Аннотация: О настоящей юношеской любви даух молодых людей
Михаил Садовский
ЛИЛЯ
Вместе пели в хоре. Её все звали Зайцева. Полногрудая, круглолицая, соломенные волосы вразброс, и, когда альты вступали, он из всех различал её голос, мурашки бежали по телу, а потолок казался выше. Наверное, она старше, - он так решил. Может, оттого, что была старостой и всё время в делах - партии собирала и выдавала, собирала деньги на праздники, списки, кто поедет "на природу"... а он стеснялся, стоял во вторых тенорах и был счастлив, что поёт... Это не то что одному дома, когда никого нет, или на речке, на берегу, когда звук отталкивается от воды и течёт вместе с ней поверху в русле, не умещаясь в берегах, а потом на повороте натыкается на что-то, отталкивается и возвращается назад умиротворённый, широкий и непрерывный, в нём ни цезур, ни пауз, он будто наполнен единым дыханием, которое не прерывается, как у многотрубного органа... но и здесь в хоре - хорошо...
Они познакомились по необходимости:
--
Нефёдов, тебя ваш староста группы предупредил, что в следующий раз партии сдаём?! -подошла она и, не дожидаясь ответа, - Карл Орф - это не шуточки! Учти! У нас гастроли в марте... - и всё! Её уже не было - он даже не успел ответить...
Месяца два промелькнуло. А потом однажды они вышли после занятий вместе и завернули вниз к Манежной.
--
Ты к метро? - спросила она, - А кстати, как тебя зовут, а то всё Нефёдов, Нефёдов...
--
Меня Алексей. А тебя всё Зайцева, Зайцева... - она засмеялась, и он весь сжался невольно, сам не понимая почему, может, испугался, что она заметит, как у него от её голоса кожа покрылась мурашками...
--
Лиля, Лиля, - она будто захлёбывалась своим именем и не могла никак остановиться, продыхнуть...
--
У тебя такой голос... - невольно вырвалось у него
--
Какой? - она обернулась к нему и близко близко уставилась в глаза...
--
Грудной... красивый очень...
--
Да?! - Будто нарочно удивилась она, мол, а ты не знал? - У хохлушек у всех грудные голоса! - она опять засмеялась...
--
А чего у тебя фамилия не украинская? - возразил он
--
Хм... а правда? - задумалась она
--
У меня была одна знакомая украинка, у неё, знаешь, какая фамилия была?
--
Скажи! - она снова уставилась на него глаза в глаза
--
Дериволкова! - тут она просто закатилась, а он почувствовал, что у него не хватает дыхания, чтобы тоже рассмеяться вместе с ней...
--
Лиля, - он с трудом выговорил её имя и сам испугался...
--
Чего? - всё ещё не переставая смеяться, спросила она
--
А ты в какую строну на метро?
--
Я на Мещанской живу. Хочешь проводить? - опять глаза в глаза пококетничала она
--
Да? - обрадовался он, - Не может быть!?
--
Почему это? - будто обиделась она
--
Я тоже... - еле слышно пролепетал он, на Мещанской...- а ты веришь в приметы?
--
Верю. - вдруг совершенно другим тоном и очень серьёзно ответила она. И подтвердила сама себе: - Я верю... - они почти молча проехали все свои остановки - не хотелось перекрикивать дорожный грохот, а когда вышли на улицу, она, будто и не было перерыва, стала рассказывать, не оборачиваясь к нему и твёрдо глядя вперёд под ноги...
--
Бабушка говорила, что вышла однажды поутру во двор, а коза её любимая - Манька бодала ворота. Не просто рога чесала, а била в доски сразмаху, отбегала и опять била! Зло так, и прямо остервенела. Бабушка её еле оттащила тогда, а это примета плохая, зто Манька беду не пускала... да куда от неё денешься... и через полгода голодомор у нас начался, слышал про такое?.. Там, она кивнула головой куда-то назад. Деду удалось как-то вырваться, и он уехал на заработки, чтобы семью поддержать - пять ведь детей у них было... два года приходили деньги, а потом перестали... двое младших маминых братьев умерли... они потом узнали, что деньги приходили от деда, а их воровали... он, когда вернулся сам расследовал потихоньку - кто да как - бабушка боялась очень, что он счёты сведёт и его посадят. Мама рассказывала, что бабушка уговаривала его уехать... да ничего не вышло... в большие города они боялись, а в деревне жизни не было... как получилось - не знаю... видимо, боялась мама рассказывать, а может, и сама толком не знала, почему они подались в другую область, и там на самой границе жили... как началась война, немцы же быстро пришли, но бабушка с детьми успела в эвакуацию, а дед сразу ушёл в партизаны... три года партизанил, потом война кончилась, он поехал за бабушкой куда-то в Закавказье. Они вернулись в свою деревню, там даже дом сохранился. Деда сразу арестовали... до пятьдесят четвёртого он сидел, как бывший на окупированной територии. Представляешь? А как в партизанском отряде можно быть не на оккупированой... ну, а Сталин умер его через полтора года выпустили, и справку я видела, что не виновен, реабеллитирован... только ему это уже никчему было... он через два года умер...
И всё. Сестра мамина с бабушкой осталась, брат её в Харьков уехал учиться, а мама замуж вышла в Москву, да неудачно... так мы с ней и живём вдвоём... а бабушка молодец... ей под восемьдесят уже, а она всё сама, сама и в город переехать отказывается..."
