Рене ван Стиприаан
Винсент Ван Гог. Очевидцы о его долгом пути к мировой славе

Lib.ru/Современная литература: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Помощь]
  • Оставить комментарий
  • © Copyright Рене ван Стиприаан (перевод: Могилевская Юлия) (julia482@hotmail.com)
  • Размещен: 10/09/2019, изменен: 12/09/2019. 356k. Статистика.
  • Монография: Перевод
  • Скачать FB2
  •  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Перевод книги нидерландского ученого и писателя Рене ван Стиприаана. Книга содержит воспоминания современников, лично знавших Ван Гога. А также свидетельства о растущей славе художника, получившего признание лишь после своей смерти. И ещё другую, интересную и новую для русскоязычного читателя информацию. Например, записки скульптора Осипа Цадкина о том, как он работал над памятником Ван Гогу. Или историю создания знаменитого музея Крёллер-Мюллер. Или немыслимые рассказы о том, как были уничтожены или бесследно пропали сотни картин Винсента.


  •    =========================================================================
       Издание 2011 года. Издательство: Athenaeum-Polak & Van Gennep, Amsterdam
       Rene van Stipriaan. "Vincent van Gogh. Ooggetuigen van zijn lange weg naar wereldroem".
       Перевод с голландского Юлии Могилевской, julia482@hotmail.com, 10-09-2019
       =========================================================================
      
      
       ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА
      
       Момент, выбранный Ван Гогом (30 марта 1853 - 29 июля 1890) для самоубийства, как нельзя лучше подтверждает его ложную репутацию гения-неудачника. В течение последних месяцев своей жизни Винсент создал множество шедевров, и в то же время казалось, что весь мир обратился против него. Он жил тогда во французском городке Овер-сюр-Уаз, в простой комнатке трактира семьи Раву. За две недели до смерти художник написал брату Тео и его жене Йоханне, что он только что закончил три пейзажа, на которых запечатлел окрестности Овера. Из письма от 10 июля 1890 года: "Изображая эти гигантские пашни под палящим солнцем, я пытался как можно яснее передать ощущение печали и бесконечного одиночества".
      
       Эти строки часто интерпретируются как доказательство того, что Винсент уже готовился добровольно уйти из жизни. Об этом же якобы свидетельствует его последняя картина "Пшеничное поле с воронами". На ней изображена тропинка, обрывающаяся в середине поля, а над ней - взлетающая стая ворон. Полотно и в самом деле производит гнетущее безысходное впечатление, однако оно не может служить подтверждением фатальных намерений художника. Да и вообще, догадки, основанные на отдельных фактах, неправомерны по отношению к такой сложной натуре как Ван Гог. В том же упомянутом выше письме он сообщал Тео и Йоханне, что в скором времени посетит их и покажет им свои последние работы: "... почти наверняка они расскажут вам то, что я не в состоянии облечь в слова: насколько жизнь в деревне укрепляет здоровье и душу". Это язык не безумца, а человека сверхчувствительного, отдававшего себе ясный отчёт о жизненных трудностях и противоречиях. На его картинах одновременно присутствуют печаль и радость. Это кажется парадоксальным, невозможным, однако нет сомнения, что именно таковым был замысел Винсента.
      
       Неудивительно, что многие современники видели в нём человека странного и непонятного, и даже более того - помешанного неврастеника. Даже браг Тео, знавший Винсента лучше других, тщетно пытался понять его мысли и мотивы: "Мне кажется, что в нём одновременно присутствуют два человека. Один - добрый и безмерно талантливый. Другой - эгоистичный и жестокий".
      
       Скрытность Винсента немало беспокоила младшего брата и других его близких. Однако несмотря на свою недоступность, Ван Гог производил глубокое впечатление на всех, кто хоть немного был знаком с ним. Это выяснилось после его смерти, когда к нему пришла мировая слава. Многие его почитатели отправились тогда на поиски людей, знавших художника. В 1926 году журналист, публицист и политик Бенно Стоквис опросил очевидцев, проживавших в провинции Брабант, где Винсент провёл юные годы. И услышал от большинства приблизительно следующее: "В Ван Гоге ощущалось что-то странное, чужое, непонятное. В то же время он чем-то притягивал, завораживал. Люди сами не замечали, как попадали под его влияние".
      
       Феномен Ван Гога нашёл выражение прежде всего в его художественном наследии. Но не только: он был ещё и особенным человеком и производил уникальное, неповторимое впечатление на окружающих. Некоторые воспринимали его с удивлением, опаской и даже с ужасом. Другие - с преклонением и восторгом. Основная мысль этой книги, включающей в себя множество воспоминаний и свидетельств, заключается в том, что никто не относился к Винсенту безразлично и отстранёно.
      
       Ван Гог ушёл из жизни в 37 лет. Для многих художников это возраст расцвета, Винсент же, напротив, завершил свой путь. А что если бы он прожил ещё лет двадцать? Вероятно, он познал бы славу и известность: ведь к концу девятнадцатого века импрессионизм наконец получил признание. У Винсента было много знакомств в художественной среде: он знал Гогена, Синьяка, Писсаро, Бернара и Тулуз-Лотрека. Благодаря брату Тео он был также знаком со многими торговцами картинами.
      
       Вопреки распространённому мнению его положение отнюдь не было безнадёжным. Ван Гог довольно поздно, в 27 лет, понял, что живопись - его призвание. Он знал, что ему надлежит долго учиться. В течение нескольких лет он брал уроки у разных художников и проходил курсы обучения в нескольких академиях. Ради учёбы часто менял место жительства: Брюссель, Гаага, Антверпен, Париж... Лишь в 1886 году он нашёл свой стиль. Первым его шедевром, картиной "Едоки картофеля", заинтересовались некоторые ценители искусства. Это полотно в тёмных тонах стало доказательством возможностей художника - как для него самого, так и для его родителей, постепенно терявших надежду в старшего сына.
      
       Последующие годы принесли Винсенту немало горя и разочарований. Его творчество не находило никакого отклика. Душевное состояние художника также было плачевным: срывы и приступы случались с ним всё чаще. Существует много гипотез о том, какой именно психической болезнью страдал Винсент. Шизофренией или маниакальной депрессией, а то, может, сифилисом? Точного ответа не найдено. Так или иначе его душевный недуг наверняка является оборотной стороной его таланта, его гигантской работоспособности и страсти к экспериментам - иными словами: его гениальности.
      
       Эта книга содержит среди прочего несколько очерков о растущей известности Ван Гога. Первоначально лишь отдельные любители проявляли интерес к его работам, пополняя ими свои коллекции. Впоследствии его картины начали выставляться на международных аукционах, их стоимость доходила до нескольких миллионов долларов. Этот посмертный путь к славе начался в 1891 году, когда внезапно скончался брат художника Тео. Его вдова, Йоханна Бонгер, стала единственной обладательницей наследия Винсента: огромного количества картин и рисунков. Со всех сторон она получала советы как можно скорее выбросить или сжечь никудышные работы непопулярного живописца. К счастью, Йоханна не последовала этим рекомендациям, осознавая, очевидно, что полотна всё же обладают определённой художественной ценностью. По её просьбе знаток живописи Ян Фет провёл таксацию двухсот картин из наследия, установив, что их цена составляет 2000 гульденов.
      
       Йоханна понимала, что картины необходимо показать людям, и приложила немало усилий, чтобы пристроить их на различные выставки. Несколько картин она выставила на продажу. Постепенно интерес к работам Ван Гога рос, поднимались и цены на них. Так продолжалось в течение первой половины 20 века. В 1952 году - согласно одной их экспертиз - стоимость наследия Ван Гога составила 200 миллионов гульденов. Но это был ещё не конец, цены росли гигантскими темпами. Уже в 1987 году и половины вышеуказанной суммы не хватило бы, чтобы купить на нью-йоркском аукционе лишь одну картину "Ирисы": за неё запрашивали 101 870 миллионов гульденов. В тот момент это была самая дорогая картина в мире, за неё боролись более двух тысяч покупателей. Страсти по Ван Гогу (иначе не скажешь) не утихали в течение всего двадцатого столетия. Похоже, что коллекционеры, эксперты, журналисты и фальсификаторы своими действиями ещё и подливали масло в огонь. Ван Гог стал - говоря современным языком - величайшим культурным брендом нашей эпохи. Этот ажиотаж отнюдь не способствовал, а лишь мешал истинному постижению и объективному восприятию его творчества. В качестве своего рода противовеса этой коммерческой гонке данная книга предлагает свидетельства ряда художников о влиянии Ван Гога на их собственный путь в искусстве.
      
