Аннотация: Рассказ , основанный нв курдской легенде
Михаил Садовский
ПРЕДЛОЖЕНИЕ
Было непривычно уютно - ей было тепло и тихо, так благостно лежать, прижавшись к нему всем телом и закинув руку поперёк груди на его шею... и внутри тихонько тикало: "Неужели правда? Неужто так бывает?"
--
Ау-у! Ты улетела куда-то... куда ты вдруг исчезешь? - пошевелился он
--
Нет-нет, что ты! Я здесь с тобой... не привыкла ещё, что так бывает
--
К хорошему-то привыкать не надо...
--
Нет... знаешь, я ещё девчонкой совсем прочла рассказ у Бунина "Молодость и старость", там старик ему притчу, легенду курдскую пересказывает... и я бросилась её искать - правда ли это, или Иван Алексеевич сам придумал?
--
А какая разница?
--
Ой, большая! Понимаешь, если притча старинная, - она века мудрости в себе накопила... если б неправда была - она бы умерла, затерялась, погасла...
--
И что?
--
Только ты не смейся, ладно, что с такой дурочкой, нет - с дурой связался...
--
Так даже слаще и проще... - возразил он
--
Ну, вот - протянула она разочарованным голосом и приподнялась, опершись на локоть... - я с тех пор, понимаешь, всю свою жизнь по ней проверяю...
--
Так что за легенда - не помню я такого рассказа...
--
Да он неизвестный, только избавиться от него никак не получается...
--
А зачем, Господи! Ты живи, как живётся.и...
--
Нет. Страшно очень... бывает... - что-то невидимое пролетело над ними. Она снова опустилась на постель, плотнее прижалась к нему и отвела взгляд... - Отец погиб в год моего рождения. Я его вовсе не знала. Так, по нескольким фотографиям истёртым довоенным представляю, как с детства его придумала... Мама тоже недолго протянула после войны... мне десять было, когда сиротой осталась. Ну, бывает всё полосатое - я сразу в другую семью попала. Тётка, матери сестра родная, не позволила меня в в детский дом сдать и к себе взяла. Я её по имени звала и на "вы"... А муж у неё чудной был... учёный, странный, как в кино показывают - такой "не от мира сего"... Я его вовсе никак не называла. А по-правде сказать, не успела просто. Я, как переехала в их город, ну, сюда, значит, это ж далеко от меня было... полмира для меня, как перебралась, месяц не прожила - его забрали ночью. И все будто чокнулись - там же семья большая была. Наташа и трое моих двоюродных братьев. Всё тоже затихли... Просто невозможно было представить, во-первых, за что? Он филолог был - какие там секреты он мог продать английской разведке? Тогда почему-то всё англиской разведке продавали. Может, из-за Черчиля - не знаю... А потом: как это Николай Петрович и тюрьма. Это было настолько нелепо, настолько невозможно представить его где-то, совершенно неприспособленного к быту, такого рассеянного растеряху в переполненной тёмной камере на нарах или в зимней тайге на лесоповале.. Ну, никто не верил, конечно, даже в то, что это произошло! Тётка будто умом тронулась - по ночам бродила по большой по тем временам трёхкомнатной квартире, заглядывала во все углы, словно, как в детской игре в прятки, хотела обнаружить своего мужа первой и зас`алить. У них традиция была: воскресный обед общий - стол круглый, скатерть... она ставила для него тарелку, клала приборы по обе её стороны, наполняла жидким, пустым супом... совсем пустым - в нём не то очистки какие-то плавали в воде, не то остатки... они ж обеднели сразу страшно, как его посадили... а потом...потом, совсем остывший суп этот, когда поели, делила поровну между детьми, а себе ничего не оставляла... ни капельки...
--
Это мы проходили... только не в школе... все так жили...
Наверно... и всё очень часто неожиданно происходило в те годы, вспоминается: будто сидишь за монтажным столиком и крутишь ленту памяти...
Сталин, как умер, Николай Петрович вернулся почти сразу... такой... ну, совсем другой за два года... совсем... потом братья уезжать стали на учёбу... не хотели в своём городе жить... городок маленький - все всё знают... не хотели. Они погодки были... разъехались... и на удивление: все с первого раза в институты поступали... головастые были, способные, может, талантливые - не знаю... А когда время подошло мне школу заканчивать... Наташа с мужем усадили меня для "серьёзного разговора" и только одно сказали: "мы тебя никуда не отпустим", - вот и весь разговор такой вышел... Ну, я осталась...
--
А рассказ-то, легенда тут причем?
--
Ты слушай, слушай... я тоже с первого раза в институт поступила... только на вечерний... врачом стать мечтала. Тогда фильм был про врачей "Коллеги" - ну, я как посмотрела, вообще в эту профессию влюбилась - романтика такая, герои.. актёры замечательные играли. А чтобы поступать в медицинский, нужна была практика... в больнице работа или что-то вроде. Вот я и пошла санитаркой в хирургию - не хотела больше чужой хлеб есть, а вечером училась...
А потом поняла, чтобы стать врачём, "как следует", надо на дневной и с трудом перевелась... там в институте наш главный хирург преподавал - помог мне... Тяжело было ужасно... ещё подрабатывать бегала - уколы делала на дому, банки ставила, в аптеку летала - ухаживала за больными. Деньги же нужны были... Наташа с мужем как-то одряхлели быстро, когда все разъехались... Его-то ещё работа, профессия держала, а она - совсем сдала... ухаживать не за кем, ненужной себя почувствовала, а раз ненужна... всё же от головы идёт, что внушишь. Четыре года я за ними ходила... они ведь ещё раньше сдали, только на нерве держались, а как отпустило маленько - оправиться не сумели...И выслушивала их, и массировала, и компрессы, уколы, а, главное, всё же старалась подбодрить, - мол, самое страшное позади.. и детям надо дать учиться, не огорчать понапрасну... ну, как у всех...
