Lib.ru/Современная:
[Регистрация]
[Найти]
[Рейтинги]
[Обсуждения]
[Новинки]
[Помощь]
|
Оставить комментарий
© Copyright Садовский Михаил
(msadovsky@mail.ru)
Размещен: 18/09/2026, изменен: 18/09/2026. 12k. Статистика.
Рассказ: Проза
Скачать FB2
|
|
Аннотация:
Воспоминания человека о военном времени, когда он был мальчишкой странного человека его полном тёзке, далеко от фронта. память хранит все детали этого ня долгие годы
|
Д Я Д Я С Ё М А
Семён Исаакович стоял и стоял, опершись лбом на прочный стеклопакет окна и смотрел на улицу. Получалось маленькое чудо: в сиреневом свете пасмурного дня он одновременно видел своё отражение в наружной плоскости стекла и сквозь него, что творилось внизу на горке.
Ребята в заледеневших куртках лезли наверх по льдистым склонам, сокальзывали вниз и снова ползли к вершине. За собой они тащили санки, некоторые - дорогостоящий аппарат на трёх коротеньких лыжицах с сиденьем и рулём, как у велосипеда, а чаще - просто фанерку, картонку, или пластиковый выпуклый кружок с ручкой... В стороне стояли мамы и бабушки, обсуждая, конечно, последние политические новости беспардонного народовластия наиновейшей истории, в которой, как им казалось, они могут изменить что-то своими голосами на предстоящих выборах.
И вдруг он увидел малыша, который волок согнутый особым образом толстый проволочный прут, на котором тут же ловко спустился, держась руками на уровне груди за верхнюю петлю и правя ногами, стоявщими на нижних проволочных полозьях.
"Сколько же лет я не видел такую штуку, и каким образом пробилось это сквозь годы?! . Как же она называется?.. Забыл!.. Надо же!.. Как?.."
Напрасно он силился, напрягал память...а может быть, и не напрасно - годы, которые были прожиты им так давно и в которые он не возвращался так же давно, вдруг стали медленно проползать перед ним панорамой. Он всматривался в них, видел себя на таком же снаряде, но всё равно не мог вспомнить, как он назывался! "Ах, ты боже мой"! Он уже сердился на себя, на свою память, раздражался и удивлялся сам себе - зачем это нужно и какое имеет значение, в конце концов, как называлась забава из далёкого, невообразимо далёкого военного детства.
В обжитом клопами бараке люди по ночам выскакивали в коридор с неотмываемым полом и даже на улицу, если не было бурана, чтобы охладить зуд тела, и снова бросались в постель в драку, давя ненасытных тварей свим весом и раздирающими кожу руками.
Тогда он и появился - дядя Сёма, худой с синим от выбритой щетины лицом человек, и очень обрадовался, что они тёзки. Это Семён Исаакович помнил точно. Так ему казалось. Потому что до встречи он просто не знал этого слова и что оно значит - "тёзки". Остальное по прошествии лет представлялось ему легендой дополненной впечатлениями раннего младенчества - или наоборот, но в памяти этот дядя Сёма остался на всю жизнь.
Кто он такой был, зачем появился в этом краю, где
Без забора завод, без собаки,
Круглосуточный грохот стволов,
Полигон, и желтеют бараки
Поутру без звериных следов.
Нет различия жизни и смерти,
Нет понятия "тишины",
И сбивается узкоколейка:
Сколько вёрст до весны и войны.
Ни родных, ни вестей, ни конвоя, -
Снег идёт. Снег идёт. Снег идёт.
Всё: и мертвое и живое
Тут сохранно без лишних хлопот.
Но это пришло потом. А тогда дядя Сёма достал из сидора бутылку водки - драгоценность в их местах невероятную, достал полбуханки, "второй фронт", и голубоватый кусок колотого рафинада - немыслимое богатство. Они с матерью и тёткой пили водку и о чём-то так тихо говорили, что даже к нему за ситцевую занавеску слова не долетали. Он засыпал, а когда просыпался, дядя Сёма уже один сидел на том же месте, и нельзя было понять: не ложился он или рано встал. Так было несколько дней. Водка, конечно, давно кончилась - тут рабочие, которых звали "доходягами", пили керосин - другого ничего не достанешь. Кончился хлеб, сахар "оставили детям"... только разговор был бесконечным... и из него выловились слова, вставшие в цепочку... "штрафбат... еврей... мне теперь всё равно... нет не страшно... милуха... хватит быть евреем... а гезунтер гейд..." Милуха оказалась страной, в которой они жили, "а гезунтер гейд" - на здоровье... от кого он бежал в штрафбат и не хотел быть евреем?! Чей он был родственник и почему стал ему дядяей? Может, просто знакомый матери? А почему не на фронте, когда все и отец там? А он зачем-то приехал к ним?
