, исказит суть... он там, в своём собирательстве, в своём труде, напряжённом и непрерывном, труде по удовлетворению страсти, был свободен в несвободной стране, был недосягаем в па-рении на уровне Алисы, в общении с коллегой, которому стал равным партнёром! Вдумайтесь: более пяти сотен (!!!) изданий Кэрролла! На 37 языках мира! В 50ти переводах! И полтыся-чи оригинальных рисунков иллюстраций нескольких десятков художников, и статьи, и библиографические материалы, и...

Он к своим находкам относился не то что дружески это мало сказать, с обожанием и нежностью отца! Он лечил и ласкал свои находки, он построил для них такой дом! Своими руками с ловкостью и вкусом краснодеревщика и тщанием, и аккуратно-стью математика! А папки для листов рисунков! А рамки для на-стенных иллюстраций! Они славно зажили в этом московском доме и даже оставили место хозяевам!.. Но они не засиживались тут. Сам Рушайло так выстраивал их жизнь: Поиск-находка-изучение-открытие-публикация, то есть использование возможности представить то, что ты нашёл, другим людям: устроить выставку, рассказать, показать, издать каталог.

Его радость, его счастье были в том, чтобы поделиться с другими своим новым пополнением. Пригласить всех на чаепитие! Девочка Алиса влюбила в себя Сашу Рушайло ещё в шко-

ле, а ведь он по натуре однолюб!

Я много лет был уверен, что коллекционеры богатые люди. Увы! Жизнь сводила меня со страстными и выдающимися собирателями все они были изначально малосостоя-тельные люди, и по мере их

собирательства возрастало не их богатство, а стоимость их коллекции. Сами же они так и оставались всю жизнь людьми без лишней копейки, ибо эта лишняя всегда шла не в семейный бюджет, а на улучшение коллекции, на удовлетворение страсти... и счастье, конечно, когда рядом с Мастером есть Маргарита...

• Посмотри, это при-жизненный перевод, показывает мне книгу Саша, и видишь золотой обрез! А шрифт, шрифт....
• Но это ж бешеные деньги ! восклицаю я.
• Совершенно не о-бя-за-тель-но! лукаво возражает Саша.
• Серьёзно?
• Совершенно! Куплено на Арбате у букиниста за. пять

рублей!

• За пять? Я не верю. (Это когда зарплата при Брежневе была сто двадцать у нас, МНС`ов)
• Ты пользовался гипнозом?
• Нет, моды не было тогда на Кэрролла, а продавец. хо-

роший человек, но... не профессионал, не разбирался в книгах... повезло...

Везёт не всем в данном деле, а тем, кто страстно этого желает! Для него все переводчики, все художники, приложившие руку к изданию Кэрролла, были, несомненно, родными людьми, и он знал о них так много!

Один эпизод собирательской жизни.

Письмо, полученное А.М. Рушайло от куратора коллекции Льюиса Кэрролла в Принстонском Университете господина А.Д. Ванврайта: ... Очевидно, что Ваш каталог является важ-нейшим инструментом, содействующим изучению кэрроллианы, и я поздравляю Вас с его созданием. Он будет включён в нашу коллекцию, где станет весьма полезным помощником для студентов и всех интересующихся Льюсом Кэрроллом. Александр Михайлович был очень рад этому отклику, но надо было издавать новый каталог за десять лет коллекция выросла более чем вдвое! Непросто создать каталог. Он его составил, подготовил только денег на издание не нашлось!.. В России, где миллиарды уходят между пальцев в никуда и у кого!?

Что тут скажешь

В 1994 году в уютном и любимом многими ценителями Московском Музее Экслибриса на Пушечной была выставлена коллекция Александра Рушайло. Даже для столицы это было событие (я тогда писал об этой выставке). Замечательная, умная, запоминающаяся экспозиция... у каждого ощущение не чужого посетителя в зале, а дорогого гостя в милом сердцу доме. И

Александр Михайлович, сам всех встречающий и каждому уделя-

ющий внимание... Саша, ты устал, присядь, потом расскажешь, я подожду тебя, домой поедем вместе, а я посмотрю, похожу, сам... сам... Нет. Он лично показывает мне стенды и издания, иллюстрации, чудесные книги и рисунки коллекция огромная, выставка бесконечная не для одного просмотра, но Саша неутомим с его больным и плохо гоняющим кровь сердцем...

В его коллекции книги со всего света Англия, Япония, Австралия, Египет, Америка, Вьетнам... книги присылают, дарят, книги покупались и разыскивались буквально в ненужном хламе... эта коллекция стала одной из крупнейших в мире... а российские художники приносят иллюстрации это мастера высшего класса: Май Митурич, Геннадий Калиновский, Юрий Ващенко, Виктор Чижиков... Значит, не кончается интерес к этому чудесному миру Алисы, и даже после классического перевода Нины Демуровой, с которой Саша так дружен, появляется новый перевод Леонида Яхнина... и Саша не успокаива-ется, он вовлекает людей в мир Алисы, он приобщает их к ней... Через год после этой выставки его не стало. Но невозмож-

но писать о нём в прошедшем времени, хотя бы потому, во-первых, что коллекция его не только жива, но стала предметом гордости мировой культуры, и его верная Маргарита Фёдоровна теперь не знаю, как сказать с той же преданностью и пониманием бережёт её, экспонирует, пополняет...

Он ушёл, не окончив фразы... ещё в больнице успел нади-ктовать статью для журнала... он много лет боролся за жизнь... и не успел победить... говорю не успел не по ошибке... не знаю, выдастся ли ещё повод сказать то, что хочу, будет ли время: ему нужна была операция... на сердце... операция дорогая и сложная... надо было ехать в Америку... коллекция стоила очень дорого... денег бы хватило... надо было её продать, и он уже был готов к этому... но время не хотело затормозить ни на мгновение, чтобы он использовал свой шанс...

Несколько слов рукой Саши Рушайло на программке, которая хранится у меня в папке с его статьями, фотографиями, материалами две строчки напоминают о большой, красивой, трагической жизни

ПОКОРЁННОЕ ВРЕМЯ

Григорий Цейтлин

Открытие в конце 50-х Ма-нежа в Москве для публики было одним из событий, свиде-тельствовавших о больших пере-менах после смерти вождя всех народов! Люди сами себя убеждали, что это ещё шажок к свободе может быть, так и было на самом деле. В старинном помещении, заново приспособленном для экспозиций, стали проводить разные выставки, в том числе и художественные: картины, скульптуры, прикладное искус-ство Каждая выставка в этом зале вызывала такой интерес, что приходилось иногда часами стоять в очереди, чтобы посетить

Григорий Цейтлин. Автопортрет, бумага,

её. Люди жадно искали чего-то шариковая ручка, пос. Ильинское

нового, свежего воздуха. Потом

такие выставки надолго становились предметом споров и обсуждений и на работе, и дома

Впервые я попал в Манеж ещё в студенческие годы и потом, наверное, не пропустил ни одного значительного вернисажа. Там впервые, на какой-то отчётной экспозиции московских художников, и увидел портреты Григория Цейтлина, и потом, по-моему на всех заметных выставках видел его работы портреты

современников и натюрморты. Уже отыскивал в огромном количестве картин, блуждая в лабиринтах развески, его имя, как близкого знакомого, к творчеству которого всегда интерес особый. Он и впрямь был близким человеком, потому что так откровенно и открыто разговаривал с тобой, так доверительно и заинтересованно

Лет через двадцать жизнь сделала драгоценный подарок: оказалось, что в МАХУ памяти 1905 года, где стала преподавать моя жена, работала Серафима Цейтлина, супруга художника Григория Израилевича Цейтлина, того самого!

Воистину подарок! Мы вскоре познакомились. Это была чудесная семья, гостеприимный, хлебосольный дом, открытая для друзей мастерская, удивительный дух заинтересованности и доброжелательности. Я ещё раз убедился, что люди, хватив-шие в жизни лиха, приобретают драгоценные качества общения, понимания, дружбы и отзывчивости

Вскоре после нашего знакомства на одном из вернисажей появился портрет Серафимы Цейтлиной одна из самых нежных и проникновенных работ художника. Он рисовал свою обо-жаемую жену долгие годы. Сначала она была его натурщицей, а когда случилась беда, и он овдовел, стала супругой, незамени-мым помощником. Он прожил с ней в любви долгие годы и был так потрясён её смертью, что не сумел это горе пережить

А в восьмидесятые, девяностые мы часто встречались и, что самое замечательное, бывали в его мастерской на Маслов-ке, ужасно заставленной и готовыми работами, и начатыми. Его квартира была неподалеку, и часто, чтобы не отвлекаться от работы, он перекусывал здесь же на ходу или обедал, когда засиживался слишком поздно. Сима приносила ему всё горя-ченькое буквально с плиты из дома.

Никогда не слышал, чтобы он о ком-то сказал плохо! Зато все художники, которых я знал, говорили о нём с огромным уважением, а многие с благодарностью, вспоминая, как он им помогал и советом, и делом. Он был одним из руководителей МОСХ, Заслуженным художником РСФСР, но дело не в звании, а в авторитете, который Цейтлин имел среди коллег. Казалось бы,

такой тихий, добрый, некон-фликтный человек, он недаром, видно, получил фронтовую за-калку, умел настоять на своём и не боялся бороться. Много помогал молодым ребятам пробиться в Союз Художников, получить заказы, попасть на выставку а как это важно в самом начале пути! И люди не забывали этого, его имя было синони-мом порядочности, честности и бескомпромиссности в стране, где зачастую человека и худож-

ника ценили не по его делам и возможностям, а по анкете Выставляться Цейтлин начал давным-давно в 1939! Потом

воевал в Финскую, а в 1941 ушёл на фронт добровольцем. Начинал командиром взвода в пехоте, потом стал артиллеристом, командовал противотанковой батареей. Несмотря на ранения, можно сказать, судьба была милостива к нему: войну закончил в Берлине, а потом ещё более полувека занимался своим любимым делом!

Его портреты какие-то особенные. Трудно выразить один жанр искусства средствами другого, словами не передать красоту, суть, настроение полотна, тем более портрета, но мне кажется, что в стремлении остановить мгновение Григорию Израилевичу Цейтлину удалось сделать что-то волшебное, титаническое недаром же и фамилия у него такая Цейтлин!

Цайт это время! Воистину значащая фамилия!

На большом буклете его автограф и на маленьком, но самые дорогие небольшого размера рисунки в рамочке у меня на стене. Дело в том, что он не мог ни минуты нигде бывать без бумаги и чего-то пишущего. Он всё время рисовал: с натуры, по памяти, воображаемое, делал наброски, может быть эскизы для будущих картин, натюрмортовОднажды у нас на даче после завтрака на воле под огромной старой сосной Григо-

рий Израилевич по обыкновению сидел и что-то рисовал, писал. Никто, конечно, не заглядывал, не отвлекал ни расспро-сами, ни присутствием. Только любопытная рыжая колли по кличке Балли подходила время от времени к нему проверить: всё ли в порядке, и стояла некоторое время, замерев напротив, перекидывая голову со стороны на сторону. Работал он под-ручными средствами: и вскоре подарил нам два небольших ри-сунка. На одном чёрной шариковой ручкой копия его авто-портрета, а на другом детскими цветными карандашами, что были под рукой, набросок нашей старенькой летней кухоньки. Очень ему понравился хаотично заросший угол нашего дачно-го двора

Тогда в ответ на этот подарок я написал стихи и подарил их адресату.

Г. Цейтлину

Достоинства модели В портрете не важны, Они и в самом деле Лишь потому видны,

Что их подметил тайно И явно воплотил Искавший непрестанно Все это во плоти.

Они существовали Заранее уже,

Их не найти едва ли В ожившем чертеже, Но надо, чтобы рядом Подумали о том,

И после острым взглядом Их бросить на картон.

Достоинства модели В портрете не важны,

А важно лишь на деле, Кем изображены.

147

Портрет Серафимы, жены Григория Цейтлина

Нет уже наших дорогих друзей Серафимы и Григория Цейтлиных но кисть художника сумела остановить время! Я ощущаю это физически, когда смотрю на его рисунки, когда вспоминаю его портреты незнакомых мне в жизни людей, которые стали родными студенты, колхозники, военные все те мои сограждане, с кем прошла молодость и большая часть жизни он умел подружить нас, и от этого жизнь становилась легче, и верилось, что завтра всё же наступит

ПРОПАВШАЯ РУКОПИСЬ

Драгоценные строки

Этим нескольким строкам на рукописи пред-шествовала длинная история. Вот она.

В конце шестидесятых годов прошлого двадцатого века в знаменитом Ансам-бле песни и пляски Дворца пионеров и школьников на Ленинских горах появился новый художественный руководитель Виктор Сергеевич Попов. Ещё не знаменитый, не Заслуженный и не Народный, не профессор это всё пришло по-

том. Вскоре в коллективе появился и новый главный хормейстер Хосе Фелипе, Хосе Петрович, как звали его на русский лад коллеги и хористы. Оказалось, что мы с ним живём совсем рядом, а это в больших городах очень сближает людей, геогра-фия великая вещь!

Часто после репетиций, на которых я бывал, как автор, мы шли Мичуринским проспектом к Новому цирку мимо Музыкального театра Натальи Сац, с вечно сияющей синей птицей на крыше, у Ломоносовского проспекта останавливались, ещё не наговорившись, потом отсюда нам было ровно пять минут до своего дома каждому.

Хосе был сыном политэмигрантов 30-х годов. Родителей его приговорили к смертной казни при Франко, они бежали, сын родился перед самой войной, потом учился в Москве в ЦМШ при Московской консерватории, закончил Московскую консерваторию по кафедре хорового дирижирования у Александра Борисовича Хазанова, хормейстера Большого театра, и профессора Владислава Геннадиевича Соколова, Художественного руководителя знаменитого Детского хора Института Художественного Воспитания при Академии Педагогических наук, а проще Хора Соколова. И вот, через несколько лет после завершения образования, Хосе появился в Ансамбле

Начало 70-х золотые годы Ансамбля, получившего к тому времени имя бывшего руководителя В.С. Локтева получился Ансамбль имени Локтева. Собрались там, волей судьбы, замечательные педагоги и руководители: Алексей Сергеевич Ильин художественный руководитель и дирижёр оркестра, Елена Романовна Россе Главный балетмейстер и Хосе Фелипе Главный хормейстер. Шли поиски нового репертуара, каждая музыкальная часть Ансамбля показывала свои сольные работы во время концертов, а для этого нужен был новый репертуар, не только пионерские песни, как было прежде.

Хосе, выросший на русской культуре, конечно, показал в прекрасном исполнении и

произведения богатейшей русской хоровой классики, и русские народные песни, но ему хотелось исполнить и свои родные, испанские произведения. Родители его воспитали совершенно двуязычным человеком, и он с детства знал, что должен рано или

поздно вернуться на роди-

ну. Что и произошло через

Михаил Садовский и Хосе Фелипе.

Рахманиновский зал, 80-е гг.

полтора года после смерти Франко, когда дорога была открыта. Сначала в Испанию уехали родители, а потом и он сам

Хосе попросил меня сделать переводы. Одной из первых была песня Boga, boga, она и в переводе Бога, бога. Это песня моряков: Бога, бога! Земля прощай! Баркас уже готов.

Край любимый, родимый край Потом появилась

Soy de Mieres Я из Мьерес успех этих номеров был оглушитель-ный слушатели всегда просили их повторить.

Я влюбился в эти песни и просил Хосе: Давай сделаем ещё!... и ещё Испания страна не хоро-

вая, но народные песни её с таким юмором, такие мелодичные, с такими пряными ритмами, с такими яркими, но сдержанными чувствами в обработке маэстро Хосе для хора стали ещё более ароматными и очень привлекательными. Жемчужинки!

Постепенно, постепенно складывался сборник времени не хватало Семья Хосе жила трудно, приходилось подраба-тывать. Он, например, на московском телевидении вёл уроки испанского языка, платили гроши, его дети болели всё время от московского климата но всё же сборник сложился и

Издательство приняло его с удовольствием, поставило в план, и уже готовило к выпу-ску Но в это время вместо профессионала и редактора с большим стажем, с отменным вкусом

Ольги Осиповны Очаков-ской назначили комсомоль-ский кадр э, нет, фамилии у него не было, как и лица, как и вкуса, и совести и т.д.

План изданий редакции немедленно перекро-или, сборник из плана немедленно выкинули, да он и физически исчез! Отвергну-тую рукопись не вернули!

Хорошие времена были: сусловско-брежневские!

Хосе уехал в Испанию в 1979 году. Он всегда знал,

что рано или поздно обязательно вернётся народину, в Испаниютак его воспитывали родители... но в Испании не признавали дипломы СССР о высшем образовании!..

Талант, конечно, заметен всюду, по-

скольку это подарок Бога живущим на земле! Хорошо, если окружающие, заметив талант, помогают ему раскрыться и служить для общего блага, а не угнетают его и не превращают в ла-герную пыль лишь за то, что он выше всесильных и безнаказн-ных властителей...

Хосе де Фелипе Арнаис, энтузиаст и фанатик хорового дела, стал своеобразным катализатором в Испанской столице! Через несколько лет после его приезда в Мадриде вместо одного хора возникло уже более полусотни! Он был приглашён в Национальный хор Испании и стал его руководителем, был профессором и заведовал кафедрой в Мадридской консерватории, объездил с коллективом Сарсуэллы, как художественный ру-

ководитель хора и его Главный дирижёр, весь мир! Руководил многочисленными хорами и необыкновенным Хором мальчиков августинского монастыря Эскориал, в котором вот уже пол-тысячи лет (!) воспитываются наследники королевского трона!

К сожалению, нет слов для того, чтобы передать пение этих сорока ангелов под каменными древними сводами. Могу только сказать, что это одно из незабываемых музыкальных событий моей жизни!

Хор Политехнического института, который основал маэстро, завоевал многочисленные награды и призы, объездил все континенты, а летопись его существования за четверть века составила более 13 томов! Сам же маэстро Хосе был награждён Золотой медалью этого учебного заведения, которая вручается профессорам за выдающиеся успехи в обучении студентов и научные достижения!..

Есть чудеса на свете! Есть! Мы сидим с Хосе в де-ревушке рядом с Мадридом, она называется Маралсарсал (в переводе ежевика), сидим за большим столом и

Х.Фелипе и М.Садовский.

Окрестности деревни Маралсарсал, 2008 г.

разбираем чудом сохранившиеся в его архиве черновики обработок пропавшего сборника! Какое счастье снова быть рядом и работать вместе, отвлекаясь на воспоминания о том, как звучал в хоре тот или иной номер. Ведь часть из представ-ленных в сборнике обработок была впервые исполнена их автором с ребятами хора Дворца пионеров более тридцати лет назад!

Неугомонный маэстро сегодня руководит четырьмя хорами, преподаёт, консультирует, участвует в жюри хоровых соревнований в разных странах мира, в том числе и в России, обожает свою Испанию и часами сидит за рулём, колеся по её дорогам!

В его доме на стене несколько фотографий, где Король с благодарностью после концерта на фоне зала или на приёме во дворце пожимает руку Маэстро Хосе!

Он говорит мне вдруг, остановившись посреди деревен-

ской улицы:

Знаешь, я так горжусь своей Испанией! И смотрит вокруг так, будто сейчас поднимет руки, покажет ауфтакт, и зазву-чат окружающие нас, возвыша-ющиеся в несколько рядов, как будто они стоят на хоро-

Король Испании Хуан и королева София

благодарят Х. Фелипе после концерта хора мальчиков августинского монастыря эль Эскориал

вых подмостках, горы!

Мы закончили нелёгкий возврат в прошлое, чтобы вернуть настоящему и будущему эту работу, и Хосе написал мне на титуле рукописи: Мишенька! Рукописи не горят. Благодаря тебе появилась эта тетрадь спасибо огромное. Хосе Фелипе. И дата 4 апреля 2007 года. Теперь сборник в другом издательстве и ждёт очереди на выход в свет.

Надеюсь, это случится.

ВЕСЁЛАЯ ТЕТРАДЬ

Драгоценные строки

Мой дорогой соавтор, композитор Зиновий Компанеец, был на тридцать пять лет(!) старше меня! В начале семидесятых двадцатого века я писал о нём в журнале Со-ветиш геймланд.

С его слов:

Я музыку сочинять рано начал на рояле сам и исполнял! Вот представляете, тогда ещё Зиновий Львович меня на вы называл, в начале знакомства, а мне лет двадцать пять, представляете, отец меня за ручку ведёт, я ему чуть выше колена, идём по

коридору консерватории, а навстречу большой такой человек, огромный дядька! Останавливается и спрашивает сверху: это, мол, кто такой и что тут делает?.. Оказалось нас повстречал Глазунов... Александр Константинович! Ректор Петербургской консерватории!.. Вот так! Когда было?.. Ну, давайте считать... Это ещё до революции... задолго... лет за десять мне шесть лет было, значит... Я ему свои опусы играл! Ха-ха-ха записывать нотами не умел играл по памяти

Да моя мама тогда только родилась! Он для меня был легендой из прошлого века. Его рассказы о бурной жизни

страны во время революции, в двадцатые годы, о поэтах Сере-бряного века просто завораживали, это были лекции самого лучшего Университета: дружеские, откровенные и бесконечные. Каждая встреча новый неожиданный рассказ о ком-то, о чём-то, чего не найдёшь в книгах, а особенно в те 60-80-е прошлого века, когда в Ленинке в Москве не выдавали ни Хлебникова, ни Гумилёва, ни Киплинга, ни Гиппиус, ни Мережковского и т.д.

Мы чаще всего встречались у него в квартире на Миусах в композиторском доме, где жил его учитель Рейнгольд Морице-вич Глиэр, в том же подъезде, кстати! И Сергей Сергеевич Про-кофьев а рассказы о них, чего стоят! Часто мы шли пешком в Союз композиторов по улице Горького вниз к Телеграфу, и как это было замечательно! Он и Москву знал и помнил прекрасно, рассказывал, где что снесли, что построили я будто перено-сился в пушкинское время

вот уж по Тверской Возок несётся чрез ухабы, Мелькают мимо будки, бабы, Мальчишки, лавки, фонари, Дворцы, сады, монастыри, Бухарцы, сани, огороды, Купцы, лачужки, мужики, Бульвары, башни, казаки, Аптеки, магазины, моды, Балконы, львы на воротах

И стаи галок на крестах.

Это непередаваемые впечатления!

