Беломлинская Виктория Израилевна
Продавец Маков

Lib.ru/Современная литература: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Помощь]
  • Оставить комментарий
  • © Copyright Беломлинская Виктория Израилевна (julietta60@mail.ru)
  • Обновлено: 23/02/2009. 13k. Статистика.
  • Эссе: Публицистика
  •  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Это воспоминание мамы про Олега Григорьева, поэта и художника, автора книг "Чудаки" и Витамин роста" Написано в Америке

  •   ПРОДАВЕЦ МАКОВ
      
      Про Олега Григорьева
      
      
      "БУКЕТ
      Продавец маков
      Продавал раков.
      Тут подошел
      Любитель маков
      И возмутился,
      Увидев раков:
      - Вы, кажется,
      Продавали маки,
      А у вас тут
      Сплошные раки.
      - Ну и что же? -
      Сказал продавец. -
      Не все ли равно,
      Наконец!
      Вареный рак
      Красен, как мак,
      По-моему, так,
      А по-вашему как?
      - Да, это так, -
      Сказал любитель маков. -
      Хоть я и не любитель раков,
      Но коль сегодня маков нет,
      То дайте раков мне букет."
      Олег Григорьев
      "Чудаки", 1971 г.
      
      
      
      30 апреля в Питере умер поэт Олег Григорьев. Он был нашим другом.
      В ночь перед самым вылетом в эмиграцию он
      ворвался к нам с криком: "Вика! Мишка, гад! Что же вы делаете?!
      Вы же больше никогда меня не увидите!"...
      Теперь я понимаю, что это значит...Это повторяется каждый
      раз - и все чаще - это чувство жгучей вины перед ушедшим... Живем, - как будто не знаем, не ведаем, что смертны... Может быть, есть только один способ заглушить в себе
      это нестерпимое чувство вины, - это вспоминать...
      
      ...Я помню: солнце так залило убожество нашего "щемиловского" жилья, что пыль надо было вытереть немедленно. Схватила тряпку, кинулась к столу, заваленному рисунками мужа, обрезками паспарту,
      скомканными бумажками: рисунки - в сторону, бумажки - в корзину, - и вдруг увидела - на скомканном клочке что-то написано. Распрямила, прочла: "Миша, друг, пришли мне все это, а тебя посадят, я тебе пришлю".
      
      
      Тогда наша молодость уже истекала. Но в свое время
      мы так обалдели от возможности забыть все, что нам
      вдалбливали в детстве - забыть и наплевать, а в освободившееся пространство голов с быстротой, которая дается только младенчеству, впитывать новое, незнаемое, прекрасное - так обалдели от радости узнавания, что детскость и взрослость перемешались в нас, образовав что-то вроде нескончаемой юности, полной надежд и иллюзий,
      расставаться с которыми было трудно.
      В нашей реальной юности даже Врубель был скрыт в запасниках Русского музея - и вдруг распахнулись в Эрмитаже залы импрессионистов, вдруг - выставка Пикассо, вдруг явились нам Кандинский, Малевич, Гончарова, Ларионов... вдруг вошла в нашу жизнь поэзия, прекрасная в своей подлинности, тревожащая душу многообразием...
      И мы в гостях у старого, чудом не пропавшего в страшные годы художника Альтмана, с детским восторгом перед обрушившейся на нас радостью узнавания, восклицаем:
      - Натан Исаевич! Какие времена настали замечательные! Правда?!
      
      Опершись на трость, полный какого-то печального достоинства, старик смотрит не то мимо нас, не то сквозь нас, и, отклячив нижнюю губу, медленно картавит:
      - Дорогие, боюсь, вы увидите еще очень тяжелые времена...
      
      Олег Григорьев к моему поколению не принадлежал. Он
      был моложе нас. Он вошел в уже раскрывшийся мир, он
      дышал воздухом обнаружившейся нам, как чудо, культуры, естественней и глубже, под его мальчишеской внешностью и повадкой рано вызрел взрослый, трезвый, печально-иронический талант.
      
