Аннотация: Жнщина устраивается на подработку, посмотреть за соседскими ддетишками. МУж инвалид войны. Пенсии на жизнь не хватает
Михаил Садовский
БАБАНЯ
Ноги Ивана Ивановича ходить отказались. Всё же контузия догнала его! И врач фронтовой, видно, большой был дока - тогда ещё сказал ему: "Голова твоя отойдёт, а ты ноги береги, солдат! Ноги!" А всё из-за обиды, значит, что последний год так разъедала его, и не приведи Господи! Как объявили, что в военкоматах вручать орден Отечественной войны будут всем ветеранам! И тем, что на фронте, и тем, что в тылу... вот тут его заело, просто: "Как в тылу? Ну, придумали бы для них свой орден - тыловой! Оно, конечно, тыл - очень важно, это любой дурак знает! А всё же... вот тем, кто в земле остался и кто вернулся - тем боевой орден, а которые в тылу ковали победу - тем тыловой! Тогда у них в семье четыре бы ордена было! Он да два сына, что неизвестно где лежат и жена - ну! И все с боевыми орденами! А то на тебе - всех подряд под одну расчёску!.." Очень он переживал, и от этих нервов ноги отказали. Сам-то он ещё куда-то стремился, предполагал что-то, а ноги уже не работали... быстро угасли - и ничего не чувствовали более... ну, тут пошли справки да комиссии - будто золотой трон просил себе! Потом, наконец, появилась коляска с обручами паралельно колёсам. Тяжеленная... и стал он передвигаться по дому...
Проблема теперь была преодолеть четыре ступеньки, которые отделяли пол его квартиры от уровня земли... приходилось выкатываться на лестничную площадку, ждать пока хлопнет дверца лифта и появится кто-то - молодой, лучше, конечно, мужчина, да ещё чтобы нашлось у него время и желание выскочить на улицу и кликнуть кого-нибудь в помощь, чтобы пробумкать колёсами его транспорта четыре раза по ступенькам, выкатить его в коляске и оставить у парадной... Тогда Иван Иваныч медленно надевал перчатки, с продранными пальцами и нашитыми из сыромятины ладонями, брался за обручи и отправлялся по делам...
Клавка, соседка по площадке приносила ему в кошёлке серые скомканные и перепутанные бинты, которые спасала в больнице из оцинкованного ведра с надписью красными буквами по верху вдоль ободка: "отходы". Выбирала она, какие почище, а всё же не решался он трусить ими в доме. Отъезжал в угол двора подальше от детской песочницы, открывал сумку и начинал их расправлять и скручивать в мягкие цилиндрики с неровными мохрастыми торцами.
Лучше подвязки для сада было не придумать: бинты мягко обхватывали тоненькие ветки и подтягивали их к стволу или более толстым скелетным и никогда не пережимали внутренние сосудики. Даже в сильный ветер и качку не повредили они ни разу тонкой кожицы и не оставили на ней ни следа потёртости.
Иван Иваныч знал секрты - сам готовил привой с подвоем, а потом соединял их в нужное время и без потерь. О чём-то он тогда говорил деревьям, а стволы гладил на особый манер: собранной в полугорсть ладошкой снизу вверх, будто подгребал к ним живительную почвенную силу.
Соседи по участкам частенько навещали его - мол, сделай милость, Иваныч, привей ты мою яблоньку тем пахучим да сочным сортом, что угощал меня прошлый год на Первый Спас! Как они только запоминали это?! А он никогда не отказывался и возвращался потом к себе на угловые шесть соток у рощицы в сопровождении катившего его довольного хозяина и сам слегка под хмельком, но уж никак больше. Он был уверен, что питомцы его в саду не любят крепко подвыпивших людей, а лишь таких, будто вкусили они стаканчик другой лёгкого молодого "сидора", не удобно было ему произносить две звонких согласных кряду, как, словно, выпивать без перерыва два хмельных бокала... вот он и разделял их будто восклицал в восхищении: - О! Это, мол, хорошая штука из плодов получается!
А он умел напиток гнать и запасать на зиму!..
Просыпался он рано. Лежал, глядя в потолок и вспоминая всё одно и то же только с разными подробностями, будто рассматривал гравюру в старой книге, где святые в медальонах вокруг центрального изображения проживают целую жизнь, запечатлённую главными эпизодами...
Когда начинала шевелиться и кряхтеть Анна Даниловна, чувствовал он себя вольнее - спускал ноги и катился на кухню ставить для неё чайник. Сам-то он не любил есть рано.
Два дня назад прочла она на дверях булочной объявление, что просят женщину любого возраста присмотреть за детьми, пока родители на работе, и адресочек был для неё вполне подходящий, чтоб не бросать ей дома одного обезноженного мужа надолго!.. Сорвала она объявление безо всяких раздумий целиком с разлохмаченной телефонной бахромой внизу, чтобы кто не перехватил, как ей казалось, лакомый кусок. Сунула бумажку в карман, обошла соседние столбы, ещё две сорвала целиком и поспешила домой посоветоваться.