Зиновий Львович не старел, это слово к нему вообще не имело отношения всегда в прекрасно сшитом костюме, элегантный, с быстрой реакцией, всем интересующийся, в курсе всего нового, значительного, важного

В Советском Союзе не существовало звания Народный композитор, было Народный артист, Заслуженный деятель Иногда их присваивали творцам музыки. У Зиновия Львовича

Заслуженный появилось только под конец жизни, а на самом

деле он был народный из народных! Перенародный просто, я бы сказал! Хотя бы потому, что вся огромная страна СССР несколько десятилетий (!) начинала свой день под его мелодию: На зарядку! На зарядку! На зарядку, на зарядку становись! Вот и всё. Обычное дело теперь сказать шаблонно: если бы он больше ничего не написал в жизни, то имя его уже навсегда бы сохра-нилось и т.д. это оставим для панегириков журналистам и чиновникам от искусства, но представим себе другое: сколько поколений выросло с этим призывом, сколько дней да круглый год, сколько лет да всю жизнь И сегодня новые ребята, не знающие прошлого, не желающие его ведать, всё равно с этой песней. Зиновий Компанеец На зарядку становись! стихи Якова Белинского.

У него была такая жилка-юморинка, железа такая с рож-дения он шутил мягко, добро и его песенки для детей както прирастали к душе... Поймает ухо мелодию, и всё осталась песенка в тебе...

Вот мы такую песенку сочинили для малышей Арбузи-

ки.

На солнце греют пузики Арбузы карапузики,

В пижамках полосатых Они рядком лежат.

На солнце загорает, На солнце загорает, На солнце загорает

Арбузный детский сад

Композитор радуется находке поэта и обыгрывает её ма-стерски

Работать с Зиновием Львовичем удовольствие! Он никогда не раздражается, никогда не говорит ни о ком плохо, никогда не отказывает редакциям в просьбах, а слушателям во встречах, выступлениях

Ещё в самом начале знакомства и совместной работы мы сочинили песенку Весёлый воробей. Такой незамысловатый рассказ о двух мальчиках, которые спасли замерзающего во-

робья: Как-то с другом Васей спешили мы домой,/ Подгонял нас ветер студёный ледяной Спасли мальчишки воробья, отогрели, накормили, и Он для друзей/ Поёт, как соловей, / Поёт, поёт, поёт, поёт, /Поёт, как соловей! Песня, как говорится пошла. Сразу и широко. И на радио, и в сборниках, и в песенниках, а главное ребята её заметили и запели.

Нас это очень обрадовало, можно сказать вдохновило. Стали мы добавлять к этой песенке Весёлый филателист,

Весёлый светлячок, а на Новый год Весёлый новый год Ну, из самих названий понятно, что песенки были весёлые,

с юмором, прилипчивые. Компанеец был большим мастером на это запоминались песенки на раз. Постепенно их стало десять сборник целый, и назвали мы его Весёлая тетрадь Сейчас перебираю в памяти работы с Зиновием Компа-нейцем, которые получились Цикл хоров без сопровождения

Четыре сестрицы и песня Зарница, которая стала гимном этой популярной игры, Арбузики для малышей и Сто ша-гов о первой любви, Солнце и дружба, Мы уходим дале-ко, которая попала в разучку.

Тогда популярные у ребят песни разучивали по радио стихи, мелодию отлично это делал Виктор Сергеевич Попов теперь даже и помина этого нет, а жаль! Выплеснули в пере-стройку и дитя вместе с водой, а ведь Редакция вещания для детей и юношества на радио считалась одной из самых профессиональных какие передачи: Клуб знаменитых капита-нов, Пригласительный билет, КОАП, Разучка много, много первоклассных передач было, и слушали их ребята! И взрослые! Да ещё как! А актёры трудно назвать хоть одного из самых знаменитых, кто бы с радостью не принимал участия в передачах этой редакции радиоспектакли, музыкальные сказки

Это, как говорится, лирическое отступление

Работал композитор во многих жанрах сочинял камер-ную музыку и делал обработки народных песен, писал, как тогда называли, массовые песни, создавал партитуры для хора, участвовал в театральных постановках, но всё же, мне кажется,

самые большие удачи его песни для детей разных возрастов от малышей до старшеклассников.

Почерк у Зиновия Львовича размашистый, стремительный, но вполне разборчивый. Почему-то против обыкновения к одному из выступлений на Радио перед микрофоном, когда он представлял нашу очередную работу, он приготовил себе шпар-галку! Целый лист писчей бумаги с двух сторон испещрён до единого сантиметра его строчками как он сохранился, этот ли-сток посмотрите, почитайте несколько строчек пожелтел, края разлохматились я его бережно храню, и когда смотрю на него, слышу голос Зиновия Львовича, вижу его одетого по форме: брюки тщательно отглаженные, рубашка непременно с галсту-

ком, поверх толстый махровый халат, перетянутый кушаком из того же материала так он всегда дома садился работать это было торжественное свидание с Музыкой! И голос его звучит, композиторский, чуть надтреснутый, но хорошо знакомый и до-рогой

БЕЗ ЛИШНЕГО НЕ МОГУ

Михаил Светлов

Я думаю иногда: интересно было бы составить Книгу мудрости, не вроде Опытов Монтеня, но тоже науку жизни по разумению многих моих старших товарищей, знакомых и друзей. Я, однажды получив эти концентрированные взгляды и устои, потом применял их всю жизнь. Стремился так жить.

Ну, например, Илья Львович Френкель, мой наставник, назначенный мне Комиссией по работе с молодыми при СП, а в дальнейшем ставший моим близким и дорогим другом, в

самом начале нашего знакомства у себя дома назидательно внушал мне в ответ на просьбу какого-то малосимпатичного журнала предоставить им стихи и мой категорический отказ:

Миша! Печататься надо всюду! Знаете, почему? Меньше места дуракам останется!

Хм казалось бы сомнительный совет, а на самом-то деле?! А незабвенный и тоже дорогой мой друг, Вано Ильич Мурадели, по поводу моих сомнений: Зачем я Вам нужен, когда у Вас есть более именитые либретисты и версификаторы?, довольно резко и внушительно изрёк: Ты мне поэтический мак-

симум, а я тебе прожиточный минимум!

Правило основательное и полезное, по крайней мере в первой своей части я стараюсь не отступать от него, какая бы работа ни пришла

Я называю этих людей друзьями с их слов они так решили. С моей стороны, конечно, это было бы просто нахальством

друзьями именовать их, которые вдвое старше меня, если бы они так не думали.

А дорогая Лидия Борисовна Либединская учила меня в очереди за мздой по бюллетеню в Литфонде: Миша, почему я Вас редко тут вижу? и продолжила на моё объяснение, что я лучше дома полежу, чем тащиться в районную поликлинику за бюллетенем, Вы совершенно не правы! Нельзя ни рубля прощать этой власти! Имелась в виду Советская.

Великая, действительно великая балерина, солистка Большого театра сразила меня на репетиции, когда увидела, что я както жмусь и стремлюсь к выходу. Диалог был быстрым и резким: Ты что уходишь? У тебя нет времени? с неё пот бежал

градом.

• Да не в этом дело, у Вас что-то не получается, мне кажется, из-за меня, я Вам мешаю!..
• Я когда репетирую, мне ничто помешать не может!!! Понятно? Сиди! возразила она и, отойдя на два шага, обернулась. Знаешь, что плохому танцору мешает?.. вот именно: яйца!

Что касается потрясающего афоризма Михаила Аркадьевича Светлова, ставшего для меня настоящим кредо жизни, я услыхал его в Большом зале ЦДЛ на вечере, посвящённом 60-летию Светлова 24 июня 1963 года.

Приткнуться негде было, и билеты нам, не членам СП удалось достать с великим трудом.

Наверное, люди хорошо знавшие поэта, уже не раз писали об этом юбилее, но для меня он был любимым поэтом и острос-ловом. Тут он блестяще подтвердил и то, и другое.

Видно было, что он крепко подшофе, и язык не очень его слушается, но зато мысль работала чётко и выразительно: Я могу прожить без необходимого, начал он и остановился. Все замерли А Светлов продолжил: Но без лишнего про-

Михаил Светлов

жить не могу! Зал, возможно, принял это, как шутку смех и аплодисменты перемешались, и долго зрители не могли успокоиться, тем более, что от Михаила Аркадьевича всегда ждали острого слова

А мне стало очень грустно. Я знал, что он страшно болен. Болен неизлечимо Лидия Борисовна Либединская как-то звала меня навестить его в больнице я, глупец, постеснялся на меня вообще больница наводила тягостное впечатление, и мне казалось неудобным смущать поэта, которому плохо Потом, совсем незадолго до его кончины, в каком-то перерыве между лежаниями поэта в больницах, я случайно встретил Михаила Аркадьевича в ЦДЛ внизу, рядом с гардеробом было пусто, только уборщица протирала мраморный пол тряпкой, накинутой на швабру. Светлов тяжело опустился на банкетку около зеркала. Болезнь изну-рила его, и у него точно, по его словам, было не телосложение, а теловычитание Он подозвал эту женщину жестом, попросил сесть рядом, достал смятые листки из кармана пиджака и стал ей читать стихи только-только родившиеся. Ему нужен был кто-то, чтобы произнести стихи вслух Я был вторым невольным слушателем стоял, не шелохнувшись: и уйти нехорошо, и не хотелось, и приблизиться неудобно

Он знал, что конец близко шутил несите пиво раки уже есть И всё же не верил и надеялся:

Разве мы проститься захотели, Разве Аллилуйя мы споём, Если все мои сосуды в теле Красным переполнены вином!

Всё моё со мною рядом, тут, Мне молчать года не позволяют. Воины с винтовками идут, Матери с детишками гуляют.

И пускай рядами фонарей

Ночь несёт дежурство над больницей, Ну-ка, утро, наступай скорей,

Стань моё окно моей бойницей!

Эти строфы от 12 апреля а 24 сентября 1964 года его не стало

Стихи было то лишнее, без чего поэт прожить не мог!

А его лишали возможности печататься чуть не 20 лет!

Я понял, понял о чём он говорил со сцены, и мне было страшно афоризм этот так крепко осел в памяти, так зацепил сердце, что остался во мне навсегда

В перерыве вечера мы с поэтом Вадимом Рабиновичем подошли к Михаилу Аркадьевичу и протянули ему книжки для автографа Он поинтересовался у Вадима: Как ваша фами-лия? и написал: Вадиму Рабиновичу от главного антисе-мита! И расписался. Видно было, что ему тяжело стоять, он взял из моих рук свою любимую книжку Яблочко-песня и только поставил подпись на титуле. Но я вижу тут его поистине бессмертный афоризм: Я могу прожить без необходимого, но без лишнего прожить не могу.

ВСЁ ВОЛНОВАЛО НЕЖНЫЙ УМ

Арнольд Гессен

Строчка эта волшебная всем известна, а вот книга с таким названием основательно забыта, и автор её Арнольд Ильич Гессен подзабыт основательно во времена всеобщей поно-жовщины, безумств накопительства, ограбления и новояза. А в конце шестидесятых и в семидесятые годы его книга

Всё волновало нежный ум и его имя были широко известны, хотя относились к ним, как и ко всякому явлению, по-разному. Именно явлению

Плеяда российских пушкиноведов великолепна, и нет нужды доказывать это. Среди этих учёных немало удивительных популяризаторов известных, любимых, почитаемых, чи-таемых и вдруг возникает Арнольд Гессен со своей книгой, посвящённой творчеству юного Пушкина...

Арнольд Ильич никогда не претендовал на роль пушки-новеда и даже не намекал на это, а, насколько я мог понять из моего общения с ним, писал свои книги... для себя! Как дневник, то есть настолько искренне, насколько это позволяли его мироощущение и душа, потому что всякий, пишущий дневник, в глубоком подсознании рассчитывает на прочтение его страниц когда-нибудь потом пусть даже не формулируя этого, не признаваясь себе в горьких раздумьях о неизбежном конце, но это истинно так Ибо, если не для кого писать, то не напи-шется! Мне представляется, что на закате своей жизни Гессен

почувствовал необходимость сформулировать: что для него Пушкин (наверное, чтобы понять, что есть он сам), и он поделился своими мыслями о поэте с друзьями, то есть с нами

Но главное, его почтенный возраст наложил такой отпечаток достоверности на все его работы, что они изначально, необъяснимо, интонационно как бы подразумевали: это было именно так! Я знаю, я (почти) видел это! Можно придраться к этому почти, а можно поверить в него, ибо представьте себе: когда он родился, ещё жива была Анна Петровна Керн! Которой Пушкин написал Я помню чудное мгновенье, / Передо мной явилась ты один из величайших шедевров мировой лирики И когда мальчик Гессен прибавил к своим годам ещё восемьдесят два(!), то написал первую книгу о Пушкине

Набережная Мойки, 12. А в 1965 году Всё волновало нежный ум. Он, как будто, сам был удивлён тем, что сделал, и в автографе, на титуле подаренного мне экземпляра, пишет именно с восклицанием: Эта книга написана мною на 88-м году жиз-ни!. Что запоминается: автограф поставлен моей авторучкой, заправленной зелёными чернилами

Многие известные факты можно было почерпнуть не из книг, а из уст человека, видевшего и пережившего глобальные события истории России! Он был корреспондентом газеты

Русское слово в Государственной думе всех созывов. Досто-верность рассказанного распространяется и на другие книги писателя.

А действительно, написана книга в то время, когда со дня рождения поэта прошло 170 лет!!! Разве? Всего сто семьдесят

Арнольд Гессен

Гессену за девяносто. Вот приглашение на вечер, посвящённый такой удивительной дате, в Дом детской книги. Не в шумный зал, а без репортёров и телевидения скромно в круг его почитателей, друзей Он никогда в своей жизни прежде не писал книг. Но сколько повидал! И на закате своего века делится с нами тем, что пронёс в душе через десятилетия, что дорого ему и это остаётся во мне и дарит мне удивительную возможность Керн, Пушкин

Я слушал Карузо в Египте. Аиду Верди ставили на фоне пирамид очень красиво! это вдруг к случаю вспоминает он в разговоре Тут уж, действительно, трудно не завол-новаться, когда собеседник в три раза старше (!), когда у него совершенно светлый им и острая память, и он так доброжелательно и заинтересованно делится своими богатствами!

Мне повезло я часто встречал людей, которые хотели, стремились поделиться богатствами своей души, накопленны-ми за жизнь! Эти уроки не забылись, не пропали но как горь-

ко, что часто они сетовали: Никому ничего не надо Я тогда списывал это на власть, на зажатость общества, на придавлен-ность людей Увы! А что сейчас, во времена декларируемой демократии? Стало лучше? По-другому?

Арнольд Ильич плотный, невысокий, удивительно спокойный, с благородной эспаньолкой и глазами, раскрытыми тебе издалека. Пожатие его руки энергично и скупо ведь эта ладонь, как фильера, держит и пропускает сквозь себя ниточ-ку истории и я каждый раз, во время встречи, удивляюсь, что нахожусь рядом с ним, с ходячей историей, понимаю, какое это счастье, и не могу высказать ему свои чувства, потому что они явно будут в разрез с тоном нашей беседы, когда мы идём по Тверской из Гнездниковского переулка, или встречаемся в ЦДЛ, или где-то случайно в Детгизе.

Очень забавно было, когда на заседании Детской секции в Союзе писателей вдруг хватились и узнали, что Гессен не член Союза и не выражает никакого беспокойства по этому по-воду Он существовал как бы сам по себе или благородно не подавал вида. Что рваться в члены СП, зачем? Для престижа? Из-за квартиры, Дома творчества, Бюро пропаганды? Какие ещё льготы старались получить многочисленные члены этого Творческого Союза, особенно те, кто мало имел отношения к писательству!? Даже для такой огромной страны шесть тысяч или даже больше, членов Союза это многовато было! Дело прошлое и даже вспоминать об этом не хочется

Во время моих жизненных передряг, переездов, переме-щений кто-то оставил себе на память другие книги Гессена, подаренные им мне, может быть, на память обо мне оставили? А эта, Всё волновало нежный ум и ещё одна, тоже о Пушкине

Рифма, звучная подруга со мной, где бы я ни был И уж буквально всегда со мной в кожаном специальном чехле Евгений Онегин. Вероятно, с тех пор Эта пушкинская энциклопедия мой советчик, доктор, камертон, духовник во всех жизненных ситуациях

СЛОВА ДОРОГОГО ДРУГА

Олег Хромушин

В послевоенные годы был такой лозунг Книга лучший пода-рок! По сути своей совершенно точный. В пору дефицита всего, и книг в том числе, книга, без сомнения, была лучшим подарком. Книги дарили с трогательными надписями ко всяким торжественным датам, к семейным юбилеям, к дню рождения или окончанию очередного класса школы... У меня ещё хранятся книги с дарственными надписями мамы и папы: За-нимательная геохимия, Дерсу Уза-

ла, Детство. Отрочество. Юность Льва Толстого...

Времена эти ушли в небытие и унесли с собой замечательную традицию. Книги, правда, иногда дарят, но дорогие, хорошо изданные, и не оставляют на них никаких автографов. Почему? Ведь это на память! Говорят, что при случае книгу и продать можно, а испорченную надписью, кто ж возьмёт! Но во все времена книги с автографами ценились букинистами выше, чем чистые, особенно, если это был автограф человека известного...

Не дарят теперь друзья друг другу книги. Нет. Хочется удивить чем-то необычным, диковинным... а книга, практически любая, всегда отыщется в магазине... И поэтому автографы не пишут... Зря, по-моему, очень зря... такая замечательная память автограф на книге... И как ещё может высказать близкий

друг тебе своё расположение и любовь в обыденной жизни это даже странно... может, на каком-то торжестве в виде тоста. Тост забудется, а автограф навсегда...

Прошу прощения за это лирическое отступление. Оно как раз по поводу автографа очень близкого мне человека, моего дорогого многолетнего соавтора, замечательного композитора Олега Николаевича Хромушина...

Очевидно, в конце семидесятого года прошлого, двадцатого века... может быть, в начале семьдесят первого... музыкальный редактор Всесоюзного вещания для детей и юношества Геннадий Алексеевич Крылов предложил мне написать цикл песен для детей. Я, конечно, первым делом поинтересовался, кто композитор? И услышал: Пиши... приноси... потом вместе подумаем..!

Честно сказать, ответ не очень-то порадовал. Я люблю писать песенные стихи для определённого композитора... обсудить с ним, что да как, посоветоваться... у каждого ведь своя манера, свои вкусы, задумки, а песня дело общее, но...

И вот... стихи готовы, и даже прошли все сита Веры Дми-триевны Хрусталёвой литературного и моего самого первого в жизни редактора... Наконец, тексты переселились в редакцию с моего стола они собственность Крылова, а я и забыл о них скоро...

Через некоторое время Геннадий Алексеевич снова позвонил: Нашёл композитора!

• И кто же? спрашиваю.
• Хромушин Олег Николаевич из Ленинграда. молчим оба, Не знаешь такого?
• Не знаю! подтверждаю я.
• Он тебе звонить будет, не возражаешь?
• Не знаю... сомневаюсь я.
• Ну, я ему стихи отправляю, ладно?!

Ладно! соглашаюсь... Чего им валяться, в самом деле? думаю. Отправляй!

Хромушин позвонил мне довольно скоро... высокий голос... не поймёшь: молодой? старый?

Я бы хотел Вам кое-что поиграть, говорит. Я на три дня только из Ленинграда в Москву... Где бы нам встретиться удобнее, чтобы поработать немного? я не успеваю отвечать.

У меня в номере в гостинице нет инструмента... А у вас пианино есть?

Есть... говорю. Только, знаете, у меня ремонт... по-белка кругом, замазка всякая... Не боитесь испачкаться?..

Через час звонок в дверь в моей пятиэтажке. Открываю и... будто не открывал весь дверной проём заполнен человеком, что в ширину, что в высоту! И такое располагающее лицо! Он весь какой-то золотистый, светящийся, и ш у него, когда он произносит моё имя чуть длиннее, но это не шипение змеи, а танец капли на раскалённом металле...

Кажется, всё вчера было: среди ремонтного разора за пианино, выглядывающего из-под засыпанных побелкой газет, на круглом стульчике сидит человек. О положил свои большие, поросшие рыжеватыми волосками руки, на клавиатуру и смотрит на меня, потому что я стою как-то неудобно около угла инструмента, мне и пристроиться больше негде...

И началась Музыка... а потом... Потом борьба за эти наши песни, которые объединились в кантату. Очень боялась власть всего хоть мало-мальски нового, выбивающегося за рамки приня-того, обкатанного, разрешённого. А тут свинг в песнях для детей!

Шесть песен. Кантата. Свой внутренний сюжет и музыкальная драма-тургия. Интересно, весело, вкусно! Их записал новый детский хоровой коллектив Детский хор Всесоюзного радио, который потом стал ... Теле-

видения и Радио... Т. Окопная, О. Хромушин, М. Садовский

под руководством Виктора Сергеевича Попова... Коллектив вскоре стал знаменитым, отягощён-ным призами, лауреатски-ми званиями, и Попов уже профессор и знаменитый дирижёр!.. А тогда, чуть раньше, до записи... я зна-комлю с ним Хромушина и снова слушаю песни, и уже могу радоваться и восхищаться... нет: лико-вать! Всем стало ясно, что к детям пришла новая музыка так для них ещё не писали! Свинг, как свежий ветер, ворвался в устои детской песни! Но... не для всех это радость. И хоть за-

пись прошла успешно, с оркестром под управлением знаменитого дирижёра Юрия Васильевича Силантьева, до эфира этим песням оказалось очень далеко...

Много инстанций проходило каждое, даже самое маленькое произведение прежде, чем его могли по радио услышать люди... одна из последних подписей под музыкальным опу-сом главного музыкально редактора Всесоюзного радио Г.Н. Черкасова. Не знаю, какая мина была на его лице после прослушивания, но вердикт гласил: В эфир можно дать только пять песен. А Наш учитель самый лучший ни в коем случае! Что так напугало музыкального чиновника? Новые ритмы, новые непривычные гармонии, откровенный свинг и блестящая джазовая партитура? Он, конечно, предполагал, что скажут наверху по поводу такого... а там, наверху, сам Лапин! Председатель Гостелерадио, всесильный владыка советского радио и телевидения десятки лет...

Не спешите называть это мышиной вознёй ... Оказывается, это cтало лишь началом сюжета. Мы-то этого не могли предвидеть!

