Аннотация: Только через тридцать летвяснется, кто был написал донос и два парня остались без отцов
Михаил Садовский
ТЁЗКА
Вот ведь что запоминается на всю жизнь! Мелочь. Пустяк старый... Стоишь у камня, смотришь на даты, на фамилию свою, и что?..
В бане отец учил меня тщательно мыть ноги, особенно между пальцев. Он знал в этом деле толк: ему много приходилось ходить, он работал учителем.
- Ты, Федь, - говорил он, - и вытирай ноги досуха! Нога всегда сухой должна быть и в комфорте, а то в голове туман будет и никакой чёткости.
В сорок первом ушёл он прямо с уроков со своим десятым рыть окопы на рубеже Волоколамска. Так они и втянулись в оборону, а потом со всеми вместе отступали, наступали, до Победы дошли... Только трое дошли - двое учеников и он третий. Собрались они под Новый год, первый мирный, послевоенный, и пили, пили за Победу - это я уже помню, а что перед тем было и остальных ребят из его класса, которых они поминали поимённо, - нет... Только по рассказам всё знаю...
Ну а баню помню, сколько себя помню. Очень отец любил баню. И когда уже жить нормально стали - с водопроводом и газовой колонкой в ванной, всё равно ходили мы с отцом в баню...
- Ноги, Федя, после головы самый главный орган у человека! Без них кто узнает о тебе и что ты в жизни успеть можешь?! - так он поучал меня, а я слушал и впитывал... на всю жизнь, как оказалось. - Я в классе никогда не сижу за столом - хожу, хожу! Знаешь, сколько за день успеваю? Как стайер на тренировке! Зато вижу всегда, кто с тангенсом никак не подружится, а у кого дома не лады - смотрит он в тетрадку, а видит совсем другое...
Сперва мы в посёлке жили. Я в школу через дорогу бегал, она начальная была, а отец в свою растущую десятилетку на автобусе ездил, а потом до вечера оставался взрослым преподавать, которые доучиться не успели, как его ребята в сорок первом. Те двое, что вернулись, тоже в вечернюю десятилетку пошли - аттестат получать. Я про них всё знал. Отец после войны очень дружил с ними, и на вид они были как ровесники. Разница-то в годах у них какая была? Лет пять, думаю, не больше...
Два года мы весело жили. Трудно, неустроенно, как все, а весело! Семён со своей женой тётей Ниной приходил, потом и второй ученик отца, Николай, женился, и он приходил в наше общежитие барачного типа... Ну, барак, сказать проще. По окраинам Москвы похожих много было...
А потом в одну ночь их всех забрали. Кто донос писал, я так и не дознался потом, когда к делам доступ дали. Только обвиняли их, что они на территории врага в сорок первом находились и не доложили об этом. Всё правда: два дня они были в немецком кольце, а когда на третий чудом к своим вышли, узнали об этом. И фашистов не повидали, а на территории оккупированной действительно побывали... Ну, значит, шпионы! Судить-то некогда было - лопатой людишек гребли...
Пока они вечную мерзлоту долбили, жёны им детей родили - и все мальчишки. У меня брат Васька, у Семёна - Борька, а у Николая - Фёдор, как я...
Отец оказался живучий - в пятьдесят четвёртом в самом начале вернулся. Семён, как освободился, в том же году, к нам пришёл... а Николая тётя Люся не дождалась...
Сначала мы все часто собирались, братишки подрастали... они мне все братишками были...
Потом тётя Люся замуж вышла. Года через два после того, как отец и Семён вернулись. Она очень красивая была! А мне казалась такой... я уже на девчонок в то время заглядываться начал! Рановато, правда, начал, но так уж... Она первое время ещё заезжала к нам с тёзкой моим, но никогда с мужем... Мы его после свадьбы больше не видели... на похоронах дяди Семёна только встретились... Он, как вернулся, так и болел всё время: почки ему отбили в лагере, и застудил он их потом...
К тому времени я уже студентом стал, всё переменилось... Тётя Люся уехала с новым мужем в загранку... потом, по слухам, вроде вернулась, но нам уже не звонила.
Тётя Нина так и не вышла больше замуж. Жила с Борисом. Иногда заходила к нам, но редко...
Потом отец умер. Ещё не старый совсем. Только его на пенсию проводили - он и года не продержался. Всё ходил, ходил... подолгу гулял один и о чём-то трудно думал... видно было. Не жаловался ни на что, а так угасал тихо и однажды не проснулся...
В самом конце восьмидесятых ко мне позвонил незнакомый голос, не представился и сразу попросил назначить ему время, когда он может прийти. Я уж хотел было выругать секретаршу, но он предупредил меня: очень, мол, нужно, и при встрече всё объясню, почему не назвался - не ругайте своего секретаря, а то знаю, как бывает, она мне уступила, я её уговорил...
В среду утром в кабинет вошёл молодой мужчина, я поднял на него глаза, и что-то оборвалось внутри! Передо мной стоял живой дядя Николай, в тёмном костюме, какой обычно носил, и вьющийся чуб совершенно старомодный по нынешним временам, на ту же правую сторону и вверх, как склон сопки...
Все слова мои застряли во рту - челюсти сцепились, и чувствую, как слёзы наворачиваются, а ничего поделать не могу ни с ними, ни с собой - трясёт меня просто, будто кто за плечи дёргает...
