Аннотация: Трагический рассказ о трагической судьбе человека сталинской и послесталинской эпохи
Михаил Садовский
ШКАФ
Я знал, что напишу этот рассказ. Знал, только ждал, когда он прид ёт. Мы ведь ничего не сочиняем сами. Надо ждать, пока придёт то, что ты можешь предъявить свету, то, что выбрало тебя. Как ребёнок находит себе родителей... Бывает они ждут, ждут годами, лечатся, мажутся грязями, проверяют совместимость... и вдруг... он постучится и придёт! Все жалевшие их, поздравляют и говорят, что помогло и то, и то, такие же, все ещё не дождавшиеся, завидуют и тоже ещё сильнее лечатся, греются грязями и... бывает так и не дождутся.
А я дождался своего... рассказа. Он же тоже мой ребёнок, и пришёл ко мне, чтобы я предъявил его свету. Конечно, приодел по-своему, причесал немножко, помыл, подкрасил... обычное дело - все хотят выглядеть получше, правда, никто не знает этой меры получше: хорошо, превосходно, гениально... это всё обсыплется со временем, а рассказ останется... раз пришёл в мир... через меня пришёл. Доверился. Выбрал и доверился. И я ему благодарен.
Шкаф стоял посреди комнаты. Сначала я заметил, что коврик у двери сдвинут необычно, а когда открыл её, увидел старый фанерный книжный шкаф, стоящий нелепо посреди комнаты. Он растерялся, не нашёл свободной стены и остался посредине, сверкая стеклянными щеками дверец. Они были обрамлены прямоугольными филёнками, толщиной в палец, и на этих плоскостях лежала пыль, кое - где придавленная касаниями тех, кто волок этот шкаф на четвёртый этаж без лифта.
На средней пыльной полке лежала узкая бумажка - обрывок тетрадочного листка, и на ней крупно - даже через стекло видно - "Тебе с ним будет хорошо". Ни подписи, да зачем она, - я узнал почерк, - ни числа, а зачем, какое сегодня? 10 сентября?! Ну, вот и всё - можно отсчитывать новое время...
Я знал, что это случится... как знал, что придёт рассказ... и знал, что рассказ будет об этом.
Шкаф тут со всех сторон символ - я понял, что она хотела сказать мне на прощанье... стоял, смотрел на пустые полки и представлял в каком-то полусуществовании, книги на этих полках... они уносят меня в дальние эпохи, и я узнаю эти эпохи по корешкам: толстым, тоненьким, со стёртыми буквами, а ещё они премещают меня в те годы, когда они сами пришли в этот шкаф... их много: сотни - в две шеренги в глубину, и каждую, каждую книжку я знаю. Одни люблю и часто открываю, другие стоят годами, они, может, и восе не нужны мне, но я почему-то не могу с ними расстаться. Мне больно даже представить это, будто, удалив их, я отщипну от себя куксочек кожи - зачем? Всё так устоялось, устроилось, нам так хорошо вместе... она права... вот одна самая первая... как она уцелела? Уж ей поди полвека... такая тоненькая с рисунками Лебедева...ещё довоенная, ещё до моя, подаренная мне кем-то, у кого сын подрос, или дочка - по наследству перешедшая... "По проволоке дама/ Идёт, как телеграмма"...
Мы, когда приехали в Москву в тридцать восьмом, я ещё еле лепетал по-русски, да и по-французски, он у меня был первый... Отец решил, что должен обязательно вернуться на родину помочь России строить социализм, что это его коммунистический интернациональный долг... мы тащились через всю Европу, раздираемую страхом и жаждой крови... на перроне нас встретили: машина, внимательные, вежливые люди, потом шумные красивые улицы, квартира на Арбате в корридорном доме старых большевиков... я не помню это - мама была напряжена и подозрительна, её терзала тревога, а отец говорил: "Вот видишь! Значит, мы нужны! Эхо пойдёт по миру, и приедут новые борцы! Грядёт, грядёт наша победа во всех странах!"
Паспорта, бумаги - всё нам выправили в две недели... и ночью за ним пришли, сказали, что срочно вызывают на какую-то неожиданную встречу... больше мы его не видели, и ничего о нём не знали...