В Минске проводился Всесоюзный праздник детской песни ежегодный слёт хоров со всей страны! За право выступить там соревновались коллективы республик, шли отбо-ры, начиная со школ и до самых известных коллективов... там были премии, грамоты, места, призы, пресса, эфир, телевидение... мощная советская помпа...

Открывал праздник Хор Всесоюзного радио под управлением Виктора Попова. Дирижёр повернулся лицом к своим хо-ристам и... без объявления вдруг первой в зал ворвалась песня!

Наш учитель самый лучший с рефреном:

Наш учитель самый лучший! В каждом классе говорят!

И мы сами проверяли:

В каждом классе повторяли:

Наш учитель самый лучший! В каждом классе говорят!

Да, да! Не Партия наш рулевой! А самый обыкновенный школьный учитель! Это о нём песня, которая открывает праздник!

Жаль, что авторы не присутствовали при этом, как рассказывают, триумфе! Нас с Хромушиным на праздник не пригласили. Туда поехали те композиторы и поэты, которым уже заранее были приготовлены лавры... Пришлось хору бисиро-вать эту песню (при строгом ограничении исполнение без биссов!), и смята была программа выступлений, и не те песни, которые уже были намечены к призам априори, их получили... Не буду называть привычные в то время официозные фамилии, которые оказались, увы, оттеснены не по указке и протоколу, а волей слушателей!

Благодарить Виктора Попова за его гражданский поступок? Да он бы посмотрел на меня, как на сумасшедшего, и наверняка сказал бы своим сипловатым голосом: Ну, конечно! Да, ладно!

Это маленькие пульки, которые попадают в сердце и...

Хромушин Олег Николаевич по моему глубочайшему убеждению ушёл из жизни безвременно...

В свои 17 лет он подался добровольцем на фронт, успел побывать и на Западном против Германии, и на восточном в Манчжурии... сражался на передовой, руководил военным по-левым духовым оркестром, а после Победы созданным им оркестром суворовцев... когда-то, мальчишкой, он сам играл в подобном коллективе... Эхо тех лет трагически донеслось до мирных послепобедных дней.

Вот как он сам вспоминал об этом:

3 августа 1942 года немцы вошли в мой родной Ставро-поль (на Кавказе С.М.). Мне было 15 лет. Во время оккупации родители нигде не работали, а я халтурил на домре-теноре в оркестре народных инструментов, созданном нашим бывшим пионерским руководителем на частных условиях. Все бы ничего, но однажды я проявил патриотизм. Как-то, прогуливаясь по улице, я обнаружил на стене листок с частушками, ругающи-ми Сталина и вообще нашу систему. Возмущенный за своего вождя, я сорвал листок и отдал своему руководителю... А уже после войны, в апреле 1950-го, был арестован по 58-й статье (измена Родине) по обвинению в написании частушек анти-советского содержания в 1942 году...

Это много позже выяснилось, кто написал донос и что в том доносе... Можно сколько угодно недоумевать и разводить руками... такое творческое время было в советской стране! Сочиняли все... кто что мог...

Вышел на свободу Олег Николаевич только после смерти тирана... вот этих потерянных в неволе лет, что надорвали его сердце, он и не дожил... Сам Олег не любил вспоминать и говорить об этом, тем более публично. Я узнал о тех событиях только, когда попросил его набросать несколько слов, так сказать, автобиографических. Мне предстояло написать предисловие к его или нашему общему, уже и не помню, сборнику... Этот ли-сточек с его разборчивым, детским почерком и сейчас на столе... строчки скатываются вниз с правой стороны неразлинованной

бумаги и под ними такая характерная его подпись: большое О, а дальше, будто утончающий-ся и извивающийся хвостик фамилия... Много лет спу-

стя на нашем очередном авторском сборнике песен Олег Николаевич написал мне: Любимому поэту, с которым у меня началась детская творческая эпопея

Феде Садовскому!

Почему Феде это другая история. Я его в шутку называл Вася, он меня Федя.

Общались много: дома, в редакциях, работали вместе, ездили на встречи со слушателями, записи, концерты часто, очень часто вместе в Москве и Ленинграде и по телефону... разве придёт в голову вдруг сказать такие слова, которые появляются в автографе... вспомнить бы, что я ему в ответ написал?!

Тридцать лет дружбы не перескажешь... но они встают за этими дорогими сердцу строчками...

3

17

Драгоценные строки

ЖИЗНЬ МУЗЕЯ

Странная история: в Москве очень долго не было музея Александра Сергеевича Пушкина. Он здесь родился! Дом, где это произошло, не сохранился!.. Многие дома, в которых он бывал, теперь разрушены, снесены

В год столетия со дня смерти поэта, в проклятом 1937 была организована выставка, посвя-щённая этой трагической дате. Разместилась она в Историческом музее на Красной площади

более чем в двадцати залах Вот и получился музей Пушкина, но во время войны все экспонаты эвакуировали, а после Победы в Москве не отыскалось места для такой большой экспозиции. Подумали, подумали и отправили все драгоценности в Ленинград получился музей Пушкина в Ленинграде

Только в 1957 году был подписан указ о создании Музея Пушкина и передаче ему дома с прилежащей территорией на углу Кропоткинской (Пречистенки) и Хрущёвского переулка. Были указ, дом для Музея только ни одного экспоната, никаких фондов ничего, что составляет Музей, не было! Но нашёлся энтузиаст, влюблённый в Пушкина ИФЛИец Александр

Зиновьевич Крейн, можно сказать созидатель этого музея Человек он был необыкновенного обаяния, и общаться с

ним хотелось бесконечно Москвичи, когда узнали об учреж-

дении Музея и о его трудностях в создании фондов, начали нести свои драгоценные реликвии рассказы об этом могут составить десятки томов, и о каждом подарке, о каждой мело-чи Александр Зиновьевич так говорил, что всякий, кому по-счастливилось услышать, невольно задумывался: а что я могу подарить Музею Пушкина, как я могу помочь.

И в 1961 году, наконец, произошло долгожданное: сразу после Нового года открылись двери отреставрированного ста-ринного московского особняка для посетителей!

В замечательной книге Александра Крейна Рождение музея написано об этом очень интересно, увлекательно. Казалось бы, такое название не предполагает, что будешь читать её, не отрываясь, и ещё, и ещё раз возвращаясь ко многим стра-ницам Совершенно очевидно, что без москвичей Музей бы не состоялся! Здесь многие экспонаты дары! Мебель, реликвии пушкинских времён, портрет Пушкина-мальчика! Чтобы понять и представить себе ценность и, не столько материальную, этих подарков, надо прийти и окунуться в атмосферу его залов, погрузиться в экспозиции. И по многу раз!

Возможность познакомиться с Александром Зиновьевичем случилась, когда Григорий Левин привёл группу своих

магистральцев для выступления на вечере поэзии. Это был счастливый день! Удивительная атмосфера в зале, замечательная публика и, конечно, знакомство с Крейном: элегантным, красивым, обаятельным, удивительным эрудитом и буквально пропитанным духом Пушкина!

Он так увлекал своими рассказами, что действительно, думалось, а как помочь, что сделать? Александр Зиновьевич в разговоре совершенно однозначно отвечал на этот вопрос. Он был озабочен организацией, нет, вернее сказать созданием экс-курсий. Ему нужны были люди, которые могли бы вести экскурсии не традиционно, не формально, не ограничиваясь из-ложением общеизвестных фактов и пользуясь указкой. Музею нужны были энтузиасты, влюблённые в Пушкина, которые по-своему могли бы рассказать о том, кто такой для них, для всех нас Пушкин Александр Зиновьевич всех приглашал послу-

шать, как штатные экскурсоводы ведут посетителей по залам: взрослых, и школьников целыми классами, старых коренных москвичей и туристов-гостей

Но что совершенно замечательно, он сам, Александр Зиновьевич приглашал друзей индивидуально пройти с ним по залам своего любимого детища, не в группе, не днём, чтобы не мешать регулярным экскурсиям, а вечером, когда вход уже закрыт для посетителей. Кроме всего прочего, что побуждало его к этому он верил, что увлечёт кого-то, и человек этот сам станет экскурсоводом!

Стало совершенно тихо, еле слышно проезжали редкие машины по Пречистенке тогда, в начале 60-х в столице ещё далеко было до автомобильного сумасшествия. Александр Зиновьевич погасил люстры, остался только дежурный свет, фонари с улицы причудливо бликовали сквозь занавесы и шторы, стенды приобрели неожиданную глубину и контрасты, и голос дорогого гида, мягкий и ровный, доносился как бы оттуда, из этих оживших гравюр, портретов, из соседней с Онегинским залом комнаты, в которую приоткрыта дверь. Казалось, шелестят страницы книги, оставленной хозяином на банкетке, слышен скрип его гусиного пера, которое выпорхнуло из витрины и побежало по листу бумаги, оставляя на века гениальные строки и рисунки

Волшебное перенесение в Пушкинское время было так материально!

Редко когда в жизни ещё случалось подобное.

Нам нужны поэты, писатели, которые, как никто, могут рассказать о Пушки-не! это слова Александра Зиновьевича Время Крейна-директора было настолько уплотнено,

что написать и издать книгу Рождение музея ему удалось только в 1969 году.

Вот, что написал мне Александр Зиновьевич на подаренном экземпляре:

Михаилу Садовскому, молодому старому другу московского пушкинского музея с чувством симпатии и пожеланием успехов в его пушкинских начинаниях. 12.ХI.71 И очень интересная роспись

Это потому пожеланием успехов в его пушкинских начи-наниях, что я никак не мог решиться на роль экскурсовода, а Крейн слышал и знал мои стихи, посвящённые Пушкину, и помогал мне преодолеть мою неуверенность, вдохновлял, убеж-дал, что получится, получится

Трудно перечислить, сколько интересного происходило в этом замечательном культурном центре Москвы: знаме-

нитые артисты, музыканты, художники, поэты все получали здесь возможность общения с замечательной публикой. Лишний билетик спрашивали уже на выходе из метро! Какие интересные Учёные советы, заседания пуш-киноведов

Лучше всего это прочесть во второй книге Александра Крейна

Жизнь музея. И от первой до выхода в свет второй книги прошло десять лет!..

Сделано было невероятно много! В эти годы я часто бывал в музее и не только на вечерах и выступлениях, просто днём забегал повидаться с Александром Зиновьевичем. Он был из плея-ды удивительных людей, которых

каким-то непостижимым образом

собрал ИФЛИ. Большинство из них ярко проявились в искусстве страны, их след был бы ещё больше, если бы в сорок первом очень многие из них добровольцами не приняли удар фашистов на себя хорошо, что Крейн вернулся с фронта живым

Ещё через десять лет я писал:

Я был знаком с ИФЛИйцами, И жил в родстве с одним.

Ну, что сравнить с их лицами? А нет сравненья им.

Как удалось им выжить? Немногим, ну, а всё ж!?. Ведь их читали вы же, Прорвавшихся сквозь ложь,

ГУЛАГи, ополченья И Финскую войну, ЦК постановленья, Психушек тишину...

Как удалось сквозь годы Им веру пронести

И запаха свободы Не позабыть в пути.

Из декабристской дали Шагнуть в наш чёрный дом Под горький бряк медалей И с пушкинским стихом.

О ком они звонили

В задушенной судьбе, О тех, что схоронили? А значит, о себе!

Красивая порода Былая благодать, И нету генофонда Такую воссоздать.

А что бы нам ИФЛИйцами Облагородить дни, Полюбоваться лицами,

Их знать среди родни!

Александр Зиновьевич уже не был директором музея, заведовал научным отделом В России 70 лет старик. Увы! Он не сдавался: был, как всегда, подтянут, постоянно оставался на передовой и писал третью книгу спешил успел в 2000 году и вскоре ушёл из жизни

Примечательно к 90-летию Александра Зиновьевича Крейна был подготовлен Музеем и выпущен альбом-каталог

Книги с автографами в библиотеке А.З. Крейна. Это очень интересно

В середине 90-х Александр Зиновьевич сильно болел, перенёс сложную операцию ему нужна была помощь всякая и моральная, и материальная

Я спросил его, почему он до сих пор не член Союза писателей, но его смущал даже сам вопрос, он не умел ходатайствовать за себя, беспокоить кого-то, тем более, просить о чём-то На одном из заседаний Приёмной комиссии я рассказал о его положении и предложил ускоренным темпом исправить это недоразумение, тянущееся с советских времён, и все единодушно сказали: ДА! только ничего, по-моему, не произошло Но уже и поздно было Грустно заходить в мемориальный кабинет первого директора музея, замечательного учёного, собирателя, педагога Александра Зиновьевича Крейна. Всё там, как при жизни хозяина красиво, аккуратно, старинная мебель, какой-то пуш-кинский дух только очень пусто, сиротливо нет его самого,

не услышать больше ни его шагов, ни голоса

179

СТУДИЯ СТИХА

Драгоценные строки

В 1962 году появилась книга с таким названием Ильи Львовича Сельвинского. Её, конечно, сразу рас-купили. Увлечение поэзией было повальным! Залы стали малы стихи читали на стадио-нах! В то время много было книг подобного содержания Корнея Ивановича Чуковского Живой как жизнь и Лидии Корнеевны Чуковской В лаборатории ре-дактора, Клавдии Васильевны Рождественской За круглым столом много!

Во всех этих изданиях было столько опыта не только литературного, но житейского, столько мудрости и желания поделиться ею, что только не ле-

нись черпай! И молодые люди прильнули к этим изданиям! Походы в журналы и издательства и первые беседы с ре-

дакторами, конечно, были драгоценными уроками. Как правило, приходилось встречаться с настоящими профессионалами, знатоками и литературы, и литературного процесса! Они не только указывали на это не так, но знали, что пойдёт, что не пойдёт, как например, в мой первый выход в большой свет,

в Литературную газету и встреча там с литконсультантами Булатом Окуджавой и Владимиром Максимовым. Как правило, церберы сидели выше. Эти вышколенные, вымуштрован-ные солдаты от литературы получали уже на растерзание, то, что с великим сомнением в успехе, с риском, но надеждой, что

проскочит, допускали к ним литконсультанты и редакторы В этих книжках, которыми мы увлекались, можно было

с удивлением узнать о малоизвестных вещах, особенно, когда казалось, что изобрёл нечто новое, новаторское а на самом деле опять велосипед. Эти книжки учили и технике, и жизни, и умению видеть написанное, и оценивать своё, как чужое, как бы глядя со стороны

Ведь очень много людей в те годы пришло в литературу из разных специальностей врачи, педагоги, инженеры, рабочие, художники

Создавалось такое впечатление, что сочиняют (особенно стихи) все!

Да и книжка Сельвинского помогала не усомниться в этом! Вот первые её строки: Стихи нужны всем. В ранней юности наступает пора, когда человек с исключительной остротой ощущает прелесть мира. Зори и берёзки, звёзды и море, наконец, первые проблески любви вызывают в нём могучую жажду выразить всю эту красоту жизни в высоких, патетических словах. Жажда эта становится песней. В юности все люди по-эты.

Стихи нужны всем. И даже без восклицательного знака, так вот буднично и весомо.

Да и время само способствовало всё же война отошла и с поиском врагов народа вроде покончили ещё не стало снова страшно: Хрущёв ещё не стучал каблуком ботинка по трибуне и не показывал никому кузькину мать, а до шестьдесят восьмого было далеко

Самообразование с помощью таких книг шло скорост-ным методом!

Но авторитет этих авторов притягивал к ним настолько, что хотелось непосредственно пообщаться! А как? Слава богу,

Драгоценные строки

пора писем тогда ещё не прошла писали друг другу много вроде цензура не свирепствовала и письма не перлюстрирова-ли мы так думали

Я узнал, куда написать Илье Сельвинскому и получил от него ответ! Само по себе это было большой радостью для новичка! От такого поэта!..

Листочки написаны от руки крупным понятным почерком. Вот некоторые отрывки.

Вы хотите, очевидно, чтобы я сделал разбор из стихов, как делал это со стихами моих студентов. Но дело в том, что своих студентов я знаю, поэтому сразу вижу, куда они пово-рачивают. А о Ваших стихах что же я могу сказать? Нравится или не нравится? Из детских нравится Запонки. Из взрослых больше всего импонирует научная тема

Ох, эти запонки! Досталось автору за них! Записали в формалисты, раздолбали в Литературной газете

У моего

Пропали

папоньки

запонки.

Разбушевавшаяся критикесса раздраконила и ещё одно моё стихотворение Новый бант, а ещё больше перепало в той же статье поэту Борису Заходеру. От текста рьяной ВОХРОВ-ки от литературы явно тянуло душком 37 года

Главный тезис был сформулирован по-канцелярски в духе партийной дисциплины: чему, мол, поэты учат наших советских детей!?

В полемику включился поэт Валентин Берестов, целую полосу в Литературке написал Окатил зарвавшуюся кри-тикессу холодной водой, да ведь всю систему никакой водой на место не поставишь, от грязи не отмоешь. Перестройка ещё даже не брезжила. Многие тогда, большинство уверен, если бы им рассказали, что будет через тридцать лет в стране, ни за что бы (!) не поверили в такую возможность

А Сельвинский писал мне:

Но вообще говоря, если Вы добьётесь абсолютной ясности в научной теме, которую вы правильно связывае-те с лирическим миром человека Вы одержите великую победу.

Очевидно, даже это маленькое послание было мне очень важно, утвердило меня в том, что надо делать и как! Такие университеты давали много начинающему автору.

Если тебе доброжелательно говорит правду человек, которому ты веришь, который для тебя авторитет, меньше приходится блуждать и яснее становятся для самого себя собственные попытки найти правильную дорогу.

ДРУЖЕСКИЙ КРУГ

Драгоценные строки

Самое-самое начало 60-х. Ещё

время надежд и ровного дыхания.

Редакция Художественной ли-тературы в издательстве Малыш была заставлена столами и шкафами невероятно. Если приходило два автора одновременно к разным редакторам, то сесть из-за тесноты удавалось не сразу, порой приходилось выходить в коридор и ждать очереди. Но... незаметно эта комнатка превратилась в клуб. Тамара Александровна Носова заведовала этой редакцией и, думаю, вместе с нами, авторами, и ещё

двумя редакторами, Ири-

ной Николаевной Васич и Элеонорой Васильевной Степченко, удивлялись тому, что происходит: приходят авторы и тут же вслух читают стихи, сказки, и тут же их обсуждают. И тут же придумывают книжки, заглядывают художники и принимают участие в общей беседе... И все пьют чай с печеньем, или сушками, или, бывало, и с тортом (достать же его надо было)... Это была прекрасная школа!..

Ну, всех авторов не назвать, но тут, на таких, как теперь бы сказали, тусовках я познакомился с Виктором Драгунским, Иосифом Диком, Сергеем Вольфом, Виктором Важдаевым, Игорем Холиным, Николаем Халатовым, Евгением Рейном, Генрихом Сапгиром, Эммой Мошковской, Геннадием Цифе-ровым, Андреем Некрасовым, Леонидом Яхниным и ещё очень многими... Тут бывали и замечательные художники, иллюстра-торы детской книги Евгений Монин, Иван Бруни, Владимир Перцов, Юрий Молоканов, Виктор Чижиков, Виктор Пиво-варов, Михаил Петров, Борис Малинковский... ну, разве всех перечислишь?!

Эта атмосфера доброжелательности и заинтересованности в авторе несомненно исходила от главного редактора. Я застал хвостик Юрия Павловича Тимофеева в издательстве, но это недолгое общение дорогого стоит. Он был по натуре и, очевидно, воспитанию истинный демократ. Ни место, ни положение в литературе, ни авторитет его, как критика, ни известность никак не влияли на его умение уважительно общаться с разными людьми... Он подписывал в печать мою первую книжку. Она ещё была в работе, когда состоялся орга-низованный им семинар детских писателей в Доме детской книги. В тесном читальном зальчике на улице Горького, недалеко от Белорусского вокзала, сидели мы и буквально вни-мали тому, что говорил наш руководитель... Тогда неожиданно для меня выскочила в качестве примера моя Зебра, и Юрий Павлович подметил общий грех моих стихов: Придумывает здорово, а концовок нет! И Зебру выбрал для примера...

беда такая многих настигала, и вовсе не обидно было, что моё стихотворение стало примером разбора наоборот! Вот она школа! Первоклассная, первостатейная... Доказатель-ность и доброжелательность два её основных рычага... Я не только запомнил урок Тимофеева, я его усвоил, и часто потом отмечали разные критики и редакторы удачные концовки моих стихов и не только детских...

В те годы как-то неожиданно стало ясно, что по крайней мере в когорте названных авторов совершенно не работает

точно подмеченное поэтом Дмитрием Кедриным правило: У поэтов есть такой обычай: \ В круг сойдясь оплёвывать друг друга. Наоборот! Чувствовалась какая-то заинтересованность друг в друге, в удачной судьбе другого, не ощущалось толка-ния локтями и радостного зубоскальства по поводу чьей-то неудачи! Ещё этому способствовала регулярная встреча в ЦДЛ, организованная Львом Кассилем. Она называлась Наше по-полнение суть ясна из названия, польза была огромная: мы знакомились друг с другом, и нас узнавали редакторы из разных издательств, которые приходили на эти заседания в 8-ю уютную комнату дубовую гостиную.

Лев Абрамович не всегда сам вёл эти заседания, но задан-ный им дух доброжелательности, внимания к вновь приходя-щим, желание обязательно помочь и облегчить сложный путь вступления в литературу этот дух оставался всегда даже после его смерти правда, недолго. К сожалению.

Читали на этих заседаниях, обсуждали, бывало и огорча-ли оценками, но, мне кажется, всё было искренне и доброже-лательно Объяснить это? По-моему очень высокого уровня достигла в те годы литература для детей. Вот и всё. Личность никогда не будет заниматься мелочными укусами, дрязгами, разборками хотя, как известно, гений и злодейство две вещи совместные, к сожалению.

