Седакова Лариса Ильинична
Счастливые и несчастливые семьи в романе "Анна Каренина"

Lib.ru/Современная: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Помощь]
  • Оставить комментарий
  • © Copyright Седакова Лариса Ильинична
  • Размещен: 13/08/2026, изменен: 13/08/2026. 93k. Статистика.
  • Эссе: Культурология
  • Скачать FB2
    •  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    "Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему". Такими словами Толстой начинает свой великий роман "Анна Каренина". В романе повествуется о нескольких несчастливых семьях, жизнь в которых складывалась по-разному. На их фоне выделяется только одна безусловно счастливая семья - князя и княгини Щербацких, брак которых был заключен "по сватовству тетки". Счастливым можно считать и брак Карениных до того, как Анна полюбила Вронского. Этот союз также был заключен по сговору, а не по взаимной любви. У читателя может сложиться впечатление, что Левин и Кити Щербацкая обрели истинное супружеское счастье в браке, заключенном по любви. Их супружество действительно начинается с безмятежного счастья, но уже через год с небольшим в жизни Левина произойдет такой надлом, какого ранее с ним не бывало. Этот "счастливый семьянин, здоровый человек" "был несколько раз так близок к самоубийству, что спрятал шнурок, чтобы не повеситься на нем, и боялся ходить с ружьем, чтобы не застрелиться". Хотя прежде охота "во всех горестях служила ему лучшим утешением". К концу романа Левин преодолевает кризис, а его отношения к жене переходят на новый уровень. На смену прежней пылкости и восторженного обожания Кити приходит ровная и спокойная супружеская жизнь в согласии, единении и общих заботах. В двух центральных романах Толстого, в эпопее "Война и мир" и в "Анне Карениной" счастье и устойчивость в браке удается обрести только тем героям, которые сами выросли в полных и счастливых семьях. Центром притяжения тех, кто был лишен подобного счастья, становятся дети, выросшие в атмосфере любви и согласия между родителями. В романе "Война и мир" это семья графа и графини Ростовых, а в "Анне Карениной" - князя и княгини Щербацких. Сирота Левин "был влюблен именно в дом, в семью" Щербацких, Вронский, который "никогда не знал семейной жизни", чувствовал себя в этом доме "лучше, чище". Семья Щербацких смогла сделать семьянина даже из имевшего "холостые привычки" Облонского, который также рос сиротой.
    •   Любовь или расчет
       На одном из великосветских приемов у княгини Бетси Тверской зашел разговор о том, какие браки счастливее, браки по страсти или по расчету. Мнения разделились, безумно влюбленный в Анну Вронский отстаивал преимущество союза по любви. "Эта глупая старая мода все еще не выводится", - сказал он в надежде на то, что Анна услышит его и наконец-то ответит на его чувство. "Тем хуже для тех, кто держится этой моды. Я знаю счастливые браки только по рассудку", - не соглашалась с ним жена посланника. "Да, но зато как часто счастье браков по рассудку разлетается, как пыль, именно оттого, что появляется та самая страсть, которую не признавали", - сказал Вронский". Минутой позже он скажет Анне: "Я вижу возможность отчаяния, несчастия... или я вижу возможность счастья, какого счастья!.. Разве оно не возможно?" И тут она вдруг "остановила на нем взгляд, полный любви и ничего не ответила. Вот оно! - с восторгом думал он, - Тогда, когда я уже отчаивался", "вот оно! Она любит меня. Она признается в этом". Вронский предлагал Анне счастье взаимной любви и был уверен в том, что отказ от этого приведет к отчаянию и несчастью. Мог ли он даже предполагать тогда, что все выйдет совсем наоборот. Анна полюбит его, их роман продлился немногим более двух лет, но закончился трагически. Она бросится под поезд, после чего он решит, что жизнь его уже "ничего не стоит" и поедет на войну, "чтоб умереть".
       В романе описывается жизнь супругов Анны и Алексея Карениных, Анны и Вронского, Стивы и Долли Облонских и супругов Щербацких. Подробно излагается, как складывались отношения Левина и Кити до брака и после женитьбы. Каренины и Щербацкие вступили в брак по сговору, супруги Левины, Облонские и Вронский с Анной - по любви. В жизни каждой пары были счастливые и несчастливые моменты, но не у каждой нашлось достаточно сил на то, чтобы достойно идти по жизни, деля пополам и беды, и радости. Про Анну и обоих ее мужей ранее было уже много написано. Здесь речь пойдет о супругах Облонских, но, главным образом, о супругах Левиных, об их непростом пути к взаимной любви, супружеству и обретению общего дома.
      
       Супруги Облонские
       "Все смешалось в доме Облонских, жена узнала, что муж был в связи с бывшею в их доме француженкой-гувернанткой, и объявила мужу, что не может жить с ним в одном доме". Весь уклад семьи мгновенно разрушился. "Жена не выходила из своих комнат, мужа третий день не было дома. Дети бегали по всему дому, как потерянные". Это была уже далеко не первая "неверность" Степана Аркадьича, первая случилась "лет шесть тому назад". "Он не мог раскаиваться в том, что он, тридцатичетырехлетний, красивый, влюбчивый человек, не был влюблен в свою жену", которая была "истощенная, состарившаяся, уже некрасивая женщина и ничем незамечательная, простая, только добрая мать семейства". "Как ни старался Степан Аркадьич быть заботливым мужем, он никак не мог помнить, что у него есть жена и дети. У него были холостые вкусы и только с ними он соображался". Облонскому казалось, что его жена Долли все понимает и что она "должна быть снисходительна. Оказалось, совсем противное". Долли "до сих пор думала, что она одна женщина которую он знал" и была "вполне уверена в своем счастии". После этой измены она ощутила, что "Степан Аркадьич ей стал невыносимо неприятен, и она не может видеть его без представлений самых грубых и безобразных". Со временем Долли сумела сжиться со своей бедой, сумела отстраниться от мужа, принять его таким, каким он был и не устраивать более семейных сцен и скандалов. Она отдавала себе отчет в том, что не в ее силах переделать его, к тому же протест и злоба матери против отца могут вызвать в детях неуважение к нему, что не лучшим образом скажется на их душевном и даже телесном здоровье. Огласка и разрыв с мужем приведут к тому, что об их семье в обществе пойдет дурная слава, что может отразиться на будущем детей. "Он мне нужен", "и я терплю его", так решила она и во имя счастья детей отбросила гордость. Долли ничего не могла с собой поделать, она продолжала любить своего развратного мужа и потакала ему в том, что он, "взяв почти все деньги из дому, весело и приятно проводил время", а она поднимала шестерых детей в одиночку, экономя на всем. "У меня есть муж, которого я люблю. Не так, как бы я хотела любить, но я его люблю". Он транжирил ее приданое на женщин, развлечения и другие радости жизни, а она, взвалив на свои плечи все заботы о шестерых детях, была с мужем "очень мила и добра в последнее время".
       В семье князя и княгини Щербацких, родителей Долли практической стороной жизни заведовала мать семейства, она же исполняла роль главы, "глава в этом доме - мать". Князь Щербацкий был добрым, неглупым, но слабохарактерным человеком, превыше всего он ценил личный комфорт и простые радости жизни. "Море добродушия и веселости, которые всегда были в нем", он передавал "и домашним своим, и знакомым". Он был весельчаком и не прочь был посмеяться над людьми, "блестя своими маленькими насмешливыми глазами". Долли в чем-то была похожа на каждого из родителей, в первых главах романа, едва помирившись с мужем, она немедленно начинает подпускать колкости в его адрес и подтрунивать над ним, укоряя его в том, что он мало что смыслит в устройстве дома. Она пользуется представившимся случаем продемонстрировать свое превосходство над ним. "Знаю, как ты все сделаешь", "скажешь Матвею сделать то, чего нельзя сделать, сам уедешь, а он все перепутает, - и привычная насмешливая улыбка морщила концы губ Долли, когда она все это говорила". Принятие мужа таким, каков он есть, потакание его слабостям, отсутствие негативных эмоций, осуждения, противостояния и нетерпимости к нему привели к тому, что Долли, подобно своей матери, со временем начинает занимать место главы семейства. Параллельно с этим Стива теряет свои позиции, а его расходы подпадают под контроль жены. Начало этому положила родня Долли. "Положение Долли становится решительно невозможным. Она кругом должна, денег у нее нет", - говорит Левину его жена Кити. Было решено "напустить на Стиву" Левина и другого зятя Щербацких Арсения. Оба свояка не торопятся вмешиваться в семейную жизнь Облонских, тогда на помощь им приходит Натали, средняя сестра Долли и Кити и жена Арсения, "так я же нападу на него, - улыбаясь сказала она".
       К концу романа положение Степана Аркадьича в семье стало уже совершенно иным. У него уже нет больше финансовых возможностей для того, чтобы жить так, как он привык, делать дорогие подарки актрисам, выплачивать отступные бывшим любовницам и каждый день обедать в шикарных ресторанах. Ему приходится считаться с интересами жены и шестерых детей, старшие из которых уже стали подростками, а потому расходы на их содержание заметно выросли. Если в первой половине романа, "взяв почти все деньги из дому", "Степан Аркадьич приехал в Петербург", где "весело и приятно проводил время и на скачках и на дачах", то к концу повествования Дарья Александровна начала уже полностью контролировать финансы семьи и свободных денег у Стивы совсем не стало. Теперь "все жалование уходило на домашние расходы". Жена "в первый раз прямо заявив права на свое состояние, отказалась расписаться в получении денег за последнюю треть леса", и муж едет в Петербург, "выпросив у Долли пятьдесят рублей" на поездку. Вскоре оказалось, что жизнь не по средствам привела к тому, что Стива влез в большие долги. Это обстоятельство вынудило его смиренно просить Долли о помощи. "Он умолял спасти его честь, продать ее имение, чтобы заплатить его долги". Дело это было улажено, что привело к еще большей и финансовой, и моральной зависимости Степана Аркадьича от жены.
       В завязке романа, узнав о неверности мужа, Дарья Александровна была не в состоянии справиться с обидой. Она была целиком во власти эмоций и готова была даже пойти на разрыв, бросить мужа и вернуться с пятью детьми к родителям. После бурных объяснений с мужем она поняла, что бунт и протест не помогут ей выйти из тупика, и Долли сумела найти силы, чтобы выбрать единственно правильную тактику. Она поняла, что у нее нет другого выхода, как только смириться с тем, что не в ее силах было изменить. И она приняла мужа, свои семейные отношения, его вклад в воспитание детей и вообще свою судьбу такими, какими они выпали на ее долю. Ее усилия не пропали даром, семья была сохранена и со стороны все выглядело благопристойно: у детей был отец, а у нее - муж.
       Кити и ее семья
       Князь и княгиня Щербацкие вступили в брак "тридцать лет тому назад по сватовству тетки. Жених, о котором все уже было известно, приехал, увидал невесту и его увидали". "Впечатление было хорошее; потом в назначенный день было сделано родителям и принято ожидаемое предложение. Все произошло очень легко и просто". Супруги вырастили сына, который погиб, а также трех дочерей, из которых старшая Долли была замужем за Стивой Облонским, средняя Натали - за дипломатом Арсением Львовым, а младшая Кити была еще невестой. Успехи Кити в свете были "больше, чем даже ожидала княгиня". "Уже в первую зиму представились две серьезные партии: Левин" и "граф Вронский". "Князь был на стороне Левина", а "для матери не могло быть никакого сравнения между Вронским и Левиным". "Вронский удовлетворял всем желаниям матери. Очень богат, умен, знатен, на пути блестящей военно-придворной карьеры и обворожительный человек". Мать не хотела, чтобы дочь упустила такой прекрасный шанс. Кити все рассказывала матери, а та старалась направлять ее по своему разумению: "Ты мне обещала, что у тебя не будет от меня тайны. Не будет? - Никогда, мама, никакой, - ответила Кити". Вряд ли можно считать случайным совпадением тот факт, что Вронский, предполагаемый жених Кити, как и Стива, муж Долли, не были созданы для брака. Княгине "горько было теперь видеть несчастие" старшей дочери Долли, "сбиравшейся оставить мужа". Этот печальный опыт ничему не научил княгиню, младшую дочь она мечтала выдать за такого человека, как Вронский, для которого женитьба "никогда не представлялась возможностью". Отказывая Левину, Кити не могла себе представить, что через несколько дней Вронский навсегда оставит ее, увлекшись Анной. Еще вчера Кити выбирала между двумя женихами, а сегодня у нее не осталось ни одного.
       От расстройства Кити заболела, был созван консилиум, приехал даже знаменитый доктор. Он "смотрел на князя, "с трудом удерживая выражение презрения к этому старому баричу и с трудом спускаясь до низменности его понимания. Он понимал, что со стариком говорить нечего и что глава в этом доме - мать". "И доктор перед княгиней, как пред исключительно умной женщиной, научно определил положение княжны", в результате чего было решено ехать за границу на воды. "Как это всегда бывало в серьезных вопросах", князь вмешался и расставил все по своим местам. "Я тебе скажу, кто виноват во всем: ты и ты, одна ты!" - сказал он жене, а она "тотчас же смирилась и раскаялась". Она заплакала, и князь "тут же подошел к ней" со словами: "Беды большой нет. Бог милостив...благодарствуй...говорил он, уже сам не зная, что говорит, и отвечая на мокрый поцелуй княгини, который он почувствовал на своей руке, и вышел из комнаты". Примирение произошло, согласие между супругами было восстановлено и решено было ехать всем троим в Германию на воды.
      
       Левин. Идеал жены
       Константин Левин "тридцати двух лет от роду" был "хорошей породы" "помещик, занимающийся разведением коров, стрелянием дупелей и постройками". Он постоянно проживал в своем обширном имении площадью в "три тысячи десятин" и довольствовался обществом старой легавой суки Ласки и "Агафьи Михайловны, старой нянюшки, исполнявшей в его доме роль экономки". Обе они и собака и нянюшка без слов понимали, что у него на душе. "Несмотря на уединение или вследствие уединения, жизнь его была чрезвычайно наполнена, и только изредка он испытывал неудовлетворенное желание сообщения бродивших у него в голове мыслей кому-нибудь, кроме Агафьи Михайловны, хотя и с ней ему случалось изредка рассуждать о физике, теории хозяйства и в особенности о философии; философия составляла любимый предмет Агафьи Михайловны".
       Все основные герои романа "Анна Каренина", за исключением трех сестер Щербацких, росли без родителей. Все они, не отдавая себе в этом отчета, выстраивали свое отношение к людям и к миру таким образом, чтобы как-то компенсировать дефицит родительской любви. Тем не менее никто из них про родителей не вспоминал и память их не чтил. И один только Константин Левин часто обращался к памяти покойной матери и с особой гордостью говорил про своих предков со стороны отца. Он сознательно, всеми силами стремился выстроить свою жизнь так, чтобы воплотить в жизнь и сделать реальностью тот "мир, в котором жили и умерли его отец и мать. Они жили тою жизнью, которая для Левина казалась идеалом всякого совершенства и которую он мечтал возобновить с своею женой, с своею семьей". "Левин едва помнил свою мать. Понятие о ней было для него священным воспоминанием, и будущая жена его должна была быть в его воображении повторением того прелестного, святого идеала женщины, каким была для него мать".
       В годы студенчества "Левин часто бывал в доме Щербацких и влюбился в дом Щербацких", "в семью, в особенности в женскую половину семьи Щербацких". "В доме Щербацких он в первый раз увидел ту самую среду старого, дворянского, образованного и честного семейства, которой он был лишен смертью отца и матери". Левин подсознательно стремился стать частью семейства Щербацких, в котором царило всеобщее согласие и любовь, чего ему так недоставало в жизни. В начале повествования, когда "Левин приехал в Москву после года в деревне и увидал Щербацких, то понял", что ему "суждено влюбиться" в самую младшую из трех сестер, в Кити. Она, по его представлениям "была такое совершенство во всех отношениях, такое существо превыше всего земного". Левина особенно привлекали в Кити две вещи. Это "её улыбка, всегда переносившая Левина в волшебный мир, где он чувствовал себя умиленным и смягченным, каким он мог запомнить себя в редкие дни своего раннего детства", а также "выражение ее глаз, кротких, спокойных и правдивых". Левину очень не хватало умиротворения и спокойствия, он не владел своими чувствами, быстро и легко раздражался и мгновенно выходил из себя, порою даже срывался на крик, после чего весь мир представлялся ему окутанным беспросветным мраком. Очень тяготился он и той атмосферой двуличия, которая окружала его при общении с приказчиком и крестьянами, в кругу которых он по большей части вращался. Сильнее же всего его мучило вечное сомнение во всем, в плену которого он частенько пребывал. "Я во всем сомневаюсь и большею частью нахожусь в сомнении", - такими словами каялся он на исповеди. В этом смысле Кити с ее определенностью суждений была его полнейшей противоположностью. Левину казалось, что она обладает всем тем, чего у него нет, что именно она, став его женой, сможет наполнить его жизнь счастьем, а его самого успокоить и умиротворить.
       Левин вообще "прежде представлял себе семью, а потом уже ту женщину, которая даст ему семью". Для него создание семьи "было главным делом жизни, от которого зависело все её счастье". Непременным условием будущей семейной жизни было проживание в деревне, где стоял "большой старинный", родовой дом Левиных. Его будущая жена должна была разделять его интерес к сельской жизни и ее укладу. Он мечтал, как выйдет на балкон своего дома "с женой и гостями встречать стадо... Жена скажет: мы с Костей, как ребенка выхаживали эту телку. Как это может вас интересовать? Скажет гость. Все, что его интересует, интересует меня". Подобные мечты наполняли душу Левина предвкушением счастья, но действительность оказалась совершенно иной. В самом начале повествования Кити решительно отказала ему, к тому же любовью к деревне она в тот период своей жизни совершенно не отличалась и разделить образ жизни Левина была просто не в состоянии. Она была типичной светской барышней, была воспитана в изобилии старого дворянского московского дома с его укладом, а в деревне никогда не жила. "Княжне Кити Щербацкой было восемнадцать лет. Она выезжала первую зиму. Успехи ее в свете были больше, чем у обеих старших сестер". "Юноши, танцующие на московских балах, почти все были влюблены в Кити". На бале "глаза ее блестели, и румяные губы не могли не улыбаться от сознания собственной привлекательности". Она упивалась своим успехом и не представляла жизни без веселья и балов, которые были "для Кити волшебным сновидением радостных цветов, звуков и движений". Там она была нарасхват, была лучше всех и была "пьяна вином возбуждаемого ею восхищения".
       В начале романа различия между Кити и Левиным были настолько разительными, что о счастливом браке между ними не могло быть и речи. Если Кити не была готова жить в деревне, то Левин презирал город и не представлял себе, как можно там жить; если Кити обожала светские развлечения, то Левин предпочитал уединенную жизнь в своем имении. Никто из родных Кити не мог понять, чем Левин был так занят в деревне, а Левин был буквально одержим работой на земле, он просто не мог без этого жить. Только по прошествии года, в течении которого оба будущих супруга очень сильно изменились, они созрели для брака. Оба прошли через разочарование в том, что их сильнее всего притягивало и занимало и стали ближе друг к другу. За год, прошедший от того момента, как Кити отказала Левину и до того, как они поженились, она разочаровалась в светских развлечениях, а он перестал быть одержимым своей сельскохозяйственной деятельностью. За этот год оба они побывали за границей и самое главное, оба увидели, что это такое - неизлечимая чахотка. В Германии Кити жила рядом с "собравшимися со всех концов Европы, уныло двигавшимися мертвецами", приехавшими на "маленькие немецкие воды". в надежде на исцеление. Левин видел, как на глазах тает его больной туберкулезом любимый брат Николай. Вид страданий, неотвратимость приближающийся с каждым днем смерти одинаково подействовали на Левина и Кити. Оба они ощутили, как коротка и быстротечна жизнь и обоим захотелось отбросить все, что мешало их счастью и погрузиться в мир любви, семьи и продолжения рода.
      
       "Все вы, Левины, дики"
       Именно так говорил про братьев Левиных старшем Николае и младшем Константине Степан Аркадьич Облонский, который прекрасно умел ладить с людьми любых сословий и в любом обществе ощущал себя, как рыба в воде и, которого "любили все знавшие его за его добрый, веселый нрав". Отличительной чертой братьев Левиных было то, что главной ценностью для них были их благие порывы, а не те дурные дела, которые нередко за всем этим следовали. Для обоих братьев внутренняя жизнь с ее радужными мечтами и правильными рассуждениями была весомее, чем жизнь социальная, внешняя, по делам которой о них судили другие люди. Николай Левин был "погибший человек, промотавший большую часть своего состояния, вращавшийся в самом странном и дурном обществе и поссорившийся с братьями". За ним числилось много неблаговидных дел, например, был в его жизни эпизод с мальчиком Ванюшкой, "которого он взял из деревни, чтобы воспитывать, и в припадке злости так избил, что началось дело по обвинению в причинении увечья". "Я знаю его душу и знаю, что мы похожи с ним", - такими словами Константин Левин оправдывал и буйство старшего брата Николая, и те плачевные дела, которые наполняли его загубленную жизнь. Те, кто осуждали его, думал Константин, просто "не знали всей его истории, не знали его сердца". Николай был от природы бунтарем, человеком неуемным и неуравновешенным, но Константин считал, что главным в натуре брата является то, что у него доброе сердце и был всецело на его стороне. Николай "не был виноват в том, что родился с своим неудержимым характером и стесненным чем-то умом. Но он всегда хотел быть хорошим". Он страстно хотел делать добро людям, но ему просто не хватало сил, чтобы довести до конца свои намерения.
       Константину Левину были также присущи протест, озлобление и нетерпимость к людям. Он презирал тех, кто ведет "городской образ жизни" и занят "бумажным делом", но и, находясь в деревне, он также бывал нетерпим к людям и его отличала "жестокая и упорная борьба между им и работниками". Его приказчик не всегда точно следовал указаниям хозяина, он вообще не одобрял многие из его нововведений. Левину это было "досадно и он сделал выговор приказчику". Работники также многое делали не так, как он велел и как было правильно, и Левину "досадно было, что повторялось это вечное неряшество хозяйства, против которого он столько боролся всеми своими силами". И он "чувствовал себя еще более возбужденным для борьбы с этою какою-то стихийною силой, которую он иначе не умел назвать, как "что бог даст и которая постоянно противопоставлялась ему". "Но он все-таки не мог не бороться". Эта постоянная борьба, протест и неудовлетворенность тем, как идут дела, сильно осложняли его жизнь, которая все время выходила из-под контроля.
