Аннотация: РАЗМЫШЛЕНИЯ АВТОРА О СОВЕСТИС. И ОН ВСПОМИНАЕТ РАЗНЫЕ СЛУЧАИ И СИТУАЦИИ ИЗ ЖИЗНИ
Михаил Садовский
ПРОСТО СОВЕСТЬ
Одна мысль занимала его eго уже несколько дней. И он не знал, как её сформулировать и выразить, не поступясь совестью, не чувствуя потом бесконечно долго вины.. а он приметил за собой такую слабость, изматывающую и душу, и тело... когда от стыда хочется спрятаться, но куда... если бы, как прежде, в мальчишеские годы, уткнуться лицом в мягкий живот матери и терпеть безвоздушность своего кажущегося исчезновения из мира до тех пор пока вынужденно не откинешься назад и начнёшь глотать воздух судорожно и радостно, не в силах надышаться и успокоить колотящееся в горле сердце...
Так что было рассказать ему из своего детства? И для чего это в школе задают такое иезуитское сочинение? Что это - сравнительная сила времени? Объективное доказательство прогресса и цивилизации? Но для чего? Душа не может прожить две жизни, как и тело! Даже после возможно существующей реинкарнации... та же, но другая душа в совершенно другом теле... ведь не перейдут с ней ни сладость прикосновения матери, ни усталость обладания любимой, ни восторг долгожданного свершения, ни страх вечного ухода. Если бы всё это оставлось в памяти, - жзнь не была бы нужна и увяла бы в двух поколениях... но это безумие невозможности, потому что за два поколения ничто не может ни усовершенствоваться, ни даже возненавидеть хоть что-либо!...
Что рассказать ему? Какое мучительное чувство отбора из самого дорогого, что носишь в себе, или из самого заветного и запрятанного! И почему теперь надо так раскрываться, во имя чего же?
Такая ерунда - просто преворачивает всю жизнь, и начинаешь подводить какие-то итоги... словно перед ... да, ну его к чёрту, это сочинение, и все эти дурацкие задания... пусть пишет, что хочет!.. Но уже не получается не думать об этом! А может быть, хорошо для души и для жизни полезно иногда устраивать такие ревизии, засылать туда, глубоко внутрь, ОБХСС души, и в этот момент обострённого ожидания, когда уже поздно что-либо предпринимать, как всегда, ждать, замирая, пронесёт или нет, потому что сам-то лучше всех знаешь, где копать надо, и что вытащить можно...
И так это нужно, на самом деле время от времени! Потому что потом невероятно чувство освобождения наступает, такое... ну, как в далёком чуть ли не младенчестве, когда мама в первый раз после морозов разрешала выйти на улицу в лёгких ботиночках на коже и в серой курточке с кокеткой на плечах! Такая лёгкость, такая свобода, что, сам не замечая того, идёшь подпрыгивающей походкой и от каждого толчка о землю подлетаешь невероятно высоко - до неба, до солнца, до выцветшего остатка луны в сером, по караям отдающем голубизной своде!
И всё так смешанно сейчас и так беспорядочно выплывает, наслаивается одно на другое...
Кончается тишина. Из серого морозного полупрозрачного безграничья выступает навстречу шагам с моста из Замоскворечья многоголовость Храма Васлия Блаженного... тут все блаженные в этом Храме Покрова Богородицы... Толстяк в желтоватых штруксах с мотнёй где-то низко, на уровне колена... словно у него есть что там хранить! Он из этих портков достаёт прямоугольничек жвачки и протягивает ему огромный кулак, в котором хранится эта драгоценность, а другую руку подставляет для ожидаемого значка, - мальчишечья валюта... первая в жизни... она шла неразменной монетой на покупку шариковой ручки, перочинного ножика или... однажды благоухающий с шёлковым бантом из платка на шее, манерно вихляющий бёдрами протянул ему незнакомую коробочку, но обмен состоялся. Потом он долго придумывал, для чего могли пригодиться эти продолговатые, когда их надуешь, прозрачные шарики из тончайшей резины... Оказалось, что лучше всего налить в них воды, завязать узелком горловину и потом сбросить с балкона с одиннадцатого этажа и наблюдать шарахающихся в разные стороны прохожих от гулкого взрыва водяной бомбы... так весело было до тех пор пока не угодили прицельно на шляпу солидного дядьки, и он явился с участковым к дверям, и они с младшей сестрой, верным товарищем по забавам, спрятались от громкого стука и криков...