Книги с автографами большинства перечисленных авторов у меня на полке. Но ещё раз хочу сказать: надписи все похожи. Очень! Дорогому на память с наилучшими и т.д. И правильно всё, и искренне, но интересно, когда автограф даёт повод и позволяет воспроизвести хоть маленькую частич-ку той жизни, того времени, тех нравов, ситуации в стране и в издательском деле, в литературном цеху

Вот открытка Геннадия Циферова Циферов, Сапгир, Хо-лин, Мошковская они были старше меня лет на десять и больше, чуть раньше пришли в литературу, у них уже были книжки, имя, положение, и я очень благодарен им, что они при частых встречах подправляли, что-то подсказывали, просчитывали и реагировали на изданное

В другом издательстве Му-зыка, где я начал издаваться, появился новый литературный редактор Лариса Георгиевна Вигура. Детская редакция решила издать сборник рассказов современных детских писателей о композито-рах-классиках. В частности, искали автора для новеллы о Роберте Шу-мане моём любимом Шумане

это стихотворение моё знали здесь и решили со мной посоветоваться: кого?

Я не задумываясь ответил: Цы-ферова! На первый взгляд всем показалось это странным Паровозик из Ромашково, Про чудака лягушон-ка, Разноцветный жираф много разных очаровательных сказок с такой прекрасной доброй интонацией

Меня попросили найти Геннадия Михайловича и связать с редакци-ей Мы с ним через некоторое время пришли в редакцию вместе, а потом

Вдруг открытка от Цыферова. Очаровательный он был человек!

Надо же, специально отыскал Кустодиева, потому что, действительно, Лариса Георгиевна имела сходство с этим портретом а написал он так:

Миша с Новым годом! Читал тебя в России (Газета Сов. Россия М.С.)

Желаю удачи! А теперь о деле Я потерял Имя, Фамилию и телефон этой женщины. Правда, она не совсем Кустодиевская, но мне очень нужна.

Напиши побыстрее. Мой адрес Москва. Среднекисловский переулок д.5. кв.42. Телефон на всякий случай Б-3-32-35

А я его помню! Тогда легче было запоминать телефоны они были короче и не развращали память мобильники

Всё тогда у Цыферова получилось. Я радовался. Он приезжал ко мне. Книжки с его надписями остались, зачитанные детьми и внука-ми и эта открытка.

А вот надпись на книге Генриха Сапгира. Мы встречались не очень часто, но он всегда, как-то по-отечески

интересовался что и как по-отечески не только потому, что был старше меня, но и известность его была шире, Лианозов-ская школа тоже сильно и постоянно способствовала этому он меня часто звал приехать даже не знаю, почему это не слу-чилось а ещё у нас было общее это большие разногласия с Союзом писателей не хотели нас там с одной стороны это ущемляло и были всякие неудобства, с другой стороны: Как это столько книг и не член Союза?! Это для понимающих было в плюс, для охраняющих в их чёрный плюс!

Незадолго до его кончины (кто же мог знать об этом) на каком-то собрании в зале он мне подарил свою книгу Избранное. На титуле До-рогому и любимому Мише Генрих 20.Х.38 и подпись Так мне не часто писали. Он будто попрощался через год его не стало, словно предрёк себе, как все большие поэты: стихотворение Рейс троллейбуса в небо он умер в троллейбусе по дороге на литературный вечер, то есть на боевом посту

САНЬКА СПАНЬКА

Елена Аксельрод

Поэта Елену Аксельрод

я знаю с раннего детства. Тогда она была просто Леночка, и познакомился я с ней в Под-московной Малаховке, куда, по-моему, каким-то образом перенеслось большое местечко из дореволюционной Белорус-сии

Познакомились мы не в детской игре и не в школе, а во дворе дома, где встретились наши матери. Оказалось, что они знают друг друга со студенческих лет, когда учились в одном педагогическом техникуме в 20-е годы прошлого века. Её мама Ривка Рубина стала известным переводчиком с языка идиш, переводила классиков, в

том числе и Шолом Алейхема, моя одна из первых в СССР шести кандидатов биологических наук, ученица академика Алексея Николаевича Баха так что можно сказать, что дружба досталась нам по наследству.

Позже я узнал, что Лена Аксельрод дочь замечательного художника Меера Аксельрода и племянница поэта Зелика Аксельрода, расстрелянного в сталинское время

Детские встречи как-то стёрлись, и я не ведал, что Лена пишет стихи, а в самом начале шестидесятых, когда начал пытаться выйти в свет со своими первыми стихотворными проба-ми, вдруг увидел книжку для детей Ванька-Встанька и Сань-ка-Спанька автор Елена Аксельрод! Книжка замечательная! Жаль не переизданная но мы много чего потеряли в суете перестройки

А следом пошли другие её книжки для детей: Про луну и про дома, Зима играет в прятки, По Москве гуляла вьюга,

Кто проснулся раньше всех, Подсолнух.

Мы встречались ненароком в разных издательствах, на перепутье в центре Москвы, на заседаниях в СП с тех пор и остались автографы на наших книжках мы обменивались ими

Книги для взрослых пробивались столь туго, что это просто вышибало из творческого настроя Причина не имела никакого отношения к уровню писателя, главную роль тут играла анкета, как говорил Аркадий Райкин: То пятое, то десятое Те, кто жили при Советской власти хорошо понимают смысл этих цифр в анкете: 5 национальность, 10 партийность не стоит распространяться для объяснений

В 1991 году Елена Аксельрод переехала в Израиль, но в Москве её можно было встретить часто опять в редакциях или в Литературной гостиной, которую вела Рада Полищук в Еврейском театре Вот с начала 90-х всё и поменялось: выходили книги для взрослых Елены Аксельрод! А детские? Детские ушли на второй план

Расстояние не помеха почта пересылает книги, или при ожидаемых встречах на разных континентах мы захватываем книги с собой и можем обменяться теперь взрослыми сбор-никами стихов и прозы. После книг Стихи, В другом окне, Лирика Елена Аксельрод выпустила книгу Двор на Баррикадной (воспоминания, письма, стихи). История жизни семьи глазами поэта в страшное сталинское время двадцатого века. А в перестроечное время вышел очень интересный альбом под названием Общая тетрадь (в 2-х томах). В этой книге-альбоме три поколения семьи Аксельрод художника

Елена Аксельрод

Меера Аксельрода, поэта Зелика Аксельрода, художника Михаила Яхилевича (внука Меера Аксельрода) и поэта и переводчика Елены Аксельрод. Кроме оригинальных стихов в этих двух то-мах представлены и

переводы стихов её дяди Зелика Аксельрода, графика и картины художников сопровождаются поэзией! И ещё один интересный опыт: картины Михаила Яхилевича со стихами Елены Аксельрод, а может быть, наоборот: стихи матери с иллюстрациями сына Стена в пустыне.

Часто думаю, сколько беды натворила Советская власть. Кроме человеческих страшных жертв, материальной деграда-ции людей и страны, сколько духовных ценностей она убила в зародыше, сколько талантливых людей и начинаний погубила, сколько мы потеряли!.. Мы это весь мир.

Стихи Аксельрод мне очень близки мы одно поколение, у нас похожие судьбы, у родителей похожие судьбы не удивительно мы жили в одной стране и встретились в Подмосков-ном посёлке, о котором её стихи.

МАЛАХОВКА

Месяц в посёлке Осыпью осы.

Сказки на полке Толстые косы.

Мама мне их поутру Заплетает.

Бабочка к нам на террасу Влетает.

Это не бабочка Лента в косе.

Тапки сверкают, Пляшут в росе.

Папа грунтует холсты, Напевая.

Гнутся кусты,

К нам гостей зазывая.

Бабушка Хана, Девочка Рэма, Старая рана Грустная тема

Как снарядилась Малаховка в гости Кто загостился,

Кто на погосте.

Только по-прежнему Длинные косы

Да над столом Сумасшедшие осы.

Моль тополиная, Тления дым.

Жмутся картины К стенам немым.

1987

Воспоминания детства не отпускают нас всю жизнь и люди, которых знаешь и помнишь, с тех пор особо дороги сердцу.

Лена написала мне на томике

Лирика с рисунками сына М. Яхилевича: Мише Садовскому с надеждой на близкую встречу Е. Аксельрод 22/IV 1333.

ДОМ МУЗЫКИ

Ростислав Бойко

Ещё студенту Московской консерватории Ростиславу Бойко его учитель композитор Арам Ильич Хачатурян сказал:

Вы хотя и медленно, на мой взгляд, но зато прочно строите дом своей Музыки.

В этот свой замечательный дом Ростислав Григорьевич Бойко пригласил меня в самом начале 60-х годов и показал нашу первую совместную работу Вме-сте с нами петь зовём это сюита для малышей, стихи и пять песенок. В его квартире на Студен-

ческой улице в Москве я бывал потом часто и многому там научился Премьера этого сочинения состоялась в Зале им. Чайковского в Москве и была оглушительной особенно для меня: первый раз в таком зале!.. Исполнители: младшая группа Хора Владислава Соколова, дирижёр Главный хормейстер коллектива Лариса Абелян!

Это было счастливое начало долгого соавторства и дружбы. Много автографов могло бы остаться на разных музыкальных сборниках, автором которых был Ростислав Бойко, но как-то не принято дарить совместные работы друг другу. А ещё интересно было бы, но это только неосуществимое желание, увидеть свои автографы на разных изданиях, которые за жизнь подарил дру-

Лариса Абелян, жена Ростислава Бойко,

Главный Хормейстер Детского хора Владислава Соколова

зьям, соавторам, художникам-ил-люстраторам да и просто знакомым людям это был бы удивительный дневник встреч, настроений, памят-ные заметки прошедшего времени, по которым можно было бы восстановить многое полузабытое и вспомнить ушедшее из памяти.

Ростислав Бойко был человеком неуспокоившимся, ищущим и созидающим. Дом музыки он создавал не для себя это не слова так строилась вся его жизнь. Вот очень наглядный пример. В конце шестидесятых он заведовал редакцией Музыки для детей и юношества (кажется, она так правильно называлась) в издательстве Советский компози-тор. Должность эта неспокойная и хлопотная, но зато она дала ему возможность осуществить некоторые

свои придумки, одной из которых было издание ГУСЕЛЬКИ. Ростислав Григорьевич сам придумал название, оказавшее-

ся очень удачным, привлекательным и емким. С первого выпуска этот музыкальный журнал для самых маленьких стал таким популярным, что шёл нарасхват! И родители, и детсадовские работники, воспитатели, музыкальные руководители все искали выпуски Гуселек и пользовались ими ежедневно. Почему? Яркие иллюстрации, известные композиторы и поэты, песни, стихи, загадки, сюиты и музыкальные сказки что угодно для души! Материалы для воспитания малышей, возможность прививать им настоящий художественный вкус на современном материале.

Сначала Ростиславу Григорьевичу приходилось звонить авторам и предлагать принять участие, написать специально для Гуселек. Именитых и очень занятых уговаривать,

Ростислав Бойко

самому приходилось собирать материал и составлять выпуски, но очень скоро начался поток авторов, и образовал-ся солидный редакторский портфель, а в нём клавиры и стихи выстраивались в очередь Почему так подробно об этом? А вот если бы была машина времени, которая перенесла в те годы сусловщины, это стало бы совершенно ясно: не было ничего сравнимого с этим изданием для малышей! Не стоит даже объяснять почему! У этих сборников был совершенно другой не зашоренный, не идеологизированный стиль, было свободное дыхание и было много талантливого, нового. Успех произведения часто зависит от посыла, начала побуждения души Бойко отлично знал это, а главное, умел пригласить и настроить авторов на работу, интуитивно и безоши-бочно определял, кто и что редко он ошибался Жаль, что многие, кому он открыл дорогу, отнеслись к этому, как к должному, и не поняли, сколь повезло им встретить на пути такого селекционера, бессеребреника и, в хорошем смысле, идеалиста У человеческой благодарности свои слабости главная из них память.

Нам в школе на уроках физики преподали третий закон Ньютона, помните? Про действие и противодействие жаль, что его часто можно было обнаружить в жизни той поры. Га-сить людей и не пущать хорошо умели чиновники от искусства. Ещё страшнее было, если такой ревнитель-завистник ока-зывался внутри коллектива, редакции Сколько же не написал композитор Бойко, потому что редактор Бойко вынужден был тратить своё время, силы и нервы на борьбу за существование издания нужного всем оригинального, интересного, доступ-ного и во многом бывшего по уровню вне конкуренции.

Не место рассказывать здесь о закулисной борьбе, а на самом деле борьбе за право иметь свой голос, не взирая на подлость, клевету, доносы и зависть. А голос у Ростислава Бойко был свой, узнаваемый. Его хоровое письмо можно сравнить с горным прозрачным воздухом, и чем больше и глубже дышишь им, тем сильнее хочется не уходить из этой атмосферы искренности, чистоты и интеллигентности.

Вся грязь унесена временем. Сборники Гусельки остались. Вообще, у таких изданий срок жизни короткий. Новое время, новые возможности, красивые интересные проекты в них видны те черты и принципы, которые тогда, давно, появились в

Гусельках! Цены сейчас кусаются, правда, что тоже не последнее дело, но Выпуски Гуселек то не исчезли из обихода! И не только сохранились в семьях, и библиотеках, в Интернете их ищут и даже предлагают, как букинистические издания! А такое случается далеко не со всеми изданиями такого разряда!

Нет у меня ни одного выпуска Гуселек с автографом Ростислава Григорьевича но он был во всём оригинален!

Никогда не думал, что можно пригласить домой фотографа! Любительские снимки, фотографы журналисты на концертах, спектаклях, соревнованиях, но домой А как оказалось здорово, что Слава Бойко это делал!

Ростислав Бойко, 70-е г.

И свой автограф он написал специально на фотографии одной из страниц сборника наших хоров: Дорого-му Мише Садовскому от его ис-креннего друга. Р. Бойко. У меня за всю жизнь такого автографа больше не было.

Оригинально и памятно Его словам нельзя не верить, да и

почему не верить?! Неужели теперь искренность в Красной книге?

Хорошо, что память не всё теряет, не всё тонет в Лете, а время умеет проявлять лучшее на непрерывной ленте дней!

ВМЕСТО СЕРДЦА ПЛАМЕННЫЙ МОТОР

Дмитрий Зильманович

В начале 80-х при странных обстоятельствах я познакомился с замечательным человеком

Дело было летом, занимался я в своей Подмосковной де-ревне совершенно будничной работой: стоял на крыше обшир-ного навеса и ремонтировал её. Заскрипела и отворилась калитка, она вообще никогда не запи-ралась, в неё буквально вплыл человек в военной форме: при полном параде сверкающих и по-званивающих наград с погонами полковника-лётчика. Я с высо-ты полёта сразу определил, что вижу его первый раз, и подумал, что человек ошибся адресом. Нет.

Он совершенно точно назвал моё имя как раз я ему нужен, а нашёл он меня по рекомендации Генриха Борисовича Гофмана, тоже лётчика, Героя Советского Союза и замечательного писателя, уже всколыхнувшего страну своими публикациями в Ком-сомольской правде о Таганрогском подполье в годы Великой Отечественной Войны Но сомнение меня не оставляло С Генрихом Гофманом я, конечно, был знаком, но и был абсолютно уверен, что это какая-то ошибка, потому что Гофман не знал адреса моей загородной резиденции

А очень просто! объяснил мне пришедший. Кто-то где-то мне подсказал, что вроде вы в этом посёлке живёте, а не в модном писательском Переделкино, я и поехал на удачу! Ну, а здесь-то пояснял дальше полковник мне, уже спустивше-муся с крыши, здесь совсем просто: со станции в милицию, а там даже фамилию вашу не спросили, они про всех всё знают:

Писатель, говорят, так это у самого леса на опушке. Их старшина и подбросил на козле

Мой новый знакомый оказался очень интересным человеком: полковник-лётчик, Герой Социалистической Чехословакии, почётный гражданин чешского города Равва-Русска, который он освобождал от фашистов во время войны, заместитель начальника крупного авиасоединения и писатель. Его книги о том, чему отдал всю жизнь: об авиации, о лётчиках, а привёз он мне огромную рукопись, около восьмисот (!) страниц о судьбе знаменитого Одесского авиаполка, по-моему, 9-го (историки извинят возможные неточности, мной допущенные) и его лётчиках, чтобы я её отредактировал.

Он написал потом две замечательные книги: одну о судьбе Цандера, родоначальника ракето-строения, вторую о знаменитом лётчике, генерале Дугласе (в Испанской войне), то есть о Дважды Герое Советского Союза лётчике Смушкевиче, в которой рассказал о под-линной трагической кон-чине этого легендарного человека, предвосхитив-шего подвиг Мересьева. Его оклеветали в пору, когда чистили Красную армию, репрессировали и

расстреляли именно 7 ноября сорок первого года в юбилейный день Октябрьской революции, в которую верил, конечно, приверженный идее генерал. Палачи тех лет были изощрёнными садистами Забирали Смушкевича из госпиталя, в котором он лежал. Предложили носилки, но руки мерзавцев не коснулись его он сам пристегнул протезы и на костылях отправился в свой последний трагический путь. Только благодаря огромной популярности в Латвии Дмитрия Зильмановича, где после войны базировалось его авиасоединение, эта книга впервые увидела там свет (хотя и с купюрами) в переводе на латышский. Когда началась перестройка, эта книга была издана полностью на идиш, как приложение журнала Советиш геймланд (Советская ро-дина) и лишь после этого её удалось издать на русском, с восстановленной заключительной главой, где и рассказывалось о последнем пути Смушкевича

Вскоре после того, как вышла книга о 9-ой эскадрильи и о генерале Дугласе, Дмитрия Яковлевича вдруг неожиданно вызвали в ЦК КПСС и Он привёз мне огромную, толстен-ную книгу, выпущенную в Израиле, в то время по определени-ям советской пропаганды враждебной империалистической стране, насаждающей сионизм в мире. Эта книга называлась

Евреи Герои Советского Со-юза (может быть, опять же ошибаюсь в точном на-звании столько лет прошло).

Дело было вот в чём. Зильмановича попросили быстро написать

нашу, советскую на ту же тему. Быстро! Чтобы враги не могли упрекнуть Советский Союз в что тут объяснять?! Чтобы доказать всему миру, как ценит евреев советская власть, как

Маргарита Садовская, Дмитрий

их награждает высшими награ-дами, что израильская книга не полная, а в процентном отноше-нии и т.д.

Я отказался помогать Дмитрию Яковлевичу писать рецензию на эту книгу и составлять план и заявку на новую, зака-занную ЦК Статистика вещь нужная, конечно, но слишком дорого далась война нашей стране, нашей семье и совсем не в процентах была суть

А Зильманович взялся за дело. Перед его напором никто

не мог устоять, ему открыли до-

Зильманович, Михаил Садовский. ступ во все архивы. Он перело-

Рига, конец 70-х гг. ХХ века

пачивал огромное количество материала, наградных листов, личных дел

Зильманович держал в голове десятки имён он рассказывал историю за историей, сам поиск стал сюжетом замечательной ненаписанной (к сожалению) книги, количество фамилий нарастало, а книга не увеличивалась в размере многие семьи погибших не хотели, чтобы их Героя упоминали! Страх ещё правил страной, людьми они боялись!

Чего? Стать евреями

Но, тем не менее, когда рукопись была готова, Зильманович решил попросить написать предисловие к ней Георгия Ти-мофеевича Берегового космонавта, а в то время начальника Звёздного городка. Он пригласил меня поехать вместе с ним.

Дмитрий Яковлевич решил заинтересовать Берегового, принёс написанное к книге предисловие и сразу обрадовал его, что раскопал, многие космонавты евреи, а вместе с полукровками в те годы он насчитал таковых больше двадцати! Береговой искренне (так мне показалось) удивлялся и

подначивал за такую проницательность Зильмановича,

которого хорошо помнил ещё с войны: Ну, Дима!.. А пом-нишь?.. вдруг обрывал он себя. И дальше шли воспоминания. Фронтовые. Бесконечные. Дорогие их сердцам, особенно, когда ими можно поделиться с товарищем, воевавшим рядом Толпились офицеры в приёмной, ожидая вызова в каби-

нет. Георгий Тимофеевич не отпускал нас полтора часа он даже за голову схватился потом! Время пролетело незаметно!.. Но не безрезультатно Подпись под предисловием стояла. И дата

Я тоже уехал не с пусты-ми руками. Георгий Тимофеевич подарил мне открытку со своей фотографией и размаши-сто написал на ней: Михаилу Садовскому с пожеланием успехов. Береговой. 28.11.1385

А на обратной дороге Зильманович вспоминал о том, как помогал после войны Бере-говому, вернувшемуся с фронта. О старой фронтовой дружбе. О том, как тяжело было им, боевым лётчикам врастать в мирную жизнь. Я ничего не умею, говорил Зильманович. Только летать! Я ни цен не знаю, ни трудностей до-

стать ведь страна жила в непрекращающемся дефиците

Вся жизнь прошла в казарме. Форму выдавали, в столовой кормили, самолёт заправляли и горючим, и боезапасом... Я служил Родине, жил в небе... 365 боевых вылетов это много всё остальное потом... как в песне, помнишь? Ну, а девочки? А девочки потом!.. Именно так он напевал...

201

МАЛЬЧИК ИЗ БРЕСТА

Драгоценные строки

Шёл дождь. Холодный и потому ещё более неприятный в середине июля. У входа в Брестскую крепость застыл в граните солдат, готовый к броску. Памятник стал чёрным от влаги, а дорога, ведущая к нему и дальше в глубь, была красной, посыпанной кирпичной крошкой, мокрой действительно казалось, идёшь по крови в тишине под придавившим небом. Голова невольно втягивалась в плечи, невозможно было оторвать взгляда от этой кровавой дороги, и когда открылся внутренний двор, сами возникли в памяти строки:

Средь крепостных развалин, Под грудой кирпича,

Уже найдут едва ли Останки трубача.

Сумевшего немного Снаряд опередить, Успевшего тревогу Отчизне протрубить.

В сырой туманной рани, Где нарастает бой, Трубач еще не ранен, Трубач еще живой.

Над ним пылает, воздух, Под ним земля горит,

А он, живой и грозный, Трубит,

трубит,

трубит.

Трубит, пока хоть капля Дыхания в груди,

И руки не ослабли, И слава впереди.

Пока не ссохлось коркой, Судьбой предрешено,

На потной гимнастерке Кровавое пятно.

Раскатом гулкой меди На рубеже страны

Он встретил свой последний И первый день войны.

Средь крепостных развалин, Под грудой кирпича,

Уже найдут едва ли Останки трубача.

На яростном рассвете, Покрыв и стон, и плач, Сыграл своё бессмертье Неведомый трубач.

Было начало семидесятых, а большая часть двора крепости оставалась нетронутой с тех самых первых дней войны. Разбитая пушка, груды земли, воронки, что-то блестело на зем-

ле может, стреляная гильза, а казалось, что это засыпанная грунтом труба всё, как в стихотворении.