--
А ты как? - она вдруг обернулась и близко-близко смотрела на него
--
У нас всё проще, наверное... дед воевал... как у всех... и не вернулся... и могила где-то в Польше... а бабушка вернулась из эвакуации и так и жила в своей комнате с двумя детьми... вот на Мещанской... потом она умерла, мамин брат в мореходку ушёл... как у всех, всё... а мы с мамой в той же комнате... квартиру ждём... - дом на снос пускают... а мне жалко... в пятиэтажке только извёсткой пахнет... да окна в чужую стену... у меня друг переехл недавно... а у нас всего двое соседей... зато сирень под окном и снегири зимой прилетают...
Теперь они сидели на скамеечке возле детских качелей во дворе её дома, как два истукана: чуть наклонившись вперёд и зажав сложенные ладони между коленями. Потом она обернулась по своей привычке и пристально уставилась в его глаза, а он слегка опустил взгляд и не мог оторвать его от ямочки на её щеке чуть повыше уголка рта...
--
Лёшь, ну, что ты какой-то...
--
Какой?
--
Я жду, жду... а ты всё никак... другой бы...
--
Какой другой? - вспыхнул он
--
Ну, просто... ты что никогда не целовался?
--
Только с родственниками на праздники...
--
Какой ты смешной... я же не про это... Ты что боишься меня? - она тихонько засмеялась, а у него от её голоса, как всегда побежали мурашки по спине. Он подумал, что наверное, и вправду боится её, не обычным страхом, как ночью, например, в лесу, но, так получалось, что вот она сказала про поцелуи, и он должен, ну, обязательно должен!.. А он устал от вечного "должен" - на уроках, на экзаменах, в хоре, теперь в институте... должен выучить, должен сдать, должен преодолеть... и всё время кому-то должен: матери, учителям, преподавателям, родине... Господи! Откуда ему взять столько, чтобы долги раздать? И зачем, почему? Как это вышло так, что он должен? Когда он успел набрать столько, что задолжал всем по гроб жизни? В восемнадцать лет! - Ты обиделся, Лёшь? - и она чуть тронула его за плечо...
--
Нет. Я не обиделся... - как-то равнодушно откликнулся он и почувствовал, что сейчас этим равнодушием отталкивает её, и что это катастрофа, конец, что будет плохо... и надо что-то немедленно сделать, чтобы исправить всё, не потерять её смех, ямочку на щеке, рассыпающиеся волосы...
--
А ты любишь петь? - вдруг вырвалось у него, и стало как-то неловко и пусто внутри. Она презрительно посмотрела на него и губы её скривились, но он уже не мог остановиться и опередил: - Нет! Я понимаю: ты в хоре поэтому... но не так, а вот, знаешь, когда вдруг так захочется петь, что невозможно удержаться! И не к месту вроде, ну, на лекции где-то, или в трамвае. Вдруг! Просто ужас какой-то до чего захочется, и не знаешь, что делать с этим, и мучаешься, думаешь - вот приду домой, скорей, скорей, закроюсь в душе и... а там ничего не получается - уже прошло, и всё... попробуешь: голос есть, звук идёт, а не поётся... у тебя бывает так?
--
Лёшь, ты чудной такой... я иногда тебя совсем понять не могу. Мне, когда хочется - пою! Чего такого... петь - это стыдно что-ли? А ты что певцом стать мечтаешь...
--
Ну, вовсе нет... хотя, знаешь, я иногда думаю, что вот это самое главное: чтобы хотелось очень! А то иногда слушаешь: красиво поёт и правильно, а что-то не то... я даже объяснить не могу... А ты?
--
Что я?
--
Ну, ты хочешь певицей стать?
--
Нет. Я хор люблю. Особенно детский... когда мальчишечки дискантами поют - у меня просто мурашки по коже!
--
Правда?! - непроизвольно вскрикнул он. Она опять пристально посмотрела на него и тихо-тихо сказала
--
Я хочу, чтобы хор мне пел... я вот только руки подниму и глазами покажу им, и такое чудо вдруг: ничего не было, тихо, тихо - и друг дворец прямо, понимаешь?
--
Я знаю, понимаю... ты поэтому в училище поступила... у тебя талант, значит...
--
Да, ладно - отмахнулась она, - Холодно, Лёшь! -она передёрнула плечами и тихо, как ребёнок спросила, ну, мне идти, - и тут его словно пробило, и он в один миг от этой совершенно незнакомой, не её интонации понял, какой он дурак, идиот, трухля и ни на что не годный человек, и что если он сейчас отпустит её, то никогда больше никого не полюбит, и никогда не сможет в жизни любоваться ямочкой на розовой гладкой, родной щеке, и никогда в жизни никого так и не поцелует, а только будет сидеть на скамейке и мечтать об этом, и ещё о том, как приедет на свою родную речку и запоёт во весь голос... нет, они вместе с Лилей приедут на его родную речку, он ей обязательно её подарит, и она запоёт, а он будет стоять рядом, и спина будет зудить от её голоса гусиной кожей, и звук будет ласкать его и дарить такую радость, как ничто в мире больше не может, а потом, когда она остановится, он вдруг выдохнет "Лиля!", и ещё и ещё раз, и всё громче и дольше будет звучат это поющееся имя, и все окрестности, повороты реки, и лесные опушки будут повторять его и возвращать ему, потому что нет ничего красивее и роднее этого звука.