Аннотация: Умирает талантливы человек потому что болезнь ударила его ро самому важному длч него месту -голосуя.
Михаил Садовский
СПОЙ, ЮРА!
Профессор Лебедев сидел плотно, прижав больную спину к прямой деревянной спинке стула. Напротив, рядом с роялем, стоял студент и пел.
--
Стоп, стоп, стоп!.. - профессор поднял руку, - Нота, Лебежихин, не может быть длиннее мысли... ты понимаешь?..
Голос у Юры высокий, чистый, а лицо - сметеана: кажется, тронь пальцем и облизнуть его можно. А ноты его - длиннее жизни, кажется... С детства он петь любил. Сколько себя помнил - всё пел. В застолье с малолетства просили: "Спой, Юра!" Пел он - никогда не отказывался, не стеснялся, не ломался, как дети обычно, будто чувствовал своё предназначение. А то на крылечке сядут с матерью летним вечерком, и чем ниже солнце опускается, бывало, всё сильнее разгорается у них песня... так от матери и набрался песен да умения. Здорово она пела - чисто, ясно мелодию выводила, голос, чем выше нота, глубже становился и затаённее, а потом вдруг разливался, будто ему с вершины такая дивная даль открылась, что сам он удивился-залюбовался и других с собой зовёт порадоваться.
Потом в школе обнаружилось, как поёт. И опять пошло: "Спой, Юра!" На вечере в зале, или у костра, когда в поход ходили... и пел он. Не отказывался. Простое дело - чего отказываться?! Ему же в радость!
--
Ну, что ты замер? Давай с начала "Caro mio ben... и рояль слушай, слушай... Карина тебе подыграет. Пожалуйста, Карина Ивановна!..
--
Сaro mio ben....- молится Юра, выпевает, - Сredi mio... и думает, думает... в армии как: "Запевай! Лебежихин!.." - старшина в годах был и тоже петь любил, но куда ему, разве так сумеет?! И по штату не положено - в строю солдат запевает! Но недолго это было. Начальство как-то на смотре услыхало, переглянулось, и полковник спросил строго: "Это ж откуда такой соловей в роте?" Доложили откуда - по адресу, точно... ну, и всё... пошёл в гору: в Ансамбль армейский всего военного округа определили, а там опять он проявился, уж в центральный Ансамбль забрали... да как по-другому? "Талант - достояние народа" - это у них в клубе над сценой висело на кумаче... а он ещё и с лица пригож был.
В Ансамбле тоже попался ему на пути человек хороший. Вызвал он Лебежихина и сказал, как обычно говорят: учиться, мол, тебе надо, раз Бог тебя даровал так. А то, если не будешь учиться, ненадолго твоего голоса хватит. Не твоё дело в строю запевать и в хоре стоять...
Косит Лебежихин глазом на профессора, тянет ноту точно, старается - знает грех за собой: остановить звук ему каждый раз жалко, так и не умолкал бы... и думает о себе, как о постороннем...
Парень вовсе не гонористый был, да ведь если тебе с малолетства всякие слова вбивают и возвышают всё время... мальчонкой на стул ставят, чтоб виднее было, а в армии вместо наряда в клуб на репетицию отправляют, да то вкусненьким угостят, а постарше стал - деньжат подкинут... ну, тут и ангел поверит в необычность свою!
В училище музыкальном тоже приветили, и особенно пианистка, что преподавала общее фортепиано, проще сказать - играть учила.
Валентина Гавриловна не обидно сказала: "Пианиста из тебя не сделаешь, да и зачем? Те пальцы свои с измальства тренируют, как ты голос, но должен певец уметь ноты читать, да сам себе на рояле подыграть немного, чтобы разобрать что к чему в клавире..." А как-то зазвала домой к себе порепетировать, потом ужинали вместе, ещё ученики в кампании были... стол простой - по достатку, а десерт! Десерт изысканный: села она за рояль и сказала - "Спой Юра!" Вот она изюминка-то! И запел он! Тут суд строгий - профессиональный, а уж завистливый!!! Ух, завистливый, хочешь не хочешь, а когда твой соученик поёт да ясно, что лучше тебя, завидуешь. Хоть и не злой завистью, а завидуешь! Вот, чёрт, как у него верхушки-то звучат! Встанут и не шелохнутся, и ноты переходные будто салом смазаны, въезжает он на них и скатывается легко, без натуги и фальши... "Ну, Лебежихин, ну, даёт! Всех обскачет!"