Написал его поэт Роман Левин мальчик из Бреста. Так назвал одну из глав своей книги Брестская крепость писатель Сергей Сергеевич Смирнов. Чтобы не повторять книгу, коротко, телеграфно

Когда началась война, семья Романа Левина жила в Бре-сте, в крепости, где служил его отец. Все погибли: дедушка и бабушка при бомбёжке, а он с матерью и сестрёнкой попал в гетто. В бараке, откуда всех повели на расстрел, мать велела ему маленькому спрятаться под нары за чемоданами. Так он уцелел, а потом бежал, пробирался к своим. Его подкармли-вали в дороге, прятали русский священник и полька Флория Будишевская Ему было десять лет О его трагической судьбе рассказывала глава этой замечательной книги, после выхода которой, он сразу стал знаменитым на всю страну. И в Харьков, где жил Роман Левин, буквально потоком пошли письма в каждом его звали в свою семью люди, проникшиеся судьбой

мальчика из Бреста. А он работал на заводе, писал стихи, поступил в Литературный институт в Москве на заочное отделение и приезжал сдавать сессии. В один из таких приездов Романа Левина привёл в легендарную Магистраль её руководитель Григорий Михайлович Левин. Роман читал стихи, а потом был долгий вечер и полночи разговоров и он отправился ночевать к маме-Гале, как называл её Роман. Одинокая старая москвичка растрогала его своим письмом так, что он не мог отказать ей во встрече и её квартира стала его домом в столице

После нашего знакомства Роман часто оставался у нас дома, когда приезжал в Москву на сессию или по делам. Каждый год он работал в Доме творчества писателей в Переделкино, говорил, что там ему хорошо пишется, и мы встречались там, читали, спорили.

Ездили вместе отдыхать на Оскол Роман страстный ры-болов.

Его прошлое не давало ему покоя. Он разыскал ров, куда были свалены расстрелянные в гетто. Это место хотели пустить под спортивный комплекс. Начальство не откликалось

на призывы увековечить память безвинно погибших, партий-ные бонзы были непробиваемы. Он боролся и добился своего, а каждый год осенью ездил в Брест, где собирались защитники крепости и горестно было слушать потом его рассказы о послевоенных судьбах тех, кто не отступил и не уронил чести человека перед наглым фашистским врагом

Всё это говорю потому, что все переживания и чаяния Романа питали его стихи, его правдоискательство часто не приво-дило ни к какому результату, но он не мог терпеть несправед-ливость Да и поэтическая судьба его складывалась не просто. Примеров можно привести множество мы часто вместе ходили по редакциям есть такая чёрная работа у любого автора Ни одной книжки Романа Левина не выпустили московские издательства! Почему? Он очень хотел этого, но иногда до-ходило, как говорится, до смешного. В журнале Юность ещё при Борисе Полевом, редакцией поэзии заведовал Натан Злот-

ников. Подборка стихов Романа Левина провалялась там несколько лет, собрала восемь (!) положительных рецензий и неслыханное дело: не попала на страницы! Разве неслыханное? Сколько таких примеров, когда бездарные литераторы становились редакторами для того, чтобы печататься и не пускать других увы!

Случилось в его жизни и настоящее чудо он нашёл отца! Через много лет после войны. Оказывается, его ранен-ного в первые часы нашествия успели эвакуировать с госпита-лем, и он ничего не знал о судь-

Роман Левин

и Михаил Садовский. Ильинская, 1974.

бе своей жены, сына и дочери, хотя всё время искал их.

И Роман писал:

Уходит век с борьбой и болью Насквозь пропитан до глубин. Десятилетья, как обоймы, Заложенные в карабин

Война его так и не отпустила

Когда он собрался уехать с семьёй в Германию, я всё думал, как он сможет там жить? Как он сможет слышать ежедневно немецкую речь? Сможет ли забыть, простить, вычеркнуть прошлое

Не думаю, что это случилось. Его всё время тянет на родину, и он подолгу каждый год живёт в своём любимом Харькове, и книги у него опять там выходят

А на моей полке хранятся его книги все с автографами, дорогими сердцу

Моим дорогим друзьям Мише и Рите Садовским с нежностью и любовью, которая навсегда. Сердечно Ваш Роман Левин

НЕОЖИДАННОЕ ПРОДОЛЖЕНИЕ

Михаил Беломлинский

В начале 70-х прошлого века (до чего же звучит странно никак не привыкнешь) в издательстве Малыш готовили к выпуску мою раскладуш-ку. Это книжечка, которая складывалась постранично, и текст печатался на двух сторонах твёрдого листа. Очень практичное издание для малыша удобное и долговечное. Художника

назначили мнение автора не имело никакого влияния на выбор иллю-

стратора такая практика существовала во всех издательствах страны. По крайней мере, для обычных авторов не генералов от литературы. Так я впервые услышал имя Михаила Беломлинско-го, узнал, что он живёт в Ленинграде и что он иллюстрировал уже не один десяток книг для детей в разных издательствах.

Много-много позже Михаил Беломлинский в своём интервью журналу Вестник сказал: Мне ужасно повезло я всю жизнь рисую. На сегодняшний день у него солидный багаж более 250 книг проиллюстрировано! Среди них произведения всемирно знаменитых авторов: Толкиена, Сервантеса, Даррелла и, конечно, советских, поскольку десять лет Беломлинский был художественным редактором журнала Костёр и кроме книг иллюстрировал произведения, печатавшиеся в этом издании.

В 1989 году художник с семьёй переехал на жительство в Америку, а в долгой дороге, как всегда, рисовал, рисовал, рисо-

вал, и, уже когда осел на месте, выпустил книжку рисунков Из дорожного альбома. Начинается она так:

Сколько я себя помню всегда рисовал.

Ещё мальчишкой во время войны, я умел рисовать Сталина, Гитлера и Геббельса.

Потом я окончил художественную школу, институт имени Репина в Ленинграде и иллюстрировал множество весёлых детских книжек.

Потом я решил эмигрировать и, пожалуй, единственным периодом, когда я не рисовал, было время сборов в дорогу.

В Нью-Йорке Михаил Беломлинский стал художественным редактором газеты Русское слово.

Это такая длинная преамбула

В 2003 году в Москве вышел мой роман Под часами и я подарил его Михаилу Беломлинскому с автографом, конечно, и получил от него письмо:

Дорогой Миша! Спасибо за книгу, я не отрываясь прочитал её с первой страницы до последней, пронзительной с отъ-езжающей толпой, в которой 30 апреля 1989 года в Ленинграде были и мы: а 12 июля, после

Вены и Рима, мы прилетели в N.Y.

Посылаю тебе мою книжку, которая начинается там, где кончается твоя. Это наброски с натуры (с 5 класса художественной школы я ношу с собой альбомчик, и делаю наброски, а в Риме и Вене рисовал особенно интенсивно на нервной почве). Из этих рисунков получилась книжка, текст написала Вика (жена художника Виктория Платова, М.С.) и т.д.

209

И действительно, роман заканчивался сценой в аэропорту Шереметьево-2 так:

Надежда Петровна встала и смотрела вслед последним уходящим за своими телегами беглецам казалось, огромная воронка утягивает их в свою бездонную неизвестность пошли, пошли да, Надежда, что с тобой посмотри на часы! Время! Время!

Да, повторила Надежда Петровна. Время! Она вдруг представила себя на месте этих людей, несчастных Несчастных??? она вздрогнула. А если счастливых? Если они счастливы именно сейчас, в эти минуты, и лица их потому так напряжены, что они боятся в последний миг лишиться этого счастья, упустить его?! От счастья обретения свободы, а не тоски расставания с Родиной?! Что тогда? Как тогда жить, если они счастливы, можно ли нам тут оставаться счастливыми? В наше время! Время, время, время стучало у неё в висках

И она не нашла ответа

У меня тоже нет ответа счастлив ли Миша Беломлинский на новой земле? Об этом сколько ни говори и сколько ни спрашивай, нет уверенности, что узнаешь истину. Не потому, что отвечающий неискренен, а потому что сам себе не может ответить. Художник, созидатель так тонко устроен, что с одной стороны совершенно независим от окружающего мира, а в то же время, как никто другой чувствует его и переживает все его неурядицы и беды.

УШАЦ

Драгоценные строки

Удивительная была страна Советов всё, что было талантливо, но не обычно, на поверхность пробиться не могло, оно вынуж-денно уходило в андеграунд и там существовало Нельзя сказать, что существовало спокойно, но сосуществова-ло с властью, если особо не беспокоило её. Больше того, властьпридержащие часто интересовались произведен-ным этим андеграундом и пользовались им Так было с работами Эрнста Неизвестного и песнями Влади-

мира Высоцкого, так было с юмором Михаила Жванецкого Вот и УШАЦ это Что или Кто? Я затрудняюсь от-

ветить. Вот сидит рядом со мной Михаил Лазаревич Ушац живой, симпатичный человек архитектор, художник, график, театральный художник-постановщик, поэт и придумщик, мастер палиндрома и т.д. Но это вовсе не значит, что УШАЦ это Ушац. УШАЦ это явление совершенно необычное и не под-дающееся краткому описанию, формулированию... Во всяком случае, мне, как думаю и многим, вернее, большинству людей, с таким встречаться, вроде, не приходилось.

Например. Разве могло такое случиться, чтобы не Великий вождь всех народов, даже не член Политбюро или ЦК, даже никакой не директор захудалого комбината или председатель колхоза имел свой музей не принадлежащий ему музей, а экспозицию, посвящённую его персоне!

А вот Ушац имеет! И на вопрос, не сам ли он его организовал? Отвечает:

Стоп! Стоп! Стоп! Боже упаси!.. Как сам?! Дело было так: позвонили из Московского Архитектурного института, где я учился, и просили зайти. Зашёл. Показывают мне мой старый, старый проект. Спрашивают: Ваш? Смотрю мой. Подпи-шите, пожалуйста. Подписал. А зачем? А для Вашего му-зея!

Это ведь не шутка свой музей! И анекдоты, и легенды о нём не шутка.

Вот этот, например. В Москве спроектировали баню, у входа поставили с двух сторон лестницы коней работы конечно, скульптора Церетели. И все посетители недоумевали при чём тут кони? И тут пришёл Ушац и сказал: Это не просто кони а кони взмыленные!

Или:

Спроектировали дом и не знали, на каком берегу реки его строить: на левом или на правом. Долго гадали. Но тут пришёл Ушац и сказал: Это не имеет никакого значения, можно на левом, можно на правом, потому что река не пограничная!

Кстати, говорю я, Ушац, насчёт границы ты часто в Нью Джерси у дочери, она успешный художник-мультипликатор, у неё своя студия там твои внуки а

Драгоценные строки

в Москве ты один, совсем один что держит тебя здесь? И Ушац становится серьёзным он волнуется, говорит: Знаешь, я волнуюсь если бы была жива Ольга (жена Михаила Ушаца, М.С.), мы бы, наверное, перебрались туда а так Тут мои друзья, мои застолья с дружеской бесе-дой, здесь Колонный зал, в котором я делал детишкам ёлки. А ещё еврейский театр Левенбука, с которым я работаю. Здесь Новый Крокодил с моей страни-цей, Еврейская газета с

Уголком Ушаца. Здесь

Розовский с театром, в котором я сотрудничаю тут восстановили мой спектакль Царь Пётр отрок в театре Чихачё-ва. Тут рядом городок Мытищи, где я делаю спектакль в ку-кольном театре у Железкина

В послужном списке Ушаца столько! Всего! В разных жанрах, театрах и странах, сотни постановок оперетт и мюзиклов, кукольных спектаклей и хочется спросить

А, честно сказать, что спрашивать: почему о нём мало писали, вообще не писали, почему он, которого знает не то что вся Москва, вся Россия, не Народный, не Лауреат или что-то в этом роде а у кого есть при жизни Музей, настоящий музей со своим помещением и экскурсоводами, у кого есть имя, которое открывает не двери сердца

У кого? Это ведь, как посмотреть

Пришёл Ушац совсем недавно весной, когда распределяли окончивших и принимали абитуриентов, во двор Архитектурного института, любит он этот дом, и двор, и атмосферу эту

21

и вдруг подходит к нему совершенно незнакомая девушка и спрашивает:

• Вы Михаил Лазаревич Ушац?
• Да! отвечает Ушац и не понимает, в чём дело.
• Вы меня спасли!
• Я Вас? Как? Я Вас совсем не знаю!
• А вот как: знаете, продолжает девушка, меня в прошлом году отправили ужас как далеко в Южно-Сахалинск. Я приехала, пошла на берег и совсем загрустила одна, далеко и тут вдруг вижу на скале огромными буквами высоко написано УШАЦ. Мне так тепло и хорошо стало, и я поняла, что всё хорошо будет!
• Какой ушац сказал Миша. Спасибо Вам, что мне это рассказали
• А автограф? Их у меня столько скопилось Ушац помогал с репризами, когда делали спектакль, идеи подсказывал, строчки смешные сочинял и оставлял на память рисунки и наброски, ну и книжки, конечно
• Ох, Ушац просто ушац!

Задумался я давеча,

И бьётся думка-птица:

Дана мне жизнь, как ваучер. Как ей распорядиться?

Быть может, мне вложить её В какое-нибудь дело?

А может быть, пропить её И ничего не делать?..

А может, как в Гражданскую, С винтовкой, на коня?!

Дана мне жизнь как ваучер.

Куда вложить меня?

ЛОЖКА ДЁГТЯ

Драгоценные строки

Автор долго размышлял: писать ли эту главу, а если писать, то куда её поместить. И вот она, эта глава, начинается. Почему? Книга эта написана не ради благостного умиротворения тщеславия или по каким-либо сходным причинам, а лишь для того, чтобы пользуясь единой отправной точкой, печкой автогра-фом, нарисовать картинки творческого быта, так сказать, по мере возможности.

Это, быть может, интересно непосвящённому, напомнит многим непосредственно жившим в этом художественном мире или со-прикасавшимся с ним, как оно всё было?!. А проще сказать запечатлеть на бумаге некоторые эпизоды жизни творческой ин-теллигенции, как обозначалась небольшая прослойка общества в Советском Союзе.

Если бы всего один раз случилось такое, о чём пойдёт речь, и то было бы интересно поразмышлять, а почему, почему такое возможно?

Во всех издательствах страны существовало правило: рукопись зарегистрированная в редакции, т.е. официально приня-тая к рассмотрению, должна быть отрецензирована. Причём

дважды, даже если первая рецензия положительная. Существовал список рецензентов, коим издательство доверяло, и вот, исходя из этого перечня, редактор обязан был рукопись отре-цензировать. Хорошее дело. Рецензия внутренняя, т.е. для использования в редакции. Её можно было и не показывать автору, а можно прибегнуть к ней и отвергнуть рукопись, причём это даже выгодно издательству оно не виновато. Вот мнение авторитетного писателя, критика, литературоведа и точка.

Иногда редактор и впрямь не знал: хорош ли манускрипт, а рецензент-специалист помогал разобраться.

Ответственность, конечно, на рецензенте огромная от него зависит судьба книги, а порой больше: человека! Сколько писателей ушло из литературы, так и не вступив в неё изза злобных и неконструктивных отзывов, а сколько ушло из жизни! Не сомневайтесь это именно так! Художник натура хрупкая, с ним надо обращаться бережно и не твердить на всех перекрёстках, что талант всегда пробьёт себе дорогу сам! Пробьёт! Куда вот вопрос?

Итак. Рукопись сдана в одну из редакций Детской лите-ратуры, зарегистрирована! Зав. редакцией сопроводила автора утешительными сведениями, что и А. не издали ещё книгу стихов, и Б. тоже не издали, и В. нет в планах редакции, что и классики ещё не все удостоились такой чести короче говоря: подтекст, как у Коржавина Но куда же я сунулся!..

И тем не менее, месяца через два звонок из редакции. С трепетом спешу в Малый Черкасский переулок, дом 1, на третий этаж бегом, через две ступеньки, в конец коридора и дверь направо. Редактор вежлив, сочувствующе доброжелателен и вручает рецензию. Конечно, автор не знал до этого момента, кто будет читать его рукопись. А тут сразу в конец трёх страни-чек и знакомая подпись! И знакомое имя! И знакомый поэт! Ба! Повезло! И рецензия по делу, рецензия человека знающего, и вывод замечательный всё аккуратно на машинке, с исправ-ленными опечатками мол, стихи подходящие, вот к этому и этому стихотворению такие претензии, а к этому и тому эта-кие, а в целом хорошие стихи и можно делать книгу! Ура

Драгоценные строки

у автора в груди! А чуть ниже и уже после подписи рецензента и даты, почему-то одна строчка от руки наспех и криво как-то, неряшливо дословно: Но пока сборник не получился.

Автор уже не новичок, ещё далеко до аса, но в редакциях обкатан, бока намяли и шею мылили не один раз. Автор понимает, как было дело: уважаемому поэту неловко заранее говорить зарежьте эту рукопись, пожалуйста, уважаемый рецензент может обидеться от такого унижения, пойти к директору, позвонить в Комитет по печати и т.д. Так и места редакторского можно лишиться запросто. А вот когда поэт написал рецензию, а она такая не нужна редакции, тогда можно скромно попросить: А не можете ли вы добавить буквально одну строчку знаете, с планом беда трещит, бумаги нет, и мы ещё не издали книгу А., Б., и В., и вашу ещё не смогли в план вставить! А он молодой, ему ещё рано, он ещё успеет и т.д. Рецензент-поэт, конечно, не сразу соглашается может, вспоминает, как у него было в самом начале, как ему помогали. Он же не сразу таким уважаемым стал и известным совесть ещё немножко сопро-тивляется а потом ну, всё равно зарежут эту книгу, раз не хотят этого автора, а меня больше не позовут рецензировать, а рецензия пятьдесят рэ стоит, а работы два часа от силы, и книгу мою из плана турнут

А у меня на полке книга стихов этого поэта, изданная в очень престижной так называемой Малой серии Библиоте-ка советской поэзии и с надписью, как положено: Дорогому Мише Садовскому

Я не выкинул эту книгу от обиды. Перечитал. Есть хорошие, настоящие стихи, и чувства неподдельные, и война в стихах не с картинки, и дружба не придуманная, и человек, наверное, неплохой этот поэт и не буду я называть его фамилию. И фамилию редактора тоже называть не стану. Знаете, почему? Чтобы мне стыдно не было, что я это мог сделать выбросить от обиды, несправедливо на себе проверял: нет пытки страшнее мук совести, и нет безжалостнее палача, чем совесть

Если бы случилось такое с автором один раз не стоило бы и писать: чего не бывает!

Но вот не раз и не два таковое приключилось с автором, и задумался он. Крепко задумался: а каково будет следующее поколение, которое вырастет на книгах этих писателей и поэтов? И не было ответа, пока не началась перестройка, и не показали свои зубы, так называемые, демократы. Они нам всем после рецензии сделали приписки и прописали свои рецепты! Разве не они читали эти книги и устраивали прихватизации, отпускали цены, лезли с автоматами утверждать свои убеждения и везли деньги миллиардами из голодной страны в надёжные банки в сытые страны!?

217

Фаина Георгиевна Раневская как-то сказала: Я так долго живу, что ещё помню порядочных людей!

Позволю себе повторить это от своего имени, и это не будет плагиатом, потому что я жил и делал свои первые шаги в литературе среди высоко порядочных людей, на которых и по сей день равняюсь

А порядки, которые существовали в стране буквально на всех уровнях, были одинаковыми. Просто порядочных людей, которые бы могли такому нищенству духа противостоять, на все уровни не хватало! Мы жили во времена всеобщего дефицита, начинавшегося с дефицита именно на них, на порядочных людей!

ЦЕНА ОБЩЕНИЯ

Драгоценные строки

Пятачок у ворот в Доме творчества писателей

Переделкино. Здесь всегда кто-нибудь с кем-нибудь беседует! Машины въезжа-ют редко, рядом навес для них и можно укрыться от дождя, под ногами асфальт, удобно и весной и осенью и перепутье ворота всегда открыты! Но мне кажется, что есть ещё одно очень важное обстоятельство: никто не подслушает! Уже не Сталинские времена Хру-щёвские, и всё же это интуитивно, это уже в генах, очевидно оглянуться или вытянуть вилку телефона из розетки

И стоят на этом пятачке Анатолий Приставкин, Александр Ревич, Лев Разгон и его жена Рика я с Разгонами не знаком, но подхожу поздороваться, и Ревич меня им представляет Кто из них не пострадал от режима?!

Не будем восстанавливать биографии

Лев Эммануилович умел так мягко, хорошо общаться недаром закончил педагогический институт и много лет про-

работал редактором Детгиза, а его супруга Рика Ефремовна очень естественно и интересно дополняла и наполняла это общение.

Две повести Льва Разгона об учёном-физике П.Н. Лебеде-ве Год и вся жизнь и учёном астрономе П.К. Штернберге

Сила притяжения появились в одной книге. Лев Эммануилович подарил мне её с автографом, и я по прочтении, не до-звонившись до него время было летнее, мёртвый сезон, написал ему письмо, в ответ на которое получил по почте небольшую записочку:

S.10.1383

Я не помню Вашего отчества и поэтому испытываю какое-то душевное неудобство.

Но это не испортило мне радость от Вашего письма. Я только что его получил, потому что плавал на пароходе, проделал на нём S500 км только не подумайте, что ездил в Нью-Йорк. Гораздо лучше в Астрахань и обратно. Я приехал с чувством усталости от длительного отдыха и сейчас начал с разбора почты.

Спасибо Вам за хорошие слова о моей книге, за то, что Вы в ней почувствовали дух времени. Собственно, это, а не общеизвестные факты привлекло меня к Лебедеву и Штернбергу. Конечно, я сейчас отчётливо вижу, сколько существенного пропустил, чего не написал, но как говорится поезд уже ушёл. Навряд ли я когда-нибудь ещё вернусь к этому времени и этим людям.

Буду рад встретиться с Вами, потолковать о разном. Надеюсь, что это осу-ществимо.

Желаю Вам здоровья и творческих удач.

Ваш (и подпись) Лев Разгон.

Драгоценные строки

А потолковать было о чём, и хотя Лев Эммануилович очень редко говорил о годах, проведенных в сталинских застенках, а Рика Ефремовна нечасто и только к случаю могла вспомнить какой-нибудь эпизод семнадцать лет(!) лагерей и тюрем!..

