Аннотация: Учитель музыки, чтобы заинтересовать своего уЧеника Рассказывает ему о любви Роберта Шумана и пианистки Клары Вик
Михаил Садовский
ЛЮБОВЬ НИКУДА НЕ УХОДИТ!
Моему внуку Илюше
Эти повторяющиеся субдоминанты никак не давали кончить, забраться, наконец, на порядком соскучившееся в долгом ожидании фа и закончить! Терпеть он не мог такие каденции и финалы!
"Прямо как у Генри Миллера, - усмехнулся он, - настоящий "Сексус".
И ещё ученик этот за спиной... зануда. Как учить его, если он не слышит?.. Размазня, как эта снежная каша на тротуаре. Как я его учить буду?.. Отказаться и не брать денег за прошедшие уроки, и всё... Вот возьму его в класс, и что? Потом четыре года вот так! Отворачиваться... А жить как? Если я брал за уроки, а потом к себе в класс - так ведь каких брал! Мне бы самому приплачивать за счастье учить таких дискайплз. Да-да, дискайплз, учеников. Микеланджело тоже этим зарабатывал...
Привезут на машине, увезут, обед с собой горячий... Так ведь век другой. Я из прошлого века, а сейчас другое время, совсем другое... Чего я к нему привязался? Ну что ему, тоже, что ли, за пять километров пешком трюхать в соседний посёлок, в клуб, где пианино... и телевизор к соседям проситься посмотреть? А у него мобильник да компьютер, и чего ему ноты переписывать в областной библиотеке, потому что их купить негде! Закажет - и пришлют по почте. А с диска сам компьютер ему партитуру распишет и напечатает ещё...
И чёрт с ним, пусть колотит! Мне тоже жить надо и дыры заткнуть. Конечно, похвалиться нечем будет... А может, и вовсе скажут, мол, постарели вы, дорогой Виктор Михалыч, ничего-то ваши ученики не показывают, конкурсы не выигрывают, медали не приносят, может, тяжело вам стало? Может... Нет уж, тут резон простой - пирог из одного изюма не бывает! Димка у меня есть, золотой парень! И Мариночка. А может, и из этого чего слепить сумею?.. Может, он, как я, настырный? Может, может... Только я всё сам... Бывало, сам услышал по приёмнику и не знал, как называется. Сам разузнал, где оно есть, пианино это, чтоб посмотреть только, не то что играть... Ну и мне повезло, что Эллу Васильевну встретил... Не встретил бы - и что? А ничего, другую бы встретил, обязательно! Так мне освоить это дело захотелось, ой! И слов-то таких не слыхал ещё: "исполнитель", "пианист"".
- Послушай, Паша! - обернулся он к сидевшему за роялем пареньку. - Погоди, погоди маленько... давай поговорим... Ты мне вот что скажи, есть у тебя... как бы это... вот чего тебе хочется так, что умереть готов, но чтоб сбылось? Скажи! Ну вот подумай... Ты не стесняйся, это не к уроку, а так вот любопытно мне! Ну... ну... ты чего плечами пожимаешь? Не знаешь? Или нет такого? А мне, представляешь, - он сел, опустил обе руки на ноги чуть выше колен и стал скользить ими вверх - вниз, вверх - вниз, - мне так играть хотелось, что я, бывало, как услышу рояль - по радио, конечно. Я ж деревенский, у нас никто не играл, ни в одном доме инструмента не было. Понятно, по радио... Как услышу, сдавливать рёбра начинает вот тут, с боков, и дыхания не хватает... А потом ночью просыпался оттого, что будто слышу рояль, и не пойму, то ли радио, то ли я сам играю... Слышу и вижу, как пальцы по клавишам бегают...
Вот представляешь... Друг у меня был, Юрка, сосед. Тот морем бредил! Чего ему море... оно от нас за тыщу вёрст было! Где он его видел, от кого слышал о нем? В книжках, что ли, начитался... А только море - и всё! Жить не мог без моря. Хоть и нет моря, а он и форму себе смастерил, и картами комнату обклеил вместо обоев, значит, и компас на руке таскал, и всяких словечек морских полна голова, и игры у него, пока мальчишками были, - всё о море. Не казаки- разбойники, не наши-фашисты, а всё капитаны, да какие! Он нам такие истории рассказывал о морских путешествиях, крушениях, о морских эскадрах и боях... До сих пор помню. Он когда рассказывал это, делился с нами счастьем своим, мы все за ним пойти готовы были, все! Про своё забывали - так увлекал нас! Просто как омут в реке затягивает: вот закрутит, закрутит...