       Доказательством того, что миф часто оказывается сильнее реальности, служат в частности портреты Винсента, написанные другими художниками. Так, на портретах Франсиса Бэкона (1) Ван Гог выглядит крайне измождённым. Так же изображал его скульптор Осип Цадкин. Это никоем образом не соответствует воспоминаниям современников о его внешности. Нет свидетельств о том, что он был предельно худым и истощённым. А Йоханна Бонгер, впервые увидевшая Винсента за два месяца до его смерти, описывает его как "сильного широкоплечего мужчину со здоровым румянцем, излучающего жизнерадостность и решительность". Почему же тогда такие портреты? Очевидно, их авторы находились под впечатлением от рассказов о крайне неприхотливом образе жизни художника. Таким образом правда, тайны и мифы часто одновременно присутствуют в историях о Ван Гоге. До сих пор многое в его жизни и личности остаётся неясным и непонятым.
      
       1. Фрэнсис Бэкон (Francis Bacon; 1909 -1992) -- английский художник-экспрессионист, мастер фигуративной живописи.
      
      
       БЛАГОДАРНОСТЬ
      
       Хочу выразить огромную благодарность всем, кто оказал мне помощь в работе над этой книгой. Особенно я признателен сотрудникам амстердамского музея Ван Гога: Крису Столвейку, Фике Пабст, Хансу Лёйтену и Сюзане Богман - за их неоценимые советы и практическую помощь.
      
      
       Бенно Стоквис. Каждый должен сам нести свой груз
       Бреда-Зюндерт, приблизительно 1867 г.
      
       В 1926 году Бенно Стоквис совершил поездку по северному Брабанту(1), чтобы узнать как можно больше о детстве и юности Винсента, а также о его первых шагах в живописи. Стоквис посетил все места, где Ван Гог жил и работал, в надежде найти письменные свидетельства о нём, а также поговорить с людьми, которые его знали. В Зюндерде он встретил членов церковного совета братьев Хонкооп, бывших коллег отца художника, священника Теодора Ван Гога. Изложенный ими эпизод, очевидно, имел место в 1866-1868 годах, когда Винсент учился в школе города Тилбург.
      
       По просьбе священника Ван Гога старший из братьев Хонкооп забрал Винсента из школы. Из Тилбурга до Бреды они поехали поездом, а от Бреды до Зюндерда пошли пешком. Винсент имел при себе большую тяжёлую сумку. Его спутник выразил готовность понести её, на что мальчик, которому тогда было тринадцать или четырнадцать лет, ответил отказом: "Нет, спасибо, каждый должен сам нести свой груз". Эти вскользь сказанные слова Хонкооп запомнил на всю жизнь. О них узнала вся деревня, их часто повторяли, и они стали своего рода местной пословицей. Хонкооп вспоминает Винсента, как очень доброго и любезного юношу.
      
       1. Брабант (Brabant)- провинция в Нидерландах.
      
      
       Питер Буле ван Хенсбрук. Винсент сжигает священные писания
       Гаага, 1 января 1873 года
      
       30 июля 1869 года Винсент поступил на службу в гаагское отделение интернациональной фирмы `Гупиль', торговавшей художественными ценностями. С этого дня и до апреля 1876 года он служил в разных филиалах фирмы, в частности, в Париже и Лондоне. В Гааге он поселился в пансионе семьи Рооз, где познакомился с другом хозяев Питером Буле ван Хенсбруком.
      
       Это был вечер накануне Нового года. Я зашёл навестить знакомую семью, где Винсент снимал комнату. Когда я вошёл, то сразу увидел его сидящим у камина. Его лицо, покрытое веснушками, показалось мне скорее слащавым, чем привлекательным или значительным. Он невозмутимо отрывал один за другим листы из какой-то церковной книги, очевидно, полученной от отца, и бросал их в огонь. Он был тогда убеждённым атеистом, как это часто случается с детьми священников, воспитанных в строгой вере.
       До того как его перевели на работу в Лондон, он жил спокойно и беззаботно. В Лондоне он изменился. Очевидно, одиночество в большом городе вызвало у него гигантскую мировую скорбь, не покинувшую его до конца жизни. Неожиданно для всех он стал фанатичным проповедником. На улицах призывал прохожих обратиться к Богу, который по его собственному недавнему убеждению не существовал вовсе.
       Приведу ещё один характерный эпизод. В то время как Ван Гог жил и работал в Лондоне, его брат Тео стал служащим фирмы `Гупиль', в гаагаском филиале. Как-то сослуживец Тео, приехав по делам в Англию, навестил Винсента. Убогая обстановка комнаты поразила гостя. Тем не менее Винсент непременно хотел передать брату посылку. "Здесь немного, но это всё, что у меня есть", сказал он. Когда Тео в Гааге развернул конверт, то обнаружил в нём большую грушу.
      
      
       Теодор Ван Гог. Родители тревожатся о будущем Винсента
       Эттен (1), июль-сентябрь 1876 года
      
       1 апреля 1976 года Винсента уволили из фирмы Гупиль: по мнению начальства он безответственно относился к работе, не проявляя должного усердия. Будущий художник поехал в английский Рамсгейт, где служил ассистентом учителя в школе-интернате. Отец Винсента, священник Теодор Ван Гог, был недоволен таким поворотом в карьере старшего сына. Своими мыслями он делится с сыном Тео.
      
       Из письма от 1 июля 1876 года
       Он часами бродит по окрестностям. Опасаюсь, что это производит плохое впечатление на людей, а значит не пройдёт на пользу его репутации. Если он намерен стать учителем, то ему следует здесь, в Голландии, получить образование и затем в ходе работы и дальнейшей учёбы набраться необходимого опыта.
       К сожалению, мы всё больше беспокоимся за него. Его финансы оставляют желать лучшего, при этом он решительно отказывается от нашей помощи. Несмотря на это, сегодня, отсылая ему письмо, я вложил в конверт 25 гульденов.
       В своих письмах он почти никогда не отвечает на наши вопросы. Нет слов, чтобы передать тебе, как мы из-за этого страдаем. И переживаем прежде всего за него же. Мы стараемся приободрить его и обращаемся с ним мягко и ласково. Но у меня опускаются руки, когда он, например, задумывается о поездке в Южную Америку. Где его разум?!
       Сейчас школьные каникулы, но он так и не сообщил нам, как долго они продлятся. От Рамстейга он пешком дошёл до Лондона, оттуда - до Уэлина. Уверен, что он снова ночевал на открытом воздухе. Все эти крайности лишь вредят ему. Ах, если бы он наконец осознал это и стал более нормальным и практичным! Я спросил его, не хочет ли он, чтобы мы поискали ему место в Голландии. Я также просил его приехать на каникулы к нам, но он решил иначе.
      
       Из письма от 8 сентября 1876 года
       Только что пришло письмо от Винсента. Мы ещё не смогли полностью прочитать его из-за невозможного почерка. Но нам уже ясно, что это не то письмо, которое мы надеялись получить, увы! Если бы он мог смотреть на жизнь просто, как ребёнок... Если бы он перестал чрезмерно и лихорадочно декламировать библейские тексты, уходя таким образом от действительности! Мы серьёзно тревожимся за него, с каждым днём всё больше. Боюсь, что он просто не приспособлен к практической жизни - как ни грустно и тяжело это осознавать. А какие письма он пишет тебе?
       Если он хочет стать евангелистом, то ему необходимо готовиться к этому и заняться соответствующим образованием. Вот тогда наконец я поверю в него.
      
       1. Эттен (Etten)- деревня провинции Эттен-Леур на юго-востоке Нидерландов.
      
      
       М.Й. Бруссе. Винсент, служащий писчебумажного магазина, переводит Библию в рабочее время
       Дордрехт, первая половина 1877 года
      
       В январе 1877 года Винсента, по протекции Тео, приняли на работу в писчебумажный магазин `Бруссе и Ван Браам' в Дордрехте, где ему среди прочего поручили вести бухгалтерию. В 1914 году роттердамский журналист М.Й. Бруссе занялся изучением этого периода в жизни художника. Среди его респондентов был и Д. Браат, сын директора магазина.
      