Наверное, одну из самых страшных фраз за всю жизнь я слышал от Разгона,

когда он сказал: Я с радостью вспоминаю эти годы такого уровня общения у меня никогда больше не было за всю жизнь! Мне трудно было это представить, невозможно какую цену он заплатил за это общение! Какие же люди там были, какие таланты, титаны!

И страшно было, когда за столом у Ильи Львовича Френкеля там же, в Переделкино, собрались: Лев Разгон, его жена Рика Ефремовна, Арсений Тарковский, Александр Ревич, Роман Сэф... Сэф и Разгон вспоминали о своей случайной встрече где-то на пересылке из одного лагеря в другой.

Когда уже в годы перестройки вышла книга Льва Разгона

Непридуманное, критики, писатели и, главное, читатели назвали её одной из лучших книг о времени сталинских застен-ков. В ней нет надрыва и злобы, в ней правда, от которой очень больно и обидно за людей и поверженную страну.

Тогда же о Льве Разгоне писали, что он один из самых честных и правдивых людей этой эпохи. Да это так. Душа его и совесть остались чисты и независимы, никому и ничем не удалось подавить их. Что меня поразило Лев Эммануилович в разговоре однажды с горечью сказал, что его ужасно мучает совесть, почему он вдруг поддался какому-то непонятному

обаянию следователя на Лубянке и стал читать ему стихи. Не свои, а любимых поэтов Пастернака, Мандельштама Это

через столько лет, десятилетий(!) ужасно мучило его, будто он совершил что-то нехорошее, тяжкое, предал кого-то может быть, стихи?!.

Уже в конце восьмидесятых новый властитель решил в очередной раз заигрывать с интеллигенцией и прикрыться ею перед лицом народа, чтобы как-то поднять свой престиж. Была создана какая-то Комиссия или Совет интеллигенции сколько же достойных людей собралось там, их можно было увидеть всех разом, переживших страшные годы, страшные везде: и за решёткой, и на свободе. Конечно, там был и Лев Эммануилович Разгон. Он, как всегда, был спокоен и мягко улыбался, а если не побояться штампа, можно с полным правом сказать: я видел совершенно ясно в глазах его была мудрость, и проси-лась на язык фраза: Это мы уже проходили. Радостно было встретиться с ним снова несколько раз на заседаниях

За что же власть гнобила их всех и старалась уничтожить, играя с ними в кошки-мышки? Думается, что это было естественно для членов и секретарей всех уровней они были люди малокультурные, малообразованные, не талантливые и, потому, завистливые и озлобленные. Их крайне раздражало, что сравнение с подданными всегда было не в их пользу. И новый вождь, рядившийся демократом, ярко доказал это, когда хамски обрывал выступавшего с трибуны Съезда народных депутатов СССР великого учёного и правозащитника Андрея Дмитриевича Сахарова

Но Господь будто решил компенсировать Льву Эмману-иловичу его страшную потерю, чёрную дыру в судьбе 17 лет лагерей! Он подарил ему долголетие и радость: трудиться, писать до самого конца, до последнего дня! Результат? Его книги издаются и переиздаются сегодня в эпоху повальной попсы, захватившей всё от власти в стране до телеэфира и книжных прилавков

Так может быть, всё же и вправду Добро сильнее Зла?..

ТАНЕЦ С ШАРФОМ

Драгоценные строки

ла Нина Владимировна Тимофеева вернее сказать: играла! Почему играла?

Во время гастролей Большого в Италии со спектаклем

Макбет итальянская пресса утверждала: Нина Тимофеева величайшая трагическая актриса мира. Держу в руках эту газету и благодарен тому, кто написал и крупно, поперёк

Балет Макбет Кирилл Владимирович Молчанов написал для любимой балерины и любимой женщины для своей жены Народной артистки СССР, солистки Большого театра Нины Тимофеевой в 1980 году. Тогда же он был поставлен на сцене Большого и, конечно, в нём заглавную партию танцева-

первой полосы напечатал это. Балерина трагическая актриса вот в чём праведная суть, уникальность и величие этой неповторимой женщины!

Нина Тимофеева пришла в Большой из Петербурга с вага-новской школой, что само по себе уже драматично, ибо соперничество двух школ (московской и петербургской) это был принципиальный спор Но балерина не только не затерялась в когорте блистательных танцовщиц, начиная с Галины Улано-вой, которая на многие годы стала её учителем, другом, наставником, а потом ещё и репетитором. Она, Нина Тимофеева, сразу встала в первую линейку и танцевала с первого дня все трудней-шие заглавные партии репертуара Первого театра страны. А соперничать было с кем! Многие великие имена балета середины и второй половины XX века собрались на главной сцене страны... И Тимофеева среди них была не только в первой линейке, но не-повторима и незаменима... некоторые партии танцевала без ду-блёра! Больше того. Специально для неё создавали репертуар-ные произведения! Вот и балет Кирилла Молчанова Макбет был написан специально для неё, и стал её величайшим триум-фом. В этом произведении замечательного композитора, мело-диста и драматурга, нет ни одной проходной ноты, нет ни одной служебной сцены, и все персонажи были исполнены мастерами самого высокого мирового класса... но сколько труда стоило не поставить, а пробить постановку!

Трагична и судьба этого произведения, и его автора, очень интересного человека и, конечно, одного из самых оригинальных и заслуженных маэстро своего времени.

Спектакль я этот очень любил и видел много раз... И Нина Тимофеева в нём непередаваемо сильно играет, именно играет... эта трагическая роль по её темпераменту... в марте 1982 года Молчанов работал в доме творчества композиторов

Руза. Позвонил, просил заехать за ним, чтобы вместе пойти на спектакль в Большой потом позвонил, что из Рузы есть оказия, и чтобы я приходил прямо на спектакль а я не пошёл! Почему? Какое-то предчувствие не пустило меня, что-то стало поперёк дороги

В середине первого действия ему стало плохо. Видно, очень волновался... Мартовский ветер восьмидесятых доносил слабый запах свободы... сердце, перегруженное работой над либретто новой оперы по роману Чингиза Айтматова, не выдержало... В антракте, когда Молчанов не зашёл к ней, Тимофеевой, чтобы успокоить её, сообщили... что у него сердечный приступ, потом... потом сказали правду, что он... скончался... Вызвали другую ба-лерину на замену, хотя, на самом деле, не было второго исполни-теля этой партии Тимофеева танцевала эту роль одна...

Она сама и довела спектакль до конца... Публика ничего не знала, не заметила Мне позвонили в тот же вечер во время спектакля и сообщили, что случилось... Нина Владимировна не могла поступить по-другому: этот балет был подарен ей в знак любви И я знал (она сама мне об этом говорила), что собиралась сделать Кириллу подарок после спектакля: сообщить, что ему присвоено звание Народного артиста России... но... он так и не узнал об этом... Умершим звания не нужны, поэтому их и не вручают...

А он, написавший Вот солдаты идут, От людей на деревне не спрятаться, Журавлиная песня, вальс из фильма

На семи ветрах, музыку к фильму и опере А зори здесь ти-хие, песню Парней так много холостых он не был Народным! Он был неудобным независимым, имеющим своё мне-ние для властей острым и очень переживающим за всё, что делается в стране

Он обострённо чувствовал эпоху и не тратился на пу-стышки. Зори здесь тихие в Большом это не просто опера в стране, где нет ни одной семьи без похоронок с войны, и где с годами всё больше и больше люди задумываются: кто же победил и что принесла победа?.. Это больные вопросы, не только потому, что оплачены кровью, но потому, что написаны кровью новых поколений Эта опера на сцене самого главного офици-озного театра была событие! Прорыв в атмосфере вранья и болотного молчания!

Он резонировал с болью эпохи. Как в штыки, ещё в начале его творческой карьеры, приняла власть оперу, написанную им

по роману Яноша Отченашека, в которой звучал еврейский вопрос Для этого произведения не нашлось сцены во всей огромной стране, и тогда премьера её вопреки всем препонам всё же состоялась в Праге Такое власть не прощает. Она за-таивается, а потом мстит порой, мелко и больно, невзирая на своё пигмейство по сравнению с тем, с кем сводит счёты.

Когда умер Молчанов, спектакль недолго продержался на сцене

Не берусь ни судить, ни осуждать, но когда в одночасье, пользуясь властью, главный балетмейстер Большого Юрий Григорович уволил из театра весь цвет балета: Плисецкую, Ти-мофееву, Максимову, Адырхаеву, Васильева, Лавровского... и под лозунгом Дорогу молодым оставил в труппе свою жену Бессмертнову, любому, даже не посвящённому в закулисную кухню, стало ясно, что это не творческий порыв, а циничное сведение счётов...

Почему он не начал с себя, уже явно творчески выдохше-гося? Да потому, что власти любезны и нужны были серые и послушные...

Я чувствую в себе столько сил, говорил Молчанов, что необходимо что-то делать... отдать то, что я накопил за жизнь, что умею... И он искал то советовался, не стать ли ему художественным руководителем какого-нибудь оперного театра (а такие предложения были), или создать новый (как будто это было возможно). То писал драматическую пьесу о Ленине, а её отсылали на рецензию... в Институт марксизма-ленинизма, и оттуда она возвращалась в красных шрамах (вы бы только видели!) от безжалостного карандаша тупого рецензента. Их не устраивала правда об их вожде, а слово перестройка ещё не стало индульгенцией для их отступничества и предательства ими же насаждавшихся идеалов. То он писал инсценировку повести Стейнбека (она так и осталась в моём архиве), то... Как часто он сетовал: Никому ничего не нужно!..

Редко встретишь таких книгочеев, как Кирилл Молчанов он первым брал толстые журналы в библиотеке Союза композиторов и проглатывал новинки, искал непрерывно мате-

риал для новой оперы, и всегда сам писал либретто для своих музыкальных произведений

Всё так разом оборвалось в тот трагический вечер

А причём тут автограф?

На фотографии, где Нина Тимофеева запечатлена в знаменитом Танце с шарфом из

Макбета, она написала мне на память добрые слова, но их очень трудно рассмотреть получилось чёрным по чёрному фону, только по вдавленности букв от шариковой ручки можно прочитать тогда я попросил её написать на своём экслибри-се у Тимофеевой и Молчанова была замечательная библиотека и очень много художественных альбомов репродукций, прекрасно изданных, собранных по всему свету, объезженному с гастро-лями

Коротенькая строчка на карточке, а за ней две судьбы незабываемых уникальных людей Время стирает прошлое, но

не память истории, поэтому хочется пополнить её хоть маленькими крупи-цами ушедшего времени: несколькими автографами и песнями, которые мы написали с Кириллом Мол-чановым.

ЧЕТЫРЕ ПОКОЛЕНИЯ

Леонид Шошенский

В какие бы концы света ни заносила меня судьба, везде она дарит мне настоящих друзей. В Нью-Йорке в начале нового тысячелетия я познакомился с москов-ским художником Леонидом Шошенским.

С первых минут встречи стало ясно, что нас объединяет очень многое, как это часто бывает среди людей одного круга. Дело даже не в совпадающих взглядах на многие острые моменты нашей прошлой жизни, но в данном случае нас подружили очень близкие,

буквально родные нам люди... (Оказалось, что мы прожили много-много лет в Москве совсем рядом и почему-то не знали друг друга и нам не довелось встретиться...) Это и художники, и музыканты, и писатели, но из-за недостатка места, к сожалению, не буду их перечислять, сделаю только одно исключение... Потому что с такой теплотой и так по-детски Леонид произносит дядя Илюша, имея в виду поэта Илью Львовича Френкеля, который для него в буквальном смысле с пелёнок

дядя Илюша, что я сразу же понимаю мы просто родствен-

ники! По крови-то, может быть, уже несколько тысячелетий, но по жизни... я знаю... (к сожалению, теперь уже: знал) этого потрясающего человека и уникального поэта с более зрелого возраста, чем когда-то мой собеседник. Знал со времен, когда при Союзе Писателей Москвы была организована знаменитая

Комиссия по работе с молодыми, т.е. еще не членами Союза, претендентами на писательские места, и нас, рекомендованных разными издательствами, журналами распределили и прикре-пили (всё, как в партхозактиве) к разным маститым наставни-кам. Моим стал Поэт Илья Френкель. Пишу Поэт именно с большой буквы иначе невозможно, а для непосвященных, не имевших счастья не только быть знакомыми с ним, читать его стихи, очень интересные воспоминания (проза более 120 печатных листов!), разумеется, не слышавших о его совершенно малодоступных, неизданных до сих пор, читавшихся только дома друзьям и близким Амбарных стихах. Этим людям, к их радости и удовольствию, скажу, что все они, тем не менее, очень хорошо знакомы с его творчеством по многим ставшими народными песням, ну, для примера: Давай закурим...

Давай закурим, товарищ, по одной, Давай закурим, товарищ мой...

Этот человек почти втрое был старше меня, когда мы познакомились, и стал как бы моим духовником в литературе, да и в жизни... он сам и его удивительная жена Эмине ханум... он не учил меня писать стихи... но давал пример, как жить... и я звал этого мудреца и добряка ребе... Я ещё отдельно расскажу о нём...

Вот эта теплота и необыкновенная интонация, дядя Илю-ша, одномоментно сделали Леонида человеком близким мне. Мы подружились.

Когда вскоре я приехал в его мастерскую, то был просто потрясён: на стенах, кроме его работ, побывавших в разных странах на выставках, висело четыре картины... Ефима Зозули! Это было так неожиданно и непонятно... но Леонид, видя моё заме-

шательство, тут же объяснил, что Ефим Давидович Зозуля его родной дед по матери, и большую часть архива деда ему удалось вывезти из Советского Союза, когда он перебрался на жительство в Америку.

Конечно, любопытству моему не было предела!

Леонид охотно вспоминает о своём успешном дизай-нерском творчестве в прошлом, о мощной бригаде, которой они работали четыре молодых талантливых художника. Они оформляли многие международные выставки, разра-батывали их художественное существо. Леонид участвовал и как живописец во многих международных выставках на нескольких континентах список длинный. Его отец, художник Иосиф Михайлович Шошенский, один из руководителей МОСХа, был и его наставником, поддерживал молодых и дерзких дизайнеров в часто не простых отношениях с властьпридержащими, как всегда в России. Леонид с особой теплотой рассказывает об отце, милом, добром человеке, которого все любили, и который был абсолютно доступен молодым, несмотря на то, что справедливо считался мэтром Он ушел из жизни в самом начале, так называемой, перестройки, и все стало сыпаться. Шошенский часто в разговоре возвращается к воспоминаниям об отце, и, чувствуется, что связь эта, творческое продолжение, не прерваны Может быть, это и есть живая традиция Не на словах, не как присказка, а материализованная и в полотнах (на стенах и работы сына Л.Шошенского, тоже художника, Никиты Шошенского), и в дизайнерских работах, и в манере жизни и общения с людьми, учениками очень приятной, мягкой, подкупающей Он с нас молодых стружку все время снимал, говорит Леонид, повторял, что мы должны стремиться быть лучше всех, к вступлению в Союз художников подталкивал а это очень важно было, чтобы открылись возможности, чтобы выжить, как художникам в то время, там, в той стране

В Нью-Йорке у Шошенского много учеников, и большин-

ство из них, после нескольких лет занятий с мастером, посту-

пают в самые престижные университеты и художественные колледжи Америки. Это не случайный успех это результат работы, которой он увлечён. А живопись?

Ну, если на выставке в Риме на Кампо ди Фьоре, которая имела большой резонанс во всей Италии, куплены все три его выставленные картины это ведь тоже не случайно! Работаю, пишу... ни дня без строчки... есть приглашения принять участие в новых выставках

Но сознание, что, может быть, хозяин дома приоткроет мне архив знаменитого деда делает меня нетерпеливым...

Лёня, много удалось вывезти?

Иосиф Зозуля и Корней Чуковский

• Да, немало... вот фотографии... сейчас, сейчас... и я держу в руках фотографии далеких двадцатых, тридцатых, сороковых... Зозуля с Горьким, Михаилом Кольцовым, Корнеем Чуковским... а вот и дядя Илюша Френкель и дядя Боря Заходер...
• Так ты же столько можешь о том времени рассказать...
  • Не обольщайся... деда не стало в сорок первом... фронто-вая судьба... я его не знал, а бабушка была известным музыкантом и многих, очень многих, конечно, знала, но когда я просил её:
  • Бабуля, расскажи, ты же стольких людей знала... она отнекивалась... может быть, тяжело было вспоминать... никак её было не разговорить... Ну, бабушка, ты же Эйнштейна знала! Какой он был?
  • Эйнштейна? Знала. Очень милый был молодой человек... но очень плохо играл на скрипке! И всё... Вот она на фотографии с дочерью, еще совсем молоденькой это моя мама, продолжает Леонид ... и любопытству моему нет предела... Я смотрю на длинные стеллажи книг, вывезенных из России всё знако-

мые корешки собраний сочинений и тоненькие, бесценные сборнички стихов... в каждом московском ин-теллигентном доме были такие...

И ничего не осталось от того времени?

• • Многое удалось вывезти. Часть архива сдали в ЦГАЛИ перед отъездом, а часть всё же удалось... вот старые книжки деда, И я держу в руках тоненькие книжечки Библиотеч-ки Огонька, который Ефим Зозуля вмсесте с Михаилом Кольцовым возродил в 1923 году. Конечно, они все с автографами: Михаил Светлов, Ярослав Смеляков, Алексей Сур-ков, Вера Инбер, Александр Безыменский, Александр Жаров, Григорий Рыкдин, Александр Твардовский. А вот старые,

жёлтые от времени, его Огоньковские и Правдинские удостоверения, рукописная Автобиография, деловые бумаги, записные книжки, письма... вот рука Михаила Кольцова, его почерк... Где-то здесь и письма Горького деду, говорит Леонид... жена, наверное, отложила, куда-то спрята-

ла... реликвии. И я понимаю, что стою перед сокровищами, кладом... что история приоткрыла дверь и позволяет заглянуть в прошлое...

Я смотрю на всё это и невольно думаю, как удивительно спрессовывается время... Мне несколько лет подряд выпало удовольствие здороваться за руку с писателем (вплоть до дня его кончины), родившимся ещё при Анне Петровне Керн... (дада, той самой, Пушкинской), и подарившим мне свою чудесную книгу о Пушкине Всё волновало нежный ум. Довелось брать уроки вокала у ученицы Мазетти Марии Владимировны Вла-димировой. Слушать за столом рассказы Михаила Михайловича Громова, летавшего с Чкаловым. Разговаривать с Самуилом Мироновичем Алянским, ближайшим другом Александра Блока. Быть знакомым и посещать класс пианистки Марии Алексе-евны Шиховой из компании молодых лет Сергея Рахманинова, за которой ухаживал тенор Леонид Витальевич Собинов... И вот снова чудодейственная

машина времени переносит меня в другую эпоху, другой мир, и он оживает далёкий и близкий, трагически страшный и бесконечно дорогой...

Богатство, к которому я прикоснулся, просто неоценимо, невероятно!

Совершенно забытый и совершенно напрасно замечательный писатель Ефим Зозуля звучит сегодня не только современно, но и злобод-невно, что доступно только творчеству классиков!

Перечитываю его

и удивляюсь, как его не

Рукопись фронтовой заметки Ефима Зозули

арестовали? Чего стоит один Рассказ о Аке и человечестве, опубли-кованный в 1919 году и совершенно точно пред-сказавший, будто опи-савший, надвигающиеся годы репрессий! Да за такое в то время!.. Когда в 1937 году Михаила Кольцова репрессировали, Ефим Зозуля перестал печататься, ушёл из

Правды... а в 1941 году погиб на фронте... в расцвете сил, ему всего 50 было. Не успели?

234

Надо поклониться в благодарности семье писателя его вдове, дочери, внуку за мужество, верность и благородство. Представьте себе, что значило хранить письма репрессирован-ного друга как тогда квалифицировали врага народа или

шпиона, за одно это можно было угодить в те места, откуда мало кто вернулся. Более беспощадного по отношению к своим гражданам режима, очевидно, никогда не было на земле А каково сохранить все эти бесценные материалы, не растерять, в тяжёлые голодные годы не променять на сиюминутные блага или даже буханку хлеба, сохранить и бережно перевезти через океан

Леонид Шошенский говорит, что ещё не всё собрано в одном месте, у него в руках

А сколько всего здесь! Книги с автографами знаменитых поэтов и писателей, огромное количество фотографий, письма и рукописи!

Кто это всё систематизирует? Кто издаст?

Такое богатство нельзя держать под спудом, но для при-ведения в порядок всего этого хозяйства, для публикации, нужен специалист, или даже специалисты!..

А пока я счастлив, что повезло прикоснуться к богатей-шему собранию реликвий, могу многократно, неспешно рассматривать их и переноситься в прошлое, где жили и мои родители, о котором можно узнать только благодаря рассказам

стариков, вот таким чудом сохранившимся документам и моему другу Леониду Шошенскому.

СРАЗУ НА ВСЕХ КНИГАХ

Игорь Минутко

С писателем Игорем Ми-

нутко мы познакомились в 1993 году. Прошло 22 года моего противостояния с Союзом писателей наверное, рекорд для книги Гиннеса. Уже развалился сам Союз Советских Социали-стических Республик, а следом разодрался и разделился на части СП а я всё числился в его абитуриентах В мой день рождения дома раздался телефонный звонок, и Алёна Арша-луисовна Аршаруни, секретарь нового Союза, объявила мне, что на вчерашнем заседании Приёмной комиссии СП Москвы я

принят в Союз писателей и могу приехать за билетом вот уж подарок! Но это ещё не всё, продолжала она, Председатель Приёмной комиссии Александр Михайлович Ревич просит Вас стать членом этой комиссии! А я прошу Вас не отказы-ваться! добавила она. Такие случаются в жизни казусы из абитуриента сразу в члены Приёмной СП. Времена настали другие.

Вот тогда, в апреле 1993 года, на первом для меня заседании, я познакомился со многими замечательными писателями и, в частности, с Игорем Александровичем Минутко.

Почему так подробно? Да чтобы понятно стало, как всё устроено было советской властью, как она грубо, и в то же время ловко, вторгалась в жизнь всего и каждого и в творчество в том числе

Книгу Извечный поединок света и тьмы, к тому времени уже мой добрый друг, Игорь Минутко подарил мне в 2007 году с очень тёплым и оптимистическим автографом. Написана эта книга Сергеем Норильским об обширном и многожанро-вом творчестве писателя Игоря Александровича Минутко.

