Аннотация: Тра3иция : Метрополитен даёт открытые концерты на стадионе . люди зажигают свечи я. пьют вино и разговаривают. О чём?
Михаил Садовский
ТРАДИЦИЯ
Когда стало темнеть, я опрокинулся на спину и смотрел на звёзды живые и неживые... они все перемешались там, в высоте - одни проглядывавали в образовавшиеся за миллионы лет в ветхом куполе дырочки, другие уже прорвались сквозь них и мигали нам... что они хотели сказать своей морзянкой? Кому? Всем? Кто заполнил вокруг нас поле стадиона и между делом смотрел на сцену, где перед оркестром трудился известный маэстро и тенор из Метрополитен опера выводил " O, mio bien"? Что они видят и слышат сквозь тошнотворный запах попкорна, гул разговоров о своём совсем не вполголоса?..
Подвинься ко мне, и давай мы тоже войдём в эту традицию: разместимся на одеяле, поставим на него бутылку калифорнийского Совиньон и зажжём свечу. Будем пить вино, жевать и грызть орешки под громкую музыку...
И может быть, только звёзды, которые всё видят и хранят, вспомнят, чего не знают эти люди, сидящие вокруг...
Именно сегодня, сейчас 66 лет назад, когда здесь восемь, а там начинает светать, серые мундиры, не пригибаясь, нахально перешли границу, и первые бомбы упали на Брест и Минск, а под ними упал и не поднялся больше твой дед...
Они сыты и не виноваты - им же не говорили об этом, и никто не напишет... это наша, Отечественная война, а они победили во Второй Мировой...
Так давай войдём в новую традицию, но отметим чёрную годовщину! Зачем нам волноваться за то, что было? Ты не хочешь? Почему? Потому что меня до сих пор воротит от запаха сныти - я переел её в детстве... во всей округе не осталось ни одного её росточка и лебеды, крапивы, ядовитого паслёна - не все же умирали!
Подвинься ко мне и прижмись, как прижимается мальчишка к матери в тридцатиградусный мороз в избе без крыши в башкирской глуши... Прижимается, чтобы не превратиться в полено, округлое в ушанке и платке поверх с одной стороны и раздвоенное в валенках с другой... Если чуть шевельнуть головой, так чтобы щель между чёрных гнилых досок потолка поплыла перед взглядом, он непременно упрётся вдруг в звёздочку, раскалённую до синевы, и станет теплее...
Тихо. Слышно, как падает снег... наверное, снежинки обламывают свои хрустальные лучики, когда ударяются о твёрдые края избы - получается звонко и ускользающе тихо... как сладко заснуть под эту музыку... но мама трясёт меня за плечо и наклоняется надо мной: лицо в лицо... так сладко её дыхание на моих губах и щеках... но я всё равно засыпаю...
А просыпаюсь почему-то в другом месте: здесь. Здесь просторно и жарко. Что-то звонко щёлкает вроде скорлупок калёных семечек, когда их сдавливают передними зубыми, оттопырив губы... какой вкусный звук! Пересохший рот наполняется слюной, я глотаю её и не так хочется есть... чувствую дыхание на своём лице, но оно горькое, табачное и сильное... открываю глаза - надо мной раслывающееся лицо в сивой щетине, и я быстро зажмуриваюсь: домовой! Чур-чур меня!.. "Господи, спасибо тебе за милость твою! За отрока безгрешного! Сбереги сынов моих, как сберёг его! Не возьми к себе в услужение до поры..." - голос щекочет меня, и я открываю глаза, чтобы увидеть его... но всё тихо... может, мне показалось, и нет никакого сивого деда, ни избы, ни голоса... я приподнимаю голову - почему она такая тяжёлая, будто к затылку прирастили камень?
--
Значит, Господь услышал молитву! А ты меня слушай: я передам тебе, что он скажет... хоть не крещёный ты, а всё равно: все божьи дети.. других не бывает, милый!.. - голова моя поднимается и брякается затылком на лавку, покрытую тулупом, аккурат на воротник... получается гулко, но не больно... - А ты не торопись! Поднимешься ещё, успеешь... О матери не беспокойся, значит, она поправится - сказал так доктор в больнице... а ты пока со мной побудешь... ты чего не крещёный-то? - Дед меняет тему, - По вере другой, али родители в безбожии, или просто креста не носишь? Если так - то грех, а ежели по принципу - то глупо... сам посуди... - и он говорит, говорит, не умолкая...
