Аннотация: Размышления автора об аннотации... к своей жизни
Михаил Садовский
АННОТАЦИЯ
Аннотации не пишутся - составляются. В последний момент, когда книга готова, и надо получить номер на издание в Книжной палате. Наспех стряпают ничего не значащий абзац... и кто его читает? Редактор и... может, продавец, чтобы рекламировать книгу... Нет, хороший продавец читает книгу, а не аннотацию... Завершена книга. Готова аннотация... готова... аналогии крутятся в голове. Вот жизнь прошла. Сколько ещё осталось? Может, написать к ней аннотацию, к жизни? Для кого? Кому она нужна, и жизнь моя, и аннотация? Кто её читать будет? Да никто! Но если есть на небе Большая книга, в которую записаны наши судьбы, возможно, пригодится? Может, там тоже теперь компьютеры, и поле разума, набитое квантами, тоже сохраняет информацию для реинкарнации, для совершенствования и самого себя и опекаемого пространства, может... А может, это просто душе моей захотелось подвести итоги, и она ещё тешит себя надеждой, что кому-то пригодится всё то, что пережить пришлось... Это волнуется четырёхмерное пространство и так субъективно и отчуждённо заполняется нашими странностями, мимолётными и необязательными, и.... Аннотация должна быть краткой, а я заметил такую особенность: начинаешь рассказывать о событии мгновенном, и так много времени на его описание уходит, уж куда больше, чем оно длилось... значит, ещё одной жизни не хватит, чтобы изложить прожитое! Как выпарить из него суть, главное, важное для аннотации... ну, как? Когда всё важно и волнующе, когда всё трепещет и при воспоминании переживается вновь с не меньшим волнением... и лишь страх улетучивается, потому что знаешь результат, но зачастую он таков, что волнует не меньше... до боли в сердце, до желания исчезнуть навсегда от сожаления, досады, порой стыда...
Но это неодолимо: раздеваться на миру! Это суть существования, потому что писательское ремесло лишь помогает наикратчайшим путём достичь того состояния собственной души, когда её переживания могут стать интересными окружающим... суть писательской работы только в этом. Поэтому становятся писателями лишь те, кому есть что сказать людям, лишь те, что накопили в душе много боли и страданий, лишь те, кто не боятся вновь пройти через них... у кого-то другое мнение по поводу профессии писателя? Нет такой профессии. Состояние души... вот и всё... подставляюсь критикам и рецензентам, подставляюсь... да я их всё равно не уважаю... неудачников от литературы...
Аннотация... тогда лишь несколько абзацев из повести жизни... повести не о жизни, а жизни... и что ей решительно дало направление... "молви, куда нам плыть?"
Пожар случился "в январе на третье в ночь" (точно по Пушкину), и запылала ёлка, стоявшая у окна. Может быть, в гирлянде лампочек замкнуло... ветки вспыхнули, потом занавеска, свисавшие пузырями обои, огонь лизал щелястый потолок из усохших досок, набранных в четверть. Из щелей между ними сыпалась труха, вспыхивала на лету и красивой огненной бахромой плавно опускалась на пол. Дверь была закрыта на ключ. Родители за меня боялись, чтоб не утёк на улицу. Ключ торчал в скважине замка, но повернуть его было нечем, а сколько ни стучи и ни дёргай за ручку, он не повернётся. Стало жарко, потом душно, потом трудно дышать... я лёг на пол и прильнул ртом к щели у входа. Я тянул оттуда воздух, сложив губы гузкой, как лимонад из бутылки - он был сладким и тягучим... а соседи внизу, на первом этаже наверное спасли и не слышали моих стуков и топота... Страшно? Нет. Мне не было страшно, только сильно колотилось сердце. Может быть, от духоты или нервного напряжения... я стащил с кровати ватное одеяло и натянул на себя, через него жар не так давил... голова затуманилась... последнее, что осталось в памяти: выстрелы и крик... потом мне объяснили, что стреляли листы шифера на крыше, лопаясь от прямого огня, и били они уж куда громче пистолетных - на полпосёлка слышно было... тогда и прибежали люди ещё до пожарных...
После этого я решил: непременно буду пожарным! Когда вырасту. Пожарником! Спасать людей буду, как тот дядька в брезентовой робе, что пробрался в комнату через окно и спустился обратно по приставной лестнице со мной подмышкой - в двери уже было не пройти сквозь огонь...