- Откройте немедленно! Милиция! - требовал участковый, и все двери на лестничной площадке открылись и медленно притворились... а разгневанный прохожий, держа шляпу в руках, возмущался спитым голосом:
--
До чего дошли, мерзавцы! Совсем распустились, панимашь! Презервативы на голову бросают мирным прохожим! Импортные, панимашь! Это же до чего дойти надо! Распустился народ! Порядка не боятся! - митинговал он, пока участковый не оборвал пламенную речь:
--
Гражданин, органы сами разберутся насчёт порядка, а Вам не следует произносить недозволенные, некультурные слова...
--
Как недозволенные! - возмущался дядька, - Вы только посмотрите! Такого в советской аптеке не купишь за четыре копейки! - и он тряс в воздухе рваным вещественным доказательством, - С рисунками, панимашь! До чего дошли империалисты проклятые! Развращают советскую молодёжь... на голову! Честным гражданам! Презервативы! И ничего!..
--
Гражданин! Пройдёмте, что стоять у двери и митинговать! Органы сами разберутся! Пройдёмте, а то я Вас оштрафую...
Сердце тогда так колотилось, что казалось слышно по всей квартире... и мучительно оказалось уже не ожидать расплаты, потому что ясно было, что Васюнин этот придёт вечером, и хорошего ничего не будет... но не давал жить главный вопрос: что же такое он сбросил на голову этому хрипуну?! Может, какую-то ценную вещь и за неё можно было выменять, выменять... ну, уж не транжирить её так попусту... всего ради забавы... он уже тогда был расчётлив... мог бы и потерпеть... или расплатиться с "конопатым", когда тот будет гонять... с ним все расплачиваются... сами или через Серёгу... он точно предупреждает, когда смываться, потому что капитан едет... и верно... тарахтел газик и останавливался с тыльной стороны на подъёме от Москвы реки... капитан выходил, снимал фуражку, задрав голову к звезде на Спасской башне, словно перед иконой, потом ладонью приглаживал торчавшие волосики на лысеющей голове, и за время этого постоянного ритуала Храм неимоверно быстро очищался от фарцующих мальчишек и оставался наполненным одними туристами...
Что рассказать ему? Как удирал с занятий кружка из Дома пионеров и через четверть часа дежурил уже у "Берёзки"? Как скрывался от родителей, и какие небылицы покрывали его личную, частную жизнь, которая начиналась после времени, описываемого на родительских собраниях учителями, нахваливающими его способности и сетующими о совсем равнодушном отношении ко всем предметам... "Чем он интересуется?" Вопрошали они, глядя на смущённых родителей, которые сами хотели бы понять, что происходит с их мальчиком...
Он уже сам отлаживал отношения с новым "рыжим", кстати, почему они все были одной масти, дежурившие на этих тёплых постах... одной масти, в одинаковых мундирах, с одинаковым провинциальным выговором, съедащим долготу гласных и одинаково стёртыми лицами?...
Он поднялся выше по Тверской... может, об этом рассказать ему - тут у каждого дома было... было, о чём рассказать... а туда больше не возвращаться... где начиналась его самостоятельная жизнь, посвящённая добыванию денег...
Он и теперь не любил ездить там по набережной мимо Васильевского спуска... и купола эти насаженные розмаринчиками один на другой не любил... они ему больше не нравились... и эти Барма и Постник невесть за что пострадали... за память только, что по себе храмом оставили... не так уж и заработали... хреновое место... Лобное... и Емельку тут грохнули... эти все... князьки... титулованные... тут сквозь стену проходят... хреновое место... гиблое... зачем ноги занесли сюда?!
И как это всё рассказать, тому, кто не прожил всего этого, а сам ведь только потом понял, что тогда это казалось свободой! Что не к благу тянулась мальчишечья душа, ещё не тронутая и готовая к лепке, что "Дикая собака Диного" и "Алые паруса" привели его туда - на берег океана неведомой жизни... вот это идея! Рассказать, про книги, конечно, это уже был совершенно сознательный путь! И сколько перечитал он тогда - всё, что новенькое, вкусно пахнущее, только что с базы проходило через его руки, прежде чем попасть к покупателю... зачем ему книги? Ему же надо "Как папа был маленьким?" Маленьким это до скольки? И со скольки?
Тогда уж ему было пятнадцать, наверное? Когда появился этот странный в длинном невероятно красивом пальто и плоской каракульчовой шапчонке... и предложение у него было странное, но он почему-то пошёл за ним ничего не спрашивая... пешком. По слякоти. Молча. Вверх по Волхонке, потом по бульвару до Сивцева вражка. ... одна ступенька... из тёмного двора Арбата в тамбур, вниз в тамбур - и сразу в дверь в полумрак пахнущей сильно старым квартиры.... чем.... аптекой, пылью, обвисшим кружевом на портале проёма входа в комнату, и опять.... полумрак... диваны и восхитительный аппарат совсем чёрный, но посылающий на всё вокруг рефлексы своими полированными плоскостями, темной прозрачной крышкой, хромированным ободком круга, на который плавно поднявшись и перевернувшись сам(!) без всякого прикосновения рук, ложится диск пластинки и начинается сумасшедший вихрь, разметающий всё, что было до сих пор, до сей секунды... когда началась музыка....
Золотистые буквы названий на дисках в круглом вырезе конверта из жёлтой, ломающейся от старости бумаги - лучшая литература в жизни.... буковки, буковки в свете далёкого заабажюренного шёлком торшера на кривой ноге, или руке, высунувшейся из тумбочки... из прошлого, из прошлого века, и музыка оттуда же, оттуда... музыка... несуетная и вечная.... и вдруг обнаруживается, что в темноте на диване никак не шелохнувшись от вошедших, тоненькая фигурка, может быть, в школьном кашемировом коричневом, как тогда ходили до предела аттестата, или донашиваемом после окончания... да, конечно, она старше... и не сбросила, и не посуетилась, как и сейчас... только глаза и напряжённые скулы от стиснутых губ вслушивающегося человека .... она не могла оторваться от этого потока, а он взглядом от неё... и хозяин, только поманив рукой, вдвинулся в глубь этого непонятного и никак не связанного с миром, из которого только что проникли сюда, опустился на стул у стола, покрытого плюшевой скатертью, и тоже замер, забыв, зачем позвал этого мальчишку или специально выдерживал его, погружая в такую свою необычную для пришедшего, а для него самого, несомненно, привычную, глубину....
--
Я могу вам дать список только, молодой человек... я не могу вам доверить пока сами записи... - он слушал и не произносил ни слова, то ли ошеломлённый, то ли судорожно соображающий: не зря ли сюда притащился и ввязывается в какое-то непонятное дело... он чувствовал, что не надо этого делать, что работы будет много и не окупятся его труды, но что-то неотвратимо тянуло его тогда и никак не давало попятиться и потом нырнуть в сторону, возвратиться опять к своему привычному и накатанному пути... - Мне деньги нужно скоро... очень... у меня больна мать и... мне нужны деньги, понимаете?... если вы не в состоянии - откажитесь сразу, чтобы я не терял время... мне нужны деньги... - он повторял это настойчиво, и нервный тик скручивал его шею и оттягивал одновременно и мгновенно нижнюю челюсть, будто он хотел укусить кого-то, подкравшегося к нему справа... - Нужен серьёзный покупатель, но с деньгами... это несоответствие. Я понимаю... многие мои коллеги хотели бы заполучить эту коллекцию, но увы!...они в таком же мизерабле... а мне нужны деньги...
"Чёрт возьми... мне сорок два - ему десять, значит, когда он появился?.. Тогда мне было тридцать два... и я уже это вспоминал, потому что тогда мне было... пятнадцать... шестнадцать... двадцать семь лет назад???! Чёрт возьми, не может быть! Как двадцать семь?... Двадцать семь... и так будто сейчас, сегодня утром...
И я уже рассказываю ему, своему сыну, как я был.... постой, постой, а что я могу предположить он через двадцать семь расскажет своему??? Я разве хоть чуть знаю, что у него внутри?
Нет. - он успокоил себя. - Он весь на виду... по крайней мере в поступках. Мать молодец - ни минуты свободного времени! Чтоб он даже не знал, что это такое! Гитары, теннисы, гимнастики, частные уроки... - а если нет - вместе... всё на глазах... бедный парень, - пожалел он его в душе! И что от этого счастливого детства, если ни разу не сбросил на голову прохожему налитый водой презерватив!?!"
Он пришёл к нему через неделю. Всё было по-прежнему, и девушка так же сидела на диване. Он наткнулся на злой укоризненный взгляд профессора, но успел опередить слова, вытянул руку из-за полы застёгнутого пальто и протянул свёрток в пакете из вощёной бумаги.
--
Что? - спросил мужчина. Но ответа не последовало. - Ты... - снова начал хозяин...
--
Отдадите через... полгода?.. - только молчание. - Ладно, когда сможете... - он махнул рукой... - Меня там же найдёте... если.... - он опять махнул рукой и вышел, не обернувшись....
Больше его там, где они встретились, никогда не видели... он сменил не точку... стиль...
Но дальше началась взрослая жизнь. И о ней он рассказывать никому не собирается. Никому. Потому что...
Вдруг невероятная мысль пришла ему в голову, будто теми деньгами, что он тогда принёс в арбатский дом, он откупился от всего, что было прежде, от всей своей жизни, когда "был маленьким", и туда не надо никогда возвращаться, как не вернулись к нему деньги... ни одна копейка... и поэтому так спокойна его совесть. Ему не надо исповедоваться. Он ничего не расскажет своему сыну.