Что ж, - он и пел, будто не понимал, что Господь подарил ему. Так ему хорошо было, так его голос окутывал всего, заслонял ото всего, на плаву держал в жизни, что плыл он и плыл по течению, не задумываясь, и вроде, не прилагая усилий. Только казалось это... и... как тяжело было! Упражнялся до изнеможения... Других, кто музыкой с детства занимался, догонял, воздвиглось незаметно внутри с годами желание, как пика острое, - первым быть, только первым! А видать, не так-то просто это... Не всё, ох, не всё давалось! Другие разве знают? И чем выше по лестнице нотной взбирался, тем понятнее становилось, что его ещё на вершине, на следующем этаже ждёт, и что не так вот просто туда вскарабкаться... Дух от высоты перехватывало! А когда слышал, как три красавца великих на один лад такие чудеса выводят, что сердце замирает, большое сомнение одолевало, и такая жгла жажда петь, что ни дня, ни ночи не хватало...
--
Всё! Хватит!... ты сегодня, Лебежихин, далеко где-то... пойди чайку попей да соберись... а через час приходи... - у профессора вид строгий, и скулы кожей обтянуты... но это от спины, от боли... это все студенты знают... и отвечать ничего не надо - собрать ноты с пюпитра и кивнуть только... а мыслям всё равно, где голову носит. И никому не узнать его сомнений потаённых. Ох, и доставляли они ему хлопот немало, как спрятать и одолеть их?
Влюбляться все вокруг стали... а он всё думал: как это, чего влюбляться? И не играл в наивность, как со стороны покажется... к нему девчонки по всякому подступали, а он...
Кто приглядеться мог поближе, понимал скоро: он свою любимую с детства в сердце нёс, и заслонила она всех других от него, и не прорваться никому было - в сердце она жила всегда, его Песня! Его любимая, его единственная, его необходимая... А когда попадал он в кампанию и чувствовал на себе взгляды, которые, встретив, не понять нельзя, прятался за неё, хоть и выставлял её всем напоказ. Иные думали: оттого не хочет сближаться он, что высоко летит, не чета нам, другие сомневались: ишь краснеет, как огнём горит! Может, не по этой части он? Теперь всякого цвета мужиков полно... кто его знает... А он чувствовал, что не хватает ему чего-то, да не знал вроде чего, природа его на другое нацелила... И как запоёт.... как родит ноту... как воспарит... Всё! Ничего ему не надо боле...
Хозяйка, у котрой комнату снимал, так обхаживала, так переживала, что будь она помоложе, подумать бы мог, что прибрать хочет... а она покачает головой да скажет: "Жениться тебе, Юра, надо..." - скажет и опять головой закачает... кажется, горестно, горестно, что беда просто - вот женись и всё! Есть ведь такие женщины - ну, нельзя им не верить... И в ответ качнёшь головой, мол, понимаю, да что делать: ну, как совместить их двоих - её непонятно какую, неизвестную и песню... ну, как это всё без ущерба? Дурачком становишься... от любви глупеют ведь, говорят... Видно, не хватает силы двоих сразу в сердце носить...
Когда его в театр позвали не стажёром, а в репертуар сразу! - город весь о том узнал... русский город в глубинке всегда, как деревня большая... Это и правда - не часто бывает, приглашение такое! Ну, кто откажется... значит, состоялся, мол! А учитья и работать - вот невидаль: поди все так живут! Теперь пахать и пахать только! Репертуар накапливать, по гастролям, по гастролям и... мир завоёвывать... занавес железный переплавили... невесть на что, правда, но уж границу пересечь с благим делом - пожалуйста! Контракт подписать с чужим театром - только бы позвали...
--
Спой Юра! Давно тебя не слышала! - Валентина Гавриловна сидит напротив и тоже поёт вроде... в ноты глянет искоса, а потом опять на лицо его и губами то всё артикулирует, повторяет за ним, или вовсе дирижирует - где пошире рот открыть, где подбородок опустить, упрётся своим указательным себе в подбородок, чтоб Юре понятней стало, что делать надо! - Пой, пой... - будто подбадривает его, головой кивает, и руки выше поднимает, где пауза, прежде чем уронить их на клавиши... - Продолжай, продолжай... - поверх его текста повелевает по нотам. Час и два... - Устал? Отдохнём давай! Чайку попей... посиди подыши... Иван Дмитрич не замотал тебя, не затрахал? Ну, чего ты вспыхиваешь так? Хоть бы девку завёл себе, да потешился, раз жениться не хочешь! Юра... Слушай, а говорил тебе Лебедев: "Нота не может быть длиннее мысли!" Говорил? "Ей не из чего тянутья!" Ха-ха-ха! А ещё: Это жизнь может быть длиннее ноты, а не наоборот! Дыхание возьми, помрёшь сейчас!"