       Рассказывает г-н да Браaт.
       "Собственно, в нашем магазине рабочих рук вполне хватало, но за Винсента уж очень хлопотали, вот отец его и принял. [...] Однако вместо того чтобы работать, он часто занимался переводом Библии. Переводил на разные языки: французский, английский, немецкий и голландский. И записывал соответственно в четыре колонки. Иногда рисовал: обычно какие-то крючки, отдалённо напоминавшие очертания деревьев. Никто из нас не видел в этих набросках ничего примечательного. Позже, когда он вдруг стал знаменитым, мой отец снова внимательно рассмотрел те рисунки и остался при своём мнении. [...]
       Припоминаю, что Ван Гог всегда носил высокую шляпу, которая вызывала у меня странное чувство: казалось, стоит до неё дотронуться, и края отпадут. А уж до чего был высокомерен, наверно, в Англии набрался! Я всё гадал, сколько ему лет. Но безуспешно: ведь я даже не имел понятия, призывали ли его на военную службу.
       Что у него не отнимешь, это готовность прийти всем на помощь. Силён был что надо, хотя по виду не скажешь. Например, когда уровень воды поднимался, он трудился не покладая рук, отец не мог на него на радоваться. Жил он на улице Tolbrugstraat, в комнатке с белыми стенами, которые измалевал своими зарисовками. А когда он съехал, то хозяин дома заново покрасил стены, так что ничего не сохранилось. Как я уже упоминал, однажды поднялась вода. Это было ночью. Ван Гог поспешил предупредить моего отца: ведь рядом находился склад нашего магазина. Следующим утром он без устали таскал промокшие пачки бумаг. Отец всё не мог надивиться его недюжинной силе.
       Вообще он был довольно покладистым. Но при этом мог легко вывести людей из себя. Сколько раз я слышал крик отца: `Снова этот парень переводит Библию!'. Доверить ему обслуживание покупателей было делом безнадёжным. Разве что когда речь шла о мелких покупках, например, наборе почтовой бумаги. В бухгалтерии он тоже ничего не смыслил. И не прилагал усилий, чтобы хоть чему-то научиться.
       Зато проявлял немалый интерес к богословию и по воскресеньем исправно ходил в церковь, преимущественно, ортодоксальную. В рабочие дни он в час уходил домой обедать, а к трём возвращался. Ни с кем не общался. Казалось, был постоянно погружен в собственные мысли. Много гулял по острову, всегда в полном одиночестве. Свой альбом для эскизов никому не показывал. Во время работы в магазине почти всегда молчал. Отшельник, иначе не скажешь!".
      
       Сестра г-на Де Браата придерживалась того же мнения о Ван Гоге:
       "Мне и голову не приходило, что он что-то собой представлял. Он казался мне эдаким тюфяком... И поскольку он по ночам занимался Библией, отец однажды сказал о нём: толку от него никакого, ночью не спит, поэтому днём не может работать. Он ничем не выделялся, был скучным. На второй этаж над магазином, где жила наша семья, он так ни разу и не поднялся. Я, тогда юная девушка, нередко спускалась в магазин, но он меня словно не замечал. Зато любил бесконечно пересказывать проповеди священника. На это отец как-то сказал: если ты, парень, считаешь, что это твой путь, то и следуй ему".
      
      
       Пауль Конрад Горлитц. Рядом с Винсентом
       Дордрехт, первая половина 1877 года
      
       С января по май 1877 года Винсент проживал в пансионе семьи Рейкен, где делил комнату с ассистентом школьного учителя Паулем Конрадом Горлитцем. Спустя пятнадцать лет Горлитц написал письмо писателю Фредерику ван Эдену, в котором поделился своими воспоминаниями о Ван Гоге.
      
       Что-то было в нём загадочное, как будто он явился с другой планеты. Весь в веснушках, рот кривой, волосы рыжие, колтуном, в общем, красотой не отличался. Но когда говорил о вере в Бога или искусстве (а он любил подобные разговоры), то загорался огнём, глаза его начинали блестеть, он весь преображался, можно даже сказать, красивым становился.
      
       Поскольку мы жили в одной комнате, я видел его ежедневно. В девять вечера он возвращался из конторы, зажигал деревянную трубку и усаживался с Библией. Трудился ревностно: выписывал тексты, делал заметки. Как-то я сказал ему: 'Эй, Ван Гог, уж очень ты усердствуешь, отдохнул бы немного!' В ответ он взглянул на меня со своей особой улыбкой, одновременно печальной и насмешливой, удивительно скрашивавшей его некрасивое лицо: 'Ах, Горлитц, Библия для меня - утешение и опора, это самая прекрасная книга из тех, что я знаю! Исполнять заветы Христа - вот моя жизненная цель'. Так он сидел до ночи: если не за своей любимой Библией, то за Новым заветом на английском языке или проповедями Чарльза Сперджена (1). Только эти три книги я у него и видел. В час он шёл спать и засыпал за чтением. По утрам я расталкивал его, чтобы он не опоздал на работу.
      
       Он был скромным до стеснительности. Один раз - мы тогда знали друг друга около месяца - он обратился ко мне со своей обезоруживающей улыбкой: 'Горлитц, если бы ты захотел, то мог бы оказать мне необыкновенно большую услугу'. 'Охотно, если смогу'. `Видишь ли, ведь эта комната наша общая, не разрешишь ли ты мне повесить на стену библейские картинки?' Конечно, я не возражал, и он тут же с лихорадочной торопливостью приступил к работе. Через полчаса все стены были увешаны библейскими сюжетами, и над каждым рисунком, изображавшим Христа, Ван Гог подписал: 'Всегда в печали, всем дарит радость'. Наверно, эти слова выражали его собственное настроение. В один из церковных праздников - кажется, в Пасху - он украсил все портреты Христа пальмовыми листьями. Я сам не был набожным, но безусловная вера Винсента изумляла и трогала меня. По воскресеньям он трижды ходил в церковь, точнее, в три церкви: римско-католическую, протестантскую и приход янсенистов. Бывало, мы над ним посмеивались: 'Как же, Ван Гог, ты ходишь в три церкви - и такие разные!' На это он отвечал: 'Да, верно, но в какой бы обители я не был, вижу там Бога. Неважно, кто читает проповедь, и какую, ведь дело в самом духе Евангелия, а его я нахожу в каждом храме'. До сих пор помню его счастливое лицо, когда ему наконец удалось заполучить меня в спутники. Когда мы возвращались, он спросил: 'Ну, убедился, что прекрасные своды и звуки органа гораздо лучше, чем твоя вечная сигарета и кружка пива? Пойдёшь со мной снова?' Отказать ему было трудно, и я стал часто сопровождать его.
       Бывало, Ван Гог предлагал нам - мне и другим квартирантам - почитать вслух. Мы обычно соглашались, чтобы не обидеть его, вот только самый младший из нас не упускал случая его подразнить: прерывал чтение язвительными замечаниями или пытался рассмешить нас, строя уморительные гримасы. Однажды я сказал Винсенту: 'Оставь этого парня в покое, ему лишь бы посмеяться'. Но тот ответил: 'Ничего, Горлитц, пусть веселится, он ещё не созрел. Но если моё чтение заставит его хотя бы на четверть часа задуматься о Боге, то мои старания будут вознаграждены сполна'. Да, рассердить Ван Гога было непросто! Я не знал за ним ни одного плохого поступка или даже намёка на таковой. Он жил, как святой, и был неприхотлив подобно монаху. За обедом мы ели с аппетитом голодных волков, но он - нет! Мяса не употреблял, разве что маленький кусочек по воскресеньям, да и то по настоянию хозяйки. А так его трапезу составляли четыре картошки, ещё какие-то овощи и немного мясной подливки. Если мы уговаривали его питаться получше ради собственного же здоровья, он говорил: 'Ах, всё телесное - это не так важно. Растительной пищи мне вполне достаточно, в мясе же я вижу ненужную роскошь'.
      
       Расскажу о двух эпизодах, характеризующих его как чрезвычайно доброго человека.
      
       Как-то в субботу мы с ним и ещё одним квартирантом вышли прогуляться, и нам повстречалась бездомная собачонка - худющая, облезлая, глаза жалобные, голодные. У Ван Гога была какая-то мелочь: все его деньги, ведь дело было в конце месяца. Так вот, купил он для этого пса две булочки за пять центов и радостно наблюдал, как тот слопал их до последней крошки. Потом вернулся к нам и объявил: 'Знаете, что собака мне сказала? Что ей очень хочется добавки'. И купил ей ещё хлеба. Теперь ему не оставалось денег даже на табак: единственное удовольствие, которое он себе позволял.
      
       И второй случай. Это тоже было в субботу. Ван Гог подошёл ко мне, на его лице блуждала всё та же знакомая улыбка. `Горлитц, - сказал он, - мне необходима твоя помощь, я в трудной ситуации. Из дома пришло известие, что один старый крестьянин, которого я знаю уже годы, лежит при смерти. Я очень привязан к нему, он приходил на все проповеди моего отца-священника. И вот теперь он умирает. Я искренне люблю этого человека и очень хочу увидеть его перед концом и закрыть ему глаза. Но не могу оплатить поездку: у меня совсем нет денег, Горлитц. Не сочти за дерзость, но не мог бы ты одолжить мне на билет? Не решаюсь обратиться к хозяину'. `Какая дерзость, о чём ты?' - ответил я. `С радостью одолжу тебе, но всей суммы не наберу, остальное даст хозяин, я сам его попрошу'. Вот он и отбыл, и в воскресенье вечером вернулся. На мой вопрос, как прошла поездка, он рассказал: `Я уже не застал его живым, он умер за несколько часов до моего прибытия'. `Ах, как жаль!' - воскликнул я. `Ты не прав', - возразил Винсент всё с той же улыбкой, только в ней было ещё больше грусти, чем обычно. `Конечно, я был огорчён, но подобные испытания лишь закаливают душу. Кроме того я увидел родных и соседей покойного, молящихся за него. И я скажу тебе то, что уже много раз повторял: Иисус и его учение должны освещать наш путь и направлять наш шаг.
      
