Это доисторическая трагедия. Если бы я ставил ее, то все эти короли, герцоги, графья жили в пещерах, ходили в шкурах, с дубинами и проч.
Это древние гоминиды в процессе превращения в людей.
В первой сцене я изображаю Лира отвратительным деспотом, но не следует забывать и о том, что он король и в нем должно просвечивать величие. Он и в маразме сохраняет осанку благородства - как и в безумии. В начале пьесы он не лишен проницательности, милосердия (хотя и своеобразного - Корделию и Кента он любит и потому ее не без радости отдает за Французского короля, а его "всего лишь" изгоняет). Он ироничен и даже остроумен. Это те самые добрые зачатки, из которых вырастет его будущее преображение.
Корделия - "автомат добродетели". Она действует пока еще не по велению сердца, но лишь в соответствии с моральной арифметикой: относится к отцу ровно так, как предписывает долг, ни на йоту не отклоняясь. Она выйдет замуж - и разделит свою любовь пополам. Она доводи до абсурда "арифметический" подход Лира к вопросам этики (он делит страну на три части, доли Гонерильи и Реганы уравнивает - и требует за это славословий; Корделии дает лучшую часть - и обязует ее превозносить его больше. Он негодует на это нарушение математической соразмерности <ее отказ от славословий>. Само его заявление "Из ничего не выйдет ничего" носит именно такой характер).
Но и сестры Корделии ведут себя так же, сокращая численность свиты отца. (Так же - в смысле: отказываясь ему воздавать за его "благодеяние").
Ту же "арифметическую" мораль исповедует герцог Бургундский. Он не жадный, а тупой и справедливый до идиотизма. Он не корыстен, его изумляет, что Лир отступает от обещания.
Эта "арифметическая" мораль - некое подобие "закона талиона": measure for measure. Того же принципа придерживается Глостер: он познал немало радостей от связи с женщиной низкого происхождения - за это нужно расплачиваться, т. е. признать бастарда сыном, дать ему равные права с Эдгаром (что выражается, конечно, и в математическом, количественном равенстве их содержания и будущего наследства). Ему этого достаточно, чтобы считаться (и считать себя - совершенно искренне) добродетельным человеком: он позаботился о незаконном сыне, которого, конечно, любит - на доступном его мышлению уровне троглодита. Это грубое и примитивное существо, которое, метафорически выражаясь, недавно выделилось из животного мира. Он гнусно оскорбляет бастарда и его мать, не подозревая, что это - плохо.
Я вообще представляю себе, что действие происходит в первобытном мире, где люди прямо на наших глазах учатся говорить. Таков, напр., монолог Французского короля. Это первобытный поэт. Его зачаровывает сама парадоксальность ситуации: надо же, как бывает - Корделия всего лишилась, и стала такой прекрасной! Он открывает эту истину и восхищается ею. Напротив, герцог Бургундский - примитивно-первобытное существо, не понимающее никаких парадоксов и неоднозначностей. Он придерживается даже не буквы закона, а звука уговора. Он не корыстен. Ему не нужно большего приданого, но отдайте обещанное!
В слова Кента перед уходом я вложил несколько иной смысл, чем в оригинале.
Kent.
Fare thee well, King. Since thus thou wilt appear,
Freedom lives hence, and banishment is here.
[To Cordelia]
The gods to their dear shelter take thee, maid,
That justly think"st and hast most rightly said!
[To Regan and Goneril]
And your large speeches may your deeds approve,
That good effects may spring from words of love.
Thus Kent, o princes, bids you all adieu;
He"ll shape his old course in a country new.
КЕНТ
Прощай, король. Неколебимо стой.
И станет нам Британия тюрьмой.
(Корделии)
Молюсь, чтоб не карали божества
Тебя, дитя, за честные слова!
(Гонерилье и Регане)
Да, вы в речах раскрылись догола.
А ведь еще вам предстоят дела...
(остальным)
Кент оставляет королевский двор,
Но будет жить, как жил он до сих пор.
В этих словах должна выявиться противоположность Глостера и Кента. Глостер - фанатичный холуй, раб (добавлю еще: изувер и мракобес) по глубинной сути своей природы. За обожаемого короля он пойдет на любые муки - даже адские (в сущности, он с мазохистским сладострастием провоцирует дикую расправу над собой - с вырыванием глаз: сам подсказывает палачам, что с ним делать). Кент - человек совсем другого склада. Он верно служит королю - не слишком задумывается над смыслом этой службы, но и не идеализирует ее. Он благороден, честен, умен и проницателен. Его натуре совершенно чужды рабские черты.