--
Говорил! Говорил!...
--
Он мужик мудрый! Ты слушай его! Я когда училась, мы все за ним хвостом ходили... записывали... ты ж у него всего второй год... погоди ещё, он тебя не то что петь, и жить обучит... - а ему что тогда ни укоризны, ни девки... ему бы петь, да петь... страсть стала неодолимая... сжигающая... Видит это Валентина Гавриловна и про себя твердит: "Господи, хоть бы совратил его кто-нибудь что ли! Свихнётся парень! Пропадёт совсем..." И так прижился Юра у неё дома, что не мыслил, как раньше-то было, кому он все секреты да сомнения выкладывал, у кого совета просил, где денжат перехватывал, куда попеть да новый клавир пройти спешил... а город чего только ни болтал про них...
Однажды театр уехал на гастроли и пропал Юра на три месяца. А как вернулся сразу прилетел к любимой своей с цветами и рассказами. Долго сидели, чай пили, учеников новичков слушали, потом, когда разошлись все, втроём с её мужем в карты играли, в дурачка... просто, чтобы помолчать вместе...
И вдруг спросила она невзначай так, вкрадчиво: "Случилось что, Юра?" - а он покраснел весь сразу, лицо его сметанное съёжилось... потупился и бурчит под нос что-то - не разобрать... "Да я же вижу!" - а он глаз не поднимает, - "А ну спой, давай!" - и пошла к роялю...
Чужое ухо и не приметило бы ничего... да она-то его уж сколько знала... спроси, что услыхала? Не сформулировала бы... тонкая это штука вокал... только ёкнуло у неё внутри что-то, и буднично так говорит ему: "Знаешь, что? Помолчим давай! Несмыкание может, или другая хворь какая... сходи к Альдонину. Сколь ни запросит, скажи - студент, тут и обмна нету... тебе ж год ещё учиться надо до диплома... а он со студентов-то не берёт дорого... Обязательно сходи..."
Что она чувствовала, почему его к врачу послала? Да и он, почему затрепетал так внутри?.. Кто ж угадает, какими путями беда приходит...
А она такая тяжёлая на него свалилась, что и его с ног сбила... наповал... и всех напугала - беду не спрячешь... такая срашная - страшней не бывает. И померкло всё.
В больницу он с надеждой шёл, а обратно из неё... со свищём вышел. "Во время хватились. Теперь сто лет жить будешь..."- врач сказал. А ему столько и не надо было, только не знал он, как собой распорядиться: что делать, чем зарабатывать, в какой угол чемодан свой поставить...
Можно, конечно, жизнь во второй раз начать... да в тридцать трудно ходить учиться... он и сидел на месте, как обезноженный...
Валентина Гавриловна сама нашла его. Понимала ли, что кипит в нём? Кто знает насколько - только боялась за него очень, на своём стояла и уговорила у неё пожить...
"Нота не должна быть длиннее мысли, ей не из чего тянуться..." - кто его видел из прежних знакомых - узнать не мог. Только не встречался он с ними. Избегал. Будто стыдился чего-то, будто нехорошее сделал, предал... разве ж это он предал? Разве он отступился от мечты своей...
"Это жизнь может быть длиннее ноты, а наоборот... наоборот никогда..." А если нету ноты этой? Вовсе нет...
День отчаяния описать можно, а неделю, месяц?..
Он и с жизнью враз не рассчитался - спасли зачем-то... понять не могли, что он-то для себя умер. Нота ушла, и он умер... на второй раз уговорил он смерть не шутить с ним, не мучить...
Случайное знакомство на вечеринке... отчего же так запала в душу судьба его? Для чего дал ему Господь талант этот? А забрал зачем? Жизнь изломал вчистую. Следа от неё не осталось. Боль только на всех поделенная. Так она пройдёт скоро... и только недоумение останется и языческое: "Чур! Чур меня!.." Да разве судьба это слышит? Она по своему нами распоряжается...