       Как не старался Ван Гог прилежно исполнять свои рабочие обязанности, он мало в этом преуспевал. Работа ему явно не нравилась. Сидя в конторе за бухгалтерским столом, он читал и переписывал проповеди, псалмы и библейские тексты. Он тщетно пытался совмещать это занятие с бухгалтерией. А в его обязанности входило ещё и обслуживание покупателей. Однако оказалось, что торговец из него никакой. Бывало, что он уговаривал богатую даму, приценивавшуюся к дорогой гравюре, купить другую, гораздо дешевле, в которой он сам видел какую-то особенную ценность. За такой некоммерческий подход к делу его ругали, а это причиняло ему боль. Я не мог понять, почему он не бросал службы. Но как-то он сам объяснил. Он не хотел больше обременять своих родителей, ему давно пора было самому зарабатывать на хлеб, а в Лондоне и Париже он уже потерпел неудачу. 'Да, Горлитц, - прибавил он, - я здесь зарабатываю столько же, сколько прежний бухгалтер!' Это было, конечно, не так, его опытный предшественник, несомненно, получал, больше. Но я не стал разрушать иллюзии бедного парня.
      
       Он часто вспоминал Лондон. Бывало, во время наших прогулок любовался видом на реку и берег с домиком паромщика. "Посмотри, как красиво, - говорил он, это напоминает мне Лондон. Я там часто бродил по окрестностям и видел много прекрасных мест". Такие места он находил и в Дордрехте, особенно, у реки. Его лицо буквально преображалось, когда он смотрел на набережную, с него исчезали грусть и меланхолия. Но искусство ещё не было главным делом его жизни, его тогда больше занимала религия.
      
       1. Чарльз Гаддон Сперджен (Charles Haddon Spurgeon 1834-1892) - английский проповедник и богослов.
      
      
       М. Й. Бруссе. Винсент - квартирант пансиона г-на Рейкен
       Дордрехт, 1877 год
      
       В 1914 году журналист Бруссе, следуя по следам Ван Гога в Дордрехте, посетил дом г-на Рейкен на улице Tolbrugstraat, где Винсент проживал в 1877 году. Дом сохранился, но теперь принадлежал другим хозяевам. Бруссе нашёл г-на Рейкен по другому адресу в том же городе.
      
       Г-н Рейкен принял нас очень гостеприимно. Сильный здоровый мужчина для своих лет, жизнелюбивый беззаботный пенсионер-рантье c бакенбардами и бородкой. Будучи в прошлом владельцем пансиона, он имел дело со множеством постояльцев, однако Ван Гога хорошо запомнил. По его словам, тот был странным жильцом. Например, рисовал по ночам, и приходилось неоднократно напоминать ему, что пора спать.
       "У него были причуды, понимаете? Всё гулял, да бродил где-то. Случалось, что пропускал обед. Однако с моей женой такие фокусы не проходили, она была как мать для наших постояльцев. Когда он наконец возвращался, она старалась услужить ему как можно лучше. От него же всего можно было ожидать. Если бы жена была жива, то много рассказала бы о нём... Впрочем, к нам он относился очень душевно. Часто рассказывал о Лондоне. Но за столом обычно упорно молчал А во что он превратил комнату! Безнадёжно испортил обои, вбивая в стену гвозди, чтобы развешивать картинки".
       "Но разве комната не была побелена?" - спросил я. "Я слышал, что после отъезда Ван Гога её побелили заново".
       "Кто сообщил вам подобную чушь? Я же говорю: обои там были, - ответил мой собеседник, - он и привёл их в негодность. В глубине души я считал его слегка помешанным: из-за его картинок. Эти никчемные наброски с натуры! Бред до смешного! Детские закорючки, иначе не скажешь!".
      
       И далее:
       "Между нами говоря, парень был слегка не в себе... Его ночные шатания по дому! Разумеется, свечи он покупал сам, не жечь же мне лампы сутки напролёт: керосин тоже стоит денег. К тому же я опасался пожара. Странный он был, непонятный. И одевался причудливо. Разве подобает приличному юноше носить голубой кафтан?
       Мои постояльцы, в основном молодые люди, прекрасно ладили между собой. Отрадно было смотреть на них, когда они выходили в сад. Особенно часто они собирались вместе во второй половине месяца, когда у них кончались деньги. Великодушно делились друг с другом табаком. Бывало, Орелио (1) приходил туда и пел. Однако Ван Гог обычно сторонился других домочадцев. Любил оставаться один.
       Сколько раз мне приходилось напоминать ему: `Ван Гог, поешь, наконец!' Но нет, ему это было ни чему, еду он считал излишеством. Другие рассказывали, что он, будучи в дороге, покупал булку и тут же на улице съедал её. Отказывался от нашей стряпни при том, что оплачивал полный пансион. Для нас это было оскорблением! Он походил на еврейского бродягу. Если его послушать, то он вполне мог бы обойтись без еды. И ещё без ночного отдыха. То он говорил, что не бывает дома, поскольку задерживается на работе. Или, что ему, видите ли, нужна тишина, вот он и шатается неизвестно где. Ничто его не трогало, даже выговоры моей жены. Впрочем, не помню, чтобы он хоть раз рассердился.
       А уж его рисунки... Скажу без обиняков: если его картины сейчас в ходу, значит, их покупают такие же ненормальные, как он сам. Он испортил нам стены, прибивая гвоздями эти каракули. Бил молотком как ни в чём не бывало! И всё же мне было больно, когда другие постояльцы потешались над ним. Не знаю, почему я его жалел. Он был - что называется - вечным мальчиком для битья..."
      
       После переезда семьи Рейкен с Толбургской улицы один известный городской коллекционер пришёл к бывшему хозяину пансиона с вопросом: не оставил ли Винсент своих работ. Он бы с радостью купил их. Г-н Рейкен не верил собственным ушам. Он ответил: "Хорошо, я посмотрю. Но если что-то от него сохранилось, то отдам так, задаром. За эту мазню не возьму и гроша". Но он ничего не нашёл.
      
       1. Орелио (Orelio, Joseph Marie Theodor, 1854-1926) - известный голландский оперный певец того времени.
      
      
       Пауль Конрад Горлиц. Его призвание - служение Богу
       Дордрехт, первая половина 1877 года
      
       Однажды вечером он спросил меня: "В какой школе ты преподаёшь?" Я ответил: "В школе для бедных". На это он сказал примерно следующее: "Это прекрасная работа: учить несчастные создания хорошему и доброму, подбадривать их, отвлекать от бед и лишений. О, когда я жил в Лондоне, то несколько раз в неделю давал уроки в благотворительной школе. Незабываемое время! Главным преподавателем был мужчина с большой седой бородой, он обладал блестящим даром рассказчика. Дети из неимущих семей слушали его, затаив дыхание. Это была великолепная, впечатляющая картина: скудное вечернее освещение, лица детей и живописная фигура старого учителя. Славные, изумительные дни!".
       Один раз, в душный вечер, мы сидели с ним на крыше, откуда открывался чудесный вид на сады. "Что с тобой, Горлитц?", - спросил он меня, - ты грустен и задумчив, тебя явно что-то тревожит". "Так оно и есть, - ответил я, - должен признаться, что стою над пропастью. Подумываю над тем, чтобы жениться, но не уверен до конца. Да и обстоятельства не очень нам благоприятствуют...".
      
       Почти два часа он отговаривал он меня от моих намерений. Один из его доводов навсегда запомнился мне, поскольку он характерен для его образа мыслей. Вот его слова: "Нет, Горлитц, не женись пока, ведь ты так молод, тебе лишь двадцать пять лет. Мужчина должен жениться не ранее сорока. Прежде чем предпринять такой важный шаг, необходимо усмирить свои страсти - лишь после этого можно стать достойным человеком, достигшим зрелости и духовности. Надо изгнать из себя зверя, место которого займёт ангел. Так мы беседовали до наступления темноты, после чего вернулись домой.
       Один раз я увидел, как он с великим терпением штопает свой носок. Это растрогало меня, и я сказал: "Винсент, зачем ты это делаешь сам, поручи работу хозяйке, она ведь всем нам штопает носки". "Ах, - ответил он, - у хозяйки нет служанки, у неё своя семья и всё хозяйство на ней. А ещё работа в магазине. И мы, трое постояльцев. И кстати, я штопаю первый раз. В Париже я жил совсем иначе, чем живу здесь".
      
       День ото дня Ван Гог становился всё более религиозным. Он стремился к одному - стать священником. Однажды он пригласил меня к своим родителям в Эттен-Леур. Помню, его матушка спросила: "Господин Горлитц, как живёт мой Винсент? Моё сердце неспокойно, пожалуйста, не скрывайте ничего!" Я ей ответил: "Госпожа Ван Гог, если говорить честно, работа у Винсента не ладится, его призвание в другом - в религии".
      