Более позднее наложилось в сознании и памяти на размытое детское представление, и ему казалось, что он приезжал к матери повидать её... Может, он любил её и ради свидания удрал из части, просто был её любовником? А потом пошёл за это в штрафбат, сознательно! Знал же, что оттуда не возвращаются! Что их пускают впереди в атаку на минные поля, таким образом расщищая дорогу, под пулемёты, и у немцев патроны кончаются прежде, чем они всех штрафбатников перестреляют, а за ними уже идёт батальон запросто, как на ученьях... но где же они спали с матерью? Может, уходили в комнату напротив к Марусе, которая всегда работала в ночную - ну, не тут же при тётке и ещё троих детях... он не испытывал никакой неловкости и стыда, рассуждая так, как ему казалось, с тех самых военных лет. А про всё на свете они узнавали из кухонной энциклопедии, когда заходили умыться или за чайником, так рано и подробно, что не от чего было краснеть...
Если же кто и добирался до немецкого окопа, начиналась рукопашная, и там уж наши давали фрицу жара... правда, он не представлял, как дядя Сеня мог победить в рукопашной? Вот Фёдор, который приходил по воскресеньям к Марусе и носил её потом по коридору на вытянутой руке и ржал непонятно отчего, когда она начинала вдруг визжать, Фёдор, конечно, мог победить...
С войны они не вернулись - ни отец, ни дядя Сёма... говорили, что штрафники, которые добирались до немецких окопов, там сдавались в плен... он думал, что врут, наверное, - сзади-то ещё особисты были, они бы не пропустили момента... а впрочем... но почему из всего этого всплыл именно дядя Сёма?.. Да! Он же согнул ему такую загогулину из чёрного ржавого прута! Вот, вот...что-то начинало выстраиваться! Этот прут они с Васькой вытащили из бухты у склада снарядов, где иногда выменивали кое-какие боепрпасы за ломоть хлеба. Выменивали для костра на берегу ручья в овраге. А взрывов всё равно не было слышно за гулом полигона... они же в войну играли...что за война без взрывов!?
И как ловко он гнул этот прут толщиной в большой палец на ноге! Просовывал в трещину фундамента концы и загибал из запросто, налегая на середину. Получилась штука вроде треугольного письма с фронта, а потом он эту середину длинной стороны вставил между двух сросшихся сосен и изогнул прут в другой плоскости... но как же она называлась, эта штука... и почему "хватит быть евреем..." Это так долго его мучило. Что плохо быть евреем, он уже знал по опыту общения во дворе, но как это - "хватит"? Спросить же было не у кого. А если бы так каждый сказал про себя, то всё бы перепуталось: "хватит быть татарином" или "хватит быть немцем"... ну, "хватит быть русским" вряд ли кто скажет... да, да... мать ему приказала, нет, попросила, глядя в глаза, когда остались одни: "Ты же большой уже, Сёмочка! Никому не говори, что дядя Сёма у нас был. Никому! Понял? И что я тебе это говорю, что просила тебя - тоже никому." Она помедлила и добавила то, что заставило его потом молчать долгие годы: "Один останешься. Не проболтайся, понял? Один. Никто не спасёт. Молчи." Он молчал... это уже потом он по каким-то обрывкам узнал такую легенду, что из окружения дядя Сёма вышел не в ту сторону, а раз уж так получилось - побрёл дальше, дальше искать жену с детьми и угодил в то же гетто, рассудив, что сумеет им помочь спастись, а ему будет легче перейти линию фронта обратно после, когда понятно станет, где эта линия...