Все это я хотел показать в четырех его репликах. В первой я снял антитезу, столь отрадную для наших либероидов: за границей свобода, у нас - тюрьма. Без этого и так ни один переводчик не обошелся - как же, такая фига в кармане! Да и космополитизм не в духе Кента. Я выделил причинно-следственную связь между своеволием короля и несвободой его народа. Далее у Шекспира Кент выражает надежду на то, что боги не оставят Корделию своей благой опекой - за ее прямоту и правдивость. В оригинале это проходная фраза, а для меня - принципиально важная. До Глостера под конец доходит, что не все к лучшему в этом наилучшем из миров и что любимое занятие богов - отрывать нам крылья, как мухам. Это открытие для Глостера, но для Кента - давно не секрет. И он хочет верить, что боги не покарают Корделию. В принципе, в этом может проявляться та забота, о которой он говорит в оригинале. Мой Кент называет Корделию "дитя" (maid), как бы удочерив ее, отвергнутую отцом. (Так же точно он несколько минут назад готов был символически усыновить Эдмунда, унижаемого родным отцом.)
Кроме того, здесь происходит речевая компрессия: вместо "justly think"st and hast most rightly said" - честные слова. Подразумевается, что у Корделии слова и мысли - одно и то же.
Обращаясь к Гонерилье и Регане, шекспировский Кент выражает надежду на то, что их дела не разойдутся с красивыми словами о дочерней любви. Но ведь фактически он говорит другое: я вам не верю. Этот смысл я и выразил в своем варианте, который больше подходит прямодушному Кенту, не привыкшему изъясняться ироничными и косвенными фразами. Это речь как раз дурных персонажей, которые формально не произносят ни одного слова лжи, они лгут с помощью правды; ни одна из дочерей не восхваляла отца, но лишь Корделия прямо сказала: "Ничего". (Поэтому, кстати, Корделия объявляет напоследок: "Все недомолвки прояснятся вскоре", т. е. обнаружится не ложь сестер, а скрытый смысл их речей.) Поскольку славословия королю и признания в любви к нему явно не прозвучали, Кент и не может иронизировать по поводу лицемерия старших принцесс. Он говорит иное: мне было страшно слушать вас, вы даже в словах не смогли скрыть свои подлинные чувства, а уж когда начнете действовать... (Это то, что называется "функциональной эквивалентностью" по Г. Егеру: передача не самих слов автора, а смысла и речевого намерения.)
И, наконец, его последняя фраза у Шекспира выглядит несколько странно: правдивый Кент лжет, говоря, что он будет следовать тем же курсом в другой стране, хотя знает, что никуда не уйдет. У меня он говорит именно о том, что сделает, - слово в слово.
В прозаическом диалоге старших дочерей проявляется различие их характеров. Гонерилья, которая только что говорила, как златоуст, теперь сбрасывает маску (не благочестия, а королевского величия) и начинает изъясняться злобно и вульгарно. Регана выражается осторожнее, т. к. не доверяет сестре. Хотя потом выяснится, что она будет пострашнее.
Акт I, сцена 2.
Выходной монолог Эдмунда в оригинале и предыдущих переводах понятен. Эдмунд излагает "манихейские" взгляды: есть боги - условно говоря, "добро" - и природа, т. е. "зло", а вернее, сферы морали и полного имморализма. Эдмунд - закомплексованный бастард. Важная деталь: у Шекспира он не испытывает ненависти к отцу, несмотря на его отвратительные речи в предшествующей сцене. Я согласен с оценкой этого эпизода Л.Н. Толстого именно у Шекспира: цель его - сообщить, что у Глостера два сына. Толстой считает, что Эдмунд не обижен на отца, - пожалуй, так и есть. Он сам говорит:
Our father"s love is to the bastard Edmund
As to th" legitimate.
Злость и досаду Эдмунда вызывают не оскорбительное поведение отца, а реальное положение бастарда. Т. е. он действует только из корысти, а не мести. Эдмунд олицетворяет зло в истом виде. Причем для него "добро" и "зло" паритетны: что сильнее и что победит - не известно. Это зависит от поддержки людьми этих сил, и Эдмунд сознательно становится под знамена зла.