Мама всё поняла, и через два часа, когда ещё не рассвело, нас не было в квартире. Метро ещё было закрыто. Троллейбус шёл из парка и подхватил нас. Он летел без остановок, подвывая на разные лады при разгоне и шумно выдыхая перед перекрёстками. От конечного круга, где начинался его маршрут, мы долго шли какими-то улицами без тротуаров... наверное я спал у мамы на руках, старший брат - ему было восемь, и моя любимая сестричка Клара... "Карл украл у Клары кораллы..."
С собой у нас не было ничего... мама ничего не взяла, чтобы те, которые придут за нами и взломают дверь, подумали, что мы отлучились ненадолго, что мы где-то рядом и вернёмся - куда денется иностранка с тремя детьми в чужом городе, в чужой стране. Мама выигрывала время.
Женщина, которая пустила нас в свой покосившися домик, не удивилась, не плакала, она поцеловалась с мамой, и прямо в тёмных сенях они обо всём поговорили. Письма от мамы, ещё в нашу бытность в Европе, приходили сюда "ногами", их приносили через третьи руки. Нас тут никто не мог поджидать. Ниточка у тех, кто следил, обрывалась на два этапа раньше... мамин конспиративный опыт пригодился...
Тут мы прожили три дня и дальше уже ушли втроём. Карл остался у тёти Кати. Мы оказались в глухой Заволжской деревушке в Самарской области недалеко от Таволжанки. Одним концом единственная улица упиралась в овраг. В крайнем домике с проломанной крышей и гнилым крылечком в две ступеньки на прибитых к срубу лавках мы спали, а когда снимали с них тряпьё, ели. В доме не было ни стола, ни табуретки, а в деревне ни сельсовета с флагом, ни магазина, ни дороги. Зато по причуде судьбы в соседнем сельце оказалась семья - потомки политкатаржан ещё царского времени, Серовы, которые помогали нам выжить. И с того дня, когда старик Серов положил мне ладонь на макушку и притянул голову к своему бедру, я помню каждый день и час своей жизни. "Война, молодой человек, - сказал он тихо и повторил, - Война".
Недалеко от их дома в церковке с отбитыми головами устроили склад. Всё, что принадлежало колхозу, впихивали туда: инструменты, бочки с дёгтем, фляги с лизолом, карбидный аппарат, обрезки ржавых труб, горы мешковины, пропитанной размокшими остатками вонючих порошков, остатки упряжи, бухты сгнившего каната... а в самом конце в одной из апсид за фанерной перегородкой с фанерной дверью стояли штабели книг, свезенных из помещичьего дома ещё в годы Гражданской... они громоздились выше человеческого роста вдоль стен, потом отступали и строились второй шеренгой, как на плацу во время поверки, неровно загибались наверху, будто чуть наклонились и хотели взглянуть себе под ноги. Пыль застряла в старой рвущейся паутине, и серые мохры бахрамы раскачивались в проходе от малейшего движения воздуха. Мне казалось, что эти громады слегка раскачиваются, и если неловко задеть и толкнуть бок штабеля, он обрушится и засыплет меня с головой, а крики мои никто не услышит. Здесь было глухо и не холодно в наступившей суровой зиме, хотя непонятно, откуда могло там браться тепло.
Мама приводила меня рано утром и сдавала немому кладовщику, словно тоже на хранение. Он молча кивал головой и успокоительно махал ей рукой, что всё, мол, получено и несомненно будет в полной сохранности... Что у Семёна было с голосом, я не знаю, но слышал он отменно, и когда выдавался у него свободный час, он, прихрамывая, приходил за перегородку, молча брал из моих рук книгу, зажимал её в одной руке, отделив большим пальцем прочитанную часть, и внимательно изучал название. Если книга была ему не знакома, он совал её снова мне на колени и давал отмашку. Я читал вслух, пока его не вызывали стуком снаружи, или, когда начинало смеркаться, свет из узкого стрельчатого окна прямо напротив прохода меж двух книжных шеренг лился жиже, жиже, и всё внутри закутка становилось печально серым, а затем и вовсе чернело.
