Аннотация: О вреМЕнИ, которое, как пишет автор усами одного из герооев рассказ, "проехало по нему катком пролетариата"
Михаил Садовский
САМЫЙ СТРАШНЫЙ ДЕНЬ
Разговор никак не получался. Старик сидел, опершись спиной на сосновый коричневый ствол и ковырял палкой мох между расставленных ног. Он легонько трогал мягкий податливый ковёр, надавливал чуть и отпускал, тогда мох распрямлялся, и палка еле заметно поднималась вместе с ним... тихо было - с ума сойти!
--
Ты мне скажи, - вдруг еле слышно попросил его спутник, точно так же сидящий у сосны по другую сторону, - А зачем тогда, если всё повторится? Должен же быть какой-то смысл...
--
Зря ты, Василий, в жизни смысл ищешь... он, может, и есть. Даже наверняка есть, только не по Фомке шапка... значит...
--
Что ж мы рылом не вышли что-ли? Как война или БАМ какой - комсомольцы-добровольцы, а как... А ты какого года, Константин Иваныч, кстати? - перебил он сам себя и изогнулся, чтобы глянуть на товарища...
--
Да некстати... тридцать седьмого...
--
Подлого... - подхватил Василий...
--
Почему подлого... время не виновато... что оно, время, течёт и течёт...
--
Течёёёёт! - ехидно и сердцем протянул Василий... - главное - не течёт, а куда и какое!!!
--
А знаешь, - вдруг оживился Константин Иваныч, - ты помоложе чуть, а и пять лет - много! Вот нынешние ребята... мы для них, как ветераны войны двеннадцатого года! Я в школе выступаю, а меня мальчишка спрашивает: Расскажите, как вы воевали с фашистами... он-то про войну спрашивает, а я его навстречу спросить хочу; с какими? С нынешними что-ли, да? Мне в ту войну-то, Отечественную, четыре года было... и время тогдашнее я тебе скажу, самое целомудренное было!
--
Какое?! - возмутился Василий, - Ты что охренел что-ли?! Целомудренное! Это когда моего отца...
--
А ты не кипятись... ты выслушай... не тебя одного переехало катком пролетариата... ты послушай... оно совершенно целомудренное было: кругом одна правда! Всё прикрыто! Всё чисто! И как платье девка молодая всегда вниз к каленкам тянет - всё прикрыто! Всё гладко! Сейчас воруют, стреляют, пишут, показывают - других учат, и снежный ком получается! А тогда? Всё чисто! Землятрясение - жертв нет! Урожай - всегда небывалый! Ты что ли тогда читал про зеков? Слышал про расстрелы? Фашистов, мол, поймали, предателей-полицаев - это да! А что поэтов в один день в подвале в затылок?! Мы что, знали? А? Целомудренное время было! Для нас, конечно! Учили нас добру в школе? Учили? Верили мы?
--
Ещё как! - выдохнул Василий
--
Мы ж с тобой местные... далеко до столиц... а знаешь, какой самый страшный день в моей жизни?
--
Сколь их было!
--
Нет. Дело не в этом. И на кладбище мальчишкой на спор сходить страшно... а самый страшный день в моей жизни был, когда мне десять стукнуло... аккурат...
--
После войны, значит?
--
После... радио у нас какое было - тарелка...
--
Тарелка! - откликнулся Василий и передвинулся спиной вдоль ствола, чтобы видеть лицо говорящего, - а газет мы не читали мальчишки...
--
Какие газеты...
--
В валенки наворачивали на носки для теплоты... и вот вечером отец с работы вернулся, мать на стол накрывает, а он всегда газету приносил... и тут уткнулся в неё - на еду не смотрит... мать ему, мол, Вань, потом почитаешь, а он молчит. Она опять: Вань, мол, стынет, - а он ни гу-гу, даже не шевелится. Мать перепугалась, оббежала стол с боку, а он на неё глаза поднял и поверх обреза газеты говорит таким голосом тихим, но страшным... как сейчас помню - у меня аж спина застыла - "Они его убили!". А мать-то вижу на меня глазами ему показывает - "Ты что ж при ребёнке..." Он газету отложил и в тарелку уткнулся...
--
Ты про что это, - встрял Василий, - Кого? Ничего не пойму...
--
Вот и я не понял... ночью той лежал не шелохолся и щипал себя, чтоб не заснуть - знал, что они шептаться будут... они шепчутся, а я только отдельные слова ловлю - ничего не понимаю: кого убили... и только потом они уж сами устали, а про меня думали - уснул, отец и говорит: "Ну, теперь пойдёт! Мясорубка будет!" Какая мясорубка?... А когда уснули они, прочапал я к столу... газета там так и лежала... тихо свернул её и в чулан с фонариком... всю облазил до строчки - облизал - никаких убийств. Только одно сообщение из Минска, что погиб в автомобильной катастрофе Народный Артист Советского Союза Соломон Михоэлс... ну, в автомобильной... артист...