19.02.08
24 сентября 2026 года (C)Михаил Садовский
СОЧИНЕНИЕ
Дорогой читатель! Хочу спросить вас: вы радовались, когда ломали руку? Не радовались?! Не ломали! Слава богу, вам не повезло так! И не радовались, когда кто-то из ваших друзей, знакомых попадал в такую передрягу? Не радовались? Вы хороший человек - воспитанный и не завистливый! Что же можно ещё сказать! Простите за неприятные вопросы. Но ничего не бывает на пустом месте - это все знают. И вопросы не появляются просто так, и просто так ни с чего не ломаются руки!
Каждый может истолковать случившееся по-своему, но я не хочу навязывать вам своего мнения и просто расскажу одну историю, а вы уж решите сами что и как, и почему...
А дело было в пятницу, когда звезда уже зажглась на небе, хозяин вернулся из синагоги, и все - домочадцы и гости - стали усаживаться за субботнюю трапезу, чтобы встретить шаббос и возблагодарить Бога!
Возможно, кто-то решит, дочитав до этого места, что сейчас я начну просвещать непосвещённых, расписывать весь ритуал и молитвы, и песнопения, и даже аппетитные блюда на столе... решит, что будет скучно и не станет читать дальше - напрасно! Я вовсе не собираюсь этого делать! А история, действительно, "забавная"!
И разговор зашёл после того, как каждый макнул ломоть свежей тёплой халы с хрустящей корочкой в соль и откусил, разговор зашёл о прошлой жизни и о том, что субботу было справлять опасно! Упаси Бог, не потому что можно было подавиться костью гефелте фиш, а потому что добрые соседи непременно тут же взялись бы за перо и пополнили своё собрание сочинений очередным доносом... или не ровён час мимо проходил бы участковый и проявил злобную бдительность! Да не только потому что евреи никак не угомонятся, сколько их ни притесняй, ни изгоняй и ни уничтожай - вообще не порядок! И пасху нечего справлять, и куличи не светить! Ни в коем случае! А уж про рамазан и говорить не надо! Свободная страна у нас была! Свободная! Ото всякой религии, богопочитания, дьяволобоязни и наличия полтергейста! От всего свободная, кроме обязанностей и паскудных законов, действовавших в одну сторону - как ветер дует, а он дул всегда с Олимпа! То есть понятно откуда?!
И в этом далёком среднеазиатском городке, где жило много мусульман и евреев вперемешку с православными, мальчик ходил в школу! Обычное дело - так как образование было обязательное среднее. Мальчик ходил в пятый класс мужской средней школы - тогда все учились раздельно, а не только иудеи и мусульмане! А в пятом классе в конце года назначались переводные экзамены, и было их целых пять! А первым значилось сочинение!
- Шенкман, ты слышал, что я сказала? - спросила учительница в классе.
- Слышал! Зоя Ивановна! - откликнулся чёрненький хрупкий мальчик с третьей парты, - Но я не приду... - пролепетал он тихо. И в классе вдруг тоже стало тихо. Перестали гудеть голоса, послышалось мушиное зудение на стекле, отчего тишина стала ещё более значительной и почтительной.
- Как ? - опешила Зоя Ивановна, - То есть что значит, не приду?! - но Шехтман молчал. Тогда гордая Зоя Ивановна подошла к его парте и нависла над ним красивым, просто шикарным бюстом. Потом отступила на полшага, чтобы её достоинство не загораживало головы Шенкмана и ещё раз переспросила: - Что значит " не приду"? - но Шенкман молчал. Что мог сказать ей Шенкман Гена? Почему он не придёт писать сочинение со всеми вместе, со всем классом? Потому что экзамен устроили в субботу?