В шесть лет я шерстил страницы скороговоркой, большей частью не понимая, что значит прочитанное. Спросить было не у кого. Семён тупо таращил глаза в ответ на вопрос и медленно разводил руками. Я понял, что расстраиваю его, и больше не беспокоил. Потом Киселёв и Рыбкин захватили моё воображение сильнее, чем Капитан Буссенер, Джек Лондон и Фенимор Купер. Мне казалось, что они не рассказывают и доказывают теоремы, не объясняют графики и рисунки, мне слышалось со страниц их учебников, как гремят сталью отрезки, пересекаясь, как биссектрисы и медианы визжат, скользя по поверхности углов, и катеты громогласно смеются, сталкиваясь в одной точке... а квадратные корни вычерпывают откуда-то из вышины ковши звёзд и мостят ими каждую дорожку. Ничего лучше чтения не было на свете, да и что я знал? Дорогу туда и обратно в любую погоду, дни впроголодь за безумным чтением и воскресенья, когда мы собирались вместе, и мама учила нас с Кларой французскому по книге, принесенной из того же склада.
В школу мы с сестрой пошли вместе. Мне было семь, ей - восемь. И это оказались самые грустные и несчастные дни тогдашней жизни. Всё мне там было скучно, в комнате, бревенчатые стены которой были пропитаны тяжёлым воздухом от рано закрытой печной вьюшки. Скучен был скрипучий голос тощей Макены Фёдоровны, заставлявшей писать палочки и выводить крючочки на разлинованой под тетрадь обёрточной бумаге. Я мечтал, что смогу задать в классе столько вопросов, разрешить свои бесконечные споры с самим собой... и с тоской думал, как хорошо было в моей расщелине между пахнущих плесенью штабелей на низенькой скамейке, застеленной драным ватником с торчащими пучащимися клоками желтой ваты.
Когда умер вождь, мы немедленно отправились обратно и оказались снова в домике тёти Кати, где нас ждал Карл.
Долго жить мы там не имели права без московской прописки, но на следующий день я уговорил маму отпустить меня в город, и проделал в обратную сторону тот путь, который мы совершили, удирая 15 лет назад.
Было воскресенье, я брёл вдоль Яузы наугад от сверкавшей за спиной высотки и резко оборачивался изредка - мне казалось, что она шагнёт за мной, как статуя Командора и впечатает каменой подошвой в подтопленынй берег. Когда она скрылась за поворотом, я успокоился и будто выпал из времени, только голоса ребят на другом берегу вернули меня в разгоравшийся день. Я машинально перешёл речку по мостику, и двинулся вслед за ними, как мне показалось, моими ровесниками. Был День открытых дврей в московских ВУЗах. Я стоял перед доской объявлений Приёмной комиссии и в десятый раз перечитывал список необходимых документов: Аттестат об окончании средней школы, медицинская форма ! 286, справка... Аттестат об окончании... снова перечитывал я.... Аттестат об окончании... Мой багаж, моё образование составляли: деревенская семилетка, несколько сотен впитанных навсегда книг, два родных языка и общая тетрадь с доказательством недававшейся человечеству в течение трёхсот лет теоремы...
Сквозь открытые двери кабинета Приёмной комиссии были видны парни и девушки, склонённые над столами и заполнющие заявления по форме, "Аттестат зрелости - стучало у меня в голове, - Не семь классов, а Аттестат зрелости". Когда я очнулся в конце коридора, передо мной была табличка на двери: "Кафедра математики", она внезапно поплыла, дверь открылась, и я услышал голос:
--
Вы по поводу пересдачи? - спрашивала женщина
--
Нннет, - промямлил я
--
Но вы за чем-то пришли, заходите! - и она пропустила меня внутрь, - Я вас слушаю?..
--
Я... у меня только семь классов, я вчера при... вернулся, - я чувствовал себя унизительно и не знал, как поскорее убраться...
--
Вы хотите поступать, но у вас семь классов. Я правильно поняла?
--
Да, - я так благодарен был ей за помощь
--
Ну... значит, я так думаю, что через три года...
--
Нет, - неожиданно для самого себя, перебил я... - Семь классов деревенской школы это...
--
Вы не похожи на деревенского, - усмехнулась она...
--
Понимаете... это долго рассказывать... - "Боже мой! Только бы провалиться куда-нибудь поскорее..." - я уже повернулся уходить, но тетрадка неожиданно выскользнула из-под локтя, плящмя грохнулась об пол с оглушительным хлопком... - Простите...
--
Подождите! Тут что-то не так... давайте-ка садитесь и расскажите, пожалуйста, всё по порядку...
