Аннотация: Сосед мальчика заводит с ним разговор о любви. время военное и разговор особенный
Михаил Садовский
ИЗ ДЕТСТВА
Воспоминания, как репейник: прицепятся - никуда не денешься. Отдираешь, отдираешь по волоску, а всё никак. Волосков-то не сосчитать, и за что зацепятся непонятно, а мучает, зудит, спать не даёт...
--
Слышь, Вась, подь сюда, - говорит мне сосед наш дядя Фёдор. Он сидит на лавочке у зобора, значит, выходной у него. Сидит в засаленном ватнике, вытянув ноги вперёд, они у него плохо гнутся.
--
Чего? - говорю я и присаживаюсь
--
Ты вот что... - он задумывается и смотрит в одну точку, а когда рассмотрел там что-то, рассказывает, что видел, - Ты, значит, не женись никогда. -он смотрит теперь уже на меня и продолжает совсем не обидно, а так? будто делится, - И не люби никого... - мы долго молчим. Да мне и сказать-то нечего, что я в свои десять об этом знаю, но всё же страшновато никого не любить...
--
А мамку? - с недеждой спрашиваю я
--
Ну, мамку - другое дело... а вот чтоб жениться, не люби никого... я вот, к примеру, не любил ба и сейчас ба свободным был... - дядя Фёдор ерзает на лавке, не опираясь на ноги, и поворачивается боком ко мне... я знаю, что у него жену на фронте убило... плохо её помню, тётю Люсю... он вот вернулся, а она нет... пошла за ним и не вернулась... - Или мамка твоя, опять жа... - перебивает мои мысли дядя Фёдор, - Не любила бы Кольку, отца твоего, сейчас ба за муж вышла... а так, что? Такая баба видная, а пропадает... любовь её держит и не пускает, а так ба свободная была... - тут я начинаю внутренне сопротивляться и возражаю:
--
А я как же?
--
Что? - не понял дядя Фёдор
--
Ну, как же я-то? - мне очень обидно, - Тогда б и меня бы не было! - я то уж точно знаю, что раз муж и жена - у них дети обязательно. Дядя Фёдор кряхтит долго и понурится...
--
Верно, Васька. Верно. Ты меня не слушай... значит... вишь... это я от обиды, наверное... а впрочем... детей бы не было - тоже хорошо... это ж круговорот страшный, понимаешь? Дети, потом опять война, опять отца убьют, а жена опять ждёт, ждёт, кого ждёт... не слушай меня, не слушай, я точно от обиды это... - я не знаю, какая у него обида, но соглашаюсь... мне так спокойнее. Я очень люблю свою маму и никак не могу представить, как же без неё...
Наутро с нашей липы на углу у забора листья попадали разом. Я смотрел и не мог оторваться - про всё забыл: про разговор вчерашний, про школу... опустил с плеча на землю сумку противогазную из линялого брезента, в которой учебники таскал, и замер... а листья не летят, а сыплются, сыплются, будто огромное ведро наклонили, и они из него выскальзывают, ссыпаются. Сверкают - точно золотые, круглые, как монеты... "Вот, наверное, липа вспомнила, как ей хорошо летом было, и хочет откупиться теперь золотыми от зимы - пусть ещё тепло побудет!" И странно мне самому, что такое в голову пришло, а только чувствую: правда, теплее стало! Ну, в самом деле теплее, и солнце не холодное равнодушное, и тишина не пустая - шорох в ней от листьев этих, сладкий такой, что я поближе к липе двинулся, чтоб послушать...
Потом бегом, запыхался, и Анна Николаевна спрашивает:
--
Ты почему опоздал Калинов? - весь класс насторожился, а я никак от липы отойти не могу и отвечаю не то, что хочу...
--
Листья слушал... - весь класс хохочет, а мне никчему, смотрю на них удивлённо, потому что ногами-то пришёл, а сам там остался, возле липы... Мне бы придумать, хоть что, ну любое: мать заболела... корова потерялась - с утра бегал по оврагам... а я так вот... и не стыдно... все смеются, а мне не стыдно... только слышу издалека:
--
Садись, Василий... - и не сердито так... мне даже показалось в тот момент, что с завистью какой-то Анна Николавна сказала... и все смеяться перестали... а я так на урок и не попал... то под липой стою - весь уж засыпан золотом, то с дядей Фёдором беседую. И на обратном пути он меня опять останавливает:
--
Вась, слышь, поди сюда! - я опять подошёл и сел, а он мне говорит, - ты, брат, забудь, что я тебе давеча наговорил. - с такой просьбой говорит, что я к нему весь обернулся и уставился. А он в землю смотрит и о чём-то думает: - Тогда ба и жить зачем... верно? - и он на меня тоже уставился, а потом вдруг притянул за шею к себе, я прямо носом в его телогрейку ткнулся, и замерли мы. Ничего не сказал он, оттолкнул потом мою голову и рукой махнул: "ступай, мол"...