Когда началась война, Дед на второй день рано утром подался в облцентр и в военкомат пробился первым, без очереди прошёл, а на недовольных, что с ночи стояли, только зыркнул и произнёс: "Молоды ещё! Уважать старость надо!" - вот из-за этой старости его отправили тут же обратно, мол, иди дед и не беспокойся - врага мы быстро разобьём без твоей помощи, а ты радиоточку слушай и победы отмечай! Трёх его сынов призвали сразу ... они погодками были, четвёртому возраст не подоспел, и дед радовался, что хоть один при нём будет... мать их схоронили они за два года до того... Но когда с победами получилась заминка, а земля родная всё уходила и уходила под немца, последний - Васька собрал узелок и пришёл к отцу:
--
Я, батя, к братьям пойду... им подмога нужна. - дед смотрел на него молча и думал, а потом сказал только:
--
Как жа ты достанешь их? Военком тебя не пропустит, а где их сечас в каше сыщешь - мыслимо ли?..
--
Найду! - сказал Васька, - Я уже обдумал!
--
И как жа?
--
А просто: я с почтой их достигну! По номеру! Номер у меня есть с их треугольника, и я пойду, как посылка им - по номеру...
--
Глупый! - возразил дед, - Это секрет жа! Номер! Письма потому по номеру и идут, чтоб адрес враг перехватить не мог - где наши бойцы находются!
--
Какой от меня секрет! Я же наш! Советский!.. да и идти неделече, выходит, придётся. Сильно жмёт немец - подмога нужна им...
--
Ишь ты! - съязвил дед - Вот как фашист увидит, что Васька Торопов на позицию явился, враз отступать начнёт со страху... - сын промолчал, конечно, но ответил погодя
--
Ты, батя, не удержишь меня... а мужик ты крепкий... спасибо, что вырастил нас четверых... и не гоже мне от семьи отбиваться... я с ними пойду... прости уж...
Когда Василий ушёл, в колхозе и десяти мужиков не набиралось - все на фронте, а дел не убавилось, так что кручиниться времени не было, а болтливую Дуську, что сменила Макарыча, который носил письма, он и вовсе не видел, да писем уже который месяц не было... Дед работал сколько силы хватало - не берёг её ни прозапас, ни на старость, и от усталости спал крепко. Но однажды в глухой час ночи, когда от первого крепкого мороза ворчал лёд в трещинах брёвен, не то сон пришёл, не то видение ему было - чётко так и ясно, что наяву, хотя глаз он вовсе не открывал. А в избе тоже все двери и окна закрыты были и заслонка задвинута, и вьюшка на месте, вошёл в избу человек, обличьем на него самого похожий, как два яйца одной курицы, чуть пригнулся он над ним лежащим, вгляделся в лицо и сказал совершенно отчётливо только правильно очень, без их деревенского выговора, и не акал и не окал: "Ты сколько здесь людей спасёшь, я там сберегу! Запомни - и счёта, упаси тебя, не веди! Сколько сил хватит..." Дед было спросить хотел, мол, спасать кого - одни быбы с ребятишками деревенскими местными тут, или ему податься куда?!. Но... как появился непонятно человек этот, так и исчез бесследно - ни в дверь, ни в окно, ни в дымоход... будто прошёл сквозь стену...
Какой уж сон... ещё затемно Дед осмотрел избу свою до щёлочки, хотя знал всю наизусть сызмальства, когда отцу помогал её рубить и обустраивать, но ни каких чужих следов обнаружить не сумел. Тогда он сильно призудамался, не оттого, что с ним случилось такое, а потому что понять не мог, кого спасать надо!? Да и посоветоваться совершенно не с кем было - вокруг одни бабы... а его Танюши нет уже... он по темноте сходил на могилу к ней по первому снегу, постоял, камень погрел ладонью, где буквы и цифры были, но она ничего ему не намекнула даже. Потом он с непривычки опять прилёг, но вовсе заснуть не мог и всё прикидывал: может, в город пойти в райком спросить, но отверг сразу - там посмеются над ним только, мол, из ума выжил, а другого места не было... церковь закрыли, батюшка сгинул где-то из-за строптивости своей и несолгасия с властью...