      Вечером я спрашиваю мужа:
      - С кем ты связался? Как к это: "... а тебя посадят - я тебе пришлю"? - Это от Олега Григорьева... Ты же знаешь его книжку "Чудаки"...
      Книгу я, конечно, знала, а тут узнала, и как он выглядит, и какой у него голос, и как читает свои стихи - и сразу полюбила его, только никак не могла понять, за что же он сидит. Какая-то запутанная история: потерял паспорт, кого-то поймали, нашли у него паспорт Олега, а он нигде не работал, тут как раз вышла в"Детгизе" книжка - такая замечательная книжка, - кто-то присоветовал: чего же прятаться? Надо пойти и взять свой паспорт. Он пошел - и взяли его...
      
      
      Эту книгу "стихов для детей" - беру в кавычки, ибо их
      сразу как-то азартно-восторженно полюбили взрослые -
      но для детей книгу открывала написанная в слащаво-
      доверительном тоне аннотация, сообщавшая детям в назидание, что автор "совсем еще молодой человек, но он уже успел поработать
      и прессовщиком, и почтальоном..."
      Однако в те годы сокрытие и умолчание становилось привычной формой лжи - даже в маленькой аннотации было
      трудно без нее обойтись, и автор скрыла от детей, что Олег
      собирался стать художником, учился в художественной школе - он и был художником, участвовал в одной из первых
      выставок ленинградских авангардистов, смотрел на мир глазами художника. И видел:
      "... вместо человеческих фигур, которые строят дом, фигурические челогуры, которые доят стром. Вместо рабочих в комбинезонах, идущих домой, какие-то Рамбинзоны в заботине, грядущие за мной".
      
      В журнале "Детская литература" появилась хвалебная ре-
      цензия. Вместе с продуктами, красками, кистями и портретами русских классиков Миша послал ее Олегу в лагерь - то, что он был художником, тюремщики одни и оценили: вынули его из ямы, которую копали заключенные, и пересадили в "Красный уголок" -
      но ревматизм он в этой яме уже успел нажить,
      А хвалебные рецензии больше не появлялись.
      И из тюрьмы его никто не вызволял.
      Только лучший друг Глеб Горбовский, вдруг вылечившийся
      от пьянства и сразу ставший каким-то деятелем в Союзе
      писателей, покачивая красивым чубом, сокрушенно бормотал: "Это я научил Олежку пить... он ко мне мальчишкой пришел... я ему стакан полный как засадил... так и пошло..."
      
      ***
      - Яму копал?
      - Копал.
      - В яму упал?
      - Упал.
      - В яме сидишь?
      - Сижу.
      - Лестницу ждешь?
      - Жду.
      - Яма сыра?
      - Сыра.
      - Как голова?
      - Цела.
      - Значит живой?
      - Живой.
      - Ну, я пошел домой!
      
      
      
      Эти стихи Олег написал до того, как его посадили - они
      есть в книге "Чудаки". Как будто знал, что его ждет.
      Перед концом срока его отпустили на побывку домой.
      Он пришел к нам, и я увидела его впервые. Мальчишеского
      роста, всей стати мальчишеской, тонкочертный, с детской
      припухлостью губ,светлоглазый, распахнутый навстречу
      всем ветрам и ощутимо - всем несчастьям, - он принес
      с собой две толстые тетради, от корки до корки аккуратно
      исписанные стихами. Он сочинял в камере, в бараке, в яме,
      в "Красном уголке". Читал негромко, очень просто, как
      будто старался, чтобы до тебя дошел в каждую строчку
      вложенный смысл. Как будто говорил с детьми. Меж тем, к
      детям он обращался как к взрослым. Его хотелось
      укрыть и спасти, но он абсолютно точно знал, что ни
      укрыться, ни спастись нельзя, ибо несчастье - сама жизнь,
      вокруг него происходящая.
      Миша уговаривал его остаться у нас, но он буквально вырвался
      и той же ночью потерял обе тетради.
      Кое-что потом восстановил по памяти, но сочинял неостановимо,
      всегда, и потерю - потерей не считал. А никто и не собирался его печатать, времена изменились, редакторы держали нос по ветру,
      а ветер доносил:
      "Ни-ни! И не вздумайте!"
      
