Аннотация: Хирург оперирует только маленьких детей. Вспоминет, как его спасли в блокадном Ленинграде
Михаил Садовский
НАСТОЯЩАЯ ЖИЗНЬ
Однажды перетечёт боль из тела в тело безо всяких проводов и катетеров, и остаётся это в памяти на долгие годы, и никогда не бывает неоплатным.
Сейчас он вышел в распахнутую перед ним дверь палаты и нёс на перевязку этот маленький живой комок раскроенный и сшитый им заново, как самое дорогое и самое необходимое на свете. И наполняло его не своё взрослое, потное, заработанное, заслуженное, верное - не своя победа над болезнью этого мальчишки, не уверенная радость, что теперь он будет жить, а то, именно то, что чувствовал этот мальчишка, тесно лежащий на его руке и прижатый к груди. Он чувствовал его тепло, его сердцебиение и его неосознанную ещё сквозь страх боли непробудившуюся, но подступающую радость, не от чего-то, а просто так: от жизни, от ощущения тепла груди к которой он прижат, от надёжной твёрдости руки, на которой он лежит, от сложного запаха пота, одеколона, больницы и дыхания того, кто нёс его совершенно непонятно, куда и зачем...
Человек, стоявший у окна в широченном елизаветинских времён коридоре бросился ему наперерез с воплем:
--
Что, доктор, плохо!? - но наткнулся на протянутую поперёк руку и мощный бюст сестры Марины:
--
Музччина! Разве так можно?! Максим Алексеевич всегда самых трудных после операции сам на руках на перевязку относит! Вы что не знаете? Успокойтесь! Всё, всё хорошо будет... - а он шёл отрешённый и сам перенесенный, как всегда в тот самый миг, как почувствовал тяжесть живого спасённого тела у себя на руках, в далёкий год своего детства страшный и прекрасный...
Он снова непостижимым образом был там, в кольце бесконечной блокады, в ясном до мельчайших крупинок дне - ясном, морозном и последнем... время оборвалось с грохотом, засыпало его обломками и заволокло пылью. Оно кончилось внезапно, не оставив даже мгновения на последнюю мысль, на прощальный крик или взгляд...
Он шёл, выгнув спину и отведя назад плечи, чтобы сместить центр тяжести и облегчить себе ношу. За ним спешила сестра, кресло - каталка чуть впереди сбоку шуршало колёсами по натёртому полу, жужжал голос "Максим Алексеич, Максим Алексеич, ну, тяжело же! Давайте, посадим его! Довезём... Максим Алексееич". Он не слышал, он сам был под наркозом времени и чувствовал точно то, что почувствовал тогда, возвращаясь в мир, из которого, казалось, ушёл навсегда: твёрдость руки, на которой лежит и теплоту плотно прижатого к его телу тела. Потом заклубились запахи, возникла тупая боль от сотрясений каждого шага и пробился в сознание смысл парн`ого, омывающего лицо выдоха - "Всё, всё, всё... потерпи чуток, теперь всё хорошо будет!"
Это так навсегда осталось в нём благодарной и неколебимой памятью, что самого его удивило много лет спустя, когда после первой самостоятельной операции, он пришёл в палату, склонился над "своей" смешной носатой девчонкой, остановил хлопотавших сестёр - "Я сам!" - поправил ей локон, сбившийся на глаз, и, бездетный ещё, ловко по-отцовски, подсунув ей под спину наискось от плеча к лопатке руку, поднял её и прижал к себе. В тот миг это было самое родное, самое близкое, самое необходимое для него, что могло быть на свете! И к нему неожиданно вернулось то его давнее блокадное ощущение, вернулось и ошеломило! Он не знал, что оно хранилось в нём, не знал и не мог испытать, как оказалось, именно до этого мига, когда чужой спасённый им ребёнок прижался к его груди и ощутил то, что он ощутил тогда! Эта девчушка неожиданно и щедро вознаградила его!
Теперь это ощущение возвращения в жизнь требовало повторений! И каждый раз, когда заканчивалась операция и потом состояние мальчишки или девчонки позволяло, он брал их на руки и сам нёс на перевязки, оттесняя в них страх боли, передавая им что-то важное своё, защищающее и обещающее и испытывая потому такое наполнение счастьем, которое сравнить было не с чем. И сколько бы раз ни повторялось это, хотелось снова и снова дожить до этого мига, хотелось снова и снова прожить его, снова и снова - всё сильнее и сильнее.