С тяжёлой головой встал он наутро и потащился к колхозной конюшне, куда назначил его бригадир в эту неделю, но по дороге его окликнула Глафира, что была теперь за председателя:
--
Ты, Пётр Василич, сегодня на конюшне знаю, так две подводы организуй и сена в телеги покидай больше... депешу я получила нынче - эвакуированных к нам посылают по разнарядке. Вот надо будет на станцию ехать к тридцать восьмому забирать их... это которые с оккупированных территорий удрать успели... - сердце у Деда просто всколыхнулось: "Вот! Вот оно! Видение-то просто так не бывает! Это значит, Господь навестил меня!.." - он уже хотел было всё выложить Глафире Тимофевне на радостях, но когда взглянул на её лицо, понял, что не обрадуется она вместе с ним - забота-то какая! Самим жрать нечего! И скажет ему, что совсем он к старости ополоумел , если такому радуется! Поэтому он только сглотнул шумно и наклонил голову, чтобы улыбку спрятать, а получилось, что кивнул в знак согласия, да так молча и ушёл, не попрощавшись...
Теперь-то он знал, что делать! И Бог с ними, с письмами! Раз не пишут сыновья, значит, времени нету! Управятся с фашистами и напишут! А ему вот теперь всё ясно! И нисколько он не сомневался, кто приходил к нему, а потому и что будет так, как обещано! Только самому уж не подвести бы, чтобы ясно было, что верит он и старается, как может, завет исполнить!...
Я был первый, кого выходил он. Потом много народу набилось в Хайбулли наши: беженцы, блокадники ленинградские - доходяги вовсе, а потом свои, кому повезло, возвращаться стали. Инвалиды, конечно, кто без ноги, кто без руки, кто и вовсе на роликах, а другие того хуже - очумелые от контузии и не расчухавшиеся... а всё ж мужики - веселее бабам стало, и жизнь веселее пошла... даже детишки кое у кого народились! Школу опять открыли...
Сынов своих Дед так и не дождался - умер зимой сорок четвёртого под Новый год. Я так и жил в избе с ним - не отпустил он нас, откуда и знаю с его слов о видении, что ему было, и об обещании сынов сберечь, в которое он свято верил. Дед всем делился со мной, а больше никому не рассказывал...
Однажды, в середине дня пришёл он домой в неурочное время и велел мне скорей за матерью бежать
--
Помру я сегодня, Григорий! Мать зови, мне сказть ей важное надо! - в шесть лет не очень понимаешь, что такое смерть, и убитых я не видел ни разу, но за матерью полетел будто за мной волки гнались. А когда она прибежала домой, Дед уже окончательно улёгся на свою лавку и встретил нас одними глазами. И сколько мы ни уговаривали его встать, поесть... он только молчал и опускал веки, чтобы мы ему не мешали думать о чём-то, видно, очень важном. Ночью он не умер, как обещал, а наутро пришёл к нему врач - блокадница из Ленинграда. Она ещё не отъелась вовсе, сама еле волочила ноги и будто сделана была из плохо скреплённых палок. Долго она сидела и говорила с глазу на глаз с Дедом, а на прощанье сказала мне только: "Не уходи от него далеко, может, понадобишься!.."
На третий день утром Дед не проснулся. Лежал на спине будто вставать не пора, только не сопел носом...
Хоронили его всем селом. Когда под самый конец войны стали приходить пачками письма, мать ходила к нему на могилу и читала их вслух от начала и до конца, а потом плакала, плакала и бормотала что-то одними губами...
За всеми этими событиями не успел я тогда спросить у матери, что сказал ей Дед перед смертью, а потом... не знаю - никогда она не вспоминала... может, Дед не велел ей передавать никому... а жаль - своих-то дедов у меня после войны не осталось... и вообще, из всё нашей семьи никто не вернуся с фронта...
Теперь-то уж и спросить некого... взрослым человек становится, когда некому сказать мама...
Тут бы соврать, конечно, чтобы было остальное на правду похоже...
Только на самом деле дедовы-то... все вернулись: четверо! Вот как!.. Я уже не видел их, и после во всю жизнь не довелось нам встретиться. Да разве сосчитаешь всех, кого Дед спас?! Он... он же , как ему велено было, не вёл счёта.
Ну, по традиции выпиваем мы 9 мая за Победу... а я так 22 июня никогда не пропускаю. Никогда. Вспоминаю, вспоминаю... один - больше не с кем. С этого дня моя жизнь вся перевернулась... и такого я насмотрелся, чего в мирное время, век проживи - не узнаешь...