      И только в восьмидесятом году вышла вторая его книга
      в Москве. Она вышла без всякой аннотации, а жаль: тут бы
      и сообщить деткам, что так и не принятого в Союз писателей автора милиция все эти годы обкладывала, как гончие - зайца, бдительно следя, чтобы он работал, трудился, не жил тунеядцем.
      И он работал, то сторожем, то на фабрике, то
      каблучником, то прессовщиком. И очень надеялся, что
      когда выйдет новая книга - он назвал ее "Витамин роста",
      - ему дадут в Союзе писателей справку для милиции, в которой будет написано, что он не тунеядец, а писатель. Но:
      
      "Человек шел спиною назад,
      Ногами назад и затылком назад.
      А может он шел вперед?
      Вперед, только наоборот"
      
      Разразился скандал: книга вызвала приступ бешенства у
      генерала от детской литературы Михалкова. Говорили, в
      бешенство его привели вот эти стихи:
      
      "- Ну как тебе на ветке? -
      Спросила птица в клетке.
      - На ветке, как и в клетке.
      Только прутья редки."
      
      Надежда на то, что "умный не скажет, дурак не поймет",
      теперь выглядела по-детски наивной: умные давно уже сотрудничали
      с дураками и объясняли им, что к чему. И Михалков объяснил кому надо, что стихотворение "Былина"
      - "это" настоящее издевательство над русским былинным творчеством, надругательство над русским народом:
      
      
      "Сидит Славочка на заборике,
      А под ним на скамеечке Боренька.
      Боренька взял тетрадочку,
      Написал: "Дурачок ты, Славочка".
      Вынул Славочка карандашище,
      Написал в тетрадь: "Ты дурачище".
      Борище взял тетрадищу
      Да как треснет по лбищу Славищу.
      Славища взял скамеищу
      Да как треснет Борищу в шеищу.
      Плачет Славочка под забориком.
      Под скамеечкой плачет Боренька."
      
      
      
      
      Двух редакторов московского Детгиза выгнали с работы
      - Олег особенно болезненно это переживал, - ему же "перекрыли кислород". В те времена это было излюбленное
      выражение московских деятелей от литературы. Особенно
      изящно оно звучало в устах детских писателей, но что хуже - имело реальный смысл.
      Мне кажется, в тот день, когда Олег, еще не зная, что
      скандал уже разразился, уезжал в Москву, чтобы получить только что вышедшую книгу, и по дороге на вокзал зашел к нам, я последний раз
      видела его трезвым. Это был особенный Олег - казалось,
      собственные его неудачи отпали, о них можно больше не ду-
      мать, и весь он готов сосредоточиться на том, что происходит в твоем доме, в твоей душе. Он был в тот вечер красив, как много лет назад, был так добр и терпелив к нашим детям - они не сходили с его
      рук, - а потом читал нам свои "взрослые" стихи. Одно мне
      понравилось особенно:
      
      
      "Сидел я в камере-одиночке,
      А какая-то девушка
      сидела выше.
      Говорит: - Похлопай себя
      по животу ладошкой,
      Так, чтобы я тебя
      слышала -
      Она мне спустила
      на нитке
      Локон своих волос,
      А я был острижен наголо,
      Зато щетиной оброс.
      
      Я вылепил ей из хлеба
      Человечка мужского.
      А она к нему прилепила
      Человечка другого.
      
      К его голове я приклеил
      Локон ее волос.
      Потом нас по разным точкам
      Тесный "Столыпин" развез.
      
      А человечков с полки
      Ночью украла крыса.
      Один человечек в локонах,
      Другой человечек лысый."
      
      
      
      Уже после возвращения из
      Москвы он принес листок папиросной бумаги, на котором
      было бледно отпечатано это стихотворение,
      а поверх названия - "тюремное" - размашисто: "Посвящаю Вике
      Беломлинской с любовью", подпись и дата: 4/2.82.
      
      Я смотрю сейчас на этот листок, и почему-то мне кажется,
      что в России даты так не писали... Как-то иначе...
      А сроки жизни поэтов там всегда
      были короткими...
      
      
      

  • Оставить комментарий
  • © Copyright Беломлинская Виктория Израилевна (julietta60@mail.ru)
  • Обновлено: 23/02/2009. 13k. Статистика.
  • Эссе: Публицистика
  •  Ваша оценка:

    Связаться с программистом сайта.