Много лет мы не виделись, конечно... Тридцать? Больше? Стоим, молчим оба... Потом он выдавливает с хрипом, как стон:
- На "ты" или как будем? - тут нас и сорвало с места: кинулись обниматься, а оторваться оба не хотим, потому что глаза выдают... ничего не поделаешь, сентиментальный мы народ... в России. Наконец, отпрянули, держим друг друга за руки и в голос, будто сговорились, - выдохнули: - Фёдор!
Работы уже никакой не было, машины бросили... Пошли куда глаза глядят... Как у меня дома оказались - не знаю... Говорим, говорим... а разговора никакого не получается! Не за тем же он приехал ко мне издалека, как видно, чтоб просто вот так повидаться без причины! Столько лет не виделись - и нате!..
Только за полночь, на второй бутылке начал он рассказывать:
- Я ещё маленьким был, когда мать замуж вышла... Отчим ничего, не злобный... и я всё к вам просился... Василий же как брат мне был... Отчим тоже просил: "Пойдём в гости. Семьями дружить будем... Они мне понравились очень..." - ну всё в этом роде, а мать - ни в какую. Каменной становилась. Изредка, чтоб меня угомонить, когда отчим в командировке бывал, приезжала к вам. Очень они о судьбе своей пеклись: дом набивали барахлом, машина, дача... В загранку рвались, ну и устроились через торгпредство... Я их тогда уговорил не брать меня с собой. Думал, не согласятся они, а вышло всё наоборот, просто очень: определили меня в суворовское, как просился...
Мы пили с ним крепко. Я уже чувствовал, что моя норма выполнена, а он не пьянел. Только лоб у него становился всё краснее, и чуб сползал на него. Фёдор откидывал его рукой назад, а несколько локонов оставались прилипшими к потной коже. Который час уж мы сидели, но я чувствовал, что то, ради чего он приехал, ещё впереди...
- Ты знаешь, странная вещь... Я когда без них остался, мне как-то просторнее стало... Я же мать любил очень, ты помнишь? - он вдруг понурился, положил ладонь на стол и опустил на неё голову, покачивая ею из стороны в сторону. Когда он поднял лицо и посмотрел на меня, я понял, что ему не по силам сказать мне что-то, и предложил продолжить завтра нашу беседу...
- Что ты! - чуть не закричал он, - Завтра, может, уже поздно будет... Однажды, когда я был в третьем классе, а в увольнение ходил только к тётке - двоюродной маминой сестре, меня на улице остановил сильно пожилой мужик... Позвал по имени, хотя я его не знал точно... Он мне говорит: "Ты не тушуйся, Фёдор, ты меня знать не можешь, а отец твой мне жизнь спас. Дважды... там, - он махнул рукой куда-то за спину. - Ты мне поверить должен. Просто поверить и сделать, что я скажу, потому что доказательств у меня никаких и времени никакого - помру я скоро. Это точно, а тебе ещё жить и жить... И ты должен знать, что отец твой высшей пробы! Это... - он как-то смешался, хотя видно было, что мужик сильный. - Ты, парень, вот что: послушай, что сердце скажет, и так и сделай, а то чем больше я тебе говорить и доказывать буду, тем меньше ты мне поверишь. Это точно... - Он тогда молчал долго и жевал губы... Зубов у него маловато осталось, на цингу похоже... Потом говорит и в глаза мне так смотрит, что я отвернуться хочу, а не могу... - Вот я тебе письмо дам сейчас... От кого - не спрашивай и, не дай Бог, не открывай. Ты его через тридцать лет открой, когда тебе сорок будет... Я бы тебе его сам сохранил, но мне таких годов не отпущено, а ты храни. Как? Не знаю, но береги, как самую дорогую вещь, что у тебя в жизни когда-нибудь случится. Потеряешь - мир не перевернётся, но и жизнь твоя получится перекошенная". - Он мне ещё сотню подарил, тогда большие деньги! Месяц прожить можно было. И всё... Как я жил и письмо как хранил, это сплошной детектив, да труда не стоит рассказывать... Но я никогда не забывал о нём...
- Ты мне не веришь? - вдруг совершенно другим голосом спросил Фёдор, и мне показалось, что я обидел его своим невниманием или усталым видом, который он принял за равнодушие...
- Дай письмо... - попросил я, вдруг поняв, что у него нет на свете никого, кому бы он мог рассказать всё это.
- Я вчера порвал его. - Ответил Фёдор сухо и отвернулся.
- Порвал?
- Никто не должен был его видеть... Только не знаю, как жить теперь...
- Теперь ещё скажи, что помнишь его наизусть!
- Нет. Только ту часть, где сказано, кто сдал наших отцов.
- И ты... поверил? Я нигде этого найти не смог... Фёдор...
- Мать работала на них... - понял я по его губам... - Ты знал это?
- Я... - дальше помню лишь, что у меня не хватило воздуха на вдох и я отключился...
Потом была скорая, больница... Фёдора я больше не видел. Когда поправился, мне передали запечатанный конверт, на котором стояло одно слово: "Тёзке".
"Фёдор, брат мой! Мы больше не увидимся... Я так думаю... Даже если я вернусь оттуда... как с того света... Спасибо тому мужику. Я сорок лет прожил в тревоге, но без ненависти... А теперь мне и жить нечем. Но я не мог не сказать тебе это. Прости. Я знаю, как это больно, но отцам ещё больней было...
Я много позже узнал, что она работала в этом ведомстве... и отчим оттуда же... Вот и загранки, и шмотки... Сколько ещё на их совести... Он потому и рвался в ваш дом, а она боялась...
Ты не ищи меня... никто тебе не подскажет. От нашей маленькой семьи никого не осталось... даже если захочешь свести счёты, не с кем... И я умею только "выполнять интернациональный долг".