Аннотация: Бабушке 90, и она называет себя осколком прошлой жизни
Михаил Садовский
ОСКОЛОК
"Бобе, ты правильно говоришь - ты, действительно, осколок прошлого, - Но очень любимый". Он подсел к бабушке и положил голову ей на плечо. Оно было костлявое, кофта пахла жареным луком и валерьянкой, а сползавшие на лицо седые пряди нежно щекотали и напоминали, что счастье всё же есть. Счастье у каждого своё.
Он помнил, как мама любила усадить его рядом, положить книгу на колени себе и ему, так чтобы лучше было видно картинки, и читать, читать... её рука обнимала его и не дотягивалась до страниц, тогда она обхватывала его локоть, а пряди сползали ему на лицо и пахли "Серебристым ландышем". Он специально спросил, как называются её духи, и своей первой девушке потом купил такие же. Бабушкины пряди пахли старостью, но это не был гнетущий запах - это был запах времени.
Когда маму забрали, ему только-только исполнилось семь. Отец не вернулся из командировки полугодом позже, и он сначала никак не связывал это с арестом мамы... бабушка не плакала, никуда не звонила и не хлопотала. Она надела чёрную юбку, чёрную шаль, положила в чёрную сумку какие-то бумаги, отцовские золотые часы, закрыла дверь на ключ, и его тоже опустила в сумку.
--
Ты забыла положить ключ под коврик, - возразил он.
--
Швайг! Унд гей гихер!( молчи! Иди быстрее!) - Бабушка подтолкнула его к лестнице, и они пошли на вокзал пешком. Это оказалось недалеко. Потом двое суток в поезде, и новый город. Без вещей, без сумок и чемоданов - словно они отправились на денёк к друзьям на именины. На самом же деле никто не знал, куда они делись, где затерялись в стиснутой страхом и лагерями огромной стране... давно это было. Он закрыл глаза и не убирал голову. Отчего это сегодня на него накатило? Может быть, он почувствовал, что настала его очередь подтолкнуть единственного родного на всём свете человека и сказать ей: "Фрег нит мир горништ, унд их бет дир - гей гихер"! (ничего меня не спрашивай и иди быстрее)
Он знал, как им трудно придётся, и единственно за что волновался, чтобы бабушка выдержала. Собственно говоря, он постарается, конечно, чтобы жизнь её не переменилась... и то, что она дала согласие... это чудо... без её согласия ничего не делалось в его жизни, сколько он помнил... она и тогда сначала не соглашалась жить у своей подруги времён первой мировой, с которой с тех пор не виделась и у которой остановилась. Не соглашалась, потому что боялась её подвести. Машеньке больших трудов стоило уговорить её, вернее переубедить, что так безопаснее - жить у неё на окраине в домике на скате оврага... огонёк будто тлел под жестяным колпачком, надетым прямо на лампочку, и, когда бы он ни проснулся, - две седые головы с двух сторон склонялись над этим огоньком и тихо говорили, говорили... но он не мог разобрать ни слова...
--
Ты уже это сделал? - Бабушка чуть повернула к нему голову. Он ответил не сразу...
--
Ты же тоже тогда не положила ключ под коврик.
--
Я знала, что они не вернутся...
--
Ты знала???
--
Это было не трудно, поверь мне...
--
Да, да... - как бы подтвердил он, - а я, чтобы не передумать... но ты же сказала, что меня не отпустишь одного...
--
Да. Я хочу лежать в земле, где чтят могилы даже через пять тысяч лет... ты не дашь им шанса... не попрёшься на Красную площадь и не будешь фарцовщиком...
--
Бобе, ты мне испортила всю личную жизнь, - вдруг сказал он совсем другим тоном.
--
Я?
--
Рядом с тобой все женщины кажутся такими пресными и глупыми...
--
Ну, ладно, ладно, ешефича...
Как же, конечно, - её любимое слово. Тогда, после первой тёмной, которую ему устроили по случаю вступления жидёнка в новый класс, он оробел и притих, лелеял свой синяк на выпиравшей скуле и соображал, что бы такое придумать и завтра не ходить в школу... но бабушка будто читала мысли:
--
Ты вот что - наплюй на синяк, и вернись в класс весёлым и счастливым.
--
А если они опять... - но бабушка не дала договорить:
--
Опережай, ешефича, а то пропадёшь... - и он не отступил.
--
А это всё заживёт - не вспомнишь, где было, - говорила она, прижимая что-то жгучее к ссадине на руке после драки на следующий день...
Только семнадцать лет спустя они случайно узнали, что его отца, а её зятя расстреляли 7 ноября сорок первого года, как и безного генерала Дугласа. У них была своя фантазия - с Интербригадовцами рассчитаться в светлый праздник Октября... что ж - неплохая выдумка... они были эстеты... о смерти его матери они узнали годом позже - там всё было буднично: по справке и без вмешательства свинца...
