Переворачиваю страницу ночи... тогда глыба памяти наваливается и грозит раздавить меня... по-роденовски начинаю обкалывать её и уворачиваться от падающих острых и безжалостных осколков. Удары их очень чувствительны, а раны потом долго не заживают.
Ночами я барахтаюсь полузасыпанный, пытаюсь выбраться, но чем больше стремлюсь отбросить кажущееся лишнее, тем глубже тону в нём, и яснее понимаю, что оно неистребимо, что оно и есть та самая память, которую я стараюсь вырубить из глыбы, и что сколько над ней ни работай, она не станет ни меньше, ни неподкупнее... ни благосклоннее, ни точнее...
Мы с ней спаяны совестью, и потому нет никакого исхода... она душит меня, но любая попытка забыть, откреститься, переделать... нет, нет! Это невозможно! Это настолько невозможно... перехватывает дыхание, зубы сцепляются мёртвым зажимом, и глухое мычание рвёт глотку...
И я снова подбираю отколотые куски, глажу их безжалостные грани, раня руки, но ни один из них не решаюсь бросить в мусор, потому что заместить их нечем, и жить дальше без них невозможно...
Вот они всполохи костра над серебряной тёркой воды. Это не пионерский слёт, и не туристкая братия... деревья наклоненные к воде и старческий голос крепко выпившего человека не выкрикивает привычное от него по утрам в бесконечное пространство: "Сталин мене поставил сторожить сюда!"
Там за чернотой позднего часа высвечивается высоченный забор по над берегом, а за ним в промежутках еловых ветвей проблески оконных стёкол...
--
Оне тута рубили до войны еща... из огроменных брёвен... говорят из Сибири откеда-та волокли... сперва забор отседова соорудили, чтоба по воде, кто идет не наблюдал, а потом сзаду завозили всё и дом рубили... эта щепа лежала долгонько, не гнила, потому дерево очень смолистое от природы... лиственница, видать... но старейшие стволы... и волокли их просекой по земле прям... со станции товарной... недалече... кил`ометра полтора, занчит, но это с ветки товарной, а потома через мосток... и волокли танкеткой... тут жа полигон был действенный. Это сейчас он заглох, и только иногда постреливают, да и то из автоматиков... а то был сильный полигон.... Там из танков этих били по щитам... вот такой танкеткой, значит, и тащили волоком... потом тесали, замки вырубали и складывали сруб... эта щепа и лежала... гуртами прямо побочь забора...
Эта, значит, выходит, как дача была, или загородный дом. Тут природа сокровенная, очень для организма полезная, потому воздух сосновый и хочь над озером, а совершенно полезный, не сырой, не болотнай. Тут недалече ещё при Николае, значит, для чахоточных был выстроен, как санаторий теперь... потом и стал санаторий, но давно поняли, какой полезный для дыхания...
И никто не знал, кому дом будет. Народ всё знает. А тут не знал! Бабы любопытствовали у этих солдатиков, что рубят... а те боялись что-ли - молчок... все боялись! Хозяин то у нас сам знаешь - строгий был, и год серьёзный 1937 год был, когда рубили... а началось, как Челюскина спасли, что для отважного лётчика советского, для Героя рубили. Но что будет, точно никто не говорил...
И вот один дён, когда волокли брёвны, стволы эти, они жа тяжеленные были, и танкетку эту, что вместо трактора приспособили, занесло на повороте у мостка... а стволы никак, упёрлись комлями в землю... распахали ж пока волокли, да волокли... ну, етот, который в танкетке, вылез, посмотреть, мол, что там такое, что его геройский танк и такую малость одолеть не может, ну, посмотрел, потом влез обратно в башню... люк-то не задраил и давай рвать с места... дёргал, дёргал, осерчал, сильно, видать, дал газу, и тросы все лопнули, али соскочили, брёвна покатились поперёк, а танк-то ослобонился и сходу в перила наискось и в воду! Аж, ахнуть не успели, кто видел!
