Аннотация: В заснеженной тайге мальчик приводит в дом свою собакуя. откопав из-под снега и выясняет с мамой, как же так получается, что племянник старше своего дяди
Михаил Садовский
МАМИНЫ ПРИТЧИ
"Ешефича".
В детстве всегда происходит что-то непредвиденное, из-за тебя случившееся, но не по твоей воле. Для постороннего, конечно, это вовсе не так, а именно: совсем наоборот, и потому возникает у этого взрослого неодолимое желание читать тебе мораль и судорожно искать соответственное наказание, а то и вовсе ничего не искать, а просто наорать, не разбираясь, и приложить руку, как попадёт... больше, пожалуй, даже не для наказания, а для собственной разрядки...
Когда голод ещё не одолел мальчишку, не отнял последние силы, но довёл до такого состояния, что скажи ему: иди через этот буран на ту сторону сопки и там тебя накормят... так накормят, что съесть не сможешь, - он бы непременно пошёл. Пошёл бы, хотя знает, что ни за что не дойдёт, что буран здесь такой, что мать его во двор в сортир не пускает, потому что если случайно отпустит он натянутую от крыльца до места назначения верёвку, да хоть чтоб штаны подтянуть, - обратно уже не вернётся. Закрутит, запутает его ветер снежной круговертью и уложит тут же, и заботливо прикроет снегом, так, что только на третий день, когда кончится этот ужас, смогут найти его здесь же, во дворе, в десяти шагах от дома... хорошо, если только обмороженного, а то уже вовсе закоченевшего так, что не разогнёшь и не отогреешь... а может, даже и лучше, потому что уже не мучаться ему и не терпеть сверх человеческих сил, которых куда как мало от этой голодухи второй год подряд...
И вот он вылезает на крыльцо в оставшихся отцовских валенках с подогнутым верхом, но всё равно врезающихся в самый пах с двух сторон сразу, и коленки его упираются внутри в раструбы ровно посредине, так что на ступеньках он может переставлять ноги только отводя их в стороны и поворачиваясь каждый раз другим боком... а телогрейка ровно вдвое опоясывает его и спускается почти до колен, и ушанка оцовская до середины носа, так что из под неё вниз только и смотреть, как ноги переставить... хотя и это не нужно, потому что крыльцо занесено, и сравнялись ступеньки, а под ними как раз цель его нешуточного нарушения... потому что не велено в буран на улицу высовывать носа, даже если тебе не напомнили, потому что ветер не с утра начался, а в полдень вдруг рванулся с севера, с заворотом лихо вырвался ложбиной по над речкой между двух заросших соснами сопок, как из раструба, и пошёл гулять-свистеть! Ему то не нужны ни пути, ни дороги, вот он их и сравняет - не найдёшь, и окна забросает, и двери завалит...
Потихоньку, потихоньку, по ступеньке, чтобы непослушные пятки не скользнули вниз по их рёбрам, и чтобы не пересчитать подряд все шесть собственным задом и затылком...
Там он встаёт на четвереньки и пытается просунуть голову под крыльцо, но оно уже забито доверху снегом, утрамбованым ветром, и тогда он становится на колени, снег всыпается щедро в валяные пухлые голенища, но это уже неважно - скорее, скорее рукавами со спрятанными в них руками, как ластами, пока вдруг появляется лёгкий парок от дыхания чего-то живого, и тут уже из последних сил сразу левой и правой в обе стороны, будто он плывёт в снежном море... и вот голова утыкается в тёплый живой бок... "Ко мне, ко мне... скорее... - задыхаясь, шепчет он, - иди ко мне... ну, не бойся! Скорее!"
И обратно, еле одолевая подъём отяжелевшими, полными снега валенками, в распахнувшейся и парусящей телогрейке, отдающей последние капли тепла ненасытному ветру...
Когда мать толкнула дверь в комнату там густо пахло псиной от просыхающей шерсти собаки, открывшей оба огромных выпуклых глаза и с тоской взирающей на входящую...
--
Ди хунт!(собака) - ужаснулась женщина и застыла на пороге...
--
Мама, - вынырнул из полузабытья мальчишка, - Мамочка, мама... пожалуйста, не бойся... мамочка... мама... он будет нас охранять!... Мама...
--
И этот тоже?... - она устало опустилась на табуретку и положила на стол тощую холщёвую сумку. - Нас все охраняют... - и слёзы потекли по её щекам... Мальчишка сполз с высокой кровати и уткнулся лбом в её шею...
--
Ты, ты опять горишь! - она уже не могла говорить, и этот шёпот так угрожающе страшно вспыхнул в воздухе, что собака, уже решившая, что ей повезло и гроза миновала, напряглась, готовая одним прыжком очутиться за дверью, чтобы избегнуть побоев, а мальчишка поднял лицо и тихо проговорил сдавленным ангиной горлом:
--
Мамочка, мама, честное слово, последний раз... только не выгоняй... ты же добрая, мама... я помню, помню, что ты мне говорила, что евреи никогда в доме не держали собак, и в вашем местечке ни у кого не жили собаки... я помню, мамочка, но ведь сейчас война... правда? Правда?
--
Боже, какой же ты ешефича... - сказала женщина и попробовала улыбнуться...
Собака, конечно, не знала этого слова. Его никто не знал - только мальчишка.
А биселе. ( немнжечко)
А биселе - это а биселе, и не надо ничего переводить. Наверное, это волшебное слово, потому что если кто-нибудь скажет отцу "Подожди немного"! Он, конечно ждёт. Но через пять минут у него на скулах под кожей начинают двигаться какие-то шарики, будто он заложил их в рот, потом, если вокруг тихо, можно услышать скрип, хотя никто не шелохнулся, потому что это скрипят вовсе не сапоги, в которых он вернулся с войны, а зубы, а через десять минут он вскакивает и с такой скоростью вылетает в дверь, будто идёт не пилить огромные стволы на дрова, а глотать бутерброды из халы с селёдкой...