В предзимье к нам "козёл" подъехал - чуть светало - и военный в ремнях весь, в офицерской шинели вылез, а водителю ждать велел - он так и замер у калитки, потом пошёл вокруг машины и давай носком сапога баллоны подбивать - целы ли? А военный стоит на крыльце и не стучит. Мать всполошилась вся - то к окну, то к зеркалу, то платье оправлять, и тут он звякнул кольцом по двери. Надо сказать что-то, только вижу, мать вдруг ослабела вся, на стул рухнула, рот открывает, а звука нет, и мне рукой машет так: - Открой, открой!.. - а я и сам не знаю, чего испугался, тоже сил нет, сердце колотится и ноги не идут... я уж решил, что школу прогуляю - не всякий день капитаны в деревню приезжают! Но не вышло. А когда вернулся - ни капитана, ни машины. Одни следы остались на песке, и то видать - резина не новая, хорошо езженная...
Меня, конечно, спросить подмывает. Но молчу. Знаю, что сама мне мама расскажет всё. Ей поделиться не с кем больше. С бабами только на службе, в правлении, - больше нет никого...
И точно - под самый вечер уж, когда свет зажгли, она говорит: "Военный, что приезжал, с отцом в госпитале лежал. Они адресами обменялись на всякий случай, чтоб после войны встретиться... вот он приехал отца к себе звать. Часть его недалеко здесь, километров двести, говорит... " Тут она ладошкой рот прикрыла и как затрясётся - голоса нет, а трясётся вся и трясётся. Может, и остановиться хочет, а никак! И я не знаю, что делать... сердце гулкое, как банка консервная пустая - стучит звонко, звонко, и тут в дверь стук кольцом по сухой доске, я от неожиданности вздрогнул - ну, точно в тон сердцу! Будто оно выскочило и об доску бьётся!
Мать руку опустила сразу, глаза широкие, испуганные, и губы кривятся, только слышу:
--
Что шшшш за день такой, Господи! Вась, глянь поди!... - а это дядя Фёдор оказался. Он редко к нам заходил. Никогда не просил ничего... А тут в пальто!.. При мне они говорить не стали, а из-за двери плохо слышно, и приоткрыть боюсь - скрипнет. Шаги слышу, потом чайник звякнул, а голоса только бубубу - бубубу... но когда ложечки зазвенели, я всё же палец приставил к косяку и притянул дверь другой рукой - чуть совсем... и в щелку:
--
Что ж так век вековать будешь? Одна ломить?
--
Не знаю, Фёдор... Ты же тоже один... - так нам выпало, значит...
--
Выпало! Я вот говорил Ваське, мол, не люби никого, не женись...
--
Зачем? - всполошилась мать
--
Да, так... к слову... поговорить-то не с кем... пить не пью... и курить не курю... не современный я - вот и поговорить не с кем... а потом объяснил я ему, что врал, видать... от обиды...
--
На кого ж обижаться нам, Фёдор?
--
На кого? Не знаю... на судьбу, говорят, не обижаются... на Господа... я хоть крещёный, не верю... не знаю... я на фронте всякого навидался... страшно там... да цель была, а теперь что?
--
За всё платить надо... - пробормотал дядя Фёдор тихо... - Я понимаю: мёртвым что... а вдовам век вековать, мучаться... я понимаю... я понимаю... вот я, Марья Степановна, Маша, и спросить хотел: может, память нам о них по-другому хранить? Разве ж Николай бы порадовался на житьё твоё... разве ж мы там о таком мечтали? Как ни крути, а всё ж каждый выжить надеялся... победа победой, а очень хотели...
--
Хотели... - точно с обидой сказала мать...
--
Кто знал, кому вернуться, сама подумай... а теперь выходит, за что воевали, - не вышло... за счастье жа воевали... так вот я спросить хотел тебя, может, сможем вместе найти его?.. счастье... - они долго молчали... я уж думал, может, целуются... не видно же... только вдруг мать говорит:
--
Хороший ты человек, Фёдор! И жалеть нам с тобой друг друга не стыдно... знала я, что ты мне скажешь это, как тебя увидела... даже давно уж поняла, что позовёшь меня... да только, ты прости меня, как подумаю: "как же я с ним в постель лягу?" Ты мне слова говорить будешь, а я Колин голос слышу... по ночам он ко мне ходит! Ты на меня руку положишь, а я его руку до сих пор чувствую... мне же кожу сменить никак не выйдет... это змеи только могут... ты прости меня... не обижайся...
Почему я это вдруг вспомнил? За что зацепилось? За осень эту, за липу на углу улицы? Совсем другой улицы, далеко-далёко от моей деревни... она уж давно посёлком стала... ну, и я смотрю в зеркало и думаю: а узнал бы сам себя, если б не видел столько лет? И что бы подумал? И что вспомнил?
А ещё иногда так не хочется возвращаться... не затем, чтоб вторую жизнь прожить, нет... просто... там лучше... да, да... там же детство было...