Надо рассказ написать. Зачем, почему? Сам не знаю... Чувствую, что надо - и всё! Легко сказать. О чём писать? Это Чехов говорил: поставьте мне, мол, чернильницу на стол, и я напишу о ней рассказ. Хорошо ему говорить было. У меня и чернильницы, во-первых, нет, ну... и не Чехов... Он-то когда жил? С какими людьми общался! А я что? Ну о ком писать?.. Ну, что ли, как Васька спьяну трактор утопил? Добавить ему, вишь, надо было, а ночь. Он и попёр на тракторе напролом - не видать же ничего, а ему-то всё уже по одно место - въехал в реку. Так ведь не лето - октябрь вроде был, дожди, да уж и прихватывало с утра. Вот и въехал, а обратно? Двигатель залило. Пока тащили его двумя ЗИЛами - еле вызволили, берег исковеркали, топнуть в нём все стали - и машины, и трактор этот, будь он неладен... Намучились. Вся деревня собралась - болела, как на футболе, только что стоя.
Да и Васька протрезвел уже - так у него ж одна ушанка солдатская сухая, ухи её серые торчат в разные стороны, шнурки-завязки с них свисают, болтаются, болтаются...
Ну, председатель матюкался, матюкался, а под конец сказал ему:
- При Сталине тебя ба расстреляли. - Помолчал и добавил: - Точно...
А Васька-то заводной, и врежь ему:
- А тебя, Пётр Максимович, уважаемый, туда так и тянет, значит?! Обратно? Да? - молчал бы уж, раз виноват. Ну, и вся деревня тут загудела - кто за, Ваську, значит, кто против... это, Сталина! Пошло-поехало! Настоящая гражданская война началась. А Васька, выходит, героем стал: из-за него же сыр-бор разгорелся. Уж все и про трактор забыли! На крыльцах стоят с утра, и судачат, и разбирают, и чуть в волосы друг дружке бабы не вцепляются! Старые обиды повылезали и жгут, жгут... не хуже прежнего. Будто и не прошло столько времени, что и деревня уполовинилась, и народу поумирало, народилось ой сколько! Которые помоложе, тем и вовсе этот Сталин на хрен не дался... Да и деревня тоже, они смотрят, как в город утечь. Что им тут? Изба развалюха да Васька ухарь с его трактором?
"Ну и что? Об этом рассказ писать?" - это я сам себя спрашиваю. А представляется мне, будто я стою там, в деревне нашей, посреди людей, что никак судьбу не поделят, и думаю: "А что они-то мне про рассказ скажут, коли спросить? Что? Не засмеют? С пьесой мне тогда сошло с рук! Чего? Ну, как всё началось-то?"
Тоже мне хотелось в город вырваться - тянуло неодолимо! И как я представлял себе, что вот стану тут обживаться, детьми обзаводиться и на доске почёта висеть, так у меня просто дыхание перехватывало: для того стоило родиться? А как вырваться - не знал! Даже паспорта нету, чтобы в город податься. Школу закончил, конечно, а толку? С городскими не сравнишься: они там учились как следует, а мы-то... Но стал я думать: что у меня в школе больше всего получалось? И выходило, что с самого первого класса, ну не с первого, чуть попозже, сочинял я здорово! Все учителя говорили. И когда в нашей, в деревенской учился до седьмого, и потом, когда в другой, за пять вёрст, на автобусе, а то пешком каждый день. Как изложение или сочинение - пятёрка, и учителя хвалят... Ну, вот это меня и подтолкнуло: дай, думаю, я что-нибудь нацарапаю, пошлю в город в газету, а там порадуются моим пятёркам прошлым и напечатают! А потом уж я за своими-то трудами и буду вызван в город, чтобы на такого самородка поглядеть, - ну, редактор или, может, секретарь там райкома или исполкома захочет. Потому что нам всё долбили, что надо своим краем гордиться, что мы растём патриотами, ну и всё такое...
Так легко сказать - написать! А что? Вот всю жизнь меня этот вопрос и мучает, никак не отпускает. Долго я думал - ничего не получалось: ни тебе Чехов, ни тебе чернильница - это я с тех пор и усвоил. Стал книжки читать, мол, переиначу какую-нибудь на свой лад и всё! Не!.. И совесть не позволила, и неинтересно: раз уже было это... не своё...
И тут иду я раз по улице, смотрю на дома - вечереет так, дымком тянет, трактор тарахтит, мычит чего-то, кудахчет - ну, какая-никакая, а жизнь кругом. Вот это я знаю! Думаю, раз знаю, так и напишу - чего лучше?! И народу понятно... А что понятно-то? Сообразить не могу. И как это - писать о том, что знаю? Ну, знаю, знаю, а дальше-то? Как из этого "знаю" художественное произведение сделать? Значит, надо как-то художественно писать про это?