--
А нельзя в другой день?- Спросил мальчик
--
Что значит, в другой день, когда я сказала в эту субботу! - возмутилась Зоя Ивановна... - Шенкман не понимал. В самом деле! Ну, и что, что в субботу? Так ведь вышло! Выпало число! Не нарочно же из-за него, Гены Шнкмана устроили именно в этот день! А суббота - это день святой - так говорит дедушка и рассказывает, что из-за того, что в субботу немцы гоняли на работу, как в обычный день, а его брат в концлагере отказался трудиться на третий рейх в этот день, фашисты его пристрелили прямо на месте, в бараке, и не дали никакой возможности дожить до газовой камеры и крематория, где он бы сгорел со всеми остальными! Но он не пошёл работать, потому что в этот день, в субботу, нельзя работать - это страшный грех, это невозможно! Господь не велел, и всё! Так ему внушили с пелёнок, Гене Шенкману, и он ничего не мог поделать с собой. А Зоя Ивановна ничего не знала ни про гениного дедушку, ни про фашистов, убивших его за соблюдение субботы. Она даже про субботу ничего не знала, и какой это страшный грех не соблюдать её не знала - ну, что поделаешь?! Её тоже так воспитали! Она и про воскресенье не знала, а когда её принимали в пионеры, уже давно, лет пятнадцать назад, она сорвала с себя нательный крестик и бросила на землю публично! И это только, чтобы её приняли на общей линейке в пионеры и перевязали горло красным жгутом! А красный цвет - цвет опасности, крови и ничего не пройдёт, если он на пути... поэтому Зоя Ивановна ничего не знала... и она снова сказала: - Шенкман Гена! Запомни, что у нас в субботу, 20 мая сочинение, и ты должен придти в класс!!! Ты слышишь?..
--
Но я не могу в субботу... - выдавил Гена
--
Не можешь в субботу?
--
Да! В субботу евреям нельзя работать! - просветил её Гена
--
Ах так!!! - осерчала Зоя Ивановна, - Тогда, если ты не придёшь, я сообщу куда надо, и тебя в субботу арестуют дома, и отца твоего тоже! Ты понял? - Гена подумал, недолго подумал и ответил:
--
Понял! - пролепетал и опустил голову
--
То-то! - смягчилась Зоя Ивановна и унесла от головы Гены подальше своё нависшее над ней достоинство...
И Гена пришёл в субботу в класс, где все ребята писали сочинение. Потому что дома папа ему сказал, что глупо не идти в класс в субботу и иметь за это такие неприятности, тем более, что не надо нести портфель с книгами. Идти в класс можно! Учиться в классе - нельзя: писать, чертить, рисовать.... а идти и посидеть в классе, и поговорить с учительницей - можно! И не надо обижать учителя, ему тоже трудно живётся!
И Гена Шенкман пришёл в класс. Он сел на свою парту. На ней лежал листок чистой бумаги со штампиком фиолетовыми чернилами, а под ним ещё один, и ещё, и все с такими штампиками, и на них надо было писать сочинение аж целых три часа! Но Гена не взялся за ручку. Он сидел, зажав коленями руки, сложенные ладошками, наклонившись над листочками, а Зоя Ивановна не сразу заметила, что он сидит и ничего не пишет. Тогда она подошла к нему и спросила:
--
Шенкман, в чём дело? - и Гена поднял на неё свои глаза - оливы и ничего не ответил, - Ты почему не пишешь, Шенкман Гена?
--
Я не могу!
--
Как не можешь? - удивилась Зоя Ивановна
--
Не могу! - подтвердил Гена
--
Но почему?
--
Потому что... - Гена замялся и молчал. Они вдвоём долго молчали, и наконец, Зоя Ивановна придумала: - Хорошо! Не пиши! А вы все пишите, пишите! Время идёт! - обратилась она к классу, - А ты не пиши, Шенкман! Не пиши! Я тебе поставлю два и оставлю на второй год! - и Гена послушно кивнул понурой головой, а потом спросил:
--
А можно я в другой день напишу?
--
В другой день? - переспросила Зоя Ивановна и задумалась... -Можно! Только ты сначала напиши мне на листочке свою фамилию, чтобы я могла тебе поставить двойку, а потом придёшь в другой день её исправлять и писать сочинение!
--
Нет! - мотнул головой Гена, - Это я не могу!
--
Не можешь что?
--
Написать фамилию! - подтвердил Гена и уже больше глаз не поднимал на Зою Ивановну.
--
Таааак! - протянула учительница, - Ты решил поиздеваться надо мной, над классом - Отвернитесь и пишите! - закричала она в пространство, - Ты решил, что я тебе это спущу, просто так! - и достоинство Зои Ивановны бурно заколыхалось над головой Шенкмана
--
Нет! - возразил Гена
--
Что нет? - поинтересовалась Зоя Ивановна
--
Не поиздеваться - я просто не могу!