--
Как ты, Вань, думаешь?... Управишься один-то без меня с утра?
--
А чего ж... - нерешительно откликнулся Иван Иваныч
--
Это ж близко совсем, Вань! Ты дажа если б крикнул посильней, я б услыхала!.. Ей, Богу, услыхала б!..
--
Да не в том дело, Анна Даниловна! Ты ж опять сболтнёшь чего, а люди не любят, когда их учат... это я вот притерпелся...
--
Да, ладно уж, Вань...
--
Вот те и ладно! Ты сама прикинь: целый день их только и учат на работе, как жить... всех же учат, понимаешь
--
Да, ты скажешь! А директора!?
--
Какого директора, Анна Даниловна?
--
Ну, хоть завода...
--
А этого больше всех!
--
Почему ж больше?
--
Ты сама подумай! Сверху учат, требуют плана, и всё против шерсти, против шерсти... а уж снизу-то и не вспоминать лучше...
--
Чтой-то?
--
Да он поди целый день икает! Ты возьми газету и почитай...
--
Где ж я возьму её? Мы газет и не выписывали отродясь! _ возмутилась Анна Даниловна и так задрала веки, что глаза вдвое стали...
--
А ты на стенде читай! Вот я еду и кажний день выучиваю, куда мы теперь идём, чтоб не сбиться с маршрута генерального...
--
Ты, Вань, как обезножил, я тебе скажу, больно умный стал! У тебя вся нерастраченная сила вверх пошла, и мне за тобой теперь никак! Ты мне скажи по-простому: идти наниматься, аль нет?! И всё! На хрен мне твои газеты? Ну, сам подумай! - Иван Иваныч задумался и буквально вымолвил, качнув головой:
--
Сходи, конечно. Сколь ни положат - всё деньжищи страшные! Что сидеть со мной? Я теперь шибче тебя бегу!
--
Верно. - согласилась Анна Даниловна и уселась, поёрзав на стуле. - Верно, Вань... а то ежели они и впрямь тебе энту инвалидную тарахтелку дадут, то это ж какие средства надо, чтобы её и заправлять бензином и чинить потом?!..
--
Верно, - без спора согласился Иван Иваныч, не вдаваясь в подробности, - Верно. Сходи, Анна Даниловна. Хуже не будет. - он замолчал, но видно было, что ещё не всё высказал. Анна Даниловна за долгую жизнь с мужем привыкла, что нельзя его перебивать, потому что он самое умное всегда под конец речи приберегает. И он досказал, что трудно выговаривалось: - А ещё... - он опять помолчал, - На поминки мне заработаешь... - Анна Даниловна охнула, всплеснула пухлыми руками и со шлепком уронила их себе на ляжки:
--
Вань... что ж ты, Вань, так не жалеешь меня... - слёзы уже изменили её голос, - Ты жа знаешь, что век не сами мы себе отмеряем... ну, и зачем ты мне сердце рвёшь? А Петьку помнишь?
--
Какого Петьку ещё... - просипел Иван Иваныч
--
Какого? Евдокимова! Какого! Он, помнишь, с фронту досрочно вернулся... какой был? На роликах катался ещё двадцать лет... а как напьётся всё кричал: "Жить не хочу!"
--
Кричал...- согласился Иван Иваныч... - а сколько баб перестрогал! А кричал!..
--
Кричал! - эхом откликнулся Иван Иваныч...
--
А сколь потом детишков Евдокимовыми стали!
--
Стали! Верно... - он ещё хотел что-то добавить, но она с разгону перебила его...
--
А ты-то чего! Тебе то ить восьмой десяток всё жа, Вань! Это Господь тебе за все наши страдания даёт, а ноги... что ноги... ноги, может, ещё отойдут... знаешь Вань... - она совсем понизила голос и наклонилась к мужу...- У меня другая задумка! Слышь?
--
Ну... - поднял глаза Иван Иваныч
--
Я вот денжат заработаю, и мы тебя в санаторию отправим! Сперва в стационар к Еризалову... я вчера слышала... чудеса он делает... а потом в санаторию... верно говорю...
--
Ладно! Слышала! - усмехнулся Иван Иваныч, - Он ить не в столице... а нам до него ехать... в Кургане он... а очередь, а дорога, а жить где, пока ждать будем... что ты, Аня, что ты... да и так мне хорошо: сиди весь день, да катайся!
--
Ох, молодец, ты Ваня... верно, молодец! Так я пойду, что-ли завтра, как ты думаешь...
