Аннотация: Две подруги которые вместе учились, разговаривают
Михаил Садовский
КАРТОШКА
Женщина вышла на крыльцо и остановилась. С высоты четырёх ступенек она осматривала близлежащую округу: всё было серым, будто этот осенний день пролил свой цвет на забор, спруты картофельной ботвы, опавшие листья на пустых грядках, голое поле и лес за ним, кучу проросшего бурьяном металлолома на опушке... Она предствила себя, стояещей, как вожди на трибуне Мавзолея, и усмехнулась...
Каждый год она жила на даче с апреля и до Октябрьских праздников, вот и привиделись ей по привычке, серые фигуры в шляпах и погонах на трибуне над своим мёртвым вождём... С молодости в эту пору нивесть откуда и по какой причине приходило какое-то приподнятое праздничное чувство - бывало: три пустых весёлых дня, общий стол в общежитии, студенческие песни, потом танцы, знакомые мальчики совсем другие, необычные... теперь уже и праздника этого нет, а внутренние часы напоминают...
Соседи давно разъехались. По субботам появлялись некоторые прибрать в доме, заколотить окна да увезти оставшиеся заготовленные на зиму припасы. А она всё сидела тут, и честно сказать, не спешила домой опять толкаться в тесной хрущёбе с дочерью и внучкой... если б не суставы... хоть до Нового года бы жила...
Дверь позади неожиданно распахнулась, и показалась голова крупной собаки. Она хакнула, отчаянно зевнула, облизнула языком морду, потянулась и всем телом встряхнула шерсть...
--
Ох, и спать ты горазда, Варька... - сказала женщина, и собака внимательно выслушала её, скосив голову и уставившись в глаза... - жрать то нечего... пойдём, милая, в лавку... отовариваться. - собака, совершенно я сно было, всё поняла и весело сбежала со ступенек. Для неё поход в лавку был большим развлечением. Можно было пообщаться с бывшими подружками и куснуть здорового лохматого кобеля, который каждый раз прилаживался к ней не ко времени... - Погоди... вот причиндалы возьму и почапаем...
Дорога была недалёкая, километра два с половиной сначала через поле потом по опушке, через небольшой лесок, который тянулся полосой вдоль железной дороги... только насыпь одолеть было трудно, а там совсем рядом зелёный сто лет знакомый домик... Окна новые вставили, зарешетили, дверь железная со щеколдой... да открыт ли... Катька, когда хочет приходит - сейчас какая выручка... местные на машинах из города всё тащут, а дачники разъехались давно...
Варька трусила впереди, останавливалась, выгибала шею, чтобы глянуть назад: хозяка шла медленно, опираясь на палку, каждый раз на вершок уходящую в размокшую землю, и поправляя плечом сползающую лямку сумки... потом они несколько шагов двигались радом, но как-то незаметно она снова оказывалась впереди и терпеливо ждала... У склона насыпи Варька остановилась, прижалась боком к ноге хозяйки, подождала, когда она ухватится за ошейник и стала, медленно переступая, взбираться по откосу. Камни осыпались и лапы проскальзывали, но она напрягалась всем телом и плавно тянула вверх, стараясь не дёргать руку, медленно поднимавшейся вслед за ней женщины.
--
Спасибо, милая! - услышала она привычное, когда они одолели склон. Потом они перешагнули рельсы и стали осторожно спускаться. Теперь хозяйка двигалась боком, приставляя верхнюю ногу к той, что ниже на скате, и которую собака подпирала своим боком... - ну, теперь закурить впору... да нечего...
Катька, слава богу, была на месте. Наружная дверь была распахнута и подпёрта, а сквозь вторую стеклянную пробивался свет...
--
Ой, Никитична! Ты всё не уехала, - она оперлась руками о прилавок и перегнулась вперёд, - Ты никак зимовать тут собралась... Варька, а ты куда ж смотришь?!А? - собака замахала хвостом. - Погоди! - продавщица вытащила из под прилавка свёрток, вышла, положила в угол и развернула, - на порадуйся! - собака посмотрела на хозяйку, будто ей неловко трапезничать одной, и когда та прикрыла на миг глаза и чуть мотнула головой, радостно принялась за дело. - Ну, а тебя чем порадовать?
--
Мне покурить сначала!
--
Давай покурим, подруга!
--
Здесь ведь нельзя, - возразила Никитишна...
--
Да, ладно! Если хочется - всё можно! Не веришь? Пойдём со мной. - Она приподняла полку прилавка, пропуская женщину, и наказала псу: - А ты сторожи! Кто придёт - вякнешь!
Теперь они сидели за столом в маленькой комнатушке и сладко затягивались...
--
А ты, небось, не ела ничего! - спохватилась Катька, - счас, кофию сообразим. - Она запустила кофеварку и снова уселась напротив... - Знаешь, иногда такая тоска берёт... и повыть некому... Ну, что мы с тобой других хуже! Учились нахрена! Грамоты эти все на работе получали... личное дело, трудовая книжка - будто не жили... мне бы ещё пять лет - и пенсия была 132 рэ...а теперь я чтоб заработать торчу тут со своим верхним образованием, которому никому ни на...й! Ну, правда?!
--
Жалеешь?...
--
Ой, как прожила, так прожила... а твои то что, совсем рехнулись?