       Каждое утро в его имении начиналось с того, что Левин шел "по хозяйству" и ему в глаза сразу же бросались не столько несомненные достижения, которые радовали его в "любимом его хозяйстве", но и очевидные недочеты. Он немедленно начинал указывать на ошибки и исправлять их, самолично вникая в каждую мелочь. "Полюбовавшись знакомыми ему до малейших подробностей коровами, Левин велел выгнать их в поле". и "пастух пошел весело собираться в поле". "Левин велел вынести им (телятам) наружу корыто и задать им сено на решетки. Но оказалось", что "сделанные с осени решетки были поломаны. Он послал за плотником", "но оказалось, что плотник чинил бороны, которые должны быть починены еще с масленицы. Это было досадно Левину". "Левин послал за приказчиком, но тотчас и сам пошел отыскивать его", чтобы сделать ему выговор. "Что прикажете с этим народом! - сказал приказчик, махая рукой!" "Не с этим народом, а с этим приказчиком! - сказал Левин, вспыхнув, - Ну, для чего я вас держу! - закричал он". Такие диалоги между ним и приказчиком или работниками постоянно повторялись. Левин злился, требовал, сам брался делать, чтобы показать, как правильно, но только у него нередко получалось еще хуже, чем у более сноровистых и более привычных к крестьянскому труду работников.
       В мыслях и намерениях Левина все было идеально и красиво, но воплотить это в жизнь ему никак не удавалось, хотя он буквально жил хозяйством. Между тем его постоянный оппонент Стива Облонский умел без видимых усилий добиваться от подчиненных нужных результатов, а сам при этом не раздражался и не тратился. Ему удавалось не бороться, а ладить с людьми, общение с кем бы то ни было не утомляло, не тяготило и не выводило его из себя. Приезжая из своей деревни в Москву и встречаясь со Стивой, своим "другом первой молодости", Левин не скрывал, что "в душе презирал городской образ жизни своего приятеля, и его службу, которую считал пустяками и смеялся над этим". Облонский "занимал место начальника в одном из московских присутствий" и "приобрел, кроме любви, и уважение сослуживцев, подчиненных, начальников и всех, кто имел до него дело". "Он совершенно ровно и одинаково относился ко всем людям, какого бы состояния и звания они ни были". Он умел "не завидовать, не ссорится, не обижаться", он с легкостью добивался от подчиненных нужного результата, пользуясь отличным знанием дела, тактом, выдержкой и умением работать с людьми. Он руководил без лишних усилий, без претензий, без агрессии и нажима. Он не демонстрировал личную компетентность и превосходство над подчиненными, а с легкостью находил подход к каждому и тогда дело исполнялось наилучшим образом. В одно касание он ставит на место секретаря присутствия, который кичится "скромным сознанием своего превосходства пред начальником". "Степан Аркадьич, не дослушав, положил ласково свою руку на руку секретаря. "Нет, вы уж так сделайте, как я говорил, - сказал он, улыбкой смягчая замечание, и, кратко объяснив ему, как он понимает дело", а потом добавил - "пожалуйста, так, Захар Никитич. Сконфуженный секретарь удалился".
       Не жаловал Левин и графа Вронского, полагая, что человек, "отец которого вырос из ничего пронырством, мать которого бог знает с кем ни была в связи", не достоин считаться аристократом. "Я считаю аристократом себя и людей, подобных мне, которые в прошедшем могут указать на три-четыре поколения семей, находившихся на высшей степени образования" и "которые никогда ни пред кем не подличали, никогда ни в ком не нуждались, как жили мой отец, мой дед". Это "мы аристократы". Вронского, как и Стиву, отличали "простые, ровные ко всем отношения", с каждым он был "прост и уважителен". "Поселившись в родовом имении отца", Вронский, который никогда прежде в деревне не жил и сельским хозяйством не занимался, повел дело так уверенно и успешно, как будто занимался этим всю свою жизнь. Левин сам вникал в каждую мелочь, досконально знал, чем занят каждый работник и самолично расставлял каждого по своим местам. Вронский до подобных подробностей не снисходил, он смог найти хорошего управляющего, через которого осуществлял только самое общее руководство. Всеми делами у него в имении ведал немец, "он выслушивал управляющего, расспрашивал и соглашался с ним только, когда выписываемое или устраиваемое было самое новое в России". "Вронский был крепок, как кремень и умел выдерживать цену", он "был в высшей степени бережлив и расчетлив на хозяйственные мелочи". "Кроме того, он решался на большой расход только тогда, когда были лишние деньги". "Несмотря на деньги, которых ему стоила очень дорогая больница, машины, выписанные из Швейцарии коровы и многое другое, он был уверен, что не расстраивал, а увеличивал свое состояние".
      
       Левин. Возвышенное и земное
       Левин был до безумия влюблен в Кити, он буквально боготворил ее. Он очень страшился признаться ей в любви и сделать предложение, так как был уверен, что не достоин ее. "Кити была такое совершенство во всех отношениях, такое существо превыше всего земного, а он такое земное низменное существо, что не могло быть и мысли о том, чтобы другие и она признали его достойным ее". Рядом с ней он особенно сильно мучился сомнениями, ему казалось, что "таинственная прелестная Кити не могла любить такого некрасивого", каким он считал себя, человека, и, главное, "такого простого, ничем не выдающегося человека". Ему казалось, что "он был бездарный малый, из которого ничего не вышло". "Пробыв в Москве, как в чаду, два месяца, почти каждый день видаясь с Кити", "Левин внезапно решил, что этого не может быть, и уехал в деревню", так как ему казалось, что "в глазах родных он невыгодная, недостойная партия для прелестной Кити, а сама Кити не может полюбить его". Между тем со стороны матери Кити, княгини Щербацкой, ситуация виделась в совершенно ином свете. Княгине не нравилась в Левине "дикая какая-то жизнь в деревне", "не нравилось очень и то, что он, влюбленный в ее дочь, ездил в дом полтора месяца, чего-то как будто высматривал, как будто боялся, не велика ли будет честь, если он сделает предложение, и не понимал, что, ездя в дом, где девушка невеста, надо объясниться. И вдруг, не объяснившись, уехал".
       Левин уехал в деревню, чтобы разрешить свои сомнения и окончательно утвердиться в мысли о том, что жить без Кити он не может. "Пробыв два месяца один в деревне, он убедился, что это не было одно из тех влюблений, которые он испытывал в первой молодости; это чувство не давало ему минуты покоя; что он не мог жить, не решив вопроса: будет или не будет она его женой". И "он приехал в Москву с твердым намерением сделать предложение". В первый же день по приезде он встретился с Кити и увидел, что она "была прекраснее, чем он воображал ее". "Место, где она была, показалось ему недоступной святыней, и была минута, что он чуть не ушел, так страшно ему стало". Для Левина главным здесь, как и всегда, были порывы его души, ему важно было утвердиться в правильности сделанного решения, а затем, преодолев сомнение и страх, перейти к решительным действиям. Он пошел напролом, немедленно сделал предложение и получил отказ. Он не заботился о том, как дико будет выглядеть со стороны то, что он внезапно, не простившись уехал на целых два месяца, а, возвратившись и в первый раз увидев Кити после такого долгого и ничем не объяснимого отсутствия, сразу же с порога пошел на решительный шаг. Для него, для его внутренней жизни в этом была своя собственная непогрешимая логика, но со стороны это выглядело по меньшей мере странно. И уж, конечно же, он вел себя совершенно не так, как это принято в свете.
      
       Кити. Как стать любимой
       Кити Щербацкая была избалована любовью, в семье она "была, как меньшая, любимица отца", матери, всей семьи и всех, кто ее окружал. Она первенствовала на московских балах и привыкла ко всеобщему обожанию. Но вскоре она столкнулась с тем, что ее любовь оказалась не только не нужной и не востребованной, но даже обернулась злом, причинив муки и боль. В первый раз она испытала это в самом начале романа зимой на балу в Москве. Тогда между нею и Вронским произошел молчаливый диалог. - "Кити посмотрела на его лицо, которое было на таком близком от нее расстоянии, и долго потом, чрез несколько лет, этот взгляд, полный любви, которым она тогда взглянула на него и на который он не ответил ей, мучительны стыдом резал ее сердце". Тогда из-за Вронского она отказала Левину, но она и представить себе не могла, что Вронский вообще не думал жениться. "Она бы не отказала ему (Левину), если б не было того (Вронского), я знаю...А потом этот (Вронский) так ужасно обманул её", - такими словами описывала несчастье, которое произошло с Кити, ее старшая сестра. Долли была уверена в том, что говорит, она обладала талантом знать, "что будет, особенно по части браков". "Неизлечимое горе Кити состояло именно в том, что Левин делал предложение и что она отказала ему, а Вронский обманул ее, и что она готова любить Левина и ненавидеть Вронского". Разочаровавшись в любви, Кити разочаровалась и в светских развлечениях, которые вчера еще составляли главную радость ее жизни. "Прежде ехать куда-нибудь в бальном платье для меня было просто удовольствие, я собой любовалась; теперь мне стыдно, неловко". Мне кажется, что папа "думает только, что мне нужно выйти замуж. Мама везет меня на бал", "чтобы поскорее выдать замуж и избавиться от меня", "Женихов так называемых я видеть не могу", - делилась она самым задушевным со старшей сестрой Долли.
       Кити никак не могла освободиться от ненависти к Вронскому, успокоиться и забыть нанесенное ей оскорбление. "Я ненавижу его; я не могу простить себе" "стыд и оскорбление", - признавалась она на водах в Германии своей заграничной приятельнице Вареньке. "Одинокая, без родных, без друзей, с грустным разочарованием, ничего не желавшая, ничего не жалевшая" Варенька стала для нее "тем самым совершенством, о котором только позволяла себе мечтать Кити". Она видела ее "силу пренебрегать всем, быть независимо спокойною". Варенька брала на себя заботу о посторонних и тяжело больных людях, делая это естественно, просто и настолько незаметно, как будто бы все это делала вовсе не она, как будто бы кто-то свыше водил ее заботливой рукой. Кити очень хотелось обрести душевное равновесие, она подумала, что для этого необходимо стать такой, как Варенька, и она стала подражать ей. "На Вареньке она поняла, что стоило только забыть себя и любить других, и будешь спокойна, счастлива и прекрасна". И Кити начала помогать семье чахоточного русского художника, а для этого ей вначале пришлось "преодолеть отвращение, которое она испытывала" к нему, "как и ко всем чахоточным". Приняв участие в этой семье, она стала испытывать "сознание своей добродетельности" и "очевидно, гордилась тем, что исполняла в этом семействе обязанности сестры милосердия". Христианское милосердие Кити не осталось незамеченным, все вокруг оценили ее благой порыв и даже "принцесса, заметившая деятельность Кити, хвалила ее, называя ангелом утешителем". Вскоре художник увлекся прелестной юной Кити, написал ее портрет, жена рассердилась и Кити, сама того не желая, стала "причиной ссоры" между супругами.
       И снова, как и в истории с Вронским, Кити тяжело переживала то, что ее любовь, а также забота и сделанное другим добро обернулись злом. Она поняла, что "это все выдуманное, а не от сердца", что она помогала больным, "чтобы казаться лучше пред людьми, пред собой, пред Богом, всех обмануть". "Какое мне дело было до чужого человека? И вот вышло то, что я причина ссоры и что я делала то, что меня никто не просил. Оттого, что все это притворство! притворство! притворство!..". "Так пускай я буду какая есть, но не буду притворяться", - решила она. Лучше "быть дурною, но по крайней мере не лживою, не обманщицей". "Пускай они живут, как хотят, и я как хочу. Я не могу быть другою..."
       В Германии на водах Кити ощутила, "что ничего так не желает, как уединения и спокойствия". А единственно возможный и наилучший путь к этому - брак с Левиным и совместная жизнь с ним вдали от света, в его деревне. Там ей не нужно будет быть или казаться лучше, чем другие, не нужно будет добиваться любви и благодарности от людей. Там она сможет быть самой собой и всегда будет единственной, любимой и желанной. Там она будет любить того, кто всегда будет любить ее, и тогда новых разочарований в любви, которые так измучили ее, больше уже не будет. "Я настолько горда, что никогда не позволю себе любить человека, который меня не любит", так рассуждала Кити, а Левин любил ее так сильно, как не будет любить никто другой, в этом Кити была твердо уверена.
      
       Левин. Лекарство от любви
       После отказа Кити Левин поехал в свое имение, по дороге его одолевало "недовольство собой, стыд перед чем-то". Но чем ближе он подъезжал к отчему дому, тем лучше ему становилось, он ощутил, что "путаница разъясняется и стыд и недовольство проходят". "Он хотел теперь быть только лучше, чем он был прежде". Он наметил для себя четкий план новой жизни, решил, "что теперь будет еще больше работать и еще меньше будет позволять себе роскоши". "Всю дорогу он провел в самых приятных мечтаниях". "Голос в душе говорил, что с собой сделать все возможно", слушая этот голос, он твердо решил посвятить свою жизнь самосовершенствованию и совершенствованию своего хозяйства. Он мысленно видел, как добьется того, что все его мечты воплотятся в жизнь и ни в чем не будет ни малейшего изъяна. "Хозяйственные планы один лучше другого представлялись ему". "И тогда триста десятин пшеницы, сто картофеля и сто пятьдесят клевера и ни одной истощенной десятины". В деревне, не имея собеседников, он много думал и нередко приходил к новому подходу или на ведение дела, или на свою жизненную позицию. Он долго прокручивал все это в голове, преодолевал сомнения, наконец, решался и осуществлял выбор, что составляло для его склонной к сомнениям души неимоверный труд. Он нередко решался начать жить с чистого листа, жить "в новой фазе", как будто все прежнее было репетицией, прелюдией к новой счастливой жизни. Одно оставалось неизменным -- это борьба за лучшую жизнь. "Но теперь все пойдет по-новому", - думал он. "Надо биться, чтобы лучше, гораздо лучше жить...". Но хорошо Левину становилось только тогда, когда ему удавалось покинуть поле битвы и просто быть, просто жить и радоваться жизни, а не испытывать постоянное неудовлетворение тем, как идут дела. Он хотел видеть вокруг себя тот идеальный, правильно организованный мир, который был предметом его мечтаний и чаяний и который создать на земле просто невозможно. Самого себя он также хотел сделать лишенным слабостей, пороков и изъянов.
       Единственным спасением от постоянных разочарований и, как следствие этого, от упадка духа стал для Левина тяжелый физический крестьянский труд. Работа наравне с мужиками, работа на пределе сил и физических возможностей тела приводила к тому, что голова Левина полностью освобождалась от наплыва мыслей. Все его существо как бы перетекало в тело, голова становилась пустой и ее покидал непрерывный, настойчивый и изнурительный поток мыслей. Тяжелейший ручной труд приводил его в состояние полнейшего бездумья, и тогда уходило прочь все, что наполняло жизнь Левина тревогой и беспокойством, приводило к вечным сомнениям во всем. Исчезала потребность бороться и доказывать личную правоту, уходили навязчивые мысли о смысле жизни, несовершенстве мира и страхе перед неизбежной смертью. Это отрешенное состояние и внутренняя опустошенность вызывали в Левине такой невероятный восторг, какого он никогда ни при каких обстоятельствах ранее не испытывал.
       "Уже не раз испытав с пользою известное ему средство заглушить свою досаду и все, кажущееся дурным, сделать опять хорошим, Левин и теперь употребил это средство". Как-то раз, найдя, что работники сеют клевер не так, как надо, он взялся исполнять мужицкую работу сам. Ему пришлось ходить с сеялкой по грязной, еще не оттаявшей земле. "Ходить было трудно, как по болоту", "ворочая огромные комья земли, налипавшей на каждой ноге". Пройдя с сеялкой совсем немного, Левин "запотел и, остановившись, отдал севалку" мужику, рассевавшему клевер. Напряжение и досада отступили, дух борьбы покинул его и "Левин, чувствуя уже действенность употребленного средства", стал говорить с мужиками весело и дружелюбно.
       Однажды, "рассердившись на приказчика, Левин употребил свое средство успокоения - взял у мужика косу и стал косить". "Нужно физическое движение, а то мой характер решительно портится". И однажды он решил косить луг, работая от зари до зари наравне с мужиками. Вначале, когда он только заступил, это было невероятно тяжело, и "Левину уже страшно становилось, что он не выдержит: так он устал. Он чувствовал, что махает из последних сил", "но в это самое время" руководивший им немолодой уже мужик Тит остановился и "принялся точить" косу. Такие перерывы в работе, такие передышки повторились еще не раз и приносили Левину облегчение, но вскоре у него открылось второе дыхание и он понял, что выдержит. Он пребывал в полном изнеможении, "он ничего не думал, ничего не желал, кроме того, чтобы не отстать от мужиков и как можно лучше сработать". "В его работе стала происходить теперь перемена, доставлявшая ему огромное наслаждение. В середине его работы на него находили минуты, во время которых он забывал то, что делал, ему становилось легко, и в эти самые минуты ряд его выходил почти также ровно, как у Тита. Но только что он вспоминал о том, что он делает, и начинал стараться сделать лучше, тотчас же он испытывал всю тяжесть труда и ряд выходил дурен". Левин двигался как автомат, как точно и правильно настроенная машина, он не делал ни одного лишнего движения. "Он чувствовал, что какая-то внешняя сила двигала им", он погружался в своеобразный транс, в состояние безмыслия и отрешенности. Заботы, тревоги и сомнения оставили его, а мир вокруг наполнился светом и радостью, люди становились хорошими и добрыми, а сам он - счастливым, беззаботным, безмятежным и уверенным в том, что делает важное и нужное дело.
       Возвратившись с покоса домой "с прилипшими от пота ко лбу спутанными волосами и с почерневшею мокрою спиной и грудью", Левин поделился обретенной вдруг радостью бытия со старшим братом Сергеем Ивановичем Кознышевым, гостившим в его имении. "Ты не поверишь, какое наслаждение!" "Ты не поверишь, какой это режим полезный против всякой дури. Я хочу обогатить медицину новым термином. Лечение работой". "Это такое удовольствие, какого я в жизни не испытывал". Потребность настоять на своем, доказать личную правоту и превосходство и уличить тем самым другого в несостоятельности, куда-то пропали. Вспоминая вчерашний спор с братом, он не понимал, на чем были основаны возникшие между ними и непонимание, и противоречия. "О чем бишь я спорил? - думал он, - Разумеется, и я прав, и он прав, и все прекрасно".
      
       Левин. Поиски смысла
       Левин думал, что известие о том, что Кити вышла замуж за Вронского окончательно излечит его от любви к ней, но вместо этого он узнал, что "она и не думает выходить" замуж, что "она очень больна, и доктора послали ее за границу. Даже боятся за ее жизнь". Теперь у него снова "была еще надежда". На водах Кити выздоровела и летом, возвратившись из-за границы, отправилась погостить к Долли в деревню Ергушово, которая находилась в тридцати верста от имения Левина. Когда Кити с матерью ехали со станции в Ергушово, произошла случайная встреча Левина и Кити. Он мельком увидел ее в окне кареты, а "она узнала его, и удивленная радость осветила ее лицо". В тот момент Левин понял, что "там только, в этой быстро удаляющейся карете, там только была возможность разрешения столь мучительно тяготившей его в последнее время загадки его жизни". "Как ни хороша эта жизнь, простая и трудовая, я не могу вернуться к ней. Я люблю её".
       После этой встречи "хозяйство, которое он вел, опротивело ему и потеряло для него всякий интерес". "Он ясно видел теперь, что то хозяйство, которое он вел, была только жестокая и упорная борьба между им и работниками, в которой на одной стороне, на его стороне было постоянное напряженное стремление переделать все на считаемый лучшим образец, на другой же стороне, - естественный порядок вещей". Эта ежедневная борьба приводила к тому, что "совершенно даром пропадала направленная на это энергия". "Уже давно Левин чувствовал недовольство своим отношением к хозяйству". "То хозяйство, которое он вел, стало ему не только не интересно, но и отвратительно, и он не мог больше им заниматься".
       "К этому еще присоединилось присутствие в тридцати верстах от него Кити Щербацкой, которую он хотел и не мог видеть". "То, что он сделал предложение, а она отказала, ставило между ним и ею непреодолимую преграду". "Я не в силах буду говорить с ней без чувства упрека, смотреть на нее без злобы". Он чувствовал, "что сжег свои корабли и никогда уж не поедет" к Щербацким. И он решает бросить все и уехать из дома. Он едет в гости к соседу на охоту, "которая во всех горестях служила ему лучшим утешением". Вернувшись от соседа, Левин затевает "дело нового устройства своего хозяйства", что отвлекло его от мыслей о Кити и "занимало его так, как еще ничто никогда в жизни". Радужные, поистине наполеоновские планы наполнили его жизнь новым смыслом. "Это дело не мое личное, а тут вопрос об общем благе. Все хозяйство, главное - положение всего народа, совершенно должно измениться. Вместо бедности - общее богатство, довольство; вместо вражды - согласие и связь интересов, одним словом, революция, сначала в маленьком кругу нашего уезда, потом губерния, Россия, весь мир". Он видел "цель, из-за которой стоит работать. И то, что я, Костя Левин, тот самый", "которому отказала Кити Щербацкая и который так сам для себя жалок и ничтожен, - это ничего не доказывает. Я уверен, что Франклин чувствовал себя так же ничтожным".
       В то время, как он всецело находился во власти своей светлой мечты, к нему в гости приехал смертельно больной чахоткой брат Николай. "Как ни страшен был брат Николай своей худобой и болезненностью прежде, теперь он еще похудел, еще изнемог. Это был скелет, обтянутый кожей". "Теперь у них обоих была одна мысль - болезнь и близость смерти". "И смерть эта" была "тут, в этом любимом брате. Она была и в нем самом - он это чувствовал". "Только что ему немного уяснился вопрос о том, как жить, как представился новый, неразрешимый вопрос - смерть".
       Через день Николай жестоко разгромил, разбил до основания планы Левина и смешал его начинания по переустройству хозяйства с коммунизмом. "Левин вдруг разгорячился", стал доказывать и спорить, но "в глубине души он боялся, что это было правда, - правда то, что он хотел балансировать между коммунизмом и определенными формами и что это едва ли было возможно". Николай в раздражении уехал, а Константин после встречи с ним погрузился в тоску и уныние. Теперь он "во всем видел только смерть или приближение к ней". "Темнота покрывала для него все; но именно вследствие этой темноты он чувствовал, что единственной руководительною нитью в этой темноте было его дело, и он из последних сил ухватился за него". На третий день после отъезда брата он уехал за границу, чтобы изучать, как устроено дело, как ведется хозяйство "в Германии, в Пруссии, во Франции, в Англии".
      
       Левин и Кити. Любовь и брак
       Вернувшись из-за границы, Левин не переставал "думать о смерти". "Ведь весь этот мир наш - это маленькая плесень, которая выросла на крошечной планете. А мы думаем, что у нас может быть что-нибудь великое, - мысли, дела!", - так говорил он своему приятелю Стиве в то время, как тот приглашал его к себе на обед. Кити с отцом также были в числе приглашенных к Облонским. "Узнав, что она тут, он вдруг почувствовал такую радость и вместе такой страх, что ему захватило дыхание". Он увидел, что "она была не такая, как прежде", "она была совсем другая". "Она была испуганная, робкая, пристыженная и оттого еще более прелестная". "Она ждала его. Она обрадовалась и смутилась от своей радости до такой степени", что "казалось, что она не выдержит и заплачет". Левин почувствовал, "что он захлебывается от счастия, которое заливает его душу". "В разговоре их все было сказано; было сказано, что она любит его и что скажет отцу и матери, что завтра он приедет утром" для формального сватовства.
       Когда предложение Левина было принято родителями Кити и княгиня "перевела все мысли и чувства в вопросы жизни", то Левина спросили, когда же свадьба. Его ответ сразил всех: - "Если вы меня спрашиваете, то по-моему, нынче благословить, а завтра свадьба". "Он точно сумасшедший", - такой была реакция княгини на легкомысленные слова будущего зятя. Как это и всегда было в семье Щербацких, княгиня решительно взялась за дело и все прошло как нельзя лучше. Было и выписанное из Парижа подвенечное платье, и торжественное венчание, и в ярко освещенной "церкви была вся Москва, родные и знакомые". Левин и Кити были красивы, "парочка хороша", "так говорилось в толпе зрительниц". Кити "почти совсем не понимала слов службы". "Ни думать, ни желать она ничего не могла вне жизни с этим человеком". Левин "слушал слова и они поражали его" высоким смыслом. Когда священник "поздравил молодых", Левин "взглянул на Кити, и никогда он не видел ее до сих пор такою. Она была прелестна тем новым сиянием счастия, которое было на ее лице". "Он подал ей руку и, ощущая новую, странную близость, пошел из церкви. Он не верил, не мог верить, что это была правда" и "он чувствовал, что они уже были одно". Молодые "после ужина в ту же ночь уехали в деревню".
      
       Левин и Кити. Жизнь в браке
       В те пять недель, которые прошли от сватовства и до венчания, Левин "даже не имел никаких планов и целей для будущей жизни; он предоставил решение этого другим, зная, что все будет прекрасно". "Он только был совершенно согласен на все, что ему предлагали". "Делайте, что хотите, если вам это весело. Я счастлив, и счастье мое не может быть ни больше, ни меньше, что бы вы ни делали", - думал он". "Он думал, что его сватовство не будет иметь ничего похожего на другие, что обычные условия сватовства испортят его особенное счастье; но кончилось тем, что он делал, что другие, и счастье его от этого только увеличивалось и делалось более и более особенным, не имевшим и не имеющим ничего подобного". Став женихом, он делал то, что ему велели другие, покупал конфеты, подарки, цветы, сам он не знал, что надо делать и покорялся чужой воле с мыслью, что делает так, потому что так надо делать. Он был уверен, что его любовь, его брак будут не такими, как у всех. Даже его будущие дети будут особенными: "у меня будут не такие дети: надо только не портить, не уродовать детей, и они будут прелестны", - так рассуждал Левин, с неудовольствием глядя на детей Долли.
       После свадьбы в их теперь уже общем доме в деревне они оказались наедине друг с другом и теперь никто уже не стоял за спиной Левина и не говорил ему, что надо делать. Сам же он имел о семейной жизни весьма смутное и далекое от реальности понятие. Он рос сиротой и, в отличие от Кити, примера жизни в семье перед глазами не имел. "Он должен был, по его понятию, работать свою работу и отдыхать от нее в счастии любви. Она должна быть любима и только". Оказалось совсем иначе. Он думал, что "в его будущей супружеской жизни не только" не могли присутствовать "мелочные заботы, ссоры, ревность", "но даже все внешние формы, казалось ему, должны быть во всем совершенно не похожи на жизнь других. И вдруг вместо этого жизнь его с женою не только не сложилась особенно, а, напротив, вся сложилась из тех самых ничтожных мелочей, которые он презирал прежде, но которые теперь против его воли получали необыкновенную и неопровержимую значительность. И Левин видел, что устройство этих мелочей совсем не так легко было, как ему казалось прежде". Кити, у которой всю жизнь перед глазами был пример деловой и практичной матери, а также далекого от быта отца, с самого начала взяла всю бытовую сторону жизни в собственные руки. "И он удивлялся, как она, эта поэтическая, прелестная Кити, могла" "в первые дни семейной жизни думать, помнить и хлопотать о скатертях, о мебели, о тюфяках для приезжих, о подносе, о поваре, обеде и т. п." "Это оскорбляло его". "Другое разочарование и очарование были ссоры". "Столкновения эти происходили часто и оттого, что они не знали еще, что друг для друга важно".
       Когда молодые немного приноровились друг к другу и жизнь потекла уже более размеренно и плавно, Левину неожиданно для самого себя пришлось столкнуться с тем, что он был безумно ревнив. Прежде он не знал этого за собой, а над проявлениями ревности в других семьях подсмеивался, считая, что у него в семье этого безумия не будет. Всему виной был "петербургско-московский блестящий молодой человек" Васенька Весловский, которого Стива привез в имение Левина поохотиться. При знакомстве "он увидел, что Васенька Весловский с особенно ласковым и галантным видом целует руку Кити". Тут вдруг "Левин минуту тому назад бывший в самом веселом расположении духа, теперь мрачно смотрел на всех и все ему не нравилось". "Противнее всех была Кити тем, что она поддалась тому тону веселья", "и в особенности неприятна была она тою особенной улыбкой, которою она отвечала на его улыбки". Не в силах переносить этого, "Левин повернулся и вышел" и "вернулся домой только тогда, когда послали звать его к ужину". За столом "между Долли, Кити и Весловским шел оживленный" разговор. Тут Левин вдруг решил, что Кити влюбилась в Васеньку, он увидел "в лице своей жены выражение серьезного чувства, когда она, не спуская глаз, смотрела в красивое лицо Васеньки, что-то оживленно рассказывавшего". "Ревность его в эти несколько минут, особенно по тому румянцу, который покрыл ее щеки, уже далеко ушла". Всё, что Кити говорила за столом, Левин истолковывал только в том смысле, "доставит ли это удовольствие Васеньке Весловскому, в которого она, по его понятию, уже была влюблена". Перед сном "Левин сидел в спальне жены и упорно молчал". Он уже совершенно перестал владеть собой и забыл о том, что Кити ждала ребенка, и ее нельзя было волновать. "Выражение лица его было бы сурово и даже жестоко, если б оно вместе с тем не выражало страдания, которые трогали ее. Скулы его тряслись, а голос обрывался". "Я не ревную, но я оскорблен, унижен тем, что кто-нибудь смеет думать, смеет смотреть на тебя такими глазами". "Когда ты такая святыня для меня, мы так счастливы, так особенно счастливы и вдруг такая дрянь..." Она сумела успокоить его, он опомнился и стал каяться: "Катя, я измучил тебя! Голубчик, прости меня! Это сумасшествие! Катя, я кругом виноват". Казалось бы, что все недоразумения позади, супруги объяснились и Левин успокоился, но только вскоре приступ ревности накатил на него снова "И опять свет померк в его глазах. Опять, как вчера, вдруг, без малейшего перехода, он почувствовал себя сброшенным с высоты счастья, спокойствия, достоинства в бездну отчаяния, злобы, унижения". Он вышел из столовой с гневным лицом, Кити побежала за ним. Он "услыхал знакомые шаги жены, неосторожно быстро идущей к нему", но одержимый ревностью Левин "не хотел видеть, что она, в ее положении, дрожала всем лицом и имела жалкий, уничтоженный вид". Она задыхалась "от рыданий, которые поднимали все ее пополневшее тело". Супруги объяснились, Левин окончательно успокоился. Из безумного ревнивца, который не сознает всех последствий необоснованных нападок на беременную жену, Левин снова стал заботливым и нежным мужем. К счастью, ничего плохого с Кити, которую он вчера еще так оберегал, а сегодня вынудил отбросить все необходимые в ее положении предосторожности, не случилось.
      
       Левин. Чистое и греховное
       Князь Степан Аркадьевич Облонский, который "был его товарищем и другом первой молодости", так отзывался о Левине. "Ты очень цельный человек. Это твое качество и твой недостаток. Ты сам цельный характер и хочешь, чтобы вся жизнь слагалась из цельных явлений, а этого не бывает. Ты вот презираешь общественную служебную деятельность, потому что тебе хочется, чтобы дело постоянно соответствовало цели, а этого не бывает. Ты хочешь тоже, чтобы деятельность одного человека всегда имела цель, чтобы любовь и семейная жизнь всегда были одно. А этого не бывает. Все разнообразие жизни, вся прелесть, вся красота жизни слагается из тени и света". Левин разделяет всё и вся на две противоположные категории, на возвышенное, идеальное, совершенное и на приземленное, низменное; на чистое и греховное; на правильное и неправильное; на хорошее и дурное. Он стремился исключить из собственной жизни все, что не совпадало с его идеалами и осуждал тех, кто не разделял подобных воззрений.
       В начале романа Левину было тридцать два года, за его плечами была бурная молодость "уже с прошедшим...не любви, а грехов". Сделавшись с возрастом моралистом, он изменил свое отношения к тем дамам, услугами которых пользовался когда-то. "Для меня это гадины, и все падшие - такие же", "я имею отвращение к падшим женщинам", - с жаром бросал он кому-то вызов, но тут же осекся, потому что "вспомнил о своих грехах и о внутренней борьбе, которую он пережил", когда решил вести целомудренную жизнь. Как бы подсмеиваясь над ним, судьба сводит его с падшей женщиной Марией Николаевной, сожительницей его старшего брата Николая. "Моя подруга жизни, Марья Николаевна. Я взял ее из дома", "из дома разврата", - так представил он ее Константину. "Но люблю ее и уважаю", "она все равно, что моя жена", - добавил он. И Марья Николаевна на самом деле была достойна уважения, она терпеливо сносила тяжелый, взрывной, непредсказуемый характер Николая, его постоянную грубость и оскорбления, безденежье и пьянство. Она постоянно держала Константина в курсе состояния здоровья неизлечимо больного туберкулезом брата Николая. Узнав от Марьи Николаевны о том, что Николай находится при смерти, супруги Левины решили поехать к нему. Константина привело в ужас то, что рядом с его обожаемой Кити будет "та женщина, с которою ты не можешь сближаться". "Уже одно то, что его жена, его Кити, будет в одной комнате с девкой, заставляло его вздрагивать от отвращений и ужаса". Жизнь заставляет Левина смириться с этим и принять, что Кити, ухаживая за умирающим, не только оказывается в одной комнате с Марьей Николаевной, но и общается с ней на равных. Это никак не осквернило и не унизило, а, напротив, возвысило Кити. Обе женщины слаженно делали то, что одной было бы не под силу. Когда надо помочь перевернуть больного, Кити прямо обратилась к Марье Николаевне, спрашивая ее: "А вы не можете?" Перед лицом скорой смерти все трое без ненужных и лишних церемоний, помогая и поддерживая друг друга, старались, насколько это было в их силах, облегчить Николаю последние минуты жизни.
       Левин живет в узком коридоре между черным и белым, минусом и плюсом, злобой и любовью. Он то взлетает на недосягаемую высоту восторга, счастья, любви, обожания, то вдруг внезапно падает в пропасть отчаяния, тоски, бесполезности любых начинаний и бессмысленности жизни вообще. Всеми силами души он стремился сделать жизнь цельной и правильной, но она, несмотря на все его усилия, по-прежнему оставалась наполненной неразрешимыми противоречиями. Вот он наконец-то решился сделать предложение Кити, но все еще сомневался в успехе, а Стива заверил его, "что Кити будет твоею женой непременно". При этих словах друга "лицо Левина вдруг просияло улыбкой, тою, которая близка к слезам умиления". Стоило Стиве лишь заикнуться о Вронском, который "по уши влюблен в Кити", как Левин мгновенно впал в отчаяние. "Левин хмурился и молчал", "лицо его было бледно" и "перешло в злое и неприятное". Он перевел разговор на другую тему и "всей душой раскаивался, что начал этот разговор со Степаном Аркадьичем. Его особенное чувство было осквернено разговором о конкуренции какого-то петербургского офицера, предположениями и советами Степана Аркадьича". Или другой эпизод, Левин приезжает в имение Долли, которой всегда симпатизировал, и находит ее в окружении шестерых детей, с которыми начинает весело играть. "В деревне с детьми с симпатичною ему Дарьей Александровной, Левин пришел в то, часто находившее на него детски-веселое расположение духа, которое Дарья Александровна особенно любила в нем". Она завела разговор о Кити, давая понять, что та сильно изменилась и сейчас примет его предложение. Левин немедленно воспрял духом. "В сердце его поднимается и шевелится казавшаяся ему похороненной надежда". "Казавшееся мертвым чувство оживало все более и более, понималось и завладевало сердцем Левина". Но тут вдруг Левин вспомнил, что Кити ему отказала из-за любви к Вронскому, и он немеденно упал с высоты. "Оживавший в душе его мертвец опять умер и только мучительно давил его сердце". "Все теперь казалось ему в доме Дарьи Александровны и в ее детях совсем уже не так мило, как прежде", "веселье его все исчезло, и ему стало неловко".
      
       Левин. Новый страх и избавление
       Левин твердо знал, чтобы быть "лучше, чем он был прежде" и создать "новую, лучшую жизнь", "с собой сделать все возможно". Он многое перепробовал, чтобы сформировать себя как личность, обрести устойчивость в жизни и наполнить ее правильным смыслом. После отказа Кити он решил заняться самосовершенствованием, а для этого сказал себе, что "теперь будет еще больше работать и еще меньше будет позволять себе роскоши". До женитьбы он всеми силами пытался жить именно так, но когда он "переехал в Москву для родов Кити", то все его благие намерения исчезли. Ему волей неволей пришлось жить так, как жили люди его круга, то есть пребывать в совершенной праздности и не считать деньги. В начале своего московского периода он тяготился таким образом жизни, по вскоре смирился, привык и даже стал получать от этого удовольствие. В начале "неизбежные расходы, которые потребовались от него со всех сторон, поражали Левина. Но теперь он уже привык к ним". Дело осложнялось только тем, что эта жизнь была ему не по средствам. "При таких расходах невозможно будет прожить весь год без долга", и раньше "у него всегда были деньги в банке. Но теперь деньги в банке вышли, а он не знал хорошенько, откуда взять их, но ему некогда было думать об этом". Левин был все время чем-то занят, "он постоянно торопился", но все это были не дела, а препровождение времени, только, "чем больше он ничего не делал, тем меньше у него оставалось времени". Левин втянулся в эту праздную жизнь и, "если не понимал, для чего это все так устроено, то говорил себе, что, вероятно, так надобно, и старался не возмущаться". Он ездил с визитами к мало знакомым людям, обедал в клубе, там он играл и даже проигрывал в карты, посещал светские мероприятия и концерты, вел пустые разговоры, повторяя, чтобы поддерживать беседу, слышанные ранее суждения, шутки и анекдоты. Он впустую тратил нажитые таким трудом деньги. Посещая клуб, этот "храм праздности", "Левин испытывал приятный отдых от умственной усталости утра", "впечатление спокойствия, приличия и удовольствия не оставляло его". В клубе Левина охватило "общее клубное веселое добродушие" и "давнишнее впечатление клуба, впечатление отдыха, довольства и приличия". Сидя в приятной компании в клубе, "Левин не заметил, как прошел обед". Он, прежде безоговорочно осуждал то, что Стива за обедом старался "как можно дольше не наесться" и старался из еды, как и "изо всего сделать наслаждение". Теперь Левин и сам за долгим обедом в приятной компании "ел и пил с большим удовольствием и с еще большим удовольствием принимал участие в веселых и простых разговорах собеседников". Он радовался и получал удовольствие и как-то незаметно вытеснил из сознания, что эта жизнь шла в разрез с теми жизненными принципами, которые еще вчера казались ему непререкаемыми.
       Еще одним островком безопасности и устойчивости были для Левина "занятие хозяйством и книгой, в которой должны были быть изложены основания нового хозяйства". После женитьбы, "центр тяжести его внимания перешел на другое", вся жизнь и весь ее смысл сосредоточились на любви к Кити. До брака хозяйство и книга были "для него спасением от жизни. Прежде он чувствовал, что без этого дела жизнь его будет слишком мрачна. Теперь же занятия эти ему были необходимы, чтобы жизнь не была слишком однообразна светла". Казалось бы, что Левин обрел себя и наконец-то стал доволен собой, но через полгода после свадьбы он говорит жене, что "счастлив, но недоволен собой". В первое лето после женитьбы между супругами состоялся такой привычный для них разговор по душам. Каждый из них ценил "такие любовные минуты, как теперь". "Кити была особенно рада случаю побыть с глазу на глаз с мужем, потому что она заметила, как тень огорчения пробежала на его так живо все отражающем лице". Она понимала, "что он хочет сказать, с намека", с полуслова, а он испытывал "новое для него и радостное, совершенно чистое от чувственности наслаждение близости к любимой женщине". Ему даже не так важно было, что она говорила, просто "ему хотелось слышать звук ее голоса". Он признался жене, что уже не может отдавать себя хозяйству так, как это было до брака. Теперь он стал относиться к делу формально, перестал жить хозяйством и вкладывать в него душу. В этом "ты виновата", - продолжал он развивать свою мысль. "Если б я мог любить все это дело, как я люблю тебя... а то я в последнее время делаю, как заданный урок". И от этого "я чувствую, что я плох". "Когда тебя не было и еще не было этого, - сказал он взглядом на ее живот, который она поняла, - я все силы клал на дело; а теперь не могу, и мне совестно; я делаю именно как заданный урок, я притворяюсь ..." .
       Этот разговор состоялся летом, а в "в сентябре Левины переехали в Москву для родов Кити". Три месяца продлилось ожидание родов, зимой Кити родила, потом заболела. Только в начале июня Левин смог наконец-то возвратиться в деревню, а жена с сыном присоединились к нему еще позднее. Не менее восьми месяцев Левин был оторван от имения и хозяйства, а всеми делами там заведовал приказчик. До этого московского периода Левин буквально жил хозяйством, досконально вникал в каждую мелочь и назубок знал, чем занят каждый из его работников. Сельская жизнь, труд на земле, близость к природе и простым людям заполняли его жизнь понятными делами с очевидным и заранее ожидаемым, практическим, нужным для жизни и полезным результатом. Посев в конечном итоге приводил к сбору урожая, разведение скота - к получению продуктов животноводства, строительство - к возведению построек и т д. Все отношения с мужиками были бесхитростны и ясны и были нацелены на то, чтобы труд, вложенный в дело, принес как можно более ощутимый результат. Жизнь в Москве не имела никакой практической цели и определенности, здесь царила праздность, отношения между людьми складывались произвольным и не всегда понятным для Левина образом, а их смысл и содержание во многом так и остались для него загадкой. Весь уклад жизни в городе был чуждым для него, здесь "делать ему было нечего", "ему действительно трудно было устроить здесь свою жизнь", так как "он не умеет жить в городе". Оторванность от родной земли подточила его душевные силы. В начале жизни в городе "он и попытался" "продолжать писать свою книгу", "и ходил сначала в библиотеку заниматься выписками и справками для своей книги", но вскоре "все мысли о ней спутались и потеряли интерес". "Вопрос о всеобщем благе", а также "положение всего народа" его уже более не занимали.
       Главной мечтой Левина было создание семьи, а жена его должна была повторить образ его матери, которую он едва помнил, но воспоминание о которой было для него священным. Брак с Кити дал ему семью и первенца, мечта всей его жизни воплотилась, он был безмерно счастлив, ничто из того, чем он жил ранее: ни самосовершенствование, ни хозяйство, ни работа над книгой и над переустройством мира, не шли ни в какое сравнение с той радостью, которой наполнил и обогатил его жизнь счастливый брак. Оборотной стороной медали стали для Левина новые страхи, о которых он ранее не подозревал. До брака он жил в одиночестве и привык к тому, что отвечает только за себя и свое хозяйство. Теперь на его плечи легла ответственность за Кити, а с рождением сына - и на ребенка.
       Роды Кити принесли с собой "мучительный страх" потерять ее. В самом начале тех двадцати двух часов, пока они длились, Левин "почувствовал страх, что не выдержит этого, расплачется или убежит". Он выпал из реальности и времени, а "чувства его страдания и ужаса росли и напрягались еще более". Его "сердце хотело разорваться и все не разрывалось от сострадания, и он, не переставая молился Богу" и видел, "что помочь нельзя, и приходил в ужас и говорил: "Господи, прости и помоги". Мысли о смерти, как о конце непереносимых страданий, приходили в эти двадцать два часа и ему, и Кити. Она кричала: "Нет, это ужасно! Я умру, умру!", а Левин в свою очередь "знал, что теперь все погибло". "Уже ребенка он давно не желал. Он теперь ненавидел этого ребенка. Он даже не желал теперь ее жизни, он желал только прекращения этих ужасных страданий". Когда доктор произнес слово кончается, имея ввиду окончание родов, то "Левин понял кончается в смысле - умирает". Вдруг после ужасных, непереносимых криков наступила тишина, роды закончились появлением на свет сына, который был "прекрасный ребенок". "Рыдания и слезы радости, которых он никак не предвидел, с такою силой поднялись в нем, колебля все его тело, что долго мешали ему говорить". При виде беспомощного крохотного существа у Левина возникло новое неожиданное ощущение. "Это был новый мучительный страх. Это было сознание новой области уязвимости".
       До брака с Кити Левина преследовал страх собственной смерти. Затем счастливая любовь, "женитьба, новые радости и обязанности, узнанные им, совершенно заглушили эти мысли". Все, что наполняло жизнь смыслом до брака с Кити - самосовершенствование, создание правильного хозяйства, написание книги - ушло на второй план. Единственным смыслом его существования стала теперь любовь к Кити и семья. Во время родов жены у Левина возник "новый мучительный страх", страх остаться одному без Кити. Он остро ощутил, какой катастрофой обернется для него то новое одиночество, с которым он не знает, как сможет ли справиться. С окончанием родов из того "таинственного, ужасного, нездешнего мира, в котором он жил эти двадцать два часа, Левин мгновенно почувствовал себя перенесенным в обычный мир, но сияющий теперь таким новым светом счастья, что он не перенес его". Но какая-то часть его души осталась там, в оковах "ужасного, нездешнего мира" и стала истоком нового устойчивого и неистребимого страха. В словесном выражении, в преломлении через призму его сознания это был страх "за свое незнание". "Без знания того, что я такое и зачем я здесь, нельзя жить. А знать я этого не могу, следовательно, нельзя жить". Это построение на тему смысла жизни можно отнести к каждому из живых людей, но по какой-то причине оно засело в голове именно у Левина. Персонально для Левина смысл жизни был заключен в любви к Кити, а в момент родов он ужаснулся непредсказуемости происходящего с нею, невозможности что-то самому изменить, как-то повлиять, вмешаться и защитить ее. Он даже смирился с мыслью, что уже ее потерял, "он даже не желал теперь ее жизни". Единственной гарантией того, что он никогда не останется без нее, стала бы его собственная смерть, но смерть при ее жизни. Страх потерять ее стал для Левина намного сильнее страха смерти, который вплоть до союза с Кити так надолго погружал его в беспросветную тьму отчаяния. Страх этого нового полнейшего одиночества можно было бы сравнить с остановкой сознания, потерей способности мыслить, с расчеловечиванием, с погружением в неизвестный, нечеловеческий мир, в котором человеческого сознания уже просто не существовало. В то время, как смерть это событие естественное и неизбежное для каждого, кто был рожден, и через него проходит каждый.
       Никогда ранее, ни после отказа Кити, ни после разочарования в хозяйственных делах, ни после того, как он зашел в тупик в деле всеобщего правильного мироустройства, ни после смерти брата Левин не был так близок к самоубийству, как после родов Кити. "Всю эту весну он был не свой человек и пережил ужасные минуты". "И счастливый семьянин, здоровый человек, Левин был несколько раз так близок к самоубийству, что спрятал шнурок, чтобы не повеситься на нем, и боялся ходить на охоту с ружьем, чтобы не застрелиться". В один "из самых своих мучительных дней", когда мера его душевных терзаний была исчерпана, Левин вдруг прозрел, что стало для него подобием озарения или преображения. "Новое радостное чувство охватило Левина", "неясные, но значительные мысли толпою как будто вырвались откуда-то иззаперти и, все стремясь к одной цели, закружились в его голове, ослепляя его своим светом". "Он чувствовал в своей душе что-то новое и с наслаждением ощупывал это новое, не зная еще, что это такое". "Надо жить для правды, для Бога", решил он и понял, что так и жил, "что жил хорошо, но думал дурно". "Он жил (не сознавая этого) теми духовными истинами, которые всосал с молоком", "он мог жить так только благодаря тем верованиям, в которых был воспитан".
      
       Кити Левина. Хозяйка в доме
       Та Кити, которая в глазах Левина была таинственная, божественная и поэтическая, на деле оказалась обычной, заурядной женщиной. Выйдя замуж, она наслаждалась ролью хозяйки и той свободой от опеки властной матери, которую она теперь обрела. Левин ни за что не догадался бы, что уже в самые первые дни после свадьбы она думала не о возвышенном и любовном, а о самом простом, бытовом и низменном. Оказывается, ей до сей поры не хватало свободы и средств для исполнения сиюминутных капризов, мелочных желаний и внезапно возникших потребностей. "Ей дома иногда хотелось капусты с квасом или конфет, и ни того, ни другого нельзя было иметь". Теперь ее увлекла и захватила "мелочная озабоченность" тем, что она наконец-то может "купить груды конфет, издержать, сколько хотела денег и заказать, какое хотела пирожное". Она "мечтала о приезде Долли с детьми, а особенно потому, что она для детей будет заказывать любимое каждым пирожное, а Долли оценит все ее новое устройство". Став барыней и отдавая распоряжения слугам, она смогла исполнить и эти, и другие свои желания, смогла удовлетворить свою потребность обустраивать дом и организовывать быт в нем по своему собственному вкусу. Она хозяйничала, "заказывала обед старику повару", "входила в препиранья с Агафьей Михайловной, отстраняя ее от провизии". Теперь "в левинском давно пустынном доме" "почти все комнаты были заняты". Левину "немного жалко было своего левинского мира и порядка, который был заглушаем этим наплывом "щербацкого элемента", как называл он многочисленную родню Кити. С рождением ребенка Кити с радостью отдалась своим новым обязанностям матери, она с любовью и нежностью заботилась о сыне. Это дело стало главным в ее жизни и невольно отдалило ее от мужа. Муж мог обходиться без нее, а сын, которого она сама кормила, зависел от нее полностью, зависел от ее самочувствия и даже настроения. Инстинктивно чувствуя это, она старалась находиться в приятном расположении духа, чтобы ее волнение не передавалось ребенку.
       К концу повествования, к лету того года, поздней весной которого погибла Анна, весь дом Левиных был полон народу. Здесь были и свои, и гости, но поговорить по душам Левину было не с кем. "Все один и один. С нами нельзя ему всего говорить", - оправдывала Кити то, что была не в силах утешить мужа и укрепить в нем веру в Бога. Она знала, что он тяготился своим неверием, она была верующей, но у нее не находилось слов для того, чтобы помочь мужу обрести веру. Он "был так мрачен и так мучился", что Кити "становилось страшно за него". "Его опять не было дома, - думала она, - "верно, опять зашел на пчельник. Хотя и грустно, что он часто бывает там, я все-таки рада. Это развлекает его. Теперь он стал все веселее и лучше, чем весною". "Для чего он целый год все читает философии какие-то? - думала она, - Если это все написано в этих книгах, то он может понять их. Если же неправда там, то зачем их читать? Он сам говорит, что желал бы верить. Так отчего же он не верит? Верно, оттого, что много думает? А много думает от уединения". Эти короткие мысли Кити о муже текли по привычному руслу, на все те вопросы, которые она мысленно задавала самой себе, в ее голове давно уже существовали готовые и правильные ответы. Она сама себя спрашивала и сама же себе отвечала. Эти простые и ясные в своей однозначности мысленные диалоги с самой собой были продиктованы ее собственным пониманием жизни и мало соотносились с тем, что испытывал и чем тяготился ее муж.
       Среди потока этих дум, которые текли как по накатанному, почти не вызывая в ней ответного отклика, "ей вдруг пришла новая мысль, заставившая ее вздрогнуть от волнения" при этой мысли "кровь бросилась в лицо Кити". Она подумала о том, есть ли смена чистого белья на кровати для приехавших гостей, что если не проверить и не распорядиться, то им могут постелить несвежее. В деле приема гостей Кити твердо знала, что и как надо сделать, чтобы вышло хорошо, правильно и в нужное время, чтобы ничего, никакая мелочь не была бы упущена, чтобы все остались довольны. Она прошла отличную школу ведения дома в родной семье под присмотром матери, приготавливающей дочь к роли жены, хозяйки и матери.
      
       Левин и Кити. Любовь и семейная жизнь
       Душевному кризису, к которому Левин пришел через год после женитьбы, способствовало отстраненность, которая возникла со временем между ним и Кити. Отношения супругов перешли на новый уровень, что было вполне естественно, так как каждый был вовлечен в собственные обязанности, в свою половину семейной жизни. В начале их романа в момент объяснения в любви Левин обратился к Кити первым, но его реплика получилась немного бессвязной, однако Кити "вполне угадала и выразила его дурно выраженную мысль". "Левин радостно улыбнулся: так ему поразителен был этот переход от запутанного многословья", которое было в его словах, "к этому лаконическому и ясному, без слов почти сообщению самых сложных мыслей", которые она смогла разобрать. Он ощутил, что она его понимает, что они на одной волне и это придало ему уверенности. Между ними установилась такая близость и такое единение душ, что оба они ясно различали даже те слова, которые не были произнесены вслух. Бессловесное общение между любящими происходило от сердца к сердцу, напрямую. В этот судьбоносный момент он был не в состоянии говорить о своей любви вслух, он смог общаться с Кити только письменно. Он стал писать мелом на сукне карточного стола, но не слова полностью, а только их первые буквы. "Не было никакой вероятности, чтоб она могла понять эту сложную фразу", но она поняла. Они продолжали эту странную переписку по первым буквам слов любви. Наконец, "он написал три буквы. Но он еще не кончил писать, а она уже читала за его рукой и сама докончила и написала ответ: Да".
       Через полгода после венчания их полнейшее взаимопонимание и слияние душ все еще сохранялось. Стояло лето, их дом был полон гостей и родных с прилюдными разговорами, хлопотами по хозяйству и суетой. Днем Кити и Левину редко приходилось оставаться наедине, поэтому, когда это произошло, они обрадовались и заторопились поговорить по душам. "Кити была в особенности рада случаю побыть с глазу на глаз с мужем, потому что заметила как тень огорчения пробежала" на его лице, и ей хотелось рассеять это его ощущение. В свою очередь "Левин уже привык теперь смело говорить свою мысль, не давая себе труда облекать ее в точные слова; он знал, что жена в такие любовные минуты, как теперь, поймет, что он хочет сказать с намека, и она поняла его". Она понимает его до самой глубины души, она видит его насквозь и говорит с мужем с "любовною улыбкой". Они счастливы тем, что они - одно целое, хотя Кити и не разделяет постоянную занятость мужа хозяйством. "Ну что тебе за охота?" - спрашивает она его, когда он в жару идет на гумно.
       Проходит еще полгода, они живут в Москве, в чуждой для Левина и близкой для Кити среде городской светской жизни. Здесь она невольно становится главнее его, постепенно занимая в семье то место, на котором пребывала в отчем доме ее мать, княгиня Щербацкая. Кити до мельчайших подробностей, досконально хочет знать, чем будет занят муж в течение дня. "Я знаю, что ты обедаешь в клубе, папа тебя записал. А утро что ты делаешь?". И так далее про весь день. "Надень же сюртук, чтобы прямо заехать к графине Боль". "Да разве это непременно нужно?" "Ах! Непременно! Он был у нас. Ну что тебе стоит?" За время этого утреннего разговора с женой Левин поглядывает на часы, он торопится, чтобы все успеть и боится опоздать. За этой ежедневной суетой "я решительно забываю ее, - подумал он. Он вдруг вспомнил то, что так скоро ожидало их", вспомнил про уже скорые роды и спросил Кити, "не страшно" ли ей. "Ни капельки" - сказала она". За весь этот день, день кануна родов жены он ни разу не вспомнил про нее, а вечером, поехав в гости к Анне, увлекся этой так разительно отличавшейся от Кити умной и образованной женщиной. Анна легко поддерживала разговор на любые абстрактные темы, в то время, как женщины в семье жены Левина говорили по большей части о бытовых вещах, варке варенья, например. Анна поразила Левина и тем, что "говорить с ней было приятно, еще приятнее было слушать ее", и тем, что она была "необыкновенная женщина". "Левин все время любовался ею - и красотой ее, и умом, образованностью и вместе простотой и задушевностью".
       За время жизни в Москве Левин не был занят ни одним из тех дел, которые ранее всегда составляли смысл и содержание его жизни. Он не был занят ни самосовершенствованием, ни борьбой с мужиками и приказчиком, ни работой по хозяйству, ни тяжелым мужицким трудом, ни написанием книги, того нового учения, которое, как ему казалось, должно будет изменить мир. Он просто жил и радовался жизни, посвящая все время и всего себя то общению, то разнообразным увеселениям и удовольствиям, которых так много в столице. Внутренний мир Левина устроен так, что вслед за подъемом и восторгом, которые окрыляли его и поднимали на вершину счастья, он мгновенно переходил к упадку, тоске и самоуничижению. Эти долгие месяцы в столице он прожил без забот, недовольства собой, он прожил на подъеме, это время не омрачалось даже ссорами с Кити, которые нередко случались в деревне. Роды жены стали переломом, он ощутил тогда, что беззащитен перед чем-то неведомым и непостижимым, в чьей власти находилась жизнь его любимого брата и находится и его жизнь, и жизнь его жены. Его жизненное кредо, недавняя уверенность в том, что "с собой все можно сделать", оказалась пустым звуком, потеряла смысл. Сам собой он не мог возвратить утраченную полноту жизни, он исчерпал свои резервы и оказался на грани самоубийства. Левин замкнулся в себе, вслед за продолжительной полосой счастья и беззаботности на него нахлынула такая же долгая полоса отчаяния и пустоты, бессмысленности и бесполезности самой жизни. Личная драма его усугубилась тем, что между ним и Кити уже не было того полного взаимопонимания, которое так поражало его в начале их любовных отношений.
       Кити нашла себя в ведении дома и материнстве, она счастлива и довольна жизнью. Ей хорошо, ее жизнь наполнена смыслом и ежедневными хлопотами по хозяйству, по приему гостей и заботой о сыне. Она, хотя и видит, что муж ее мучается и ей бывает "страшно за него" она никак не может взять в толк, в чем причина его страданий. "И какой он смешной!" - думает Кити о муже. Она думает о нем, как о несмышленом ребенке, который смешон оттого, что никак не понимает, что если уже есть и дом, и семья, и ребенок, и достаток, и близкие и родные люди, если все вокруг сыты и здоровы, то тогда печалиться и тосковать просто не о чем. Она рассуждает так, как будто она взрослее и опытнее, и его ставит на место несмышленого и оттого смешного ребенка. Она заняла в семье то место, на котором находилась в семье ее мать, княгиня Щербацкая.
       Не помнящему собственной матери Левину казалось, что он обрел в Кити не только жену, но и мать. Через полгода после свадьбы Кити не оставила без внимания всего лишь "тень огорчения" на лице мужа, хотя "он уже забыл о минутном неприятном впечатлении". Любящее сердце подсказало ей верные слова, муж поделился с ней потаенными мыслями, разделил их с нею, супруги наслаждались согласием и взаимопониманием. Через год, когда они жили в Москве в ожидании родов, Кити видела, что "он не умеет жить в городе" и взялась на правах более опытной в этом деле поучать Левина, "со смехом глядя на его лицо" Она подробно инструктирует его, как вести себя при визите к мало знакомым людям, подробно расспрашивает, какие дела у него намечены на этот день, наставляет его и поправляет, если ей что-то кажется неправильным. Он слушает и подчиняется, он следует ее указаниям, более того, ему приятно, что кто-то опекает его, как будто он маленький, а Кити - взрослая. Прошло еще полгода и к концу романа мы находим, что Кити уже всем своим существом погружена в сына. "Для матери он уже давно был нравственное существо, с которым уже была целая история духовных отношений". "Сердцем она знала", "что он все знает и понимает, знает и понимает еще много такого, чего никто не знает и что она, мать, сама узнала и стала понимать только благодаря ему". При этом Левин, который в это время балансирует на грани самоубийства, остается "все один и один. С нами ему нельзя всего говорить", - так думает Кити. Год назад она нашлась, что сказать, когда заметила тень огорчения на его лице, а теперь у нее не находится слов, когда муж долгое время пребывает в отчаянии и готов свести счеты с жизнью. Зато ее в жар бросает при мысли о том, что гостям могут постелить несвежее белье.
       Левин. Принятие себя
       При первом знакомстве читателя с Левиным бросается в глаза некоторое несоответствие его статуса и возраста с его манерами и поведением. Ему было тридцать два года, он успешно вел большое и сложное собственное хозяйство, а кроме этого, еще и финансовые дела старших брата и сестры. При этом он временами бывал наивен, простодушен и застенчив, как ребенок, не умел владеть собой и был неловок и стеснителен в свете. "Странно было видеть это умное, мужественное лицо в таком детском состоянии". Странно было видеть, что "Левин вдруг покраснел, но не так, как краснеют взрослые люди, - слегка, сами того не замечая, но так, как краснеют мальчики, чувствуя, что они смешны своей застенчивостью, и вследствие того стыдясь и краснея еще больше, почти до слез". Многие общепринятые и очевидные вещи представлялись Левину чем-то таинственным и непонятным, что делало его несамостоятельным и отгораживало от других людей. Когда он учился в университете, то занимался вместе со своим однокурсником Николаем Щербацким в его доме. Там он наблюдал жизнь трех его сестер, которая представлялась ему чем-то неведомым. Он в недоумении спрашивал сам себя: "для чего этим трем барышням и нужно было говорить через день по-французски и по-английски; для чего они в известные часы играли попеременкам на фортепьяно", "для чего ездили эти учителя французской литературы, музыки, рисования, танцев; для чего в известные часы" "им в сопровождении лакея с золотою кокардой на шляпе, нужно было ходить по Тверскому бульвару, - всего этого и многого другого, что делалось в их таинственном мире, он не понимал". Ответа на все эти вопросы он не знал, он только "знал, что все, что там делалось, было прекрасно", но для него непостижимо, хотя любой, кому позволяют средства, примется обучать детей всему, что принято в свете, а также отправлять их на прогулку для моциона и приятного общения.
       Левин был в затруднении и сомнении от того, что не умел поступать так, как в соответствии с наработанной традицией и общепринятыми правилами, поступают другие люди. Он всякий раз стремился проложить свой собственный путь, который будет не похож на тот, каким идут другие. Сергей Иванович, его старший брат говорил, что "наш Костя", "как только в обществе, так или замирает, или бьется бестолково, как рыба на земле". Он не знал, как принято делать предложение любимой девушке, как должен вести себя жених в ожидании свадьбы, как надо организовать саму свадьбу, как обустроить дом к приезду молодой жены, как облегчить страдания умирающего брата, не понимал, зачем надо ехать в Москву для родов жены и еще многое другое. Он полагался на то, что кто-то возьмет эти хлопоты и заботы на себя. Так и происходило. Перед свадьбой и при ее организации "брат его Сергей Иванович, Степан Аркадьич и княгиня руководили его в том, что и ему следовало делать. Он только был совершенно согласен на все, что ему предлагали". Левин витал в небесах и ему "как при свадьбе были неприятны всякие приготовления, оскорбляющие своим ничтожеством величие совершающегося, так еще более оскорбительны казались приготовления для будущих родов". "Родятся детей миллионы без Москвы и докторов", можно "выписать доктора" в деревню, такими словами отсекал он заботу тещи о предстоящих родах Кити. Княгине все это казалось "легкомыслием и равнодушием", и она, не надеясь на зятя, "поручила Степану Аркадьичу посмотреть квартиру" для дочери с мужем в Москве. Браки совершаются на небесах, но свадьбы происходят на земле. То же самое можно сказать и о зачатии и о родах, для приготовления к которым близкие обязаны сделать все, что в их силах, чтобы исключить возможные случайности и осложнения. "Рождение сына" "представлялось ему, с одной стороны, столь огромным и потому невозможным счастьем, с другой стороны - столь таинственным событием", "что приготовление как к чему-то обыкновенному, людьми производимому казалось ему возмутительно и унизительно".
       Левин не мог принять и сторонился того, как принято поступать в обществе. Не мог он принять и веру в Бога, хотя "все хорошие и близкие ему люди верили" и "весь тот народ, жизнь которого внушала ему наибольшее уважение, верил". Он не мог смириться с тем, что люди продолжают жить и радоваться "жизни без малейшего знания о том, откуда, для чего, зачем и что она такое". Сам же "он чувствовал страх за свое незнание" и видел, что "большинство людей его круга и возраста" "были совершенно довольны и спокойны" и не были обеспокоены вопросом о смысле жизни. К концу романа Левин прозрел и ответ на мучивший его неразрешимый вопрос, "для чего надо жить и что хорошо", стал для него очевидным. "Он мог жить только благодаря тем верованиям, в которых он был воспитан". "Да, то, что я знаю, я знаю не разумом, а это дано мне, открыто мне, и я знаю это сердцем, верою в то главное, что исповедует церковь".
       Константин Левин отличался тем, что не принимал простого, очевидного и общепринятого. Одновременно в этим он с легкостью погружался в дебри сложных философских учений и "перечитал и вновь прочел и Платона, и Спинозу, и Канта, Шеллинга, и Гегеля, и Шопенгауера". В круге его чтения была также и естественно научная "книга Тиндаля о теплоте", которая наводила его на мысли о физической картине мира. Его потребность докопаться до истины и смысла породила неустойчивость и неразрешимые противоречия, а вся его жизнь походила на раскачивание на гигантских качелях. В своих стремлениях, намерениях и поступках он то поднимался вверх за облака, где абсолютная чистота помыслов и дел, где возвышенная, неземная любовь, где идеально устроенный и правильно организованный мир, где его ждет вселенская слава, то вдруг мгновенно без перехода бросался вниз, в пропасть, в бездну отчаяния, темноты, бессилия, вечного недовольства собой, личной несостоятельности и некомпетентности, туда, где царит страх неизбежной смерти, перед лицом которой любые начинания лишены смысла. В мечтах Левин ощущал себя творцом, а в жизни - несостоявшимся неудачником. Благие помыслы и намерения выглядели для него яркими и зримыми, а их реальное воплощение - тусклым и далекими от той прекрасной картины, которую он рисовал себе в мире несостоявшихся грез. То, чего он смог добиться на деле, оказывалось настолько далеким от возвышенной мечты, что к делу не стоило и приступать и понапрасну тратить силы. Перед его мысленным взором маячил недосягаемый, совершенный, чистый, правильный и безукоризненный ангельский, неземной, светлый мир. Таким мог бы быть только мир безоблачного счастливого детства в объятиях любящей матери. Мир обожаемого ребенка наполнен безусловной, нежной и заботливой материнской любовью, чище и полнее которой в жизни человека ничего не может быть. Эта любовь насыщает жизнь ребенка умиротворением и смыслом, а тот, кто не вкусил этого и не насытился благодатным блаженством счастливого детства, обречен, подобно Левину, долгие годы посвятить поиску того, чем, как и где обрести защиту, но так и остаться уязвимым. Со стороны кажется, что Левин купается в счастье, он постоянно занят своим сложным хозяйством, у него есть любимая и любящая жена и сын, в доме гостит много близких и родных людей и все они здоровы, но его тяготит внутренне одиночество. Ему некому излить душу, и он обращается к Богу и церкви как к общности верующих, здесь он никогда не останется в одиночестве.
       В финальной сцене романа Левин приходит к принятию и себя, той жизни, которая отпущена ему Богом и судьбой, а также той жизни и тех убеждений и верований, которыми живут люди вокруг него. Он говорит сам себе, что я "так же буду сердиться на Ивана-кучера, так же буду спорить, буду некстати высказывать свои мысли, так же будет стена между святая святых моей души и другими, даже женой моей, так же буду обвинять ее за свой страх и раскаиваться в этом, так же буду не понимать разумом, зачем я молюсь и буду молиться". Можно сказать, что с этим обретением веры в Бога, принятием самого себя, людей вокруг и того, как устроен и по каким правилам живет окружающий его мир, для Левина завершается время бесполезного поиска идеального мира детства, которого он "был лишен по смерти родителей". И тогда он наконец-то становится взрослым.
  • Оставить комментарий
  • © Copyright Седакова Лариса Ильинична
  • Обновлено: 13/08/2026. 93k. Статистика.
  • Эссе: Культурология
    •  Ваша оценка:
    Связаться с программистом сайта.