Невозможно перечислить все книги рассказов и очерков, романы, пьесы, фильмы и т.д. , которые создал Минутко, но именно о них эта книга, очень интересная и дискуссионная, и предисловие к ней самого писателя, которому она посвящена. Предисловие, мне кажется, это лучшие страницы книги, оно небольшое, и хотелось бы привести его целиком, но придётся только процитировать.

Вот что пишет в Пре-дисловии основного персо-нажа Игорь Минутко.

Эта увлекательная книга не только обо мне. Может быть, прежде всего не обо мне

Она о Времени, если угодно, об эпохе в советский (и чуть-чуть постсовет-ский) период российской истории, когда исследуется локальный объект этих пе-риодов искусство, прежде всего литература, а моя персона, моя работа в литературе материал для этого исследования.

Естественно, всё это было моим временем: я

в нём жил, мучился вопросами, на которые, казалось, нет ответов, но всё-таки я хотя бы для себя находил их, и всё это часто становилось жгучим, взрывоопасным материалом для моих книг.

И краткий вывод о себе: за полвека, о котором идёт речь, я проделал мучительный путь от фанатичного борца за коммунизм, светлое будущее всего человечества, каковым я вступил в самостоятельную жизнь ещё при Сталине до убеждённого противника коммунистической кровавой ереси. И прозрение у меня окончательно свершилось в 1962-63 годах, когда я был слушателем Высших сценарных курсов при Союзе кинематографистов СССР.

Мне очень дорого это высказывание, потому что эти слова и мысли относятся, действительно, к большинству честных людей, живших в нашей стране в течение прошлого кровавого века и начале нынешнего, не менее кровавого и не менее лживого.

Для нынешнего молодого поколения, праг-матичного до цинизма и космополитичного до эго-центризма, возможно, покажутся странными такие переживания и страдания. Но ныне живущим шести-десятникам хочется успеть рассказать и доказать им, что существует любовь к родине не на словах, не с чёрными знамёнами со сва-стикой, что попса, затопив-шая всё и низы, и верхи страшнее любого наркотика. Может быть, пример людей недавнего прошлого,

Игорь и Валентина Минутко

умевших оставаться самими

собой под прессом наглой и

безнравственной власти, поможет вылечиться больной стране, чтобы у неё появилось не фигуральное, а действительно чистое и светлое будущее.

Книга о писателе Минутко на самом деле обо всех, о времени, о том, что честь надо хранить смолоду.

И вот ещё одна цитата из Предисловия основного персо-нажа.

Теперь о самом главном, или вторая уникальность книги: она документ минувшей эпохи в прямом понимании слова документ.

Тула, советская провинция. (Первая книга И. Минутко вышла в Туле, где он жил. М.С.) Жизнь и деятельность творческих союзов, писательской организации в том числе. То же самое происходило безусловно! во всех областных городах России и Советского Союза. Может быть, только со своей спецификой.

Я прочёл всё это о себе, сконцентрированное на ста сорока страницах компьютерного набора. И задохнулся Боже мой! Неужели всё это было?! Как я только выжил, и в принципе, хотя и с потерями, остался самим собой?.. Да я там был белой вороной. Как и Анатолий Кузнецов и Владимир Лазарев. Нас, белых ворон, безусловно, было немало по городам и весям огромной страны. И вот так нас отстреливали кого насмерть, кого выдворяя в эмиграцию, кого упекая в психушки, кого придавливая медленно, наверное, со сладострастием ожидая:

когда же он уймётся и придёт к нам с протянутой рукой? И это мой случай.

Нет, я не пришёл к ним, я выстоял.

Здесь уместно сказать об авторе книги Сергее Львовиче Норильском-Щеглове. Норильский потому что он отбыл не один год в сталинских лагерях за Полярным кругом у Нориль-ска, слава богу, выжил и взял себе этот псевдоним.

Да, написав книгу об огромном творчестве Игоря Минутко, он рассказал о времени, обо всех нас, живших в это время, о стране, которую мы любили и любим и поэтому так страдали и страдаем вместе с ней.

239

Примерно в это же время, когда я получил в подарок книгу, был закончен мой роман Ощущение времени, о том же самом о времени середины прошлого века. Он тематически стал продолжением романа Под часами, рецензию на который написал Игорь Минутко.

Так всё связалось, так всё неразрывно. И когда задумывалась эта книга, один опытный и бывалый редактор П. посоветовал мне: чтобы тебя там было как можно меньше. Я очень усомнился в его правоте и ответил: я в данном случае не моя персона, а человек, живший в то время и вобравший в себя его. И рассказ о каждом автографе лишь повод, чтобы рассказать о том времени и о том человеке, который, к счастью, остался жив.

Игорь Минутко своим автографом убедил меня в этом окончательно. Это автограф на всех его работах, на той эпохе, в которую нам довелось идти по жизни.

и

Драгоценные строк

С ВЕЛИКОЙ ЛЮБОВЬЮ

Перебираю книги на

автографной полке то-мики, сборники расставлены не по годам и не по алфавиту, проще сказать: без системы, но каждая книга на своём месте как дарились, так и вставали они на полку, а новые того же автора к старым в этом ряду наверное больше всего соседей у Александра Ревича, хотя у меня не все его книги. Например, нет перевода Теодора Агрипы дОбинье толстен-ный том, по-моему, со слов Александра Михайловича

двадцать восемь тысяч строк! Шутка ли такая книга. Издана прекрасно, огромная и стоила ужасно дорого. Конечно, автор не в состоянии дарить такие книги. А остальные все книжки Ревича подаренные! С самых ранних и уже девяностых годов:

Поэмы, Чаша, Дарованные дни и новая совершенно

Позднее прощание

Полный Малый зал дома литераторов ЦДЛ творческий вечер поэта Александра Ревича, и он будет сегодня читать свои переводы дОбинье. Знаю об этой книге уже давно, почти с самого начала работы над переводом, от самого Ревича, и я

с нетерпением ждал вечера. Александр Михайлович рассказывает подробно о том, как эта книга за долгие годы повлияла на него. Он сравнивает этого поэта с Данте, говорит, что даже почерк его собственный угловатый прежде, после завершения перевода стал округлым, изменился, оказался похожим на по-черк самого дОбинье. Мистика какая-то! Столько интересных признаний одно за другим.

Вот, например, никак не давалось переводчику предисловие к этой книге, а надо было сдавать рукопись. Издательство торо-

пило, и он вдруг понял, как сделать предисловие: написать венок сонетов! И Александр Михайлович читает этот венок. Он называется От переводчика Трагических поэм Агрипы дОбинье. Зал был загипнотизирован этими стро-фами. Не знаю, есть ли что-то подобное в литературе! Это не предисловие! Это удивительная настройка Мастером души читателя для погружения в книгу, в эпоху, в историю

Откуда-то из глубины веков, Из бездны сна, неведомо откуда

Врывается в сознанье звон клинков,

Предсмертный страх вплывает из-под спуда.

И тут стирается расстояние пяти веков, потому что, очевидно, без собственного трагического опыта поэт не смог бы донести до современного читателя дух Трагических поэм.

В июне сорок первого девятнадцатилетний Алик Ревич после военного пограничного училища попал сразу на фронт под Одессу в девятый кавалерийский корпус. На реке Прут у станции Берёзовка приказ командования кавалеристам атаковать

Александр Ревич и Михаил Садовский

немецкие танки а дальше пусть скажет сам Ревич, как было потом на допросе:

Ну и что

же? Сорвался прорыв? Не знаю. Как же вы, лейтенант угодили?.. Очнулся, когда уже был окружён мотоци-клистами. Но ведь вы не были

ранены? Нет. Только расшибся, когда убило коня. Почему вы не застрелились?..

Побег из плена Особый отдел трибунал штрафбат ранение возвращение в строй

Жизнь не берегла Ревича, но жизнь и судьба не одно и то же! Судьба вела его, будто кто-то знал его предназначение, и что ему предстоит совершить. Можно степенно вести статистику: сколько им написано, сколько переведено, сколько им, профессором Литинститута выращено учеников, а можно, не боясь красивых и громких слов сказать, что один его перевод дОбинье поэтический подвиг.

Так повезло: знать этого человека несколько десятилетий. Так повезло слышать, как он зовёт тебя не по имени, а по-отцовски мальчик. Так повезло работать под его предсе-дательством пятнадцать лет в Приёмной комиссии Союза писателей, куда он сам тебя и позвал. Так повезло слышать от него дружеские суровые отзывы о своих работах. Так повезло, что можно поздравить его с праздником Победы Так повезло что он пишет тебе на новой книге: Дорогому Мише Садовскому, Ри-тулечке и их светлому семейству с великой любовью Алик Ревич 17.03.2011

Господи! Перебираю книжки и понимаю, что уже больше не добавят мне книг на эту ав-тографную полку: ни Николай Панченко, ни Александр Балин, ни Нина Блосинская, ни Евгений Винокуров, ни Александр Межиров, ни Илья Френкель, ни Марк Лисянский, ни Борис Слуцкий, ни Игорь Ринк, ни А Александру Михайловичу 90! И он пишет, пишет, пишет, не уставая и не переставая от-писывается за те годы, когда

не мог свободно сказать то, что сегодня в его книгах, когда многие талантливые поэты вынуждены были уйти в переводчики, а свои-то стихи складывались в стол и выходили в свет редко-ред-ко и не все, а лишь те, что пропустили.

И снова голос Ревича: один сонет из венка сонетов пре-дисловия книги дОбинье.

Доносятся тревожной меди зовы, Взывают гулкие колокола.

Чей это праздник и кому хвала? Кому здесь плаха и топор готовы?

Вы говорите: даль веков. Да что вы! Для вечности такая даль мала.

Ведь кровь она такая ж как была, Обиды и страдания не новы.

Меж будущим и прошлым я живу, Мне самому явились наяву

Огонь и меч, два отпрыска гордыни,

Как истина, что всякий век таков. Уснуть бы, но в ночной тиши поныне Доносится чугунный шаг подков.

244

А хочется цитировать дальше и дальше но

Вечность имеет протяжение в обе стороны, и надо беречь не только прошлое, но и будущее.

К сожалению, Алик Ревич не увидел этого отрывка книги, опубликованного в журнале Алеф. Я не успел передать его. Он скончался 24 октября 2012 года, и эти стихи я посвятил ему.

Алику Ревичу

Листья нас не замечали, Отрывались и летели.

Вы ушли так горько, Алик, Попрощаться не успели!

Ворошил листву с улыбкой Продувной залетный ветер, Возмущался ворох зыбкий,

Что он с Вами день не встретил. А потом листва слежится, Станет твердой, станет прахом. Строчка ветра не боится, Строчка вечна, строчка плаха. От забвенья до бессмертья Сколько дней: столетья малость, Место каждому на свете,

От кого строка осталась. Грусть бывает неземная, Да и шар земной не вечен... Ворох памяти за нами:

Ваши строчки, имя, вечер...

РЕКА ВРЕМЁН

Илья Френкель

Поэт Илья Френкель был известен всем в стране от мала до велика, вернее, не он, а его песня Давай закурим. Она и сейчас, по прошествии стольких лет жива и общенародно известна. А самым близким, кто бывал в доме на склоне его жизни Илья Львович Френкель был известен

амбарными стихами.

Иногда его жена, удивительная Эмине ханум, просила:

Илюша почитай амбар-ные, это слово из другого лексикона, но имело прямое от-

ношение к поэту Френкелю. Дело вот в чём Не знаю, как это началось, но стилизованные под народные, написанные суржи-ком, явно непечатные, не по моральным или лексическим, а по цензурным параметрам стихи записывались Илюшей в огромные толстенные Амбарные книги. Эти книги, изначально предназначенные для ведения учёта в хозяйственных органи-зациях, можно было свободно купить в магазине на Дорогоми-ловской улице в Москве А Илюша заполнял их стихами. Это были любовные страдания в народном духе, одесские вести с Привоза, политические памфлеты, философские трактаты, бал-лады, поэмы стиль и лексика, юмор и наивная простота были в них, действительно, неподдельными, неподслушанными, а со-

вершенно натуральными, естественными и невиданными до той поры это был жанр, рождённый Ильёй Френкелем.

Стихи эти, книги, никому не давались в руки и не пере-печатывались они существовали в одном экземпляре! Их юмор, откровенность и острота в то время, пусть и оттепельное, принесли бы много хлопот скверного толка. Не дай бог, попали бы они в руки бдительных часовых режима

Когда поэта не стало, они находились у его жены и приёмной дочери, известной виолончелистки Виктории Яглинг. Теперь не стало и её. Очевидно, (дай бог, чтобы так) они находятся у её сына, известного пианиста Виктора Шестопала. А дальше попытки найти их остались попытками. Несколько стихотворений, отрывков помнит Александр Ревич. В интернете мне удалось найти несколько строф:

Весь окутанный долгами, Сел я на кораб,

Шо мне Новый мир и Знамя? Шо мне той Октяб?

Скрозь окутанный долгами, Сел я на кораб

Человек между людями, Безо всяких баб.

И бежит мой дуб моторный По волнам тудой,

Где зеленый и узорный

Без трубы видать подзорной Горизонт морской!..

Если удастся найти эти книги, ведь рукописи не горят, издание этих стихов будет сенсацией и значительным явлением не только для русской литературы.

В 80-е годы, а может быть и раньше, Илья Львович начал писать мемуары. Он рассказывал о разных эпизодах жизни, читал готовые отрывки. Мне довелось их слышать, когда один бывал в его доме. Илья Львович нигде не публиковал их.

И при чтении дополнял деталями, более мелкими эпизодами, которые не включал в рукопись многие персонажи были ещё живы. Были живы наследники, родственники уже ушедших в мир иной, и Френкель считал невозможным предавать огласке многие детали их жизни. Эти комментарии Ильи Львовича тоже, как и амбарные стихи пропали. Если стихи ещё, возможно, найдутся, то эти драгоценные, очень откровенные и полные юмора рассказы, конечно, исчезли навсегда.

Когда накопилось более семидесяти печатных листов воспоминаний, под давлением Эмине ханум, он стал искать издательство. Рукопись была предоставлена Советскому писа-телю. Книга Река времён вышла в 1984 году в объёме 20 печатных листов. Объяснять, что и почему в таком урезанном виде, нет смысла. Френкель очень переживал

Эмине ханум пыталась нажимать на мужа, но он не хотел добиваться, а может, уже не было сил он уходил медленно, заметно организм устал, очевидно, редко билось сердце, электронный кардиостимулятор был проблемой нужен был импортный читай: хороший но ведь это он написал Давай закурим!.. Всё и всем (смертным) давалось трудно хлопотал

Союз писателей

В самом начале шестидесятых при Московском Союзе писателей создали

Комиссию по работе с молодыми авторами (между собой мы её окре-стили по борьбе с молодыми). В этой книге уже есть упоминание о ней.

Как старшие

Илья Френкель, Эмине ханум и Михаил Садовский.

Переделкино, 70-е гг.

наши товарищи-писатели делили

своих молодых подопечных мне неведомо. Но небольшую толпу молодых авторов, рекомендованных издательствами, журналами, газетами собрали в ЦДЛ и, не знаю, как сказать, огласили, оповестили: кому назначен какой наставник из писателей. Это слово наставник точно присутствовало, а на-значала Комиссия по работе с молодыми авторами Московского отделения Союза писателей.

Мне судьба назначила друга на всю жизнь Илью Львовича Френкеля. Это было в самом начале моего литературного пути, и трудно передать, что это для мало что понимавшего в литературном процессе мальчишки, значило.

У меня появилось место на белом свете, куда можно прийти со своими недоумениями, огорчениями, опусами и открыто говорить обо всём. Говорить не оглядываясь, не сомневаясь, что тебя поймут. Где можно читать свои стихи, не стесняясь и не та-ясь, а если получишь за них на орехи, то это будут, совершенно определённо, самые чистые и самые полезные орехи на свете.

С первой же встречи в Лаврушенском в писательском доме в квартире Ильи Львовича начался мой Френкель-уни-

верситет и продолжается до сих пор, хотя самого поэта давно нет на свете. Он ушёл тихо и одиноко. Поэт всегда одинок.

Я один (!) провожал его в последний путь были ещё две незнакомые женщины, сосед, приехавший сообщить, чтобы не ждали ни жену, ни дочь по уважительным причинам нездоро-вья даже близкий друг Алик Ревич по дороге попал в аварию на своей машине никого! Не говорю уж о Союзе Писателей ни одна бонза не стронулась с места!

Тихо. Несуетно. Огромный парк за воротами. Дети на ве-лосипедиках. Женщины с сумками. Никто не спросил: Кого хоронят? Тут ведь увозили каждый день. Жизнь

Да! Автограф?

Они остались на подаренных мне Ильёй Львовичем Френкелем книгах но всех дороже мне его рекомендация для вступления в Союз писателей.

Когда рухнула советская власть и развалился Союз писателей на четыре части, Инесса Леонидовна Холодова, секретарь Детской секции бывшего Московского отделения СП, позвонила мне и сказала:

Хочешь, забери своё дело о приёме, и я

забрал папку своё дело. Много понял, как это делалось: при обсуждении все говорили за, а при голосовании тайном ставили на бумажках кресты но дело прошлое. Всего 22 года я ходил в абитуриентах с десятками изданных книг и постав-ленных пьес.

В этой папке остались оригиналы рекомендаций, внутренних рецензий членов приёмной комиссии, стенограммы заседаний, протоколы голосований, даже сами бумажки-бюллетени

Там же осталась и написанная от руки рекомендация Ильи Львовича Френкеля.

куда (в СП, М.С.) я от всего сердца рекомендую этого автора. Можно смело ждать дальнейших интересных книжек Михаила Садовского. Так она заканчивается

Спросить бы сейчас у Илюши, оправдал ли я его слова но этот вопрос соединился с ним в реке времён.

ЛЮБИМЫЙ ГОРОД

Рудольф Яхнин

В Питере одно из самых интересных и близких мне мест Летний Сад, ну, хотя бы уже потому, что там любил гулять Александр Сергеевич Пушкин.

В той стороне сада, что ближе к Неве, Петровский домик и небольшой павильон, в котором в конце семидесятых годов прошлого, двадцатого века, была недолго выставка работ художника Рудольфа Яхнина. Одна из первых его персональных выставок, устроенная друзьями, которые помогали художнику про-

биться в северной столице. Снова романовской. Везло же Питеру на Романовых. Ну, этот, последний, был не монарший. Но и не самозванец, а назначенный пролетарской властью править и крушить крамолу. Под крамолой же подразумевалось всё новое, талантливое, не по приказу партии возникшее.

Конечно, я ничего не слышал об этом авторе, работ его не видел. Его иллюстрации в книгах мне не попадались. И так бы, наверное, не перекрестились наши пути, если бы, (опять же) не друзья, которые повели меня на эту выставку, а потом и спо-собствовали нашей встрече и знакомству.

Может быть, они заранее решили, что мы как бы это точнее сказать очень подходим друг другу? Когда мы встретились, у нас создалось впечатление, будто мы давно знакомы. Просто долго не виделись, а вот сошлись, и с полслова продол-жился незаконченный разговор, очень необходимый каждому. Так уже бывало в моей жизни, жаль, что не очень-то часто.

Я пришёл к Яхнину в мастерскую осенним мокрым вечером. Пройдя по тёмной питерской улице, хотя дом его находился, можно сказать, в центре старого города, в Новой Голан-дии, я поднялся на лифте на последний этаж и... оказывается, надо было ещё карабкаться пешком по девятнадцати крутым ступеням. Дверь мне открыл большой широкоплечий человек. У него всё было большое: рост, голова, глаза, борода. И он както очень вписывался в обстановку своей мастерской, а, точнее, большой (!) четырёхкомнатной квартиры с огромной прихожей, почти всю площадь которой занимал станок для печатания от-тисков литографий. Станок был старинный: с тяжеленым (с фи-гурными спицами) колесом-маховиком и причудливо изогну-той ручкой... Загвазданный, затоптанный пол, какие-то зелёные, тёмные, обвисшие обои и четыре двери в четыре, опять же небы-вало просторные по тем временам, комнаты. А мы прошли в кухню, и тут сразу возник уют любого обиталища интеллигентного человека: стол со стаканами в подстаканниках и керамической плошкой, полной сушек и сухарей, сопящий чайник на плите... Да, Яхнин недавно перебрался сюда, и тут всё требовало ремонта, просто просило: Приведите меня в порядок...

А почему так подробно о неглавном? А потому что даже и о главном, о человеке, художнике Рудольфе Яхнине, который меня встретил, сегодня в интернете, забитом всякой ерундой, если не сказать жёстче, всего несколько строчек.

Почему? Разве его творчество не заслуживает внимания, разве он мало сделал в искусстве, несмотря на свою раннюю смерть? Разве мы не открываем книги с его иллюстрациями и не получаем от них много радости?

Да всё наоборот! Вот слова ученого с мировым именем, известного общественного деятеля академика Дмитрия Сергее-

вича Лихачева: Я могу назвать Рудольфа Яхнина в числе первых, кто достойно продолжает традиции классической школы. Его работы заслуживают не только европейского, но и мирового признания.

А в чём же дело? Почему такая несправедливость? Или это привычное равнодушие нынешнего времени к тому, что не приносит сиюминутного дохода и дивидендов...

Вопросы без ответа.

Рудольф рассказывал мне не о себе и не о своей жизни, а о любимом городе! И показывал мне свои гравюры Питера: и современного, и стилизованные, возрождающие старину. Мы как-то заговорились... Быстро накатила ночь, встали

немного размяться, и сквозь открытую дверь я увидел потрясающий вид вошли

Иллюстрация к книге Валентина Пикуля

в комнату: перед окном хрустальный, подсвеченный Исааки-евский собор, зашли в другую: на чёрном фоне осеннего неба ярко голубой Никольский собор!

Боже мой! Да тут же только писать и рисовать, и...

Я так и делаю , перебил Яхнин! Пошли, ещё покажу... Совсем-совсем недавно в этой квартире была коммунал-

ка, набитая жильцами до отказа. Коммуналка, со всеми преле-стями коммунистического быта и его последствиями отсюда такой неухоженный интерьер. Но очередное постановление городского совета тех лет гласило, что надо выселить всех жильцов из подвалов и мансард, а освободившиеся площади отдать под служебные помещения. Яхнин долго добивался права на мастерскую, но... Короче говоря, нашлась добрая душа в Союзе художников пожилая художница (я, к сожалению, забыл её имя), которой уже и мастерская не была нужна, но которая увидела работы Рудольфа Яхнина и прониклась уважением к

его таланту. Она оформила мастерскую на себя и отдала её (неофициально, конечно) молодому собрату по творчеству.