Когда кончилась война, они уже успели известить, что бомба попала точно в их дом, и его не стало, но после справок о реабилитации дочери и зятя бабушка решила вернуться. Внук уже отслужил и мог вне конкурса поступить в институт, а им полагалась компенсация и квартира. Снова жили у её подруги - и с этой по ночам говорили... Потом его семейное институтское общежитие, в котором бобе готовила на весь этаж, потом коммуналка в память о заслугах зятя в Испании, и, наконец, эта "хрущёба", которая их вполне устраивала, и в самом деле, была очень уютной.
Когда его распределяли, бабушка сказала: "Нет. Ещё одного переезда да в Сибирь я не перенесу", - надела всё своё чёрное и пошла в институт. Произошло чудо - место работы поменяли, внука втиснули в контору, которая неизвестно чем занималась, но исправно проверяла присутствие сотрудников на рабочих местах, выдавала им зарплату, собирала профсоюзные взносы и платила по бюллетеню. Он быстро сориентировался, за три года состряпал диссертацию, с боем защитил её в головном предприятии, про него говорили, что очень талантливый, подающий надежды, но... он оказался перед новым распределением - теперь ему позволительно было искать место самому, на прежней работе такие специалисты "оказалось" не требовались. Фамилия обманывала - лицо нет. По телефону на вопрос нужны ли специалисты согласно объявлению, отвечали "да", а в назначенное время в отделе кадров, после того, как видели его и раскрывали паспорт, начинали мяться и просили подождать звонка от них - они обязательно ему позвонят "через недельку".
Тогда он и написал заявление и приложил к нему вызов... "в связи с отъездом на постоянное место жительства".
Конечно, он согласовал это с ней.
Теперь предстояло как-то зарабатывать на хлеб до отъезда - в самом деле, кому захочется держать на работе человека, который предательски покидает Родину! Затаскают - слабое идейно политическое воспитание... понятно, понятно...
Он знал, что Эдельмана не брали дворником, потому что у него высшее образование, а с работы его выгнали, как только узнали, что он "хочет туда". Хаймович устроился истопником, но оформил вместо себя забулдыгу, которому отдавал за это четверть зарплаты, а ещё четверть управдому, чтобы тот молчал... Марголин тайно жил уроками. Веврик делал чертежи студенткам и писал им рефераты по-английски и по-немецки, причём по любой тематике... он знал всё это и не рассчитывал быстро продвинуться в очереди к желаемой таможне, но волновало его одно: чтобы выдержала бабушка.
В свои восемьдесят два она была ещё крепка, и скорее он нуждался в поддержке, а не она, но надо же платить за... за всё. Сбережений хватило бы месяца на три. Так быстро рабов не отпускали на свободу.
Он ходил на железную дорогу - ну, хоть сцепщиком? Оказалось, что это престижная профессия - около транспорта кормилось много людей - ведь всё, что попадало на прилавок и за чем выстраивалась очередь, меняло на своём пути немало платформ и колёс. А где грузят - там и бьют, а где бьют - там и списывают... и брикеты торфа развозить на электротележке по платформам для проводников спальных вагонов выгодно... грузчиком в магазин тоже брали только своих... курьера в издательстве тщательно проверяли на благонадёжность - ведь ему доверяли рукописи - идеологический наиважнейший груз. В церкви требовался сторож, но батюшка сразу же предложил сначала окрестить его... он пытался шутить, чтобы...
--
Завтра пойдёшь на Ордынку - вот по этому адресу. - Как-то вечером буднично пробурчала бабушка.
--
А что там?
--
Приёмная Ротшильда... - Она помолчала. - Там люди.
С большим трудом он отыскал нужный адрес. Это оказался вросший в сугроб по окна маленький деревянный домик во дворе разрушенной церкви. С тыла его заслоняли почерневшие сараи и заборы, от улицы - церковного вида двухэтажное крепкое здание красного кирпича. Он потянул за ручку двери, обитой старым шелушащимся дермантином, и шагнул в темноту. Пахнуло тёплым духом деревенского жилья - натопленной избой с неистребимым привкусом простой еды. В темноте он стукнулся лбом о низкую притолоку, наткнулся на стоящее, как и положено, в сенях ведро и оказался перед ещё одной дверью, на которую сбоку падал свет через крошечное разрисованное морозом окошко.
--
Кто там? Входите! - услышал он, толкнул дверь и оказался в прихожей со множеством дверей, тянувшейся поперёк дома. Слева в довольно большой комнате за столом с настольной лампой сидел пригласивший его человек. - Проходите. Ноги веничком - и проходите... Иван Степанович... - чуть приподнялся он из-за стола, опираясь на него. - Чем обязан?