--
А ты видел, Демьяныч, - не выдерживает Сенька
--
У, видел! Кто ж видел?! Боялись ходить все! Они ночами таскали материалы-то... А ты не перебивай, потому больше сказать правду эту некому... мы все поумираем скоро от ран и болезней - и всё...
--
А чё, если ты болезный такой, закладываешь?
--
Мал ты ещё сообразить, что только тем и держусь! После жизни такой... рази без моих рассказов ты знать что будешь об жизни?!
--
Сень, да помолчи ты! Дай сказать человеку!...
--
Вот, правильно... правильно, Ванька!
--
Говори, дед, говори...
--
Так тот танкистик-то, говорят, спасси! Это ему люк помог, что открытый был... он, видать, как воду учуял, сразу со свого места вверх пошёл... выплыл, говорят! Потому утром очень много командиров прибыло и даже водолаза привезли - только ничего не вышло! Там дно на пять метров в иле, и оттуда ничего не поднимешь!
--
Так и не подняли? Ну, хоть потом?!
--
Не то што - и не нащупали, значит, даже, говорю илу там восемь метров вниз...
--
А говорил пять! - подначивает Семён
--
Пять это у берега, а здесь все восемь... может, и с гаком... ну, натурально, говорят, судили... - старик замолчал и задумался, - всех говорят судили... и командира, и комиссара этого полка, и мальца этого тоже, вроде... тогда строго было... и на первоспитание выслали... это уж точно... какое ж время было! Вот мене тогда и назначили озеро сторожить!
--
Это чтобы танк не спёрли что-ли...
--
Э! Всё смешки вам сейчас... тогда ба так не сказали...
--
А ты, Демьяныч, не обижайся! Было и прошло... что теперь всю жизнь плакать...
--
Молод ещё! Не знаешь, что времена-то меняются, а что как опять нагрянут?
--
И ты пойдёшь доложишь, что твой племяш тут под пьяную руку языком молол, да присочинишь ещё чего, а?
--
Велят - и доложу! Меня с поста-то ещё никто не уволил!
--
Да, ладно Сенька, не задевай, дай послушать, что с домом-то было...
--
А что было! Въехал, кто надо и жил... мы не видали. Значит, большой начальник был... ворота сзаду, машина чёрная, въехала - закрылись, и до окон не доберёшься сквозь ельник... года два прошло - и тихо стало. Ещё до финской. Тихо. Кто по ягоды окрест ходил - там черничники богатые сзади, говорят что и колеи заросли травой. Значит не здили больше. Болтали только, что когда тухачевских с блюхерами и всех врагов взяли, етот вместе с ими пошёл заодно, а как на самом деле было не знаю...
--
И что?
--
А ничто. Теперя тридцать лет спустя наследники объявилися... хотят дом продать - дому-то хоть бы хны, даже щепа у забора не погнила, только заросла очень... а никто брать не хочет. Больно страшно в таком жить... говорят ещё, что является он порой - хозяин... проверяет, как да что... и у мостка никто не купается. Удить, правда, удят, а купаться нет... и то, часто крючки сжирает кто-то у мостка, будто срезает леску под водой кто, вот ей-ей... боятся люди...
Беру другой осколок, и резкий грохот закладывает уши, и всполохи взрывов, как зарницы, врываются в окна...
Я пятилетний ясно вижу: согбенные фигуры в морозно-туманном сумраке утра бредущие из серых дощатых бараков по тропе чуть заметно забирающей в гору. Несмолкаемый грохот вдавливает голову в ватник не по размеру, перепоясанный брезентовым ремнём, ноги притопывают сами по мелко дрожащей от разрывов застывшей земле... полигон не молчит ни секунды, и доходяги тянутся к проходной, чтобы кормить его стволами и снарядами. Они куют победу, эти тени, загнанные сюда роком, силой, законом или беззаконием - я не думаю об этом и не понимаю этого.