Уже лет двадцать теперь, как он понял ту фразу дяди Сёмы - "хватит быть евреем...", когда прочёл у Гросмана в романе, в рукописи, которую тоже -"никому, а то...", как её спасли эту рукопись!.. Там евреи стояли в очередь в крематорий и сами соблюдали её!!! Сердились на того, кто нарушал, чтобы не обозлять охранников фашистов!.. Он когда прочёл, так плакал... и всё повторял, повторял... "хватит быть евреем"! себе повторял. Это уже много после того, как сам на идиш прочитал книгу, которую прятала мать и ему не давала "Уфштандунг ин Варшавишер гетто" ("Восстание Варшавского гетто") - это же ещё мальчишкой совсем, лет в шестнадцать... и так гордился, что это евреи - они же погибли героями, но не сдались, как овцы! Они в очередь не стояли!.. Они стали евреями! Вот ведь откуда дядя Сёма... он им согнул этот прут, и они с Васькой вместе катались. Становились один за другим, и задний обхватывал руками товарища, и они неслись вниз, наверное с километр по заледенелому склону сопки, если не грохались раньше... а потом, потом замазывали синяки и зашивали ватники, чтобы не влетело дома...
"И хватит быть русским!" Это мыслимо разве - столько терпеть, и терпеть, и терпеть... или хоть не называть себя великим народом... не может же великий народ столько стоять в очередь за нищетой и унижениями... разве великий народ может сам себя истреблять! Немцы побили тех, кто был не согласен, а остальным решили дать "Фольксваген"...
Князь Андрей тогда на Бородинском поле с ужасом смотрит на шипящее крутящееся ядро и понимает, что будет! Но это же мгновение! Это Толстой в сто раз дольше описывает, чем всё было! Но он же не мог!!! ничего поделать, бедный князь...
Не так много событий поразило Семёна Исааковича за всю жизнь. Вот страницы о князе, книга Гросмана, дядя Сёма... да, пожалуй, и всё... Отец не вернулся - так у скольких не вернулись... в институт не брали, потому что пятый пункт, ну, и что... скольких не брали - это все знали. Все. А что же дядя Сёма? Так он же попал в то же гетто к жене и детям, и сам видел, как они погибли... а ему опять повезло... и когда перестали так панически пятиться, что в задницу упёрлись зубцы кремлёвской стены, он выдрался из леса, из землянки партизанской и перешёл -таки линию фронта и шёл к своим, в часть, а перед тем завернул к ним... так далеко! Если бы дезертир, то шлёпнули бы, но он выправил какие-то бумаги у партизан... так потом говорили... кто знает... и теперь тоже болтают, что он объявился в Балтиморе... Ему уже порядочно лет. За восемьдесят точно. Может, он из тех везунчиков, чья судьба потом долго удивляет мир. Он бы, наверное, согласился прожить без этих удивлений. Хотя, кто знает? Если он уже в те годы знал, что "хватит быть евреем"!..
И вот теперь он стоит и стоит, опершись лбом на прочный немецкий стеклопакет окна, и смотрит сквозь себя в прошлое, и видит опять себя, и опять повторяет слова дяди Сёмы, и непонятно, что делать, чтобы не быть евреем в том дяди Сёмином смысле, чтобы, наконец, стать им и гордиться этим?
Он накинул куртку и пошёл поскорее вниз, пока мальчишки не ушли с горки, и попросил у них эту "штуку" прокатиться. Они, конечно, удивившись и обрадовавшись интересу к своему снаряду, уступили ему очередь, а он спросил их: "А как это называется? Мы в детстве на Урале катались на точно таких. Только горки там были покруче. Так как называется?" Но мальчишки ответили, что не знают - это им незнакомый дяденька согнул из прутка, который они утфщили со стройки, и рассказал, как кататься. А потом прокатился сам и ушёл... "да, седой... и хромал сильно, но пальто красивое и даже в шляпе, а зима всё же... "
"В шляпе? - удивился Семён Исаакович. - В шляпе... седой... хромой..." Он поспешил домой. Ему показалось, что он теперь понял, что надо делать... и вот он снова смотрел сквозь себя на горку, чтобы не пропустить будущее, потому что был уверен - этот, что согнул мальчишкам прут, обязательно вернётся. Стоял и стоял, опершись лбом на отражение. Он загадал на него: если вернётся, всё правильно, и только вперёд. Всё правильно - только бы вернулся, а там-то уж он знает, что делать. Он знает. Он знает... хватит "хватит быть евреем", надо стать им.
17 сентября 2026 года (C)
Так называли в войну банки американской свиной тушёнки
4
Связаться с программистом сайта.