Он был счастлив. Ей и эти девятнадцать ступенек не одолеть, рассказывал Яхнин, она всего раз тут была, а мне при-волье. Бог с ним, с ремонтом, зато просторно, работать хорошо, а про виды из окон во все четыре стороны и говорить нечего!

Он любил линогравюру. В углу прихожей стоял толстен-ный рулон линолеума высотой метра два с половиной.

Как Вы дотащили сюда наверх такую неподъёмную тя-жесть?

Ой, в свою-то мастерскую! он только усмехнулся. Рудольф Моисеевич Яхнин закончил Ленинградскую

Академию художеств как график. Его дипломная работа в ВАХ оформление и иллюстрации к книге Ю. Тынянова

Восковая персона, была удостоена оценки отлично. Потом он стал Членом Союза художников СССР.

Он был влюблён в свой город, в его прошлое и людей, которые вошли в историю русской и мировой культуры. Когда Семён Степанович Гейченко начал после войны восстанавливать Михайловское и только-только выбрался из землянки в рубленный дом, то искал помощников. И Рудольф Яхнин оказался одним из первых. Его золотые руки и верный глаз пригодились и много послужили восстановлению пушкинских мест. Семён Степанович очень тепло вспоминал о своём млад-шем друге и помощнике, посвятил ему несколько строк в своей книге а это ли не высшая награда за подвижническую работу: соседствовать на страницах с любимым Александром Сергее-вичем Пушкиным.

Впоследствии его работы не только неоднократно экспо-нировались на выставках в музее, но и находились в постоянной экспозиции в доме Ганнибалов в Петровском. На одной из них был представлен портрет С.С. Гейченко и иллюстрации к повести А.С. Пушкина Арап Петра Великого.

Не могу сказать, что я часто бывал у Яхнина, но при каждом посещении Ленинграда, непременно заходил к нему. У меня была и тайная мысль: пригласить его поработать над теа-

тральным спектаклем. Дело в том, что в Театре кукол-марионе-ток на Садовой шли мои пьесы, и я мечтал сделать спектакль, где бы действие происходило в старом Санкт-Петербурге. А сценографию бы создал Рудольф Яхнин... ну, мечты и планы... к сожалению, для их осуществления было необходимо, чтобы сошлось много счастливых случайностей... Увы...

Не знаю, со всеми ли был так щедр Рудольф, но мне он подарил несколько оригиналов своих иллюстраций к книгам Валентина Пикуля, которые только что вышли из печати... Я был, конечно, обескуражен таким щедрым подарком: отнеки-вался и говорил, что они ещё могут ему пригодиться. В ответ на мои возражения Яхнин сказал мне так: Я буду спокоен: они в надёжных руках, а если что смогу обратиться! Какая-то тревога, что-то трагическое было в его словах... И ещё он подарил мне две линогравюры. Он очень любил этот вид графики, считал его для себя наиболее подходящим, выразительным и точным... его виды старинных кораблей, флота будто переносили в старое время или в зал музея, посвящённый тому времени...

Он не стал оставлять следы на паспарту и написал мне на обороте: Михаилу Садовскому поэту московскому от художника, хоть и не русского, зато петербургского... Не помню, чем он писал, но время постаралось на славу... сканер не берёт остатки букв, они впитались в рыхлый картон.

Работы Рудольфа Яхнина многие годы уже радуют глаз они в небольшой коллекции на стене комнаты. Я в свою очередь передарил одну из этих гравюр де-

тям (где всадник с мечом на коне), но не решился писать что-либо на оригинале даже на оборотной стороне. Оказалось, что правильно сделал! На прикреплённом сзади листочке можно разобрать, хотя бумага не была на свету, но стала совсем хрупкой и сильно пожел-тела:

Ларочке и Олегу:

Будь на коне,

И жизнь вполне Тогда тебя устроит, Но о врагах, Разбитых в прах,

Всё ж забывать не стоит...

Вот и автограф автора в этой книге...

Художник Рудольф Яхнин, несомненно, продолжал замечательные традиции, черпал из глубокого колодца русской культуры, хорошо знал и любил произведения прошлого, но у него был свой узнаваемый почерк. Однажды он показал мне большую редкость: медную гравированную доску Алексея Зу-бова, и на ней тоже было всё, что он любил: парусные корабли в гавани Санкт-Петербурга.

257

Кажется, эти встречи были вчера. Для нового поколения, которое уже называют цифровое digital generation все эти гравюры, старания сохранить прошлое, могут показаться напрасным и ненужным старьём, однако, на самом деле, никакая культура не устоит перед временем, если её фундамент хлипок, а творчество Рудольфа Яхнина и это неоспоримо одна из ячеек русской культуры. Тем более обидно, когда забывают имя мастера, это несправедливо. Поэтому и написаны эти строки. Мы же не Иваны, родства не помнящие!

Всегда современно звучит мысль Гиппократа в поэтиче-ском изложении Гёте.

Мефистофель говорит Фаусту:

Боюсь я за одно, в одном лишь мой протест: Ars longa, vita brevis est.

ДРУЗЕЙ СЕБЕ МЫ ВЫБИРАЕМ САМИ

Драгоценные строки

Вот эти строчки я помню с самых ранних детских лет:

Я по свету немало хаживал,

Жил в землянке, в окопах, в тайге, Похоронен был дважды заживо, Знал разлуку, любил в тоске.

Но всегда я привык гордиться, И везде повторял я слова: Дорогая моя столица,

Золотая моя Москва!

По-моему, я ещё и читать не умел тогда, но у меня был высокий чистый дискант. И когда по празд-

никам собиралось какое-то застолье, люди пели. Пели много, и песен было замечательных много, и часто меня заставляли не только принимать участие в спонтанно возникающем хоре, а запевать. Заставляли потому, что стеснялся. И я пел.

Конечно, я понятия не имел о том, кто написал ту или другую песню. Я подозреваю, что и не задумывался тогда над такими пустяками что у песни есть авторы.

Песня Моя Москва стала народной сразу, а значит, как обычно бывало, авторов потеряла. Но авторы у нее, естественно, были. Написал её композитор Исаак Осипович Дунаевский на стихи поэтов Марка Лисянского и Сергея Агранова. Созданная в 1942 году, она долго была просто известной песней, пока в 1995 ей не присвоили официальное звание Гимн Москвы.

Можно считать, что именно тогда, в последний год войны, состоялось моё заочное знакомство с Марком Самойлови-чем Лисянским. Оно довольно долго так и было заочным, а его песни были моими любимыми, как у миллионов людей, живших в стране Помните? Осенние листья Бориса Мокроусо-ва, Зори московские Аркадия Островского, Хорошо шагать пешком Оскара Фельцмана, Годы Яна Френкеля, Родина Александра Долуханяна Называю только некоторые песни на стихи замечательного поэта, потому что эти строки не о его песенном творчестве Ещё десятки, действительно десятки песен Марка Лисянского на слуху у людей даже в наши дни, хотя прошло много лет со дня их премьер. И мы помним, как они звучали в исполнении замечательных певцов не буду их перечислять, потому что в репертуаре всех известных исполни-телей были песни на стихи Марка Лисянского.

А потом ко мне пришли его стихи. Из периодики, из книг Мне очень дороги многие произведения этого поэта, особенно о его юности, о городе Николаеве, где он вырос, и о войне, которую он прошёл...

И сам того не зная, этот автор сделал мне бесценный подарок: стихотворение. Я должен привести его целиком.

Друг нам дороже брата иногда. Да что там иногда!..

Дороже брата.

Об этом хорошо спросить солдата, Который брал когда-то города.

Наверное, не трудно догадаться,

Что скажет вам в ответ такой солдат. Брат может другом вдруг не оказаться, Зато уж друг он непременно брат.

А нас учили близких всех любить. Ну как тут быть?

А надо быть солдатом.

Брат настоящим другом должен быть, Когда он хочет оставаться братом.

В любви и в равнодушии вольны Мы перед совестью и небесами.

Всё дело в том, что братья нам даны, Друзей себе мы выбираем сами.

Я выделил специально две последние строки, потому что для меня они оказались необыкновенно важными, необходимыми. Я бы назвал их мерой, точкой отсчёта, инструментом, который в трудных жизненных ситуациях помогал мне понять

кто есть кто, разобраться в своих чувствах, не ошибиться в людях.

В одну из наших первых встреч я сказал об этом Марку Самойловичу, и он, мне так показалось, был очень рад, доволен, что его строчки не только читаются, запоминаются, нравятся, но активно живут. Хотя он точно знал, какое значительное место в жизни многих миллионов людей всей страны занимает его творчество.

Не стану пересказывать его биографию, поистине тру-довую и героическую, она общеизвестна и доступна теперь всем, особенно благодаря интернету. Но родиться в семье одесского грузчика и стать буквально национальным, любимым поэтом огромной страны не многим довелось. Не сверху, не властной рукой его назначили лучшим поэтом советской эпо-хи. Нет! Это людские сердца выбрали его, это людские души резонировали и резонируют с его строчками, с его чувствами. Людская память хранит его песни и стихи, а это самое неуязви-мое, что только существует на белом свете!

Припомнить день и место нашей первой встречи не могу, да это и не суть важно. Скорее всего, она состоялась в Переделкино. Может быть, даже и какую-то книгу подарил мне тогда Марк Самойлович, но не эту огоньковскую она оказалась у меня позже и, наверняка, я тоже ему подарил какую-то свою. Жизнь совершенно непредсказуема. В начале восьмидесятых годов прошлого века я сдал рукопись стихотворно-го сборника в издательство Советский писатель. Её отре-цензировали. Разумеется, автор никогда не знал, к кому книга

попадёт на внутреннюю рецензию. Когда я в очередной раз поинтересовался в редакции, что происходит с моей рукописью, вдруг получил ответ, что рецензия готова, что написал её Николай Панченко, и что в план изданий будущего года её обязательно поставят. Трудно передать мою радость я много лет добивался издания книги стихов для взрослых, но никак не получалось. Не о том писал, не прославлял существующую действительность

Мне неловко было спрашивать самого автора рецензии, Николая Васильевича Панченко, которого я хорошо знал, что же он там такого написал, что убедил Советский писатель!

Но что бы там Николай Васильевич ни написал, в план следующего года книга не попала. И следующего, и следующе-го То бумаги не было, то этот злосчастный план сократили

Как-то, когда я был дома у Марка Самойловича, зашёл об этом разговор. Лисянский ужасно возмутился, позвал жену, чтобы поделиться: Ты слышишь, что делается? Безобразие какое!. И ко мне: А ты на машине? Поедем! Куда? Зачем? Марк Самойлович, вы себя неважно чувствуете! от-

некивался я, но он сильно разволновался, всё повторял: Что делается! Поедем, я возьму твою рукопись на вторую рецензию! Они мне отказать не могут! (По-моему, он был членом художественного совета издательства).

Тогда и чудная его жена Антонина Фёдоровна вступилась: Пусть поедет! Ничего. Тут недалеко! Действительно, безобразие!

И мы поехали. Улицы Москвы ещё не были так загружены, не было нынешнего безумия на дорогах, а от Дворянского гнезда у Московского аэропорта, где жил Лисянский, по прямой до Садового по Ленинград-

скому проспекту быстро. А там до издательства рукой подать.

Пойдём. В приёмной подождёшь предложил мне Марк Самойлович.

Нет. отказался я. Не люблю я там бывать и не хочу, чтобы видели, что я с Вами приехал. Не пойду.

Тогда я быстро! пообещал Лисянский. Он вернулся действительно скоро.

Был у Главного. Сказал ему, что хочу написать вторую рецензию на твою застрявшую книгу. Он затребовал первую, Серёжа Фогельсон принёс так у тебя же уже есть редактор. И мы все втроём прочитали рецензию Панченко. Ну, что тебе сказать он не стал мне пересказывать, что написал Николай Васильевич, только резюмировал: Можно на большую премию подавать. И пошутил: хоть на Нобелевскую! А на ре-

цензию мне рукопись не дали. Сказали, что при той, которая есть, вторая уже не нужна, да и с деньгами, как всегда плохо в издательстве, но обещали мне, поклялись просто, обязательно вставить книгу в план будущего года

Мы после этого не раз встречались ещё с Марком Самой-ловичем и на перепутьи, и дома чай пили втроём с его милой супругой. Я больше не заикался об этой злополучной книге. А она так и лежала в редакции без движения Лет одиннадцать, по-моему За эти годы издательство Советский писатель стало называться просто Писатель, развалился Союз писателей. Развалилась страна, и мы все оказались не советскими гражданами, а россиянами.

Не стало Марка Самойловича. Создавалось такое впечатление, что многие и многие не могли вписаться в нахлынув-шую действительность, куда нахрапом рвались новые алчные люди Интеллигенты как-то незаметно были оттёрты на задний план и смотрели на происходящее с удивлением. Во всяком случае, среди моих друзей старшего поколения это было так явственно так обидно и больно

Потому что

Всё дело в том, что братья нам даны, Друзей себе мы выбираем сами.

Марк Самойлович Лисянский прожил 80 лет, прошёл через все неимоверные тяготы вместе со своей Родиной и остался очень мягким в общении, отзывчивым человеком, невероятным жизнелюбом и оптимистом.

Он писал:

Земля для счастья станет тесною, И станут люди все дружить,

И станет жизнь прекрасной песнею, И мы в то время будем жить!

263

САМЫЙ КОНЕЦ

Михаил Садовский

Вот и пришло время заканчивать книгу. Давайте вернемся к её началу. К тому, о чём автор не сказал там намеренно.

Первые автографы людей, которые тебе дороже всего на свете даже тогда, когда новая встреча с ними ещё только предстоит.

Мамины и папины подписи в дневнике каждую неделю, и после замечаний учителей Финны Яковлевны и Лидии Нико-лаевны, и в табеле, после записи о переводе в следующий класс Нет, ещё раньше! Мамин и папин автограф на подарочной, большой и тяжёлой книге Маршака с рисунками Лебедева А потом на любимой на всю жизнь Дерсу Узала Арсеньева. В твёрдом переплёте, обтянутом кирпичного цвета материей Она протёрлась на сгибах, но держится ещё! Ждёт четвёртое поколение читателей дети и внуки уже прочли и первое, что

на форзаце: Дорогому сыну Мишеньке

Книга лучший подарок это лозунг нашего детства. И так было! Книгу дарили в школе Ученику третьего класса

за отличные успехи и хорошее поведение Книгу в подарок можно было купить. Даже не достать, как много позже, а купить. В магазине свободно.

Разные они скопились с дарственными надписями родителей, родственников, друзей: Занимательная геохимия,

Детство. Отрочество. Юность Льва Толстого, Заниматель-ная физика, Хождение за три моря Афанасия Никитина, огромная Земля Советская по этим книгам и по датам под автографами так легко восстановить свою биографию, свои увлечения

Теперь, слава богу, вновь можно купить любую книгу. Даже такую, какую тогда нельзя было сыскать ни на одном прилавке или книжном развале: Пастернака, Мережковского, Есенина, Бабеля, Цветаеву, Мандельштама, Ахматову

Время теряет свои материальные и духовные приметы. Можно, конечно, предположить, что серверы сохранят электронные письма людей, но трудно представить даже, как бы мы обеднели без писем Пушкина его стремительная строка, пометки, исправления Он писал черновики, а потом перебе-ливал важные послания Какое событие находка каждого листка, которого касалась его рука

Сегодня редко дарят книги даже детям и совсем редко ставят на них автографы это стало немодно, а писать на дорогой книге, альбоме считается непрактично. Ведь дорогую книгу можно продать при случае, а автограф испортит её.

Кажется, это было так давно, в прошлом веке, действительно, но книги с автографами ценились особо! Автограф придавал изданию новый вес, автограф сам по себе был ценен и храним, как, например, надписи на стенах, дверях, потолке в квартире Евдоксии Фёдоровны Никитиной в Москве во Вспольном переулке, где ремонт из-за это не делали десятилетиями просто никогда не делали. Перенесли ли все эти драгоценные строки на бумагу там было столько имён и импровизаций знаменитых людей, посетивших её уникальную квартиру. Каждый, кто бывал допущен туда, оставлял автограф.

Конечно, и сегодня можно собрать в неограниченном количестве и объёме всё, что угодно, на странице в интернете. Это удобно, доступно и, главное, сохранно, в принципе, навечно но строка выцветших чернил на пожелтевшей хрупкой странице куда как ближе сердцу и нужнее душе

Жаль, что в перипетиях жизни потерялись автографы многих авторов одни, неизвестно каким образом, исчезли при переездах. Иные книги зачитали друзья и знакомые О многих автографах известных людей автор не рассказал, потому что не сам автограф был целью этих коротеньких новелл. Автограф был лишь поводом рассказать о ком-то: о времени,

о событии, о нравах и порядках, поводом, дабы сохранить, по возможности, былое.

Многие люди того круга, с которыми мне посчастливи-лось общаться, были чем-то похожи друг на друга. Возможно, своей интеллигентностью, уровнем культуры, взглядами на человеческие отношения и на окружающую действительность. Поэтому внешне были похожи и наши встречи, наши разговоры, наши мысли. Вот потому, чтобы не повторяться, пришлось

пожертвовать автографами поэта Лазаря Шерешевского, пианиста Михаила Плетнёва и виолончелистки Виктории Яглинг, художников Рубена Варшамова, Евгения Монина, Владимира Перцова, вообще всех дорогих друзей иллю-страторов моих книг (хотя, на самом деле, их иллюстрации к моим книгам лучшие автографы). Объём книги диктует свои правила, и остались в архиве автографы: композитора Витау-таса Баркаускаса, поэта Виктора Гиленко, композитора Сергея Баневича, актёра Георгия Менглета, писателя и дорогого друга Лидии Борисовны Лебединской. И ещё многих, многих друзей и дорогих сердцу людей.

Однажды в первые годы нашего знакомства я попросил Лидию Борисовну посмотреть рукопись моей книги стихов. Среди отмеченных ею стихотворений, одно особенно её тронуло. Тогда я, может быть, не задумался, почему, но теперь, по прошествии нескольких десятилетий, хорошо это понимаю.

В рекомендации, которую написала мне Лидия Борисовна для вступления в СП, есть такая строчка: Литература дело его жизни, он доказал это своим творчеством. Я не помню своих автографов на книгах, подаренных ей, но здесь отступлю от правила, которого придерживался в этой книге говорить лишь об автографах мне. Я хочу в память о нашей дружбе привести это отмеченное ею стихотворение, как мой автограф, не только Лидии Борисовне Лебединской, но всем моим друзьям, не зависимо от того, упомянуты ли они на этих страницах.

***

Не откладывайте встреч И задерживайтесь долго, Впрок ни часа не сберечь,

Не вернуть ни дня, как долга.

Что себя потом корить,

Ни прибавить, ни исправить, Ничего не повторить, Телеграммы не отправить.

И утраты каждой боль Друга противостоянье, Согласились чёрт и Бог:

В наказание страданье!

Сколько раз кошмар ночной Опрокинет из постели,

Время самый страшный зверь Опаляет душу в теле.

Не утишить боль потерь. Заменить утраты нечем. Сожалением теперь Обеспечен, как ни вечен.

Не откладывайте встреч, Не ленитесь, не скупитесь, Как там жизнь ни перечь, Повидаться торопитесь!

Может быть, сказанное несколько наивно и сентиментально, но автор не стесняется своих чувств и думает, что в праг-матичный, суетливый, жёсткий век, который достался нам, такие черты души и краски не обедняют, а украшают и эпоху, и людей, помогают вернуться к естественным понятиям красоты, не отдающей рационализмом, сверканием пластика, экранов и взрывов.

Спасибо всем дошедшим до этой строки огромное и пожелание хранить бережно реликвии своей жизни.

СОДЕРЖАНИЕ

Самое начало 3

Пропавший автограф

(Лев Кассиль) 7

По гамбургскому счёту

(Валентин Берестов) 11

Свежим ветром повеяло

(Григорий Левин) 1S

Жизнь без скидок

(Алексей Кондратьев) 130

В удивительной компании

(Александр Рушайло) 138

Покорённое время

(Григорий Цейтлин) 144

Пропавшая рукопись

(Хосе Фелипе) 143

Весёлая тетрадь

(Зиновий Компанеец) 155

Без лишнего не могу

(Михаил Светлов) 1S0

Всё волновало нежный ум

(Арнольд Гессен) 1S4

Слова дорогого друга

(Олег Хромушин) 1S8

Жизнь музея

(Александр Крейн) 175

Студия стиха

(Илья Сельвинский) 181

Дружеский круг

(Г.Сапгир, Г. Цыферов) 185

Санька-Спанька

(Елена Аксельрод) 130

Дом музыки

(Ростислав Бойко) 134

Вместо сердца пламенный мотор

(Дмитрий Зильманович) 138

Мальчик из Бреста

(Роман Левин) 203

Неожиданное продолжение

(Михаил Беломлинский) 208

Ушац

(Михаил Ушац) 211

Ложка дёгтя

(Рецензия) 215

Цена общения

(Лев Разгон) 213

Танец с шарфом

(К. Молчанов, Н. Тимофеева) 223

Четыре поколения

(Леонид Шошенский) 228

Сразу на всех книгах

(Игорь Минутко) 23S

С великой любовью

(Александр Ревич) 241

Река времён

(Илья Френкель) 24S

Любимый город

(Рудольф Яхнин) 251

Друзей себе мы выбираем сами

(Марк Лисянский) 258

Самый конец 252

Михаил Садовский (Садовский Марк Рафаилович)

Драгоценные строки

Книга об автографах

Верстка

и дизайн обложки

Михаил Китайнер

Корректор

Марина Тугушева

В книге использованы фотографии из личного архива автора

Подписано в печать 28.05.2013.

Формат 60х84 1/₁₆ .

Гарнитура PetersburgC. Печать офсетная. Бумага офсетная.

Усл. п.л. 15,81. Уч.-изд. л. 14,42.

Заказ 20-13.

Тираж по требованию.

Издательско-полиграфический комплекс Индиго Россия, 150049, г. Ярославль, ул. Свободы, 97

Отпечатано на собственном полиграфическом оборудовании