Аннотация: Внутренний мир художника, его видение мира
Михаил Садовский
БАГАЖ
Перемена погоды располагает к раздумьям, даже самоанализу, ехидному копанию внутри себя, от которого не отвяжешься...
Вот снег повалил жирными хлопьями, вытеснил из мира всё и оставил одну тишину. Стало серо, мягко и бесконечно...
Но как же так получилось? Жил, жил, и на тебе: в усах всегда крошки, брюки на коленях пузырями, свитер потерял форму и воняет масляной краской, вокруг стула грязь, спина провисла и, главное, лица на полотнах всегда какие-то угловатые и глаза у всех провальные, как у Воланда...
Когда вышел с первыми картинками, все забегали, забегали, поддувать стали, мол, исконное, истинное, вот душа народа, новый человек, потом потихоньку замолчали, но ещё ничего: пускали на выставки, куда всех. Потом стали разбираться между собой - меня не трогали - мол, где он, новый человек, и почему он, если новый, в такой тоске и сомнениях, насчёт чего сомневается и почему всегда так от мира отгорожен, всё в себя смотрит и смотрит? Что там такого интересного? Черт возьми, а она тогда, в первый день, как познакомились, пришла посмотреть и такие слова сказала, что поверил: поняла! И осталась. Будто так всегда и было. Осталась и не поверишь, что вчера её не было. Её семья забастовала: ни кола, ни двора, ни родни, ни дома... ласково встретили мальчика, ничего не скажешь... Угол сняли, как все... Халтура художнику всегда найдётся - ну, и жили! Она из своей поликлиники сразу с порога к картине, и когда пускать почти везде перестали, ничего - терпела и никаких претензий...
Юрка тогда на неё глаз положил, я же видел. Он тогда пошёл, пошёл в гору, знал, что писать, или больше с людьми умел ладить: выпить, где надо, где надо поделиться... и по заграницам стал таскаться, подарки приносить... я же сделал вид, что ничего не замечаю. Молчал. И тоже тогда краской вонял, наверное, и свитер тот же самый, насчёт спины - не знаю, не видел себя сзади... чёрт её знает, спину... весу вроде не прибавил, чего там провисло? Куда?
Когда первую картинку иностранец купил, деньги появились, потом пошло по цепочке... поминать в статьях стали - опять про нового человека! Вот поверь им... это, наверное, другой "новый", а писали те же! И Юрка отлип сам собой. Заходил посмотреть... потом стал сильно пить, ему продавать-то нечего было, - и всё это незаметно, неуловимо как-то... как этот снег, как этот свет... ну, как, как его ухватишь?
В холодильнике было пусто: кусок сыра и три апельсина... натюрморт на решётке... По сырому воздуху сквозь снегопад он поплёлся на станцию. Кажется, вдохни глубоко, и весь рот забьёт снегом. Усы сразу стали мокрыми и капли текли по щекам и подбородку...
В чайной, как всегда, пахло дрожжевой кислятиной и табаком, лампочки светили, как в бане, сквозь мутный пар. Работяги делали вид, что едят блины, - пустая бутылка уже стояла у стены, прислонившись к батарее... Даша заметила его, кивнула и исчезла на кухню, потом, немного погодя, появилась с подносом - глубокая тарелка с тоненькими блинами, сложенными в четверть, запотевшая кефирная бутылка в зелёном берете и гранёный стакан сметаны, сверху покрытой жёлтой лужицей растаявшего сахара...
Это надо писать: вот эти голые по локоть руки, поднос, а над, в прозрачном тумане, лицо... надо писать, потому что по-другому это не выразишь: слов не хватит, и музыка слишком обща, а фото слишком конкретно... только писать... и улыбку такую... не улыбку, а нечто Джакондовое... зелёный этот рефлекс, который течёт сверху по мокрому боку бутылки и глаза зелёные с кошачьим разрезом...
--
Придёшь? - Произнёс он, продолжая думать о своём, вместо приветствия...
--
А ты как думаешь? - спросила она, как ответила...
--
Я думаю: придёшь...
--
Чё ж спрашивать? Приду, конечно...
--
Знаешь, я тебя написать должен вот, так с подносом с бутылкой этой...
--
Прямо здесь что-ли?
--
Зачем здесь? У меня что места мало?
--
А твоя опять не заявится?
--
Моя? - удивился он. - А!.. не знаю... А что художникам запрещается иметь натурщиц?
--
А спать с ними?.. Ладно, ешь! Блины простынут! Ты гретые не любишь... всё только с пылу-жару! - она улыбнулась и мотнула головой, отодвинула его ушанку, расставила всё на столе, опустила поднос и пошла за стойку...
... зелёные глаза кошачьи и щека такая... ну, на ощупь и на вкус, как блин, - мягкая и запах... - пошлость какая-то от слов получается, а напишешь... и если там, в глазах ещё что-то её бабье уместится!...
На обратной дороге уже не было промежутков между снежинками - снег и свет слились. С крыш мягко тенькало в пробитые в сугробах лунки, наполненные талой серой кашицей. Снежные острия выросли на носках валенок и превратили их в мягкие турецкие ичиги, и над хрустом сдавливаемого подошвами свежего снега совершенно удивлённо, но равномерно высвистывала синичка: "Фью-и-ить!", что несомненно значило: "Вот это да?!" Только непонятно было, чему она так удивляется, или зимовала первый раз?
Как же так получилось? Рисовал - баловался. Портретики, шаржики... на уроках, на переменках... ребята диссертации позащищали, какие-то изобретния понаделали... Ёлкин зав. отделом в газете, Шибаев - главный инженер, Юрка ... а этот уже после - этот не из нашего класса - он институтский... может, у них тоже брюки, вытянутые на коленках, или они лысые, как Малюгин... а у меня же волос на троих... ну, это не расспросишь... это, как снежинка... попробуй, напиши её! Красота какая! Лучи, лучики, перекрестья, светится вся, пахнет, колется... хочется, а колется... попробуй напиши! Лучше уж как ребятишки: начертят, начертят линеечек поперёк и синим поверху пятно ляпнут... а то начнёшь выделывать с натуры - и сплошная пошлость... ну, потому и лица такие у меня пошли... угловатые... родители её кривились, кривились... это потом, когда за мной мода гоняться стала, статьи всякие... выставка персональная... одна, другая... они замолчали... губы поджали и замолчали... а когда в Большой дом вызвали, что иностранцам картины продаю, в штаны наложили... но она-то ни слова не сказала! Откуда ж эти крошки в усах взялись?.. Тогда бы сказала - понятно было... таких сколько хочешь! Ну, не вынесла, не стерпела. Ну, характер не тот, в койке не такой - ошиблась... нет... а потом: "Пал Степаныч, Пал Степаныч" пошло, и тоже ничего, когда я виноватым стал? А? Накопил что-ли всё это? Крошки эти, чёрт возьми, и коленки на брюках, и запах? На акварель перейти что ли? Утоньчиться, как Альберт Бенуа... камзол натянуть что-ли... когда мама жива была, можно было по её глазам всё прочитать... а где её портрет делся? После выставки... после выставки, кстати, я его ещё оставил им в зале на две недели, как просили, а потом... потом этот швед или норвежец чёртов умомлял продать, даже копию просил сделать... и я, чтоб отвязаться, пообещал и отвёз домой... но что-то не помню я, где его поставил... теснота там жуткая... надо сюда забрать... а здесь: уедешь - залезут... сопрут, к чёртовой матери... порежут. Может, из-за тесноты... может, потому что... нет... честно сказать, никогда я ей не клялся, что ради неё всё брошу...
Вот уже потемневший от влаги забор, снежные нахлобучки на острие каждой штакетинки и кажущиеся огромными, потому что без переплётов, окна дома... звук электрички по сырому плотному воздуху разогнался и толкнул в спину...
И невероятное художническое воображение уже жило вместо человека: вот она придёт, и я буду писать её и торопиться, потому что ей скоро надо домой, и останется мало времени, а я буду раздражаться, потому что уже не знаю, чего мне больше хочется... и вдруг увижу всё по-другому... и вылезут все её углы: из скул, из ромбиков глаз, из зрачков и скола щеки над резким плечом, и полезет совсем неожианно чёрный рефлекс на шее, и рот окажется не таким пухлым, нетронутым, застенчивым, детским, с неслышным дыханием, чуть приоткрывшим мелкие, частые, остренькие зубки... и вдруг она мне скажет, что устала, что ломит спину, что натаскалась этих обрыдлых подносов сегодня... нет, не скажет, я сам это пойму и начну читать дальше, дальше, как всегда бывает, и... и приду к тому же? Что брюки на коленях... крошки... и запах... и ничего нет на свете, кроме меня, и весь мир вокруг крутится, потому что я такой... и...
Это мелькнуло, наверное, очень коротко, потому что стук колёс ещё не затих, а замедлился перед соседней станцией...
... вот, чёрт, надо было зайти в лавочку рядом с блинной купить у Левана ваксы... у него замечательная вакса... а то все сапоги в белых разводах от этой сырости и городской соли...
При чём тут сапоги? Здесь я хожу в валенках.... Что я разве собрался в город? А как же она.. придёт... портрет... Портрет! Мамин портрет!.. когда она была жива... ну, да, когда была жива, можно было прижать щеку на её лежащую на колене руку и почувствовать пульс - непонятно чей: её или свой, но это было так сладко, так сладко, что щемило, как сейчас, где-то под ребром, и, распрямившись, надо было скорее втянуть воздух до спазма в горле и проглотить что-то тугое и круглое...
Он поднялся на крыльцо, сметая валенком высоко нападавший снег, в комнате пристально вгляделся в картину: лиловое окно с бесконечно меняющимися снежными пятнами, и там за ними явственно проступило мамино лицо - гладкие чёрные волосы, белая ровная линия пробора и тёмные глаза над выпирающими скулами...
Он скинул валенки, натянул толстые сапоги с молнией на боку, выдрал лист из альбома и зачем-то написал очевидное: "Извините, меня нет дома", задёрнул окна, теперь включил свет, повесил объявление в сенцах на внутреннюю дверь, спустился с крыльца и другой дорогой пошёл на станцию.