--
А чего тебе! Ты сегодня сходи... сходи... верно... - и он крутанул свою коляску на месте, чтобы не видела жена, как дернулось против воли его лицо и заблестели слезами глаза. Вот зачем она напомнила ему про Петьку - какой парень был! Ой, бабы... А как вернулся калекой - будто не ноги ему оторвало, а мозги вытряхнуло миной, будто вовсе лишился разума... ох, и тосковал он... ох, и маялся... Зинку прогнал свою, от которой уходил на войну, и пил по-чёрному, и гулял по-купечески... откуда деньги брал? И поднялся со своих роликов всё же... а выпрямится уж не сумел...не мог он пережить тоски своей... и топил, топил её, да и сам утоп с ней во хмелю вечном...
На третий день своей службы новой вернулась Даниловна домой через два часа - Иван Иваныч ещё и во двор спуститься не успел. Она стояла в дверях, странно улыбалась и руки держала позади себя.
- Ты чего? - Иван Иваныч смотрел на неё и невольная мысль огорчила его, что опять она кого-то учила жить по своей привычке, и её уже снова турнули
--
А мы тебя, дедушка, навестить пришли! - раздался детский голосок, и из-за спины Анны Даниловны, выглянула девчушка с огромными серыми глазами. - он настолько опешил, что слова застряли в горле...
--
Ты чего, Вань? Не слышишь что-ли!?
--
Бабань, он глухой? - вылезла на свет девчонка и уставилась на неё снизу вверх
--
Нет, что ты! Что ты, помилуй Господи!.. Это с непривычки он!..
--
Точно! С непривычки! - подхватил Иван Иваныч и вдруг заплакал...
--
Бабань, а почему дедушка плачет? - девчушка подошла к его креслу и взялась за обруч, - Ты почему, дедушка, плачешь? - она спросила это уже почти машинально, потому что всё её внимание переключилось на блестящие обручи, которые начали двигаться... - Это у тебя стул такой, да? А ты меня покатаешь? - и она стала карабкаться вверх по его ничего не ощущающим ногам...
--
А чего не покатать? Правда, Вань! Давай вместе погуляем....
--
А ты не умеешь ходить? - вдруг спросила девчушка. Анна Даниловна пыталась что-то возразить успокаивающее мужа и не нашла слов, но он сам с усмешкой произнёс:
--
Знаешь, я ходить-то умею, да ножки у меня на войне раненные... вот Анна Даниловна меня ещё тогда тащила, как я идти не мог...
--
А хочешь, - перебила девчушка, не слушая - Я тебе свои походить дам, - она внезапно запнулась и потом договорила, - А ты мне дашь покататься? Ладно?
--
Ладно! - согласился дед, - Да я тебя итак покатаю... залезай давай... давай, давай... наступай на мои ножки, им всё одно не больно... залезай на коленки...
С вечера Иван Иванычу не спалось... потом он неглубоко задремал, и привиделось ему будто сидит он на крыльце на солнышке с руками на коленях и вдруг чувствует, что кто-то подбивает ему локоть. Скосил глаза вбок, а там козлёнок, рожки маленькие, чуть пробились, смотрит снизу вверх, язычком красненьким облизывается, подбородком из стороны в сторону водит и слова у него получаются! Неясные, а смысл понять вполне можно, что говорит он! По-человечески потому что говорит, вот те свят! "Ты дед к сынам сходил бы! Навестить их надо! Нехорошо одних бросать! Они хоть в земле лежат, а одним грустно! Раз они тебя навестить не могут! Я травки пощипал, а она мне земляной привет сказала, чтоб я тебе снёс! "А куда идти?"- спросить он хочет, да язык не ворочается! И силится он встать, а не может! Не встаётся! Будто прирос к постели... и тут он слышит блеет козлиный голосок - явно и громко! И соображает, что это козлёнка ищут-кличут, и опять он ему сказать хочет, что, иди, мол, да только скажи, где искать их, сынов моих... не знаю я, где могилки их... ну, чертовщина полная! И вдруг хватается он руками за прутья кровати над головой, да так рывком, чтоб одолеть силу, что держит его, подлетает вверх и неловко на бок валится, и боль такая, и грохот, что Боже мой! И сердце в горле колотится, колотится и пеленой красной в глазах застилает всё...
В больнице он провалялся три месяца. Потом ещё месяц прошёл за городом в отделении, где кормили его и гулять возили. Анна Даниловна навещала по воскресеньям - далеко уж больно было, каждый день не наездишься, и билеты дорогие... хотя времени у неё теперь опять хоть отбавляй было...
--
Ну, и ладно! - только и сказал Иван Иваныч, когда узнал, что её выгнали, потому что девчушка проговорилась... - Ты, Анна Даниловна, не грусти: раз на поминки мне не заработала, поживу ещё... - он помолчал и что-то забубнил себе под нос: - Да и козлёнок сказал правду... поспешать надо... а то только там и встретимся... - она с испугом смотрела на мужа, ничего не понимая и с тоской думая, что после того припадка совсем чудной стал её Иван Иваныч, и что, может, это у всех так, как у Петьки Евдокимова, кто с войны вернулся и рано или поздно без ног остался.