--
Это какой такой артист? Певец? - торопливо переспросил Василий
--
Нет. Был знаменитый еврейский артист Соломон Михоэлс!
--
Еврейский? Никогда не слыхал...
--
Мало ли чего ты...
--
А чего отцу твоему еврейский-то... что он еврей что-ли?! - торопливо хмыкнул Василий
--
Эх, Вася... вот и говорю я, что время целомудренное было - всё кругом беленькое, чистенькое, как сказали так и есть, как написали, так и было... а мне ровно десять...
--
И что ж тебе так страшно тогда было, что его машина сбила...
--
Да она его не сбила... это она нас всех раздавила... я в ту ночь взрослым стал... У меня всё шарики шевелились: откуда отец знал, что его убили... правду-то я потом открыл, а тогда видел, как отец почернел весь... вообще улыбаться перестал... а через месяц мы на Север уехали. Мать возражала... мол мне доучиться хоть год, а у неё работа... а он, первый раз я видел... молча так кулаком по столу грохнул, что у него потом рука вспухла... и мы уехали... я и писать там начал... мальчишкой ещё... - добавил он, помолчав...
--
Ну, писать - это другое... это талант... это от Бога - протянул Василий
--
К Богу, от Бога ... одна дорога... что мы с тобой собрались, кручиниться? Никому мои писания не нужны сейчас, и что страшно мне тогда было - никому не интересно...
--
Может, потому и живём так, скажи, Константин Иваныч!
--
Потому. Именно потому. Тогда мне что-ли одному страшно было? Я знаешь, так ... ну, как сказать... дело ж вот не то что повзрослел, а почувствовал, что в России живу... ну, как объяснить... понимаешь, что я - тоже Россия! Вот клоп, букашка в снегу - а ведь тоже часть её... приёмник бегал слушать к радисту! Петька... душевный парень был... он мне свой приёмник давал с подводной лодки... теперь и слов таких не помнят - супергетеродин с тройным преобразованием частоты... вот я и... наслушался там правды от голосов всяких вражеских про нашу жизнь... и про время наше...
--
Слушай, Константин Иваныч, голова у тебя! А память!...
--
Да память... так вот и на лабуду сползешь, что ты меня презирать будешь, а ведь правда, не моя это память... не люблю я слово народ, а другое какое? Это ж наша память общая! Слова высокие получаются - туфта газетная... когда в душе они - ничего, нормально, а вслух говорить - никак нельзя, а то опять время будет целомудренное...
--
Да, уж эти говорить насобачились, кому хошь мозги запудряд...
--
Если б каждый, вот каждый такой день, как мой, помнил... тогда б... - и он замолчал...
--
Константин Иваныч, а без грибов нам нам никак нельзя! - опечалился Василий, - Давай к Митькиному болоту сходим.. не забыл дорогу -то... там на опушке всегда маслята в эту пору...
--
И то... и - эх... - он кряхтя и опираясь рукой о ствол, поднялся
--
Чего? Спину заломило? - посочувствовал Василий
--
Заломило! Небось на восьмой десяток перекинулось! Шутишь... - они долго шли молча, то касаясь плечами, то раздвигаясь, обходя пни и кусты...
--
А скажи мне, честно, неужели у тебя в жизни страшнее дня не было?
--
Честно? А как я тебе ещё сказать могу?... Знаешь... столько страшного потом узнал у людей, по архивам, сам повидал, и всегда знал, жизнь моя гроша не стоит, потому и не лез. Вот не писать не мог, а в подкорке всё одно, ни хрена моя жизнь не стоит - ни известность, ни премии эти всякие, ни ордена - ни хрена... потому что тот день был у меня... и упал он на меня целомудренного, чистенького, открытого... он, он, как отсчёт, как всё с нуля, с начала... Знаешь, Михоэлс когда Шекспира играл в своём театре, короля Лира, так его со всего света прилетали посмотреть... короля дочерьми брошенного... А они его грохнули... ножом пырнули! Ведь он же наш, советский Народный артист и в орденах весь... а мне десять лет пионеру, и я же как лист бумаги белой, а завтра уже светлое будущее, и на этом листе напишут... я тогда понял, что брошен, что спрятаться - ни-ку-да... Отец от них на Север подался... а от себя, куда, ну, куда податься? Ты меня понимаешь?
--
Ну... - неуверенно протянул Василий
--
Вот я про тот один день всю жизнь писал, понимаешь?.. одним днём прожил... не вылечился от него...
--
Господи, за что ж мука такая? И все так пишут?А? - с неподдельным ужасом выдохнул Василий
--
Не знаю. Я так... Больше они не разговаривали. Василий шёл, тупо глядя под ноги, и старался вспомнить свою жизнь, - когда у него-то был такой день, самый страшный, и он понял, что беззащитен перед тем, что больше всего любит и без чего жить не может.