--
Слушай, Танюша, просто идеальная ты ангелица, а легенда-то при чём тут...
--
Легенда? Это вот самое страшное. Обещала она мне, что первые тридцать лет человеку на радость даны. Понимаешь?
--
Ну?
--
Я не то чтобы ждала какую-то особенную радость... а просто хоть выспаться... я ж внутри-то не повзрослела... так вот девчонкой осталась... а сколько надо, чтоб девчонке порадоваться... оглянулась: двадцать четыре. Диплом на руках. И... просила комиссию оставить в городе, чтобы за стариками ходить - не-а... и слышать не хотели. Комсомолка, молодой специалист, три года должна отработать, государство тебя кормило, учило... в Кулунду заслали...
На похороны Николая Петровича опоздала из-за нелётной погоды. Три недели - положенный отпуск пробыла с Наташей, уговаривала съехавшихся братьев не оставлять маму одну, забрать, кто может с собой, но ничего не вышло. Она только и твердила: "Я с Колей останусь..."
А когда вернулась домой, уже двадцать семь стукнуло. Мужа в далёком краю среди передового гегемона человечества себе не присмотрела. Родить абы от кого тоже не решалась... всё стояла у зеркала, рассматривала себя и думала:
"Что ж они, древние мудрецы, ошиблись что-ли? Ну, какие ж тут радости первые тридцать лет жизни, что Бог отпустил человеку? Где же они? Тридцть кончаются, а радости-то и не начинались! Господи, думала, или ты не слышишь меня? Или я, дура, не так поняла что-то? Или дура, что поверила?!" Ты, может, смеяться будешь, а меня это никак не отпускало. Дальше-то больше - положено мне было начинать вкалывать...
--
Не понял?
--
Что ж не понял! - она вдруг села на кровали и запахнулась простынёй. До тридцати Господь весёлую жизнь обещал, а после пятнадцать лет - вкалывать! Он ишаку предлагал тоже тридцать, когда сотворял его, мол, тридцать тебе отмеряю, но ты учти: вкалывать будешь, и все тебя погонять палкой будут. Ишак - не дурак! Отказался. Сказал, мол половины хватит... вот эти пятнадцать ишачиных прибавил Бог человеку... а я и думала: куда ж мне ещё больше ишачить? А я что до сих пор делала? Ну, что говорить! В Кулунде сладко было, а тут и того лучше: восемь часов по этажам в пятиэтажках, а потом...
--
Ну, ты совсем сгущаешь!
--
Сгущаю? - удивляясь себе, возмутилась Татьяна, - да у меня от зарплаты половина оставалась! Знаешь почему? Я в магазин не попадала купить себе чего-нибудь! Да и что купить было... но не в этом дело... Медсестра у меня была в поликлинике... Зинаида. Уговорила она меня как-то на майские с ней в деревню поехать... хоть отдохнуть три дня, подышать, поспать... ну, мы поехали, а у неё там бабка жила... по нашим меркам - старуха. Ито сказать ей за семьдесят хорошо было. Зубов нет. Разогнуться не может, и главное, лицо, как пирог с начинкой: всё потресканНое и что-то вылезает во всех местах из под кожи - бугорки каие-то, опёнки, бородавки, пятна... И я, как увидела - оборвалось у меня внутри всё! Ну, зачем, зачем я поехала?! Ничего менять нельзя - пусть катится, как есть... правильно ты говоришь...
--
Вот видишь...
--
И страшно очень... - перебила Татьяна...
--
Опять страшно! - в свою очередь не утерпел он, - с чего бы? Старуха и старуха!
--
Не-ет! Так по легенде и выходит... что если ты перевалишь за ишачьи пятнадцать и потом ещё за собаку столько же, станешь похож на обезьяну...
--
Ты впечатлительная очень... - он попытался повернуть её лицо к себе и поцеловать...
--
А у меня сейчас собачьи годы как раз наступили...
--
Не понял?
--
Собачьи. Ишачьи пятнадцать пролетели. Теперь собачьи - тоже пятнадцать. Положено мне добро нажитое, когда горбатилась, охранять, беречь, на всех кидаться... собака-то ведь тоже от половины отказалась. А всё нам, людям выпало! А я что накопила? И лаять не умею... Ты погляди, как точно... только страшно очень... и вперёд глядеть, и оглянуться... ты... подожди, не перебивай... теперь ты со своим предложением... Ну, что мне тебе ответить, скажи сам!? Я себя не жалею, а то бы сразу...
--
Погоди! Он накрыл ладонью её рот... ты мне могла и не рассказывать это - я по твоему лицу сам прочитал всё...
--
И что? - прорвалось сквозь его пальцы
--
Прочитал. И понял. Без легенды безо всякой... и опоздать испугался!
--
Опоздать? - удивилась она
--
Ага! Опоздать. Понимаешь, идёшь по улице, едешь в поезде, сидишь в конторе - лица, лица, лица. У каждого своя жизнь, своя легенда, и все друг мимо друга без остановки, без остановки год за годом, год за годом, и вдруг - раз... и всё!
--
Что всё? Ну, что всё?
--
Всё! Всё - и больше ничего не нужно - только это лицо, только эти глаза, только эти руки... и легенды, страхи, заморочки, слёзы...
--
Ну, скажи, ну, зачем я тебе, ну, зачем?!. Такая... Что - " Сорок пять - баба ягодка опять?"
--
Может быть... Зачем? Не знаю. Честно говорю, не знаю. Может, чтобы тоже не стать обезьяной...