Ты давай, послушай, что тебе Шуман говорит. Ты вслушайся, проникнись... Знаешь, у него тоже... Как сказать... Ну даже не мечта, а любил он женщину одну, девушку, а отец поперёк стоял, никак согласия не давал. Главное, и она его любила, только послушная очень была. Такая, знаешь, папина дочка! А я тебе так скажу: когда страсть у тебя есть - никого не слушай, только сердце... Он её так любил, с ума сходил, жить без неё не мог. И ждал, ждал год за годом. И рассказать некому, поделиться мукой, понимаешь... Вот он и писал об этом, писал... Не сочинял, а просто правду одному своему роялю рассказывал... Ты пойми, нет, так вслушайся, ну будто он друг твой и только тебе доверился! Ладно? Ведь это такая тайна!..
Вот погоди-ка, дай я сяду...
И, может быть, никогда в жизни он не играл так, как этому мальчишке. И не помнил уже, что играет, что в классе, что всякие мелкие сомнения и сделки с совестью не дают ему жить уже несколько лет, с тех пор как всё стало рушиться, да не само по себе, а под напором нахрапистых и пустых деляг, которым никакого дела не было до него, до его музыки, до его жизни, и не было дела до Юрки Попова, который прошёл все моря и обогнул все материки...
- Ты знаешь, - он вдруг оборвал игру и повернулся к мальчишке, - он в Москву приезжал! Женился всё же и приехал в Москву, а жена его была пианистка, очень известная, блестящая пианистка... И они в Москве концерты давали, она его произведения тоже исполняла. И я когда учился, здесь же вот... нет, не в этом классе, в крыле напротив, - я, когда мне Шумана готовить надо было, пошёл по городу, по тем местам, где они ходили, где жили, где музыкальные вечера давали, где на Москву-реку смотрели, где в Кремль заходили... Он дневник вёл, а Клара за ним записывала. Он не здоровый человек был... По-моему, он так любил её, что в ожидании надорвался... так и кончил дни плохо, совсем плохо. Да без боли ничего родить нельзя, милый! Ну постарайся, вслушайся... Садись вот, садись, я тебе поиграю... Потому что, если не заболеешь им, если с ним не заплачешь вместе - ничего не будет. А поверишь ему, и стиснет грудь, тогда... тогда... Да вот, слушай...
"Что сказали тебе, мальчик, когда вели ко мне? Я разбужу тебя, разбужу и заставлю плакать! Как я плакал, когда прибегал в клуб, а застывшие пальцы никак не хотели попадать на клавиши, когда слышал его боль и с ним плакал внутри, а не мог передать это пальцам и понимал, как далеко то, что я чувствую и слышу, от того, что слышат люди, когда я играю... И страшнее всего мне было, когда я видел, как морщинка сползает со лба на переносицу у Эллы Васильевны... Я разбужу тебя, чтобы ты увидел, как я зябну и сутулюсь, когда метель равнодушия подхватывает тебя, и становится широко вокруг и пусто внутри... Прихвати свою красивую папку, и пойдём со мной по метельной обочине дороги, сначала пять километров туда, на закат рано угасающего дня, а потом пять обратно, когда в звёздном ковше застывает небо! Пойдём, пойдём со мной. А чем ещё я могу доказать тебе, что стоять на виду у всех, положив одну руку на крышку рояля, а другую на сердце, и чуть наклонять голову, как говорят "да!", это и значит подтверждать, что ничего больше и выше нет в твоей жизни!
Слушай, слушай, раз пришёл - слушай... Два года я не подходил к роялю. Поздно начал и пропустил два года, потому что надо было работать, - так вышло, и матери бы одной не сдюжить... Сначала Элла Васильевна сердилась и посылала записки, потом пришла сама и стыдила, а потом поняла, что ничего нельзя исправить, и ушла. А я видел, как она расстроена, и незаметно поплёлся за ней, и видел, как она остановилась за автобусной остановкой, курила и плакала, и я тогда понял отчего и дал себе слово, поклялся, хоть трудно было мне поверить, что это из-за меня... Я вернулся, опять к ней вернулся, но мне было тринадцать, уже тринадцать...
Она положила мои ладони на свои и долго рассматривала мои загрубевшие жёсткие пальцы, а потом вздохнула и тихо-тихо сказала: "Работай! Всяко бывает... Работай!"
Ты должен услышать это! И поверить, как я поверил! И тогда мы пойдём по городу и, сами не зная почему, будем останавливаться у тех домов, где жил Шуман и играла его замечательная жена Клара, будем ходить по тем улицам, где они бродили, видеть то, что видели они, и восхищаться тем, что их восхитило...
Потому что на самом деле любовь и боль никуда не уходят, и звуки никогда не умирают, а только затихают и вечно ждут момента, когда их снова услышат...
И я должен рассказать тебе об этом, обязательно, так рассказать, чтобы ты поверил и услышал, потому что когда-то люди научили меня понимать и слышать это".