      
       Морис Мендес Да Коста. Винсент дарит огорчённому учителю подснежники
       Амстердам, май 1877 года - май 1878
      
       14 мая 1877 года Ван Гог прибыл в Амстердам с тем чтобы подготовиться к вступительному экзамену на отделение теологии. Он поселился у своего дяди Яна Ван Гога, директора военно-морской верфи. Молодой доцент Мендес да Коста стал давать Винсенту уроки греческого и латинского по просьбе другого его дяди, Й.Р. Стриккера. Свои воспоминания о Ван Гоге Да Коста опубликовал в декабре 1910 года.
      
       Наше первая встреча - очень важное событие для учителя и ученика - оправдала все мои ожидания. Молодой человек, поначалу угрюмый и неразговорчивый, постепенно оттаивал. Его лицо, несмотря на спутанные рыжие волосы и множество веснушек, я нашёл симпатичным. Здесь хочу сделать отступление, чтобы выразить несогласие с сестрой Ван Гога, считавшей, что её брат обладал грубой наружностью. Очевидно, её слова об этом были высказаны спустя годы после моего знакомства с Винсентом. Его вид мог претерпеть немалые изменения к тому времени - в частности из-за его неопрятности, а также поскольку он отрастил бороду. Возможно, с годами его внешность потеряла свою очаровательную странность. Но чтобы она стала грубой, не могу поверить. Достаточно вспомнить его нервные руки и пусть и некрасивое, но необыкновенно значительное лицо, выражавшее столько чувств и мыслей!
      
       Я быстро завоевал его доверие, и мы вскоре стали друзьями, ведь он был всего на пару лет моложе меня, а мне было тогда двадцать шесть. Он был рьяным учеником с ясными целями и намерениями, поэтому я вскоре усадил его за переводы несложных латинских текстов. Но его нетерпеливая, увлекающаяся натура требовала темпа, и он - со своими начальными знаниями латинского - взялся читать Фому Кемпийского в оригинале. Занятия по математике с другим преподавателем также проходили успешно. Вот только греческие глаголы никак ему не давались. Как я только не пытался дать ему доступные разъяснения, применяя ясные и простые слова, к каким уловкам не прибегал, чтобы оживить наши уроки, ничего не помогало.
      
       'Мендес, - говорил он, (мы обращались друг к другу по имени), - неужели ты в самом деле убеждён, что мне необходимы эти немыслимые правила? Ведь всё, что я хочу - это примирить бедных, обделённых созданий с их земным существованием!' Должен признаться, что в глубине души я признавал его правоту. Но, как учитель, конечно, не мог с ним согласиться. Винсент же не отступал и уверял, что 'Путешествие пилигрима' Джона Буньяна, Фома Кемпийский и перевод Библии - это всё, что ему нужно. Не знаю, сколько раз он мне это высказывал, и сколько раз я обращался за советом к его дяде, господину Стриккеру, который неизменно настаивал на продолжении занятий.
      
       Бывало, Винсент приходил ко мне с признаниями, которые человеку непосвящённому показались бы весьма странными: 'Мендес, я снова применил кнут' или 'Мендес, я опять провёл ночь во дворе'. Это было своеобразным самобичеванием: он сам наказывал себя, если решал, что плохо выполняет свои обязанности. Проживал он тогда в большом богатом доме своего дядюшки Йоханнеса Ван Гога, директора и коменданта амстердамского мореходства. Так вот, если Винсент полагал, что его мысли не соответствуют его же нормам, то он брал в постель плётку и колотил себя по спине. А то решал, что не имеет права спать в постели, и вечером незаметно выскальзывал из дому. Если по его возвращении дверь оказывалась закрытой на ночной замок, ему ничего не оставалось, как ночевать в сарайчике, на полу, без постели и одеяла. Такие вылазки он - одержимый моральным мазохизмом - совершал чаще зимой. Ведь тогда наказание получалось более строгим.
      
       Он хорошо знал, что я не одобряю поступки такого рода, и более того, каждый раз искренне расстраиваюсь. Поэтому, желая подбодрить меня, Винсент - перед рассказом о своих добровольных мучениях или на следующий день - приносил мне букетик подснежников, которые собирал на Восточном кладбище. Как сейчас вижу его, шагающего по мосту и пересекающего площадь Йонаса Даниэла Мейера, где я тогда жил. Он был без пальто (ещё одно проявление аскетизма), правой рукой прижимал к груди стопку книг, а в левой держал подснежники. Голова его была немного наклонена направо, уголки губ были опущены, что придавало его лицу выражение такой глубокой грусти, что нет слов для описания. Поднявшись наверх, он заговаривал со мной своим особенным низким и глубоко печальным голосом: 'Не сердись на меня, Мендес. Вот я принёс тебе цветы за то, что ты всегда так добр ко мне'. Конечно, по-настоящему сердиться на него было невозможно. Так думал не только я, но и каждый, кто знал, как болит его душа о несчастных и обездоленных, и как он хочет им помочь. Бывая в доме моих родителей, он был особенно внимателен к моему глухонемому брату. И ещё всегда находил доброе словечко для тёти. Она была инвалидом, с трудом изъяснялась и плохо понимала других. Над ней обычно надсмехались, она же сама старалась всем угодить. Когда она видела через окно, что Винсент приближается к дому, то всегда торопилась - насколько позволяли её старые больные ноги - открыть входную дверь, чтобы приветствовать гостя словами: 'Добрый день, господин Ван Горт! ' 'Мендес, - говорил часто Винсент, - хоть и твоя тётя неверно произносит моё имя, душа у неё чистая, и она мне глубоко симпатична'.
      
       Если после нашего урока я никуда не спешил, он оставался побеседовать со мной, и мы часто говорили о его прежнем занятии: торговле художественными ценностями. С того времени у него сохранилось несколько гравюр и литографий и, бывало, он дарил мне ту или другую - но в каком состоянии! Белые края были сплошь исписаны цитатами из Библии или Фомы Кемпийского, иногда буквы даже находили на изображение.
      
       Ни я, ни кто-либо другой и подумать не мог, что в Винсенте живёт талант великого мастера цвета. Возможно, он и сам тогда это не знал. Припоминаю лишь один эпизод, говорящий о требовательном художественном вкусе молодого Ван Гога. Однажды я решил на заработанные мной деньги, которыми весьма гордился, купить новый ковёр взамен старого и потрёпанного, которому было не менее пятидесяти лет. Винсент же, увидев яркие, кричащие цвета моей обновки, вдруг сказал: 'Мендес, такого я от тебя не ожидал. Неужели этот нравится тебе больше прежнего, хоть и потёртого?' И Мендесу, действительно, стало стыдно: его младший друг был прав!
      
       Наши занятия продолжались около года, пока я не понял, что как бы мой ученик ни старался, вступительных экзаменов ему не выдержать. Он сам был того же мнения, и с его согласия я рассказал об этом дяде Йоханнесу.
       Вскоре Винсент уехал в Боринаж. После нашего сердечного расставания мы больше не виделись. Он послал мне одно письмо, я ответил, и с тех пор - ничего.
      
      
       Элизабет дю Квесне-Ван Гог. Мать сжигает письма Винсента
       Эттен, 1877-1878 годы
      
       Элизабет (Лиз) Ван Гог, сестра Винсента, была младше его на шесть лет. Когда ей было семь, Винсент уехал в Тилбург, где поступил в среднюю школу, поселившись в доме знакомой семьи. С тех пор Лиз встречалась с братом периодически, когда тот на несколько дней, недель, а иногда и месяцев приезжал в родительский дом. Лиз видела, как отец и мать беспокоятся за своего старшего сына, присутствовала при обсуждении писем от Винсента и писем людей, причастных к его жизни. Это относится и к тому периоду, когда Винсент готовился к поступлению на факультет теологии.
      
       Он был постоянно и глубоко погружён в свои мысли, отчего страдали его нервы. Это доказывает, например, следующий эпизод: в церковную кружку для пожертвований он один раз бросил свои перчатки, другой раз - часы. Последние были ему позже возвращены, поскольку на них была выгранено его имя. Их принесли в дом его дяди.
       Как-то в воскресенье он посетил шесть церквей, в том числе и синагогу. Он считал, что в состоянии понять еврейскую церковную службу. Он также имел обыкновение долго бродить по церковным дворикам. Как сейчас вижу перед собой плотно исписанный листок бумаги, содержащий отчёт о том, как он провёл воскресенье. Если за день приходило два подобных письма, то одно из них мама уничтожала, зная о том, что отец слишком сильно переживает из-за этих посланий. Так что делала она это из добрых намерений, а не из-за безразличия к Винсенту.
      
       Сколько раз он пытался убедить учителя, что такие мудрёности, как например, греческие глаголы, для него совершенно лишние. Зачем они нужны ему, тогда как его целью было научить бедняков смирению? Иисус ведь тоже не ходил в школу - ни к фарисеям, ни у саддукеям. Он искал Бога, не покидая столярной мастерской. И так же поступали его ученики и апостолы. В Англии Винсент часто слышал о миссионерстве в шахтёрских поселениях, а из книг Диккенса узнал многое о жизни шахтёров, которые под землёй, куда не проникает луч солнца, зарабатывали себе на хлеб. Он хотел поехать в бельгийский Боринаж и проповедовать там в сарае или хлеве, потому что на постройку деревянной церкви у него не было денег.
      
       Отец в то время был для него идеалом, и он хотел по его примеру стать священником. Что можно было возразить против этого? Мама собрала всё необходимое, что могло понадобиться ему в далёком покинутом краю. Казалось, что вещи, сшитые или связанные ею, излучали нежную материнскую любовь.
      
      
       Давид Бонте. По примеру первых христиан
       Боринаж и окрестности, 1878-1880 годы
      
       Летом 1878 года Винсент поступил в миссионерскую школу в Брюсселе. В ноябре, по истечении трёхмесячного испытательного срока, его исключили. Месяц спустя он отбыл в Боринаж, шахтёрский посёлок на юго-востоке от Брюсселя, и до лета 1880 года служил там проповедником. Сорок пять лет спустя священник Давид Бонте написал воспоминания о Ван Гоге.
      
       Помню, как увидел его в первый раз. Светловолосый приятный молодой человек. Он выглядел ухоженно и аккуратно и обладал хорошими манерами: типичный пример голландской безупречности. Он прилично изъяснялся по-французски и вполне подходил для функции проповедника для небольшой группы протестантов соседней деревни Вам. У других паств уже были свои священники. Для проповедей ему выделили бывший танцевальный зал в лесной местности.
      
       Молодой человек первоначально поселился на довольно большой и зажиточной ферме, выделявшейся среди крошечных нищих квартир шахтёров. Впрочем, семья, обитавшая там, жила просто и скромно, так же как другой рабочий люд. Тем не менее наш миссионер оказался излишне принципиальным. Он посчитал условия своего пребывания слишком комфортабельными, не соответствующими христианскому смирению. Он считал, что его место - среди шахтёров. Поэтому распрощался со своими милыми гостеприимными хозяевами и поселился в маленьком домике, напоминавшем сарай. Он жил там один, у него не было никакой мебели. Говорили, что он спал на полу, у камина. Его одеяние выдавало в нём чудака. Он выходил из дома в солдатской шинели и неказистой кепке и так, без всякого смущения, разгуливал по деревне. Приличные красивые вещи, которые были на нём в день приезда, он больше никогда не надевал. Не покупал и новой одежды. А ведь его, пусть и небольшая, зарплата вполне позволяла одеваться достойно.
      
       Почему же этот парень так изменился? Постараюсь объяснить. Самопожертвование было его идеалом, которому он неуклонно следовал. Его причудливая манера держаться выдавала вовсе не безразличие, как людям казалось вначале. Напротив, его манеры и поведение говорили о чистой совести и благородных намерениях. То, что он пренебрегал заботой о себе, не означало, что он не думал о потребностях других. Он навещал самых несчастных, тяжело больных и раненых и делал всё возможное, чтобы смягчить их страдания. Посещая прихожан, он сталкивался с такой пугающей нищетой, что отдал беднякам почти всю свою одежду, а также деньги, оставив себе лишь самое необходимое. Глубокие религиозные чувства обязывали его буквально воспринимать призывы Иисуса Христа и подчиняться им. Он считал, что должен жить, как первые христиане: отдать другим всё, без чего сам он мог обойтись. Он хотел быть беднее самого бедного своего прихожанина. Говорили даже, что он натирал руки и лицо угольной пылью, чтобы внешне не отличаться от шахтёров.
      
       Он бережно относился не только к людям, но и вообще ко всему живому. Даже уродливая гусеница не вызывала у него отвращения и он пытался защитить её. Его домочадцы рассказывали, что увидев гусеницу в саду на земле, он всегда осторожно поднимал её и сажал на ветку дерева. C одной стороны, этот и другие подобные эпизоды свидетельствовали о сумасбродстве Ван Гога, а с другой стороны они подтверждали его жизненное кредо: полностью отречься от себя и жить для других.
      
       Нисколько не умаляя добродетелей Ван Гога, не могу не упомянуть один его недостаток: он был неисправимым курильщиком. Являясь сам убеждённым противником табака, я неоднократно попрекал его этим и говорил что он должен отказаться от своей пагубной привычки. Но он оставался при своём. Пожалуй, больше ничего плохого о нём не припомню.
      
       Что касается его искусства, то я, как неуч в этой области, не могу судить. Но должен сказать, что никто не воспринимал его занятия всерьёз. Он усаживался на холмике и рисовал женщин, собиравших уголь или таскавших тяжёлые мешки. Эти изображения трудно было назвать красивыми, во всяком случае, в привычном смысле этого слова. Он часто писал портреты старых женщин, и эти картины были тёмными и мрачными. Казалось, страдания и скорбь влекли его.
      
       Всё , что я здесь рассказал, я извлёк из глубин моей памяти. Во время пребывания Ван Гога в Боринаже ни я, ни другие не вели о нём никаких записей. Никто не знал, как сложится его жизнь потом. Все были чрезвычайно удивлены, узнав, что он стал знаменитым художником.
      
      
       Анна Ван Гог- Карбентус. Винсент на отдыхе у родителей
       Эттен, август 1879 год.
      
       15 августа 1879 года Винсент приехал из Боринажа в Эттен к родителям, чтобы отдохнуть и набраться сил. Несколькими днями раннее он серьёзно поссорился с младшим братом Тео: братья разошлись во взглядах на будущее. Размолвка длилась до июня 1880 года. В письме Тео мать рассказывает о пребывании Винсента в родительском доме.
      
       ...А сейчас ты, наверно, удивишься тому, что я расскажу. Мы уже давно просили Винсента приехать домой, потому что очень беспокоились за него. Он же вовсе не прислушивался к нам. И вдруг в пятницу вечером - девочки как раз катались на лодке вместе с семьёй Гезинк - мы вдруг слышим: здравствуй мама, здравствуй папа. И входит Винсент как ни в чём не бывало. Мы очень обрадовались, хоть и нашли его весьма похудевшим: наверно, от плохой еды и длительных походов. Сам он ничего об этом не рассказывает. Сейчас он уже намного лучше выглядит, вот только одежда его никуда не годится. Отец отдал ему свой новый жилет, и ещё мы купили ему пару сапог. Летнюю куртку, которую я сшила отцу на день рождения, он носит ежедневно. О нижнем белье и носках для него мы тоже позаботились. Все дня напролёт он читает романы Диккенса и больше ничем не занимается. Постоянно молчит, лишь на вопросы отвечает, и то - часто невпопад. Может, хоть книги научат его чему-то хорошему.
       Ни о своей прежней работе, ни о будущем он не произносит не слова. Но мы не торопим его, пусть сперва восстановится как следует. Он спит и ест прилично и очень спокоен. Правда, иногда строит непонятные гримасы. В целом хорошо, что он здесь, но мы не знаем, как будет дальше. Завтра он отправится с отцом на Принсенхаге (1), там молодые художники будут выставлять свои картины. Они поедут по железной дороге. Может, он в пути наконец что-то расскажет отцу.
      
       1. Принсенхаге (Princenhage) - в прошлом одна из голландских провинций.
      
      
       Винсента отстраняют от должности проповедника
       Вам, осень 1879 год.
      
       Синодальный комитет назначил Винсента проповедником в бельгийской деревне Вам. С ним заключили контракт на полгода, и 1 февраля 1879 года он приступил к работе. В тот же период он много времени посвящал рисованию. Начальство внимательно следило за успехами Винсента как священнослужителя. И в итоге признало его непригодным к этой работе. Обоснования этого решения были изложены в отчёте комитета.
      
       Молодой голландец господин Винсент Ван Гог, призванный - как он сам уверяет - проповедовать Евангелие, был принят к нам на службу с испытательным сроком в полгода. К сожалению, он не оправдал наших ожиданий. Если бы господин Ван Гог наряду с безусловными преданностью и самопожертвованием, побуждавшими его днём и ночью помогать больным и пострадавшим и отдавать своё последнее имущество обездоленным, владел ещё и ораторским искусством, то его, несомненно, можно было бы назвать безукоризненным миссионером. Возможно, не всегда справедливо ожидать от людей обладания определённым талантом. Но в данном случае это правомерно. Проповедник должен быть мастером слова, а именно это недостаёт господину Ван Гогу. Поэтому мы вынуждены отказаться от его услуг. Его обязанности перенял г-н Хюттон. В период службы Ван Гога прихожане стали реже посещать проповеди. Теперь перед нами стоит трудная задача восстановить доверие нашей паствы.
      