--
Хорошо! - вдруг согласилась Зоя Ивановна, - Тогда я сейчас пойду к директору и доложу ему обо всём, а там.... Сам понимаешь , - это послышалось уже из двери! И тут, как только дверь захлопнулась, произошло совершенно невероятное! Класс сидел, как заледеневший в игре "Замри"! Гена Шенкман встал из-за парты, прошёл по среднему ряду, обогнул учительский стол и вдоль стены с окнами подошёл к самому дальнему из них, ловко вскарабкался на подоконник, распахнул наружную раму, а внутренняя уже была открыта, потому что на улице сверкал жаркий свежий май. Он пахнул на Гену ароматом ближних садов, далёких лесов и субботней свеженькой халы с хрустящей корочкой, и Гена вступил в этот аромат, кинулся в него, в его вечную притягательную свежесть и неукротимость! В аромат, который никому не подчинялся и не боялся никого! Подумаешь, второй этаж! Он упал на землю, повалился набок, вскочил и помчался домой скорей предупредить отца, чтобы все убегали, потому что он не написал ничего на листке, и учительница пошла "куда надо", а, значит, сейчас их придут арестовывать! И после того, как он всё это сообщил, Гена Шенкман вдруг засеменил вперёд и упал на отца, сидевшего на стуле! Да так упал, что тот покачнулся, и даже кипа слетела с его головы!
Боже! Какой шум поднялся в доме Шенкмана! Мальчик потерял сознание, и никто не мог понят что, почему и что делать? Но если человеку плохо, в субботу разрешено звонить по телефону! И прилетела с сиреной машина - не арестовывать, а "Скорая помощь" и тут же привела мальчика Гену в чувство, невзирая на субботу, определила, что у него беда с рукой, и увезла в больницу вместе с папой! А что же делать? И в больнице определили, что рука сломана, что ходить Гене Шенкману с гипсом четыре недели, а насчёт сознания у него всё в порядке - это был обморок от боли, который называется шок!
Конечно, в школу Гена не пошёл - уроков же не было. Были экзамены. И Зоя Ивановна очень взволновалась, что в её классе будет ЧП, и мальчик не напишет сочинение, а ей совсем не хотелось быть в школе на плохом счету. И она пошла к Гене Шенкману домой поговорить с родителями. Вечером в понедельник, когда все дома после работы. И она застала дома папу Шенкмана и объявила ему, что наверное он не знает, как поступил его сын в субботу во время сочинения - он сбежал! На глазах у всего класса, когда она на минуточку вышла в коридор!
Но папа ничуть не удивился, и сказал, что его мальчик Гена Шенкман никогда не врёт и всё рассказывает дома, и что он рассказал, что ушёл с сочинения.
--
Через окно и без разрешения! - уточнила Зоя Ивановна
--
Я знаю! - подтвердил папа
--
Так вот! - грозно объявила Зоя Ивановна, - Чтобы не было скандала и неприятностей, он должен явиться в школу и написать это сочинение!
--
Хорошо! - миролюбиво сказал папа, - А когда?
--
В следующую субботу! - грозно сказала Зоя Ивановна
--
А если в другой день? - поинтересовался папа
--
Нет! - отрезала Зоя Ивановна и заколыхала перед ним понятно чем, - Только в субботу! Вам понятно?
--
Понятно, - тихо сказал папа, и тут дверь открылась и вошёл Гена Шенкман, ученик 5-б класса с белой согнутой в локте забинтованной, загипсованой рукой на подвязке через шею. Вошёл Гена Шенкман и с порога громко сказал, потому что, конечно, подслушивал за дверью
--
Я не могу писать сочинение! - и ласково посмотрел на свою учительницу Зою Ивановну, которая еле пролепетала от неожиданности
--
Почему?
--
Почему? - переспросил Гена и радостно ответил, - Потому что у меня рука сломана! Правая!
--
Правая? - повторила Зоя Ивановна, - Боже, какое несчастье!
--
Что Вы! - радостно возразил Гена Шенкман, - Что Вы!..
Вот теперь, дорогой читатель, вы понимаете, почему я задавал вам такие странные вопросы в самом начале, на первой странице?!
Думаю, что поняли. А если нет, перечитайте, пожалуйста, ещё раз. Больше я писать не могу, потому что сегодня пятница, и уже скоро зажжётся звезда, и пора встречать субботу - шаббос! А по субботам даже свою фамилию на листке бумаги евреям писать не разрешается.