Он оперировал только детей. Маленьких, крошечных, больших, подростков... интуиция, какое-то нутряное чутьё выручало его в трудные моменты, когда раздумывать нет времени, когда счёт всего на чёт и нечет, на чёрное и белое, на быть или не быть. Кто-то считал его победы удачей, кто-то талантом, кто-то хорошей школой и опытом, а он не задумывался и знал эгоистично, что должен обязательно в конце своей работы испытать ещё раз то самое несравнимое ощущение возрождения, без которого уже не мог жить, и щедро дарил это чувство всем, ради кого старался, а громко говоря, ради чего жил на свете!
Господь дал ему сердце и руки для счастья других и потому: самого себя. Господь порой забывал о нём. Тогда он умирал с каждым ушедшим. Казнил себя. Проклинал свою долю. И верил, что это не случайно, что скоро сам уйдёт и там (где там?) ответит за всё: за дерзость вторжения в чужую жизнь наперекор судьбе, за самонадеянность исправить сотворённое самим Всевышним, за эгоизм желания ещё раз испытать счастье на краю обрыва - за всё, что дерзко мнится возможным в подаренном каждому ненадолго суматошном и бренном существовании...
Он будто уже не принадлежал себе! Его, независимо от него самого, держали удачи, а об утратах будто забывали! Это тоже мучило его, щемила совесть, а его добивались, ждали в очередь его рук и его умения, что даже угнетало его порой и требовало крикнуть: "Да что вы! Ну, чем я лучше?!. Не ошиблись? Погодите!?"
"Господи, - вопрошал он, - за что ты так испытываешь меня? Зачем мне эта судьба и эта доля? И я бы мог спокойно жить своей семьёй, тачая сапоги или крутя баранку?! Ведь сказано в писании: "Что делалось, то и будет делаться...". Зачем же ты велишь мне тешить свою душу, и не гордыня ли это, которую ты казнишь и осуждаешь?!" Но Бог молчал и дарил ему в ответ только время. Это время лечило и совестило его и опять возвращало в ту же жизнь, на стезю, с которой ему, видно, не сойти было никогда... "Если Он так спасал меня и дарил столько надежды и радости, - утешал он себя, - значит, это не случайно! Избавил от смерти и сиротства, снова соединил с матерью, которая осталась за кольцом, когда меня вывезли на Большую землю с госпиталем, и дал именно это образование, а не другое! Я не клялся никогда в ответ на своё спасение спасть других - и в мыслях не было! Но так вышло! Не по его воле? Да, мне казалось просто, что это благородная профессия и хороший труд... Это теперь я не представляю, что мог бы существовать иным способом, а ведь карты не краплёные были, и не играл я в русскую рулетку... Хм... тогда на Литейном мосту в ноябре мне казалось, что это самое лучшее, что я могу сделать - соединиться с этой водой... все мы из неё вышли, и уйти в неё надо без оглядки и горьких хлопот... Господи, и ты же ведь остановил меня! Я знал, что ты есть. Всегда знал. Не в поповской церкви, конечно, не под размалёванными сводами с визгливыми воплями шамкающих старух, но тогда лишь понял, что ты, Великий, внутри меня! Господи..."
Ему казалось, что он столько отдаёт себя каждый раз под этими горячими лампами в объекивном и равнодушном свете, где нет за кого и что-либо спрятаться, где ты весь насквозь и наружу каждый раз, где видно, как от тебя убывает и с каждой твоей победой и тем более неудачей, где часть тебя перетекает в каждого страждущего, чтобы спасти его - ну, как тут не истощиться, не истечь, не утончиться и не исчезунть?! Но жизнь необяснимо возвращала силы и дарила годы - и не было ни возможности, ни смысла распорядиться ими по-другому...
Это так чинно и стремительно текло в мыслях на расстоянии тех сорока шагов от палаты до перевязочной и обратно, что пространство расступалось и образовывало кокон вокруг него пока он не освободился от ноши, укладывал мальчишку в кровать, давал распоряжения на ночь, молча стоял над ним несколько минут и потом с улыбкой обернулся к своим помощникам, сёстрам, нянечкам и отдался весь их заботам и деловитым хлопотам...
--
Мариночка! - попросил он, - позвони домой, что я пешком пойду... через часок буду...
--
Максим Алексеич!- деловито по-женски возражала Марина, - слякотно на дворе. Лёша у подъезда стоит, ждёт. Вы устали - поздно уже...Лучше вам поехать...
--
Ладно, ладно! - согласился он, - Ну, ты позвони... а я пойду переоденусь...
В сумраке раннего вечера он поёжился, поднял воротник пальто, надвинул на глаза кепку, сказал подкатившему Лёше, что пойдёт пешком, и медленно двинулся по Суворовскому в сторону Литейного.
Никто в больнице не знал, что сегодня именно "тот" день, тот самый, и он обязательно пойдёт на "то" место... на то самое место, с которого началась его настоящая жизнь.