Я снова за книжки, какие достать мог, за учебники всякие... Мура одна! Сразу про великое учение и так далее, а вот как его изобразить в жизни, это великое учение, и что от него с нами стало со всеми, - это нигде ни капли, ни строчки... Долго я ходил и чувствую, что у меня в голове что-то шевелиться стало. Не образно говоря, а вправду! Ночью встрепенусь вдруг и чувствую, будто какие-то змеи или черви прямо в затылке копошатся и ссорятся между собой - словами кидаются друг в друга, шипят, шелестят... ужас! В темноте-то! Один на один с этим! Чувствую - конец мне, если не брошу всё начисто! А как бросить? И этого не знаю! Забыть не могу. Написать не могу. Рассказать кому, что-ли? Кому? Кому это интересно? Все и так наши деревенские байки да истории знают. Кто на войне погиб, мы их и не видели, а знаем: портреты в рамках, да вдовы, да рассказы... Как голодали - чего, кому рассказывать? Как Васька трактор утопил?..
Ну, просто с ума я сходил. И вдруг думаю: а что другие? Они про нас, что-ли, чего знают? Или городские? У них там даже сортир в доме, это для меня тогда такое удивление было, что... как в космос слетать. Вот, думаю, им-то и надо просветиться, как великое учение их кормит-поит через нашу деревенскую жизнь! А раз я писать художественно не умею, надо просто изложить всё как есть - что знаю. Аккуратно так, и записать, чтобы как в кино получилось. Вот так и начал я соображать. Перво-наперво, как учили, план сочинения: вступление, изложение, заключительная часть. Ладно. А герои мои, персонажи? Чего я им буду имена и биографии выдумывать? Вон их вокруг сколько - бери не хочу!
Короче, стал я писать, как видел и как слышал: с именами и с фамилиями и дальше - по всем пунктам! Передружил их всех и перессорил, а то так писал, как хотелось, чтоб было, чтоб посердечнее да попроще, попрозрачнее, где всё по правде...
Вот написать-то ладно! А отправить боязно было. Очень. И куда? Но судьба, видно... Услышал по радио про творческий конкурс в Москве, аж адрес впечатался, будто я его, как таблицу умножения, выучил...
Отправил.
А когда меня вызвали по письму моему, ой, председатель наш чуть не уписался! Всё никак поверить не мог и письмо моё с вызовом, приглашением приехать в столицу для личного знакомства, крутил, крутил, даже нюхал и звонил в райцентр консультировался, как ему быть и поступить со мной...
Может, не писал бы я тогда сочинение своё и жил бы сейчас спокойно... А может, и спился бы уж давно... Хотя и тут несладко... и бутылка как была главным персонажем, всё никак не опорожнится!
И если б тогда не покромсали меня и не поставили в театре почеркушки мои, я бы сейчас мог написать про чернильницу какую-нибудь, как Антон Палыч... А то меня столько по голове за мои сочинения били, как раз по тому месту, где змеи шевелятся, что всех их перебили! И стал я замечать, что не могу уже написать, как в первый раз, чтобы сердечнее и прозрачно, а прежде всё высчитываю да прикидываю, как оно потом выглядеть будет. Будто кручу в руках штуку сукна и хочу представить уже пальто по форме и размеру... А ведь кто учил? Жизнь? Ни хрена никто не учил! Жизнь только опасаться и оглядываться научила! А отрава в душе как скопится - так прорвёт, и несёт меня без удержу, без проволоку! А потом попадает, что родилось, в руки опричников, и начинают они причёсывать палками да по больным местам... Чего ж, их понять нетрудно: каждый за себя, за место своё, за корыто, за сортир аж на каком-нибудь седьмом этаже в Дворянском гнезде...
И обидно за себя, а так - не в обиде! Сидел бы себе в деревне и обсуждал Ваську, что трактор утопил, когда в два часа ночи к Лидке за двадцать километров подался, потому что добавить надо было! Обычное дело. Подумаешь. Что его стрелять за это, что-ли? Сделали бы магазин в деревне, чтобы двадцать четыре часа в сутки можно было прийти и купить водяры этой проклятой - и всё! И трактор бы он не утопил, и горючего бы не пожёг, и Сталина вспоминать бы не надо было!.. Просто же! Ну правда, просто! И просто - правда! А если правду писать не станешь, кому это всё надо? Писанина вся эта? Ну правда, кому?
Вот теперь чувствую, что надо рассказ написать и схожу с ума: зачем, кому, о чём? И что это за проклятье такое, что писать надо!? Хуже водки привычка! Может, как наркотик! Не пробовал. Может, взять... нет, не буду. За здоровье боюсь? Не-е-е... тогда ради этого наркотика, как Васька, на всё пойдёшь! И чего утопишь, представить страшно: себя утопишь! И так еле выплыл, пока до этой перестройки проклятой грёб и грёб в болоте на этом тракторе...
Вот и никак ничего не выходит...
Поеду обратно, поищу по чердакам в домах брошенных чернильницу стеклянную, всю в фиолете несмываемом от анилина, на котором чернила делали, или непроливашку пластмассовую, из которой всё вытекало, поставлю на стол перед собой и начну, как Чехов, плотно и с улыбкой сквозь слезу в глазах всё с начала, с самого начала, пока ещё Бог не прибрал к себе и велел мне сказать что-то... а что не знаю!