Lib.ru/Современная:
[Регистрация]
[Найти]
[Рейтинги]
[Обсуждения]
[Новинки]
[Помощь]
Михаил Садовский
КАПЛЯ
Памяти замечательного маэстро Семёна Великова
От предплечья до локтя и дальше рука вытянута в одну прямую, включая сложенные щепоткой пальцы, держащие дирижёрскую палочку, - этот невероятной силы шлагбаум взлетает вверх, и с острия его деревянного окончания срывается капля пота. Она мутно сверкает в луче световой пушки, и следом за ней освобождённая лавина звуков обрушивается и заполняет всё пространство мира, обволакивая не только с внешней стороны, но затекая внутрь всего неживого и живого без спроса, без усилия и без удержу...
Когда кончается тремоло скрипок и нависает оглушающая пауза, напряжение становится таким невыносимым, что он чувствует, как пот из-под волос стекает по вискам под воротничок и потом от шеи к плечу, по руке вниз под благополучным фраком по кисти, пальцам: вниз, вниз, вниз... и он уже сдерживает напор лавины спиной, хотя знает, что напрасно, съёживается буквально физически от уже рождающегося по его же воле урагана и сокрушающего удара литавры... Взлетает его рука и... всё! Это неизбежно, непоправимо, неотвратимо... потому что невозможно переделать прошлое. Можно не играть эту симфонию. Можно найти другую, без этих страшных ассоциаций, но нельзя заставить память не искать их - это прекратится лишь с его последним вздохом. А до тех пор он будет всё равно слышать удар литавры за взлётом тромбонов и кровавое глиссандо скрипок с недосягаемой высоты - в преисподнюю, откуда лишь один выход: в вечность. Иногда, как для него, - через память... И неизвестно ещё, повезло ли ему, что он выжил... потому что ничего теперь нельзя изменить до тех пор, пока не наступит миг встречи с этой вечностью.
Всегда перед ним будет залитый красным закатом плац, режущий одинокий скрип глянцево-чёрных сапог и сокрушающий "полёт"... Это была их "нахтмюзик"... неколебимо устойчивая и неудержимо сокрушающая... И он сейчас ничего не мог поделать с этим... это казалось сегодня страшнее пережитых в плену каменоломен, карцеров, пыток, а потом, по возвращении, коченящего холода среди штабелей ими же заготовленных стволов, гор обрубленных веток и хакающих пастей сытых безгрешных овчарок.
"Снимайте, Максим Петрович! - слышал он взволнованный голос сквозь грохот рукоплещущего зала. - А то простудитесь!". И это будничное, бытовое, спокойное уравновешивало всё остальное удивительно просто, безо всякого усилия и противоречия - это было течение жизни. Насквозь мокрый фрак с трудом слезал с промокших рук, оголяя спину. Огромная банная махровая простыня сваливалась на него сзади, впитывала все тревоги и успокаивала. Он каждый раз удивлялся: как она получалась такой тёплой и сухой, пахнущей детством именно в эту минуту?!. Спереди её запахивали руки и держали, упирая в его грудь... А зал грохотал и требовал! И вот эти руки распахивали её, а сзади уже наползал другой, "поклонный" фрак, и маэстро усталой походкой направлялся к сцене по небольшому коридорчику, но сквозь раскрытую прямо перед ним дверь он выпархивал в тесноту оркестра завидно лёгким прыжком и дальше мимо контрабасов, медяшек, виолончелей, альтов к недавнему эшафоту, но чуть в сторону от него, кося на него глазом и одновременно с полуулыбкой склоняя голову перед ещё не улетевшими из зала звуками великого и любимого гения.
Кто знал о его муках, кроме того, давно ушедшего, чью музыку он снова и снова возрождал для сотен в зале, тысяч, а может быть, и миллионов, до которых она долетала благодаря новейшим средствам прогресса? Никто! Критики, писавшие о героической биографии и неуклюже пытавшиеся прямолинейно связать всё в один узел? Друзья, которые восхищались им и любили его? Ученики, которые заботливо обихаживали безо всяких его просьб или намёков?
"Вы читайте партитуру, читайте... там всё написано, играть её нельзя... играть - вообще размытое слово, оно бессмысленно... а искусство... искусство - это всегда мысль. Соловей поёт - и это не искусство. Он поёт. Он живёт. Теперь вы начинаете изображать соловья... кто как... как умеете - это искусство... а разговоры о нём - химеры..."
Такси подогнали к подъезду дверь в дверь, и не было безумных поклонниц, отрывающих пуговицу с пальто на память. Чёрный чугунный гений показывал рукой "ша" совсем в другую сторону, он и не мог ревновать... "Едем дес зайне", - опять промелькнуло, но блекло и скоротечно, и машина побежала вниз, мимо весомых звёзд, через реку в глухоту куполов и беспардонную прямолинейность новостроек...
Дома были две просторные комнаты, заваленные клавирами, партитурами, манишками, письмами в длинных непривычных конвертах, носками, скомканными газетами, блестящими концертными штиблетами...
Она вошла в квартиру вслед за хозяином, не раздеваясь, прошла в комнату, положила за стекло на полку перед книгами футляр с дирижёрскими палочками и сказала назад, не оборачиваясь:
- Я сейчас уберу!
Он ничего не ответил, сбросил рыжую меховую шубу на кресло и пошёл в ванную, оставляя за собой части одежды: туфли, бабочку, манишку, брюки с подтяжками... оказался в ванной в одних трусах и нырнул под горячую струю... Это было высшее наслаждение! Струйки колющими струнами ударялись в него и образовывали сеть вокруг всего тела. Он стоял, не шевелясь, а они пели, пели свою вечную мелодию воды, и в голове его звучало: "Чужим сюда пришёл я, / Чужим покинул край... / Из роз венки сплетая, / Был светел ясный май...".
Пар клубами поднимался и обволакивал стены, стекал струйками по наклонному зеркалу, пропитывал висящие на блестящей сушке полотенца... Он открыл глаза и почувствовал, что вода одолела вечер. Мельник, мельник... - и он запел своего любимого Шуберта: "В движенье мельник жизнь ведёт, в движенье..." - запел громко, сочно, под аккомпанемент воды. И как всегда и у всех, такое исполнение было достойно автора...
Люда работала быстро, споро... Она уже не первый раз дежурила тут... именно: дежурила - сегодня была её очередь... Их всего-то было семь человек в его классе: пять "мальчиков" и две "девочки", как он называл их, а концерты случались не так часто - это для них маэстро был великим. У филармонических властей и министерства - другое мнение. Пусть себе играет, но не обязательно же в лучших залах... что у них, мало дирижёров... безупречных не только в музыкальном, так сказать, смысле... а у него с анкетой большие сложности... с заграницей... ведь не выпускают, значит... всегда лучше перестраховаться...
Когда он в своём любимом толстенном махровом халате наконец выбрался из ванной, рояль сверкал и улыбался, не сгибаясь под кипами наваленных нот, чайник призывно тихонько высвистывал соль-диез, Люда сидела за накрытым к ужину столиком у окна и смотрела, как он медленно входит, изумлённо, как только он умеет, распахивает глаза навстречу прекрасной трапезе... хотя для него все трапезы были прекрасными!
Он достал из морозилки немедленно запотевшую бутылку водки, гранёный стакан, потом из буфета фигурную бутылку импортного вина, рюмку, не спрашивая женщину, наполнил то и другое на три четверти, поднял стакан, подождал ответного движения девушки и, глядя ей в глаза, тихо и просто сказал: "Спасибо!". Он пил не спеша, сосредоточенно, молча, а она смотрела на него с поднесённой к губам рюмкой и думала, что, если бы ей надо было выпить столько, она бы умерла на месте, даже не почувствовав, что умирает! Потом они долго пили чай. Добавляли. Говорили о пустяках. Он с удовольствием слушал, как ученица рассказывает ему восхищённо, что билетов не только в кассе не было, а на морозе люди за два часа до начала занимали места у метро, чтобы "стрельнуть", и что, конечно, надо эту программу немедленно повторить, что надо в филармонии... Смысл доходил до него через монотонную словесную завесу... через смешавшиеся звуки лагерного оркестра, глухую таёжную стену, ослабленные расстоянием и временем, слова были трогательными, горячими, ломкими, какими бывают только в юности...
- Ты знаешь, когда я поверил своему учителю? - вдруг, прерывая её, спросил он. - Когда однажды на концерте увидел, как он внезапно, в одну тридцать вторую, покрылся потом и на носу у него повисла капля... он дирижирует, а она не срывается - дрожит, вытягивается, но не срывается... И вот в тот момент, как она повисла, я понял, о чём он мне говорил сто, двести раз, когда проходил со мной эту партитуру... и ещё, знаешь, тогда я понял, что естественное не может быть обременительным... даже такая... капля, - он вдруг увидел, что напротив сидит красивая молодая женщина с полными слёз глазами... может быть, именно такая, какая виделась ему тысячи раз в разных углах его дикой судьбы, и он растерялся... Она, видимо, почувствовала это, но не могла уже совладать с собой и тихо пролепетала вечные, но нестирающиеся слова.
Они сидели теперь молча: она - опустив глаза, а он - уставившись на неё и чувствуя, как в нём снова возникает "та" мелодия - гениальная и роковая для него. "Нет, нет, девочка! Нет! Этого никто не может вынести... я не имею права... эта тяжесть не по силам нормальному человеку, и я не имею права делить её ни с кем... Ни с кем... я плачу за неё такую цену, которую назначила мне жизнь, потому что я не имею права молчать, а ты... ты... Боже, какая это мука... но ты здесь ни при чём!.."
Она подняла на него глаза. Он смотрел и смотрел в них и не знал, как сказать ей об этом...
Пятница, 19 июля 2002 г
17 сентя бря 2026 года (C)
1
4
Связаться с программистом сайта.