Но если мама скажет ему "Варт а биселе"!, он будет ждать, хоть час, хоть два, и даже не шелохнётся, он, конечно, может спросить "Помочь тебе?", но таким голосом, что обязательно захочется, чтобы он помог, но мама снова скажет "Варт а биселе", и тогда он может ждать хоть до вечера, хоть до завтра...
И конечно, любому хотелось понять, почему у него терпения хватает только на свою Ривку. Ну, то что он любит её, так это понятно, но чтобы так ждать... что даже в кино опаздывать на новую картину... и ничего. Никаких нервов. Просто возьмёт её под ручку и наклонится, и что-то шепнёт ей на ушко, а она обернётся к нему и так улыбнётся, так улыбнётся... и они побыстрее зашагают, и всё! И даже не замечают, что вовсе не вногу!..
И он тоже всё время думал, почему, почему? И из того, что он знал и уже сам помнил, строил свои догадки: может, потому что сперва она ждала его всю жизнь? И столько наждала!.. что теперь вперёд надолго хватит... Три войны ждала... когда писем по полгода не было, и полевую почту меняли после госпиталей, а почтальоны путались и не туда засылали треугольнички... потом, когда с работы выгнали, а он по целым дням искал новую и никуда не брали, беспачпортного ждала... а потом врагом объявили... и ещё три года пока сидел ждала... а теперь отец будто долг отдаёт... и ждёт всего навсего "а биселе", ну, чуть, чуть...
И тогда уж, конечно, понятно, что неспроста она так ждать умеет, потому что с детства приучена, и когда говорит ему, что никакого у него нет терпения а без этого в жизни пропадёшь, - он её верит. Ох, как верит! Хотя он ведь тоже вместе с ней ждал... ну, не три войны, потому что в те первые две, его ещё на свете не было, а одну то самую, самую - ждал... и потом уж всё остальное тоже... и голову втягивал в себя, просто внутрь, наверное, как она в детстве, когда ждала погрома, ждала, что придут белые, а потом вдруг вместо них Пилсудский, а потом нагрянут немцы, а потом и красные, и... всё сначала... это такая тренировка, что потом уж, если жив остался, кого хошь переждёшь...
А тут ну, подумаешь, "а биселе"... так это ж, действительно, чуть-чуть... и даже приятно...
И когда она вечером "застукала", что он читает с фонариком под одеялом, он вытащил наверх книжку и даже сам не знает как просто сказал: "Мам, ну, "варт а биселе" - две страницы осталось...
Мизиникл.
В первые десять лет жизни узнаёшь столько, что потом никакому университету не сравниться. Особенно, если в эти годы и война, и победа, и блокада, и теплушки, и пароходы, а уж подвод и полуторок.... так считать не пересчитать... и не надо объяснять, как в землянке топят по-чёрному, и как жмых есть, чтоб живот не болел...
Но не все тайны сразу постигнешь, а когда тебе и до десяти далеко, и образование твоё в самом разгаре, и сосчитать до ста и даже до тысячи вполне возможно, но вот как вычислить, что твой дядька едет со своим племянником знакомиться, который старше его самого на пятнадцать лет! Тут вот без помощи не обойтись, сколько ни считай... не выкрутишься...
А арифметика простая, и можно, кажется, легко до истока добраться, если у матери терпения, а главное, времени объяснять хватит...
Вокруг, сколько его жизнь ни гоняла, а уж до третьего класса десять школ сменил, слава Богу, два, ну, больше не видел - три брата или сестры у ребят, а то всё по одному, по одному, а тут...
"Мейлах был семнадцатым... последним - мизиникл... И его все любили. Но когда Исааку двадцать пять было, он ещё не родился... потому что твой дед был кузнецом, и дом при кузне такой большой стоял, что он очень расстраивался и говорил: "Сара, посмотри, как в местечке люди тесно живут, а у нас места девать некуда, и я не вижу, кто возьмёт в руки молот!" А родились одни девчонки, и он очень огорчался, но не терял надежды, а когда, наконец, родился Ехиел, так он отцу очень понравился, и дело было ясное: без братьев не обойдётся... это я уж сама помню"!..
И тогда он начинал снова складывать и вычитать, чтобы понять, как же так случилось, что племянник уже с войны вернулся, а родной дядька его даже ни разу в жизни не видел...
"Потому что, когда родилась Рахиль, так уже даже в нашем доме стало тесно, и мальчиков тянуло учиться, тогда их отправили в город... "
Ну, тут уж никакая арифметика даже отличнику не поможет, потому что если в доме стало тесно, так зачем же опять кто-то родился?
" Да, не кто-то! Отец говорил: "Там, где тесно, так ещё один всё равно не помешает" И вот, значит, считай: Авром, Шмуэл, Ривка, Анна, Гинда, Пейсах, Ида и Мейлах... мизиникл".
И ему стало очень обидно, что у него нет ни сестёр, ни братьев, и так хотелось спросить маму: как же так получилось, и почему такой эгоизм, это же её любимое слово, и она его часто им упрекает!.. Но он не спросил... потому что вспомнил, что вместе с ней голодал, сидел под бомбёжкой, ждал писем, мёрз в теплушках и землянках, и у них не было не только просторного, а вообще никакого дома... и хоть у неё то, вон сколько братьев и сестёр, а он всё один и один, и никакой, как видно, надежды... но... и в этом он нашёл для себя утешение... зато он всю жизнь мизиникл... последний... любимый...