      
       Г. Делсаут. Ван Гог рисует
       Кюсме, осень 1880 год
      
       В 1924 году бельгийский писатель Луи Пьерар начал работу над биографией Ван Гога. Он поставил перед собой задачу найти новых - до сих пор молчавших - очевидцев его жизни. И он, действительно, нашёл таких в своём родном округе. В деревне Кюсме, где Винсент с августа 1880го прожил около года, он познакомился с г-ном Г. Дислаутом. Тот хорошо помнил Ван Гога.
      
       Это был интеллигентный молодой человек, немногословный и постоянно погружённый в свои мысли. Он жил крайне скромно. По утрам съедал два куска сухого хлеба и выпивал большую кружку холодного чёрного кофе. Между приёмами пищи пил исключительно воду. Он предпочитал есть в одиночестве. Во время еды обычно читал или рисовал. Почти всё своё время посвящал рисованию, для чего часто шёл в лес или на кладбище. Он изображал природу, замки, пастухов с их стадами, коров на лугу.
       Он тогда проживал в доме моей свояченицы, и та сохранила ясные воспоминания об одном из его рисунков. На нём была запечатлена семья за сбором картофеля: одни искали картофелины, другие выкапывали их, третьи подбирали. Он оставил в доме немало набросков и альбомов, но все они пропали.
       Из-за своей странной манеры одеваться он выглядел старше своего возраста, лет на тридцать пять, тогда как был десятью годами моложе. Он находился на содержании отца, регулярно посылавшего ему деньги. Тратил их на покупку Библий и Евангелий, которые раздавал местным жителям. Однажды его отец приехал в Кюсме, чтобы положить конец этим растратам. Отправляясь на зарисовки, Ван Гог напоминал разносчика: под рукой нёс складной стульчик, за спиной - ящичек с рисовальными принадлежностями.
       Он имел привычку непрерывно тереть ладони, когда был чем-то недоволен.
      
      
       Бенно Стоквис. Складной стульчик
       Эттен, 1880-1881
      
       Летом 1880 года Ван Гог окончательно решил посвятить себя живописи. Он познакомился с другими художниками, установив таким образом контакты в мире искусства. С января 1881 года младший брат Винсента, Тео, занимавший солидную должность в парижском департаменте фирмы Гупиль, взял на себя расходы по его материальному содержанию. В этот период Винсент проживал в деревне Эттен у родителей, пока в декабре 1881 года не переехал в Гаагу. В 1926 году журналист Бенно Стоквис записал воспоминания жителей Эттена о Ван Гоге.
      
       Вот, что рассказал мне г-н Оостерейк: "Иногда Ван Гог дарил свои рисунки людям, к которым он был особенно расположен. Обычно он работал в окрестностях деревни, его часто видели среди крестьян. При нём всегда был складной стульчик и четырёхугольный подрамник. Если ему самому какой-то рисунок не нравился, он немедленно рвал его на мелкие кусочки. Одет он был в своего рода плащ и шляпу с широкими полями, какие носят моряки. Таким его видели ежедневно, шагавшего по дороге. Сам он смотрел вперёд, почти не обращая внимания на встречных людей. Странный был человек, хотя не припоминаю за ним каких-либо необычных поступков. Я бы не назвал его любезным. Когда он рисовал, то не выносил любопытных взглядов. Не стеснялся бесцеремонно попросить человека удалиться, если ему казалось, что тот слишком долго присматривался к его работе. С ним не всегда было легко поладить. По отношению к бедным он проявлял исключительную щедрость, однажды подарил нищему почти новый бархатный костюм.
       В целом суждение местных жителей о его работах можно изложить так: всё, что он изображал, выглядело точно, как на фотографии. Его отец настаивал на том, чтобы он раздавал свои рисунки служителям церкви".
      
       Следующему рассказчику, г-ну А. Де Граафу было 76 лет. В 1880 году он работал пономарём в протестантской церкви, хотя по профессии был столяром. Именно он и смастерил для Винсента вышеупомянутый складной стульчик, который художник всегда брал с собой, когда работал на свежем воздухе. Ван Гог изобразил макет на деревянной доске, по нему Де Грааф и смастерил стул. "Ван Гог был хорошим парнем, - поведал он, - постоянно бродил вокруг и рисовал. Только об этом он и говорил. Совсем не зазнавался, а для бедных делал всё, что мог. Он был весьма серьёзным и никогда не шутил. Его отец неоднократно говорил мне, что Винсент обладал особой душой. Он мечтал, чтобы тот выучится на священника".
      
       В письмах Винсента неоднократно упоминался рабочий Пит Кауффманн, позировавший художнику. Его я и решил разыскать, хотя все вокруг говорили, что он уже умер, и детей после него не осталось. Однако зная по опыту, что жители северного Брабанта обладают богатой фантазией, да и вообще, что людям свойственно ошибаться, я не опускал рук. К тому же никто не мог сказать мне, где находится могила Кауффманна, поэтому я не оставлял надежды встретить его живым. И в самом деле, нашёл его в кафе Де Леур, в часе ходьбы от Эттена.
      
       Кауффманн хорошо помнил Винсента. В 1880-1881 годах он, тогда семнадцатилетний юноша, работал садовником у Ван Гога-старшего. Обычно он позировал художнику по субботам, в саду, с лопатой или граблями в руках. Несколько раз Винсент изобразил его как сеятеля. Кауффманн рассказал, что Винсент часто долгие часы работал над рисунком, стараясь в точности исполнить то, что задумал. Случалось, что он трудился ночи напролёт, и мать по утрам заставала его за рисованием. Он часто даже не позволял себе прерваться, чтобы выпить чашку кофе. Мать несколько раз звала его к завтраку. Он отвечал, что сейчас придёт, но так и не появлялся.
      
       Бывший садовник вспомнил ещё, что Ван Гог всегда ходил со складным стульчиком под мышкой, в другой руке держал папку. При этом его голова была слегка наклонена к плечу, и он всё время о чём-то думал, ничего и никого не замечая вокруг. "Одним словом, оригинал," - заключил Кауффманн.
      
       Он не мог наверняка припомнить, сколько раз он позировал художнику: "Может, тридцать раз. А может, и пятьдесят". Он получил от Винсента несколько рисунков в подарок, но все они потерялись во время переездов.
      
      
       Ян Беньямин Кам. Столярный карандаш
       Эттен, 1880 - 1881
      
       В 1912 году голландский историк и писатель Альберт Пласшерт задумал написать биографию Ван Гога. (Его замысел так и остался неосуществлённым). Он отыскал многих людей, знавших Винсента, и попросил их записать свои воспоминания. На этот призыв ответил среди прочих Ян Беньямин Кам, сын священника из Эттена. Он изложил важные факты о Ван Гоге как начинающем живописце. Винсент тогда много рисовал и посещал выставки, что способствовало совершенствованию его техники.
      
       Вероятно, я впервые повстречал Ван Гога накануне Рождества 1880 года на железнодорожной станции Розендаль (1). Он ехал из Бельгии. Но возможно, я ошибаюсь, и наше знакомство состоялось позже: в 1881 году, перед пасхальными праздниками. Я увидел тогда его рисунок с изображением шахтёров, направлявшихся ранним утром на работу в шахту. Я назвал бы эту раннюю работу примитивной: было ясно, что автор неопытен и не имеет понятия о перспективе. Тем не менее в маленьком рисунке ощущалась особая экспрессивность. Я бы и сейчас непременно узнал его из многих.
       В июне 1881 года я вновь увиделся с Ван Гогом в доме его родителей. Правда, спал он не в самом доме, а в пристройке. Там же работал. Часто бродил по окрестностям в своих странных одеяниях и упражнялся, рисуя то куст, то дерево. Всегда носил с собой переносной мольберт и несколько холстов. Твёрдая поверхность была необходима, поскольку он рисовал столярным карандашом - обычным чёрным карандашом, который столяры и подмастерья используют в своей работе. Иногда я видел, как он из-за всех сил сжимал его в кулаке и так сильно давил на бумагу, что она рвалась.
      
       В то время к нему часто приезжал из Бельгии Раппард (2), он делал акварельные наброски на лугу. Я и сам тогда писал картины. Часто мы работали втроём, с раннего утра. Обычно Ван Гог был тогда необыкновенно радостен и бодр - совсем другой, чем я привык его видеть.
       В то лето мы часто вместе гуляли и работали. Или я навещал его в его рабочей комнате, где он копировал огромные полотна Барга с изображением прудов. Насколько я помню, он собирался сделать копии ста картин и, по-моему, исполнил это. Он тогда читал Золя и изучал правила перспективы по очень простой французской книжке. В то время мы вместе посетили коллекцию его дяди, и после этого он долго говорил о маленькой картине Босбоома (3). И ещё о Марисе (4), Мауве (5) и нескольких французах, но в основном - о Милле (6). Ван Гог тогда рисовал сеятелей и ещё женщин в их маленьких хижинах, за домашней работой. Он заставлял людей позировать ему. Они же боялись его, им было неприятно находиться рядом с ним.
      