--
Не знаю... а может, так и лучше, чем в городе задами тереться, слушать, как Нинка мужиков водит, и в окно глядеть целыми днями... не нужна я им... не-а... сперва полы мыла, чтоб заработать, потом регистраторшей пошла в поликлинику - не приведи господи... да, и то не держат теперь ноги целый день...
--
Давай лучше вот что: выпьем, чтоб не думать об этом!
--
Не...я потом не дойду вовсе... - возразила Никитишна, - итак еле телепаюсь...
--
Да ты чё, подруга... ой... и не думай...
--
Ну, в честь праздника если... по привычке...
--
Какого ещё праздника? - удивилась Катька
--
Ты что, забыла? Октябрьской революции...
--
А...- протянула Катька, - ну если... - она глухо матюкнулась, - Встретились мы с тобой - вот и праздник... поговорить-то не с кем... да и не о чём... за...ли совсем... Знаешь, Маш, я такая матерщиница тут с ними со всеми стала... а какая девочка была! Поцеловаться боялась... в музыкальную школу ходила, уроки, пятёрки... - только это теперь и вспоминаю... поглядела бы мама...- они уже не по одной выпили, и так хорошо им стало... - А ты что вспоминаешь? - вдруг остановилась Катька
--
Я то? Мне Васенька мой как Нинку сделал... так и сбежал... я на четвёртом курсе ещё была... а потом...экспедиции, теодолиты, отчёты, конференции, диссертацию писать начала...и всё сама, сама... за всю жизнь один человек только и погладил... - она усмехнулась, - знаешь, как-то раз говорит мне "Ты такая темпераментная женщина!" - а я ему говорю "Ага! Так ты ж меня на муравейник уложил!.." - они обе грохнули и смеялись долго отирая слёзы... - вот и мы тогда тоже гоготали, как сумасшедшие... Пойду я, Катя...
--
Ну, ладно... и мне надо... чего тебе грузить-то?
--
Ой, куда там...хлебушка да курева... я не дотащу много...
--
Знаешь, что... не дури ты! - перебила Катька, - Что ж я тебя отпущу так! Геночка довезёт! Она остановила рукой хотевшую возразить подругу и достала мобильный телефон...
Они сначала набивали сумку, потом укладывали провизию в пакеты, грузили всё в подъехавшего "козла", целовались, прощались...
Никитишна разомлела и от выпивки, и от неожиданного разговора, даже жалела, что вдруг так разоткровенничалась...
--
Это твоя машина, Гена? - спросила она, когда тронулись
--
Да что вы, тёть Маш! Я ещё не заработал...
--
Такой ты большой стал... огромный прямо...
--
Хм... это хорошо... по нынешним временам...
--
А мама, папа как?
--
Да живы, слава богу!
--
На пенсии?
--
Разве на это проживёшь! Вот калымлю...
--
А учиться? Ты всегда читал много...
--
Учиться да... вот заработаю на учёбу и начну - заверил он серьёзно, - Вера-то небось закончила уже...
--
Вера на последнем курсе... давно вы не виделись... а как дружили...
--
Это правда! Может, выучусь, опять дружить станем...а так, кому я без денег нужен?!
--
И куда же нацелилися?
--
На менаджера собираюсь... чтоб своё дело завести... теперь на кого хошь учись... абы гроши... вот заработаю и начну... Доехали... незаметно за разговороом...
День был похож на день, как капельки моросившего дождя.
Назавтра она снова стояла на крыльце и смотрела на серую округу. Потом надела ставший жестяным дождевик с капюшоном, вытащила из под крыльца сапёрную лопатку, вёдра и шагнула к огороду. Сначала она пыталась выкапывать картошку, согнувшись в пояснице, потом почувствовала, что долго так не сумеет. Вернулась к сараю, вытянула небольшую дощечку и бросила её под оба колена. Так она и работала, час, может, два... Время как-то застыло, заледенело, как и застывшие, скрюченные пальцы. Она не поднимала головы, не считала борозды, не останавливалась покурить, хотя очень хотелось, потому чувствовала, что стоит ей остановиться, распрямится, задуматься - и случится что-то ужасное, непоправимое... Слёзы уже давно непроизвольно и непрерывно скатывалсь по мокрым щекам, пряди выбившихся волос намокли и болтались перед глазами, как два тощих хвоста, а она всё не останавливалась и тупо вонзала штык лопатки в землю, выгребала из лунки картофельные гладкие яички и бросала их в ведро...
"Господи, Господи, как же хорошо было, когда нас студентами гнали в колхоз, как же весело... куда ушло всё... куда..." И слёзы ещё сильнее катились от обиды, холода и одиночества... Хотелось ткнуться головой вперёд в мокрую землю и больше никогда не подниматься...
Так и застала её Вера под дождём согнутую в три погибели между картофельных борозд. Охнула, подбежала и стала поднимать, тащить за тяжёлый, намокший плащ:
--
Ба, ну, Ба! - твердила она, - Ты сума сошла! Да брось ты эту картошку к чёрту... я вчера только с практики вернулась, Ба! Ну, вставай, Ба! Ну! Пойдём! Ну, дождик же... - и почувствовав, что её уговоры совершенно напрасны, плюхнулась напротив своими новыми джинсами прямо на мокрую замлю и заплакала, - Правда, же правда, ну, не веришь? Только вчера поздно вернулась... ночью... Ба, ну встань, пожалуйста! Я заработала, я тебе картошки куплю, сколько хочешь! Ну, встань! Брось ты её... - Никитишна подняла голову, смутно разглядела сквозь слёзы лицо внучки и еле просипела: