Чужой мудростью не проживёшь, конечно, а всё же... мимо церкви каждый день два раза: туда и обратно, - на работу и домой... Стены обшарпаны, купола облезли да и попик такой неказистый с красным лицом в жёванной рясе и сапогах. Видно, и ему не сладко в этом мире... Да и вообще: "религия - опиум для народа" - так учили, задолбили в классе на всю оставшуюся жизнь, а что плохого в этом, не сказали... Раньше - то не задумывался - чего формулы проверять! А теперь, как припёрло, как прижало... всё Господи, да Господи... вроде и смысла никакого в этом и не обращаешься вроде ни к кому, а с языка всё слетает само собой... Господи, да Господи... сплошной опиум! И как он туда попадает? И зачем? Сам собой... а вроде выдохнешь - и легче становится. Что ж вот старушки к храму тянутся - дорогу не забыли, что с детства им показали? Так уж и совсем, гляди, которые в тридцатые родились, когда крушили и веру, и храмы, и крамолой объявляли перед иконой стоять... может, из них атеисток сделали в классе! Самих галстуками не додушили, а уж на Господа то воздуха не хватило... это ж полной грудью только сказать можно: Господи... попробуй хоть шепотом: Господи... может, часть боли своей с этим выдохом уходит из тебя?! Куда? Не в том дело, а легче становится от этого опиума! Легче! Душе просторнее... Алексан Сергееича вот, когда мучался он от раны смертельной, доктор Арент опиумом спасал! Боль снимал. Это ж Пушкин! И когда было!!! Никаких тебе тогда анальгетиков, таленолов, тройчаток-пятичаток... Опиум! Точно определил кто-то, значит, - раз помогает, стало быть опиум. А для народа почему, какой скотине это на ум взбрело? Гнобить за что? Блажь подлая, лживая... Если столько веков вера живёт, да церкви стоят - это что ж, все до нас дураки были!? А один умный всё повернуть решил, сука!
И вошёл я под аркой сквозь двери скрипучие под взглядами старух колючими на незнакомца... свечу купил Божьей матери поставил, и встал под куполом... как старик учил:
--
Войдёшь в храм, Егор, и встань аккурат под куполом. Стой и проси Господа...
--
Да, я ж не крещёный, Дмитрий Антоныч!
--
И что? Господь, всем Господь - греха в твоей просьбе нет: не богатства просишь, не благ земных, - исцелеления... да не себе ещё! А за сострадание грехи списываются...
--
Так он не услышит меня... Господь...
--
Не кощунствуй! Он всех слышит и видит всё... и тех, кто без гордыни, а по крайности просят, всегда привечает и всегда им помогает...
Ладно. И стоял я, задрав голову и закрыв глаза... "Господи, Господи... столько вынести довелось - никогда не просил помощи! Ни куска хлеба, когда от голода пух, ни воды глоток, когда от жажды усыхал, ни избы вершок, когда от стужи костенел... Помоги теперь! Господи! И стыдно мне просить тебя: все только просят, просят - не приносят... да полны-ль закрома твои? Не последнее-ль отнять хочу? И в веру я не повящён, и в купели не крещён, и в мыслях не доверчив... а прошу тебя, потому что ни идти некуда, ни просить некого... ты прости меня и уважь, коли можешь, а нет - не серчай вовсе! Если и нарушил я порядок твой - не по злобе, по нужде великой..."
Как оно двигалось время, и сколько стоял я так - ничего не видя, ничего не слыша - не знаю. Кашлянул кто-то рядом. Повернулся чуть - стоит этот попик рядом, которого много раз на улице возле храма видел, и не такой он маленький и плюгавый вовсе тут... нос, правда, красный в прожилках весь и щека, а так - и ростом не мал, и лицом не противен...
"Ну, Бог-то всем явиться не может, - подумал так, - он, правильно: через своих доверенных действует..." И пошла у нас ним беседа. Мирком да не спеша. Как мы в доме у него оказались, ни за что бы объяснить не мог... и бутылка уже ополовиненная на столе, и капустка в миске, и матушка незаметная такая, что сказть про неё нечего - есть и всё! Мне бы, конечно, свою беду ему поведать да спрсить, как лучше к Господу обратиться, тем более, что не крещёный я и к вере никакой не приписанный - не удосужились сознательные родители... или от страха пропустили эту страницу в биографии моей, а вот теперь: зря - высняется... Но видно, у него у самого наболело так, что он мне, как исповедуется вроде, чувствую... ну, и слушаю, слушаю... чужую беду на свой ус мотаю...
И выходит такая история, что опять, прости Господи.
"Во флот забрали мальчишкой совсем. Семнадцать было. Я метрику себе выправил на год старше, чтоб на трактор пустили - жить же надо было. Ну, а там в береговые попал, да под сапог к старшине... Зюзиков... век не забуду... конечно, я чего умел - ничего... семь классов... да сельской школы... вот и все университеты... ну, и стал он измываться, под денщика себе приспособил... а каков поп, таков и приход... и остальные следом... "Салага, да салага"... а места там суровые, северные... нарочно от дома подале служить посылали, зачем уж, не знаю - привычка такая у власти была... ну, короче, измывались... а и пожаловаться кому? Гарнизон за колючкой. Полверсты - тундра, полверсты - скалы и море во льду. Старишина - царь и бог, прости Господи, что поминаю всуе... полгода терпел я... исхудал - еле ноги волочил... и домой написать боюсь, ибо читают, псы, все письма читают. Напишешь - ещё хуже станет! А куда хуже?! И не по доброму делу привязался раз ко мне этот Зюзиков... не к столу будь сказано, прохватило меня от пищи негодной. А гальюн на улице, понятно, у меня дежурство, а я каждые десять минут на очко скорей. Ему бы в лазарет меня, а он взъелся, что симулянт я и нарочно отлыниваю, да курить бегаю... ну уж на губу бы - хоть оттуда все потом в лазарет попадали из срырой ямы этой с крысами, а он меня в гальюне и запер - сиди, мол, наслаждайся, раз тебе там нравится... а на улице студёно... Забыл, наверное, может и правда, как на суде говорил потом... меня чудом хватились и оттуда в лазарет закостеневшего приволокли... ну, обморозился весь... лицо щекой примёрзло к доске - обоссаное же всё, - во глянь, - и он повернулся щекой с жёванной красной кожей, - и руки тоже, ногти потом почернели все и сошли напрочь - совсем... и воспаление лёгких, короче, на ладан дышал я - точно. Перепугался страшина что-ли, пришёл проведать, да успокоить, что, мол, раз беда такая случилась, похлопотал он насчёт госпиталя, и пришлют за мной медицинской службы вертолёт, и всякое такое... а мне-то уж всё одно было... я знал, что помру, так он, скотина, хотел сбыть меня, чтоб не у него на территории, чтоб его не тянули потом к ответу... он говорит, говорит, а у меня всё плывёт перед глазами, да больше не от температуры, хоть и за сорок она, а от ненависти - не мог я его рожу видеть... стал я заговариваться, бормотать что-то, а он не слышит и наклонился ко мне - ну, весь такой испуганный... как вышло не знаю: ухватил я за шейку графин с тумбочки, наполовину он с водой был, и что есть силы его по кумполу... он отключился, и я, видно, весь свой остатний запас истратил - тоже - будто нет меня... очнулся - где? Что? Никакого понятия... ну, мне потом подробно всё в обвинении написали, что искалечил я его, глаза ему повредил стеклом, графин-то вдребезги... ну, а он чист, как голубь. Меня пожалели - только два года припаяли...а мне уж всё равно... сидеть-то даже лучше, чем служить было... а когда вышел со своей анкетой новой - ну, только обратно за колючку. А больше нигде мне места во всей России не находилось... год мыкался... домой не могу - куда с такой писулькой! На шею к матери? Отец помер... а на свете никого больше. Никого.
И тоже вот случайно так забрёл я в церковь... погреться просто... не ждал я от Господа ни помощи, ни прощения - ничего мне не надо было... устал очень... Ну... ничего ... не без добрых людей земля наша... Отец Георгий в церкви углядел, к себе повёл - ничего не спрашивал: "Живи, говорит, чадо, потому что вижу - худо тебе!" День, другой, две недели к ряду. Отъелся я, и стыд гложет, что дармоедствую... я ему говорю, мол, батюшка, что ж вы меня не спросите ничего, или документ какой... может, я со злым намерением вторгся, может вор лихой, може... а он только покачал так головой сожалеюще, значит, и говорит: "Видно мало ещё тебя жизнь обкатала!" Ну, тут меня заело, да и выложил я ему всё, как есть, как на исповеди - всё как на духу! Первый раз. Говорю, а сам удивляюсь - откуда и слова такие, и подробности, и зла нет уже - будто книжку чужую пересказываю. А он только слушает и головой кивает, мол, всё говори - давай, давай, сбрось, что наболело - легче станет...
И правда, легче стало...
А потом он говорит мне:
--
Учиться тебе надо! - а я ему
--
Куда ж мне учиться? У меня семилетка только... - А он:
--
А ты не тушуйся... ты семь классов в школе осилил, а потом за три года сколько? Там уж такой аттестат у тебя получается...
--
Да, говорю... аттестат на тюремной бумаге...
Ну, и слово за слово... заниматься он со мной начал. Очень грамотный человек был, цаствие ему небесное! В семинарию подготовил, письмо туда сам написал, видно авторитетный человек он был, так, мол, и так, что мол, из таких вот, которые хлебнули, и получаются настоящие пастыри... А мне-то очень любезно это было. Не хотел я больше в миру жить. Никому не верил больше... никому: ни властям, ни л`юдям... никому... а вера в нас всё равно заложена - это от природы так, от Творца... можно её на многих разделить, разбазарить, а можно одному посвятить - она от этого только крепче станет... почувствовать, кому, почувствовать...
Мне повезло. В церковь дверь любому открыта, а в веру... если только не врёшь себе самому... Творца всё одно не обманешь, словами не запутаешь, дарами не умаслишь... а обман в этом деле всегда на тебя же и обернётся... и власть эта волчья, что веру крушит и храмы рушит, сама под их обломками погребена будет... и скоро... вот увидишь... мы-то доживём ещё..."
Мне бы много его спросить тогда... да, честно сказать, струхнул... ещё ко всем бедам мне и слова его... в страхе все жили... и старпёры в президиуме на съездах все на местах были... те, что народу опиума жалели, чтоб ему дышать легче было...
Может провокатор он, думал, мало ли их в Большой-то дом записочки слали после исповедей да разговоров по душам... в народе зря говорить не будут...
Теперь будто бы смешны страхи эти, и за себя стыдно - не поверил человеку... как мне не верили. Привык... А тогда страшно было, и больше я в этот храм не ходил, и дорогой другой на службу ездил... только слова старца мудрого отца Георгия с годами мне всё понятней. Вот встану перед зеркалом дома, всмотрюсь в себя и выдавлю без жалости: "Мало, видно, тебя ещё жизнь обкатала..."
И то... случайно дороги не сходятся, и жизни людские просто так не пересекаются... может, и меня в ту церковь занесло судьбой не случайно, а прислушался бы я к душе своей, напитался бы опиумом, что для народа, и жил бы сейчас в согласии с самим собой.