       1. Розендаль (Roosendaal) - город на юге Нидерландов
       2. Антон Ван Раппард (Anthon Gerard Alexander van Rappard, 1858-1892) - голландский художник, друг Винсента.
       3. Йоханнес Босбоом (Johannes Bosboom, 1817-1891) нидерландский художник и акварелист.
       4. Виллем Марис, (Willem Maris, 1844 -1910) - голландский художник-импрессионист.
       5. Антон Мауве (Anton Mauve, 1838-1888) - голландский художник- пейзажист, троюродный брат Винсента. В ноябре-декабре 1881 года н давал Винсенту уроки техники рисования и работе с красками.
       6. Жан-Франсуа Милле (Jean-Franсois Millet, 1814-1875) - французский художник, один из основателей барбизонской школы.
      
      
       Элизабет дю Квесне-Ван Гог. Винсент на семейных обедах
       Эттен, предположительно 1881 год
      
       Эта запись сестры Винсента, Лиз, не датирована. Предположительно она относится к 1881 или 1882 году, когда художник жил у родителей в Эттене, где он дни напролёт рисовал и писал акварелью.
      
       Винсент принимал участие в семейных обедах, однако его присутствие было своеобразным. Он почти никогда не сидел за столом, а усаживался в углу комнаты с тарелкой на коленях. Перед собой ставил другой стул и водружал на него ещё сырую картину. Одной рукой он прикрывал полузакрытые глаза, в другой держал ложку или вилку. Хлеб нарезал себе сам. Также сам наливал кофе и чай. Ещё с детства он имел обыкновение есть сухой хлеб, ничем не запивая, что не шло на пользу его здоровью. Задумчивый и погружённый в созерцание картины, он едва замечал, что у него на тарелке. И не видел, кто кроме него находился в комнате. Но если в разговоре хозяев и гостей упоминалось название книги или фамилия писателя, то Винсент оживлялся и рассказывал, как возник замысел той книги, и кто из современников склонил автора к её написанию. Он также сравнивал древних писателей с современными, утверждая, что люди, их чувства и страсти во все времена остаются неизменными. Ему охотно давали высказаться, он несомненно владел предметом разговора. Особенно он любил Диккенса, Карлейла, "Хижину дяди Тома" г-жи Бичер-Стоу и Фому Кемпийского. Слушатели восхищались его знаниями и начитанностью. Тем не менее родителей беспокоили его странности.
      
      
       Леонард Кейтен. Птичьи гнёзда
       Нюэнен (1), 1884/1885 год
      
       В сентябре 1883 года, после почти двухлетнего пребывания в Гааге, Винсент поселился в провинции Дренте, где писал и рисовал сцены из сельской жизни. Но уже в декабре, с наступлением холодов, возвратился к родителям, которые к тому времени переехали в Нюэнен. В мае 1884 года он снял у пономаря Йоханнеса Схафрата и его жены Адрианы большое ателье. Первоначально только для работы, но год спустя стал там жить. Во время прогулок по окрестностям его часто сопровождал Леонард Кейтен. В 1965 году 93летний г-н Кейтен, рассказал о том, что помнил о Ван Гоге.
      
       Ван Гог был весьма странным человеком. В Ваарле (1) его часто можно было встретить. Ваарле был закрытым местом. Чтобы туда попасть, необходимо было разрешение, а его Винсент получил от моего отца. Мне тогда было лет 12-13. Он часто бывал в нашем доме и охотно общался с детьми. В том числе, со мной. Мы вместе искали птичьи гнёзда, для чего исходили все окрестности. Одно их этих гнёзд я узнаю на его картине. Почти уверен, что именно это гнездо я нашёл в тростнике и показал ему. Гнёзда интересовали его чрезвычайно. Помню, что в одном я обнаружил жёлтую иволгу. Эти птицы обычно живут в ветвях высоких деревьев. Особенная птичка, с очень длинным хвостом. Один раз я увидел такую и сразу позвал Ван Гога. Но когда тот подошёл, птички как будто не бывало. Смотрим, ищем - ничего. Я постучал по дереву, и она взлетела. Тогда мы увидели её гнездо, Винсент поспешил домой за лестницей и срезал его.
      
       Так мы часто и долго бродили с Винсентом. Ловили и перелётных дроздов, которые летали низко над лугом. Винсент ловил их сетью. Потом я нередко наблюдал, как он их рисовал. У нас во дворе стоял старый сарай - заброшенный, почти развалившийся. Вот там Ван Гог и работал. Я сам видел.
      
       У него был хороший характер. Как-то он сказал: у меня есть что-то для тебя. Мне было очень любопытно, что же это. Оказалось, катапульта. Я взял её с собой в школу и очень далеко из неё стрелял. Он сам её сделал, и некоторые мальчики наблюдали, как у него это получилось, и потом стали сами мастерить катапульты. Они их тоже брали в школу и стреляли по окнам. За это их вызвали к директору.
       Я бы не назвал Ван Гога любезным. Он был не таким как все. Но зла никому не желал: это было по нему заметно. Случалось, что по прибытии в Ваарле он долго ходил туда-сюда и осматривался. И кричал издалека, увидев меня: `Эй, парень, вот ты где!'. А случалось, что и вовсе не обращал на меня внимания. Когда он работал, то не переносил, чтобы люди подходили близко. А если кто-то всё же приближался, то смотрел хмуро и недовольно. Не терпел, чтобы ему мешали.
      
       "Едоки картофеля" - хорошее изображение. Так оно всё было и на самом деле. Люди сидели вокруг стола и ели с одного блюда. А самое интересное то, что я лично знал тех людей. Позже один из мальчиков с той картины был моим работником. Я его прекрасно помню.
      
       1. Нюэнен (Nuenen) - деревня в северном Брабанте
       2. Деревня `Ваарле' (Vaarle) больше не существует, её земли сейчас являются частью Нюэнена.
      
      
       Диммен Гестел. Винсент рисует на природе
       Нюэнен, 1884-1885 год, из письма Альберту Пласшерту, 29 июля 1912 года
      
       С 1881 по 1885 года Диммен Гестел учился рисованию в Королевской академии искусств в Амстердаме. В 1884 году, в типографии своего брата в Эйндховене (1), он познакомился с Винсентом. Тот посоветовал ему оставить академию и учиться далее самостоятельно.
      
       Если бы я был таким же мастером натюрмортов как Ван Гог... Он изображал то, что ему попадалось на глаза, например, птичьи гнёзда, пару туфель. И картофель, прежде всего, картофель. Он говорил: если сумеешь хорошо нарисовать картофелину, то нарисуешь и овцу. Когда мы по вечерам возвращались домой, я ощущал значительность работ Ван Гога и понимал, что мои пейзажи не могут с ними сравниться. Однако тогда я ещё не считал его большим художником.
       Для работы он выбирал удалённые места, например, за мельницей. При расставании обычно предлагал на следующий день снова приступить к нашим занятиям и говорил, что ранним утром будет ждать меня перед железнодорожной станцией. Я с благодарностью соглашался, надеясь таким образом приобрести неоценимый опыт рисования на природе.
       Таким образом, на рассвете я отправлялся в Нюэнен, вооружённый небольшим ящичком со всем необходимым. Дойдя до широкой песчаной дороги, над которой всегда стояло белое облако пыли, я видел Ван Гога в синем крестьянском кафтане, большой соломенной шляпе и кломпах (2) на ногах. На спине он нёс большой натюрморт, а в руках держал вместительный ящик с холстами, кистями и прочим. Иногда он спрашивал, где же мой багаж и, рассмотрев его, делал выговор: если мне для работы нужно так мало принадлежностей, то я могу с тем же успехом оставаться дома.
      
       На лугу Ван Гог сразу приступал к работе над большим полотном. Пасшиеся овцы и пастух, склонившийся над вязанием чулка, становились его моделями. Было ещё совсем рано, и низкое солнце освящало воздух мерцающим светом. И вот я принимался изображать открывшийся перед нами ландшафт во всём его многоцветии. Спустя какое-то время Ван Гог подходил ближе чтобы взглянуть на мою картину. Случалось, что он брал в руку большую кисть и проводил ею по полотну, смешивая цвета, над которыми я так усердно трудился. Потом сложно и малопонятно для меня объяснял, как и почему воздух сливается с горизонтом. Затем снова исправлял мою работу, отмечая мощными штрихами то место, где должны появиться овцы. В итоге он часто приходил к заключению, что моё полотно слишком маленькое для задуманного и предлагал вернуться домой за холстом