Я сидел и рассказывал, сам не понимая, почему и зачем, этой незнакомой женщине в коричневой блузке точно такого же цвета, как её волосы, - больше я ничего не запомнил, - рассказывал всё подряд, как на подневольной и неизвестно кем назначенной исповеди... про тётю Катю, про Карла, работавшего на заводе после техникума, про немого Семёна и штабели книг, про Беранже на французском и "музыку" математика Рыбкина... - она ни разу не перебила и лишь изредка поднимала глаза от моей тетрадки, которую замедленно и удивлённо листала...
--
Хотите, я передам это Игорю Евгеньевичу? Он профессор, зав. кафедрой... Если я не ошибаюсь, это новое доказательство недоказуемой теоремы Ферми, вернее новая попытка, скажем так... - я сгорал от стыда и бессилия что-нибудь исправить... - Так что же, согласны? - что я мог ответить... - Вы боитесь, что она может затеряться и пропасть - это исключено! Даю вам слово! Куда вам позвонить? - видимо я смотрел на неё унизительно умоляющими глазами, - Понятно. Хорошо. А вы мне позвонить можете?
--
Да, конечно, - я на всё был согласен, лишь бы убраться скорее вон...
--
Вот этот, первый телефон - кафедра, сюда... а этот, нижний - домашний, - и она подала мне бумажку с двумя телефонами... да, да, такую же, как эта на полке в шкафу... она любила отрывать бумажки от листа, захватив его конец и потянув наискось, так что получалась неровная зазубренная полоска...
Я позвонил ей тогда, позвонил... десять лет - это пропасть, когда тебе семнадцать, а ей... я хотел искать работу, но она сказала, что уже всё решила, что я буду работать в институте младшим лаборантом в химлаборатории на военной кафедре, а экзамены за десятилетку сдам экстерном...это и от армии спасение, и при поступлении зелёный свет... про тетрадку она ничего не говорила... мама нашла комнатушку с областной пропиской на другом конце посёлка, где жила тётя Катя, и я три часа тратил на дорогу в институт и обратно. Книги снова всосались в меня, как пиявки, - это были учебники... тринадцать экзаменов экстерном! Я проклинал всё на свете: себя, Людмилу Николавну, которая втянула меня в это пересыщенное учение, всю эту никчёмную жизнь, в которой нет ничего кроме надо... никакого хочу, только надо, надо, надо... и не было ни чувства освобожления, ни радости от полученного Аттестата...
Когда я сидел в сквере с этой долгожданной бумагой, пожидая Людмилу, и тупо смотрел на свои выстроившиеся столбиком отлично, отлично, отлично, неожиданно кто-то сзади подкрался и захлопнул мои глаза ладонями. Я замер и... до этого мы ни разу друг друга не коснулись... неужели это она? Её запах, её, от которого спирает дыхание и в ногах образуются несгибаемые штыри, уходящие в почву... я не мог выдавить ни звука... она обошла скамейку, не снимая руки с моей головы, внимательно просмотрела листок, сложила его вчетверо и спрятала в свою сумочку, потом взяла меня под руку, я почувствовал, как она поднимается и... она повела меня, не произнося ни слова...
С Почтовой мы свернули к Немецкому рынку, поднялись в кирпичном старом доме на последний третий этаж и, когда вошли в комнату, она опустила руки, встала ко мне лицом и сказала:
- Теперь ты будешь жить здесь, - и после паузы тихо добавила, - Если не возражаешь... - а потом обняла и прижалась щекой к моей щеке. Я стоял совершенно оцепеневший и невольно упёрся застывшим взглядом в круглый стол под абажуром за её спиной, на нём стояла бутылка шампанского и лежала моя тетрадка.
"Ты не такой, как все, - шептала она мне, щекоча дыханием ухо, - Я сразу поняла это. С первого взгляда... В математике нельзя стоять во второй линейке... и не бабское это дело... а ты в первой, в первой...
"А ты показала мою тетрадку...
"Нет. - перебила она, - Зачем? Это недоказуемая теорема по своей сути! Зачем? Чобы он... он как раз перед этим делал мне предложение... но я внимательно её прочитала... неважно, какая в доказательстве ошибка... ты же знаешь...