Они бредут, еле переставляя ноги по заново утоптанной, съузившейся после очередного бурана тропинке - ни охраны, ни шеренг под конвоем со страшными, натасканными на людей собаками, как показывают в кино - тут никто никого не охраняет. Нас всех и зеков, и вольных охраняют сопки на десятки вёрст вокруг, засыпанные многометровыми снегами, и ветра, шуткующие над простаками, уверенно вышедшими налегке по нужде до знакомого дощатого домика и через три шага понимающими, что главное сейчас же, пока, если ещё чернеется сзади крыльцо, вернуться обратно, хоть с полными штанами, ибо кроме белой, переходящей в чёрное мглы, ничего нет кругом...
Они падают лицом вперёд в снег по обе стороны тропинки, доходяги, кующие победу в тылу, падают от свирепого недокорма, от керосина вместо водки, падают и лежат налево и направо, как отростки страшной дороги, ёлочкой, головой к проходной, на запад, лежат несколько часов, пока их не занесёт и не заравняет метелью...
И вольные, живущие рядом, стараются не идти этой дорогой, а если необходимо всё же, бегут рысцой, не поворачивая головы и делая вид, что ничего не видят, чтобы никто не заподозрил их... в чём? Страх не разбирает этого "в чём", потому что не известно, может быть, их место уже обозначено здесь, чтобы заместить упавших...
Без забора завод, без собаки,
Круглосуточный грохот стволов,
Полигон. И чернеют бараки
Поутру без звериных следов...
Ни родных, ни вестей, ни конвоя -
Снег идёт, снег идёт. Снег идёт.
Всё, и мёртвое и живое,,
Здесь сохранно без лишних хлопот.
И сейчас мне кажется, что я вижу их тогдашним взглядом пятилетнего пацана: этого героя лётчика, не успевшего насладиться срубленным для него домом, откуда его втихомолку легче было брать, этого мальчишку танкиста, вынырнувшего из мрачной глубины немерянного придонного ила, этих начальников, пошедших вслед за ним, тоже в трибунал. Верно они были там, в снегах, где увидел их тот мальчишка, ещё не знавший, что проживёт столько и встретится с их тенями в том месте, откуда они канули в глухую зиму времени, тот несмышлёныш, несший уже в себе нестерпимую память, которой нельзя ни поделиться, ни убедить в ней.
--
И что же, Демьяныч, сторожишь всё...
--
Сторожу, - уверенно отвечает старик и начинает заводиться, - потому если вам, нынешним Россию доверить, проку не будить! Нет. Профукаете всё... без разбору... - И мне, прожившему половину советского мужского статистического срока, становится страшно...
--
Ладно, - говорит Сенька, - пойдём сеточку вынимать, давай, ребята, разувайтесь! С бредешком пройдём вдоль бережка, поботаем да сеточку вытянем, авось на ушицу будет! А ты Демьяныч поди вздремни пока, мы тебе, когда готово будет, поднесём - не обидим! Как ни крути, а с твоего позволения в озерке шарим, раз ты тут начальником! - он подмигивает нам и первый скидывает сапоги и закатывает штанины.
--
Тьфу! - серчает старик, - Я вам с исторической точки зрения...
--
Ладно, ладно... - прерывает его и тоже начинает кипятиться племянник, - слышь! Я свой интернациональный долг выполнил по полной! Свинцовый горох мне из груди повыковыряли, - вот теперь побалуюсь рыбкой, а потом расскажу тебе такую историю, что ты, Демьяныч, навовсе спать перестанешь. Как я. Понял? Сторож... твою...! Разумей: что тогда тут началось и теперь не кончилось... - он шлёпает босыми ногами по влажной тропинке и слышится уже издалека из темноты сквозь плеск, - Ох, водичка! Молоко парное!..