--
Мне Анна Моисеевна...
--
А! - перебил Иван Степанович, - Вы, стало быть, Эля. - он уставился пристально на пришедшего и долго молчал. - Похож... Я вот что... у меня ставка сторожа - семьдесят рублей... иногда премия квартальная... может набежать четвертной... - этот "четвертной" прозвучал не пошло, как на рынке, а необъяснимо старомодно и фундаментально... - Но... - он снова уставился на пришедшего... - Мне не снег грести... и день ненормированный...
--
А что... - Эля затруднился, как спросить.
--
Вон! - снова опередил его Иван Степанович и кивнул головой в сторону другой комнаты. - Музей восстанавливаю - мемориальный. - там прямо на полу стояли ящики, сбитые из фанеры, с деревянными рейками, лежали груды книг и перевязанных листов. - Кое-что спасти удалось... теперь разобраться надо. Работа тяжёлая, пыльная и нудная... особенно без привычки... потом ещё привезём, - добавил он, подумав,... - Возможно...
--
Конечно, - тихо произнёс Эля, - Я Вам очень благодарен... а когда...
--
Хоть сейчас. - снова обогнал его Иван Степанович. Он выглядел несомненно старше пришедшего и намного, но реакцией обладал острой и внезапной. - Только костюмчик в другой раз для работы-то попроще, а то пыль... ну, спецодежда не полагается, как и молоко за вредность, впрочем... - он вдруг улыбнулся и встал. - А сейчас чайку!.. Нет, нет... - остановил он извинения Эли. - Так не положено. Бабушку то твою хлебосольную я ещё с довойны знаю... тебе сейчас сколько?
--
Тридцать семь...
--
Тридцать семь? - переспросил он и посмотрел на него. - Опять тридцать семь... - Тут могут попасться в бумагах материалы совсем не по теме... нашего музея... - неожиданно сказал он и кивнул на соседнюю комнату, - Так ты их в ящик под не разобранное складывай... отдельно... потом посмотрим... не всем здесь эта старина по нутру... может, спасём что... - он оживился и оттянул свитер.
Домой Эля торопился, окрылённый и озадаченный, - это не могло быть случайным везением. "Ну, и Бобе!"
--
Почему секрет? - возразила бабушка. - Он с твоим отцом был там. Воевал. Когда отца взяли, его в шпионаже обвинили в пользу Англии и Германии - он же в окружении оказался под Уэской, а жена тоже шпионка - стенографистка в Коминтерне - все секреты выдала империалистам...
--
Какие секреты, бобе?
--
Какие? Как построить светлое завтра! То, в котором сейчас живём...
--
А Иван Степанович?
--
Его уже потом взяли за недоносительство...
--
За что?...
--
Это на политзанятиях не проходят... Он обязан был немедленно сообщить, что твой отец провёл неделю на территории врага... - она помолчала и добавила, наверное, я во всём виновата...
--
Ты?
--
Бог читает наши мысли... а мы часто не связываем, что случилось, с тем, о чём мечтали... я всю жизнь хотела попасть в Испанию... думала, может, с театром... я тоже просилась в Интербригаду... это им передалось... - она закусила край передника своими удивительно сохранившимися зубами и затрясла головой... - Твой прадед Мендель проклял меня, когда я отказалась с ними уехать. Ты знаешь, что такое еврейское проклятие?!. О!.. И что? Он был богат... богат, но не нашёл, где купить счастья... счастливых евреев не бывает, Эля... они, наверно, все там погибли... нам даже это нельзя узнать... он решил, что в Европе капиталам надёжнее, а через океан плыть на корабле опасно... он боялся бури...
--
Бобе, ты мне никогда не рассказывала! Почему!? Почему?
--
Ты... мог сболтнуть что-то... а у меня больше - ничего... и ни кого... я не стала актрисой... не построила коммунизм... и не побывала в Испании... ты был маленький...
--
Столько лет... Маленький?..
--
Да!
--
А теперь?
--
Теперь ты стал взрослым...
--
Потому что мне, дураку, тридцать семь?
--
Нет, потому что ты перестал плыть по течению... я мечтала, что ты сам дойдёшь до этого... до всего надо дойти самому...
--
И это говоришь ты, осколок прошлого?
--
Да. Да... осколок... такое ранение самое опасное - это меня ещё в первую мировую учили в госпитале... - его часто совсем нельзя трогать... шевельнёшь кусок металла, врезавшегося в тело, - и этому телу конец, а так можно ещё жить и жить... поэтому они нас пока (она сделала упор на этом слове) больше не трогают... и ты сам это понял...
18 сентября 2016 г.
13 сентября 2026 года (C)
1Молчи! И иди скорее!
Не спрашивай меня ничего, и я прошу тебя - иди скорее!