Я страдал от того, что не зарабатываю, а она меня содержит... и тогда она стала приносить мне работу домой: переводы, рефераты, обзоры с французского - у неё были большие связи в ВИНИТИ, в Бюро патентов. Она вообще умела сразу стать своей, нужной в любом новом месте и всегда добиться своего... и теперь я сидел запоздно, выколачивая из бедного "Рейнметалла" его потёртую душу...
Ещё пять лет, не отрывая головы от книги, и снова - надо, надо, надо... я не заметил, как она начала страдать... а когда понял, стал сам себе твердить: "В математике нельзя стоять во второй линейке", правда, правда, но я не видел первой! Не то, что не мог втиснуться в неё, а просто не видел!
Даже в туалете у меня лежали книги и очки на крышке новенького сверкающего, фаянсового сливного бачка...
Я иногда утром замечал её красные глаза и не мог догадаться, что это только от того, что не умею любить...
"Давай поженимся, Люда!
"Зачем? - возражала она
"Тогда ты родишь мне сына!
"Мг-л! Нет... я старею, а ты найдёшь себе кого-то, и сын станет сиротой... ты этого хочешь? - о себе она не говорила...
Я терялся от таких разговоров и не знал, что предпринять... в первую линейку... хорошо, хорошо, в первую... я написал дисссртацию и защитил её, но не почувствовал, что продвинулся выше, или дальше... ночами мне снились чёрные пахнущие прелью и сырыми переплётами штабеля книг... они загораживали свет, дорогу, а когда я пытался силой прорваться, сыпались на голову, и я с трудом выбирался из-под их завалов...
Однажды ночью я проснулся от того, что она не спала.
"Что с тобой? - она не могла говорить и задыхалась от слёз. И я понял, что во всём неудачник. В своей погоне за первой линейкой и... с единственной женщиной, которой со мной было плохо, а она никак не могла преодолеть того чувства, которое приковало её ко мне, и вопреки всему не отпускало. Я это понял в единый миг так ясно, что испугался и утром на моём листе бумаги вместо формул и расчётов появились строчки. Они сами тянулись поперёк листа, насаживаясь на какой-то невидимый шомпол и не спрашивая меня, что, как, не доставляя ни радости, ни разочарования. Они истекали из меня сквозь руку и перо, они опустошали меня, доводили до исступления, до сумасшествия...
Мы купили кооперативную квартиру на моё имя, чтобы мне было где работать, чтобы это была моя мастерская, чтобы я мог соскучиться по ней в краткой разлуке, а потом наброситься, смять, ублажить, измучать, обогатить и наполнить... может быть, она хотела проверить, как я смогу без неё, без женщины, с другой... но у меня никого не было.
Я писал рассказы, не понимая сам, почему и как это получается, откуда берутся эти слова, от которых потом, когда перечитываешь, сжимает горло, начинает стучать в висках, и глаза видят совершенно не то, что находится перед ними... Я писал, писал и стал отправлять их в редакции. Но рукописи возвращали, или вовсе не отвечали. Я совсем не думал о том, что можно, что нельзя... что есть цензура, непроходные темы, что нужно воспевать, а не копаться в себе, и что туман над речкой не может быть предметом, а лишь кратким описанием природы в повествовании о колхозном счастьи... я не понимал всего этой, всей хитрой кухни опустившейся литературы, я просто был из другого вагона, и снова оказался... неудачником... у меня появились знакомые, которые восхищались, звали в Лианозово, или врали, что я гений, что мои тексты - это новое слово, что в окружающей духоте ничего не растёт, потому что не хватает воздуха, а я наполняю их лёгкие... и так далее... и... мне не хотелось верить, но я думал только, для чего они врут? Что заставляет их?...
И вот теперь она купила этот шкаф в мою одинокую неуютную квартиру с книгами вдоль всех стен в стеллажах, полках, этажерках... она купила шкаф, и я больше никогда её не увижу.
Я стоял и смотрел на этот шкаф, на эту записку, в этот рассказ, который вылез неизвестно зачем, и который, наверное, никто не прочтёт, потому что я не запишу его... я сделаю сам себе аборт и выкину его из своей души, из своей головы, из своего тела... зачем ему являться на свет, зачем мучаться вопросом, почему всё так вышло, почему я вырос таким, и кто виноват? На "Кто виноват?" в России никогда нет ответа. И не будет.