Дом дотла сгорел, конечно, потом почему-то цыгане набежали, копались в черном мусоре. Говорят искали золото расплавившееся или серебро. Вот ведь догадались, где искать! А мы в чужом бараке оказались. Дом был ведомственный, заводской. Барак тоже.
Я сначала бегал на погорелище, смотрел и преживал заново, что помнил и что рассказали - потом все перемешалось, и казалось мне, что я все сам с самого начала до конца видел. Когда свежим снегом занесло погорелище, только труба торчала на вершине белой горки, как древний прокопчёный памятник.
Весной появились там люди в длинных пальто, а когда подсохло, пришла бригада, расшвыряла лопатами мусор, освободила фундамент, и молодой дядька в пилотке, наверное, заметив мой интерес и узнав, что я погорелец, объяснил мне, что за лето они все отстроят, как Федор Борисыч обещал. Кто такой этот Борисыч, я не понял, а парень-то точно показался мне начальником, потому что трогал носком сапога кирпичи фундамента, смотрел в череж, развернутый на руках, и сам себе подтверждал что-то "Ага"! Он и вправду оказался бригадиром.
Бригада была маленькая - втроем стоили. А я там четвертым привязался, и каждый день с утра, как на работу являлся. Родители довольны были, что по улицам не болтаюсь, - отец говорил; "Вот, нет худа без добра! Специальность получишь! Пригодится в жизни..." Дядя Леша, бригадир, в первый день испугал меня - левая рука у него так вывернута была, что ладонь наружу торчала, а тыльной стороной к боку прижата. Когда ему надо было работать, он изгибался весь и вкладывал в эту руку то стамеску, то конец рулетки...
--
Чего? - подмигнул он, заметив мой испуг, - Не боись! Это с войны мне память... да я привык уже... ты в школу-то ходишь?
--
Пойду осенью в первый класс!
--
Вот и хорошо! К осени отстроим -обязательно! Теперь хорошо в школу...
--
А когда ты ходил плохо было? - я был очень любознательным
--
Тоже хорошо. Только, где я жил, семилетка была, а восьмой-то класс в городе. Недалеко, правда, но когда мне подошло время, обучение платным сделали, понимаешь?
--
Разве в школу надо деньги платить? - удивился я
--
Теперь не надо, а тогда как раз с восьмого плату ввели, да ещё в город ездить автобусом - на дорогу надо... на учебники, сам понимаешь... мать очень хотела, чтоб я учился... но... а у кого денег- то не было - всех в ремеслуху загребли, и поробуй не пойди - не спрашивали...
--
И ты пошёл?
--
А чего ж! Куда я денусь... "трудовые резервы" - "кадры решают всё!" Это Сталин сказал
--
Сталин?
--
Да! - это политика партии... сам понимаешь! - чего я понимал? Про Сталина и понимать нечего, а политика? Какая политика в школе? Но я кивал головой... - Два года проучился, и война как раз... нас всех, пацанву на завод - ящики для снарядов делать... Тебе сколько сейчас?
--
Семь аккурат в сентябре исполнится!
--
А мне, как война началась, пятнадцать было...
--
И ты на фронт сбежал?
--
Чёй-то мне сбегать было? А семью кормить? Отец на фронте, братовья старшие, а две младших на руках у матери - ну, и я поспел вовремя, значит...
--
А говоришь на войне тебе руку?!
--
А то! Потом забрали... в сорок четвёртом уже, в середине... на два боя меня хватило
--
Как на два боя?
--
Так. - он замолчал и тихонько насвистывал, прерываясь только, чтобы поплевать на ладонь, когда перекладывал молоток или топор. Я терпел не по-мальчишески долго...
--
А потом тебя ранило в руку? - дядя Лёша поднял на меня глаза и ничего не ответил. Только на третий день он вдруг присел отдохнуть на бревно, опустил исковерканную руку на колено и без связи с предыдущим произнёс
--
Переправу разбомбило, а наступление... сам понимаешь... приказ пришёл восстановить за ночь, чтоб к утру готово было... а если нет - всех в расход... - больше он мне про войну за много лет нашего знакомства ничего не рассказал ни разу. Только однажды, когда я его достал уж слишком своими расспросами, огрызнулся
--
У отца свово спроси, он дольше продержался...