У меня это личность более сложная. "Манихейская" позиция остается. Боги отвергли его - он отвергает их. Но заявление "Природа - ты единственный мой бог" едва ли соответствует истине. Следующая же фраза - "Я в жизни связан лишь твоим законом" - косвенно говорит о его нежелании подчиняться чему бы то ни было: его и природа "связывает", но лучше она, чем боги. Далее идет еще один пассаж:
А мы идем побочными путями
И у природы отбираем жар
В обход прямых наследников,
означающий, что и с природой у Эдмунда не самые благостные отношения. Фактически он ее грабит (в оригинале: "the lusty stealth of nature"), отнимает то, что она предназначила для другого - того же Эдгара. Просто Эдмунд мыслит по-"манихейски" бинарно: черное - или белое, "добро" - или "зло", боги - или природа - и не знает о существовании оттенков. Он таким образом пытается хоть как-то себя идентифицировать, в чем-то найти опору. Но первая фраза, в сущности, означает не "я с природой", а "я не с богами". Эдмунд - абсолютно беспочвенный человек, ни с кем не связанный и предающий всех. Его отречение от отца и брата - измена самой природе.
В общем, Эдмунд провозглашает: "Природа - ты единственный мой бог", а этот "бог" мог бы ему ответить словами Христа: "Изыди, проклятый, я не знаю тебя", потому что природа - отнюдь не (только) злобная грызня хищников. Это и симбиоз, и отношения кооперации, взаимоподдержки, порою даже любви.
"Антиприродность" Эдмунда проявляется и в построении монолога. Он несколько нудный, двусмысленный и даже косноязычный - из-за полисемии, непрямого порядка слов, enjambement"ов и т. п. Такие приемы подчеркивают "побочность" Эдмунда - в том числе и по отношению к природе. Будь он ее желанным сыном, возможно, говорил бы легко и свободно: сама Природа гласила бы его устами. Такова речь Корделии.
Речь Эдмунда вымученна - даже в буквальном смысле, т. е. она содержит подлинное страдание. В моем переводе он уязвлен именно словами Глостера (причем только в свой адрес, гнусные оскорбления покойной матери его не задевают, он и сам говорит о ней весьма цинично), он цитирует их с яростью, которая не сулит папеньке ничего хорошего. Но за этим следует очень странная реплика
Отец меня отнюдь не меньше любит.
Я знаю.
Первая фраза - шекспировская, вторая - моя. Откуда он это знает, если только что мог убедиться в противоположном? Но Эдмунд - очень умный человек. Он понимает, что отец его искренне презирает за "низкое" и "греховное" происхождение (кого же и презирать за это, если не сына, - не себя же!), что это дань социальным и религиозным предрассудкам, но именно это и доказывает его любовь, если он признает такого сына. И это доставляет Эдмунду воистину адские мучения. Насколько ему было бы легче, если бы он считал родителя просто растленным скотом, вроде Ф.П. Карамазова, но терпеть омерзительные оскорбления от благородного человека по-настоящему невыносимо.
Наконец, финальные слова связывают монолог с современностью - то, чего я всегда ищу, работая над переводами:
Безродных племя набирает силу!
Эй, боги! Избирайте байстрюков!
Это манифест "молодых и наглых", "пассионарных" маргиналов, заявляющих о своих правах. Что-то вроде:
Но если б мне хоть раз набраться сил,
Вы дали б мне за все ответ.
"Племя безродных" - пожалуй, единственная общность, с которой идентифицирует себя Эдмунд, но понятно, что это совокупность индивидуалистов. Их основное связующее начало - bellum omnium contra omnes.
Появление Глостера и его первые слова я трактовал в виде аллюзии на Л.Н. Толстого. Он издевался над "Королем Лиром" (излагая его по-своему, т. е. занимаясь пересказом), доказывал, что все, описанное там, абсолютно невозможно, а потом на собственном примере продемонстрировал обратное. Вот так же и Глостер начинает с того, что так не бывает, так не делают. И тут же начинает воспроизводить не только поведение Лира, но даже его слова - в частности: "Нет, я такого породить не мог" (Лир о Корделии, Глостер - об Эдгаре). Я сильно заострил это сходство - например:
ГЛОСТЕР. Но ведь так не бывает, чтобы король ни с того ни с сего отрекся от власти, прогнал Кента, поссорился с соседом, уехал на ночь глядя! Так разъяриться из ничего, совершенно из ничего... А, Эдмунд! Что случилось?
ЭДМУНД. Ничего.
ГЛОСТЕР. Ничего?
ЭДМУНД. Ничего.
Это, естественно, парафраз диалога Лира и Корделии. Кстати, интересно было бы сопоставить эти ситуации со структурно-семиотической точки зрения.
Эдмунд в этой сцене, разумеется, берет реванш за предыдущее унижение: подбирает наиболее обидные слова, приписывая их Эдгару, якобы тот "говорил, что если старый, извиняюсь, разложенец выживает из ума, то взрослый сын просто обязан взять его под опеку и законно пользоваться его деньгами" и т. п. Реакция Глостера: "O villain, villain! His very opinion in the letter! Abhorred villain! Unnatural, detested, brutish villain! worse than brutish! Go, sirrah, seek him. I"ll apprehend him. Abominable villain! Where is he?". У меня: "Хам! Хам! Да это же его собственная мысль из письма! Он просто хам! Нет, не просто хам, он извращенец! Ублюдок! Хуже ублюдка! Да я его на цепь посажу! У, стрекулист окаянный! У, балахрыст проклятый! А где он, кстати?". Мои поправки, перестановки акцентов и смысловые приращения в целом понятны. Я несколько раз подчеркнул ветхозаветные параллели: и "хам" вместо "villain", и ответная реплика Эдмунда: "Разве я ему сторож?". Выражение "излив на него гнев" - из той же библейской стилистики.
Финальная реплика Эдмунда. Что он чувствует? Конечно, торжествует, но ясно, что материальная и социальная выгода - не главное для него. Стать законным и единственным наследником графа Глостера - только первый шаг. И к торжеству уже примешивается скука - это вообще одна из важнейших нот его характера. Безо всяких усилий устранил с пути добродетельного брата. Т. е. пока еще не устранил, но скоро это произойдет. Все предсказуемо и неотвратимо, так что даже не интересно, и никакого удовольствия. Разве что удовольствие от того, каким нестойким оказалась "добро", например, как легко удалось вызвать в душе Глостера взрыв низких чувств, как скоро Глостер начал поносить Эдгара теми же словами, что Эдмунда.
Когда Эдмунд после фразы "Затмения пророчат нам раздоры" напевает: "Fa, sol, la, mi", у меня это: "Ля-ля-ля-ля", и я из хулиганства представляю здесь "тему рока" Бетховена.
Сцена 3.
Сцена почти проходная, но некоторые важные смыслы в ней есть. Во-первых, здесь, хотя бы и устами отрицательной героини и мегеры, правильно объясняется одна из основных тайн - почему Лир отрекся от короны:
Нет, каково! От власти отказался,
Чтобы тиранствовать еще наглей.
Во-вторых, я стремился показать и подчеркнуть, что у Гонерильи были веские основания ненавидеть Лира, и ее реакция на бесчинства старого маразматика и его "ландскнехтов" была вполне адекватной и здравой. Если дело было бы только в этом, ей следовало бы даже посочувствовать. Скверно то, что ей мало этих бесчинств, и она их провоцирует, т. к. ей необходим casus belli. Кстати, судя по дальнейшим сценам, Лира взбесило что-то другое, кроме ее непочтительности. Когда Регана поддерживает Гонерилью и называет разумными ее меры, Лир не изрыгает проклятия, а говорит со второй дочерью очень кротко. Видимо, его поразило общее отношение Гонерильи к нему - ее неукротимая ненависть из-за одного факта его существования. Она жаждет реванша за прежние оскорбления и бесправную молодость.
В сцене 4 главным лицом становится Шут. Я понимаю этот образ как "усмешку природы". Он объективен и слегка циничен, обличает пороки и никому не сострадает.
Гонерилья, при всем ее уродстве, - мощная личность, настоящая королева. Герцог Олбэнский - бесхарактерный, "кабинетный" интеллектуал, предпочитающий устраняться, когда необходимо действовать.
"Гамлетизм" Эдгара я осознавал, но это не было для меня актуально и, в общем, почти не отразилось в переводе.
Я не согласен с Л.Е. Пинским, что в III акте показана утопия христианского единения людей, открытие всеобщего братства. Никакой особой близости вообще не замечается даже между положительными героями. По отношению друг к другу они весьма бестактны, нетерпимы, порою жестоки. Напр., Шут издевается над Кентом в колодках; Эдгар, уходя на поединок, оставляет Кента без сознания, м. б., даже умирающего, а потом долго не вспоминает о нем. В самом же III акте герои то и дело сталкиваются, проявляют откровенную агрессивность. Это мир индивидуалистов.