Дядя Лёша меня ничему не учил, не агитировал, но я твёрдо решил,что непременно стану плотником. Так ровно и смачно отваливалась щепа от бревна под лезвием его топора - будто блестящий форштевень корабля плыл по деревянному морю, и смолистая белая волна, шипя, сползала с него на сторону! А стружка какая из горла его рубанка выходила - весёлая, кудрявая, и поверхность доски за ним оставалась гладкая, как топорище его любимого инструмента, которое ладонь шлифовала годами. Я тоже пробовал и строгать и фуганить - ничего у меня не получалось - бугры да занозы! Но дядя Лёша не смеялся и серьёзно, как ровне, говорил; "Не тушуйся - не боги горшки обжигают! Сперва у всех щершависто!" Точно - я решил, что непременно плотником буду. Мне нравилось, как он, чуть наклоняя голову набок, примеривается к работе или проверяет плоскость доски, прищуривая левый глаз, как карандаш вкладывает за ухо, даже как топор укутывет бумазеевой портянкой, прячет в сумку и приторачивает её на багажник велосипеда позади седла... Я не то что мечтал или хотел - просто уверен был, что стану плотником.
Когда выпивали на новоселье у нас в отстроенной комнате, и я заявил, что теперь точно знаю, кем стану, отец переглянулся с дядей Лёшей и сказал, понурясь "Ладно, ты учись пока - вон тебе какие хоромы - а там видно будет... плотник!"
В пятидесятом отца забрали прямо с завода. Из комнаты новой нас выгнали с чемоданом вещей на снег, и...
Мы уехали совсем в другой конец Союза - правильно посоветовали матери... её там не достали, а может, и не искали. Так мы остались живы. Кратко всё, буднично - это ж аннотация...
В посёлок тот заводской я попал уже корреспондентом по работе и, конечно, первым делом разыскал дядю Лёшу. Он долго присматривался к моему заграничному плащу с искоркой, берету и кожаной сумке на плече... мы молча стояли друг против друга, и он никак не мог понять, откуда я знаю его имя...
--
Васька! - вдруг охнул он, - Василий Фомич! Ты что-ли? Бог ты мой!
Теперь мы с ним сидели за столом, как когда-то он с моим отцом, но никто не крутился рядом, не задавал вопросов и не предсказывал будущее...
--
Из заводских никто не вернулся тогда... вы-то уехали, а которые остались, все пропали... и жёны потом, и дети... а куда бежать было... бабы-то вернулись некоторые в пятьдесят пятом, пятьдесят шестом, а из мужиков никто... - выложив главную новость, дядя Лёша замолчал, будто выдохся... мы прикончили бутылку, пора было уходить - в однокомнатной квартире негде долго рассиживаться: за стенкой укладывалась спать жена дяди Лёши - рабочее утро рано начинается... он поднял голову, наклонил, будто примеряясь, как ловчее сделать, и сказал: - Знаешь что, Василий, прочитал я, что ты мне дал давеча... внимательно прочитал, - он пристально уставился на меня, чуть наклонился над столом, чтобы ещё приблизиться и тихо добавил: Крепко сшито - на совесть. Без щелей!. А не боишься?
--
Чего?
--
Ты такого вопроса задавать не должен! Я тебе тогда не досказал про переправу... помнишь?
--
Про переправу?
--
Да! - он приподнял у края стола искалеченную руку.
--
Про эту помню! - сказал я твёрдо
--
Мы её к утру закончили... - он помолчал, сглотнул и опять уставился на меня через стол глаза в глаза, - И тут прилетел немец и всю её снова в щепы... к едрене фене... понимаешь... и ни прикрытия наземного не было, ни авиации нашей... соколов... народу там погибло - не сосчитать! Всех тогда на ночь подгребли - к утру же спешили... А когда меня из госпиталя выписали, вчистую комиссовали, и писарь, что бумаги выправлял, шепнул тихонько, что мол, повезло мне, а кого не побило в то утро - в штрафную всех определили, понял?! - я долго молчал, пытаясь вникнуть. Дядя Лёша внимательно следил за моим лицом, тоже теряясь - понял ли я, зачем он рассказал мне это... и тогда добавил для верности: - Ты ж в плотники собирался! Чего ж не пошёл-то? Из тебя бы получился... хотя, знаешь: когда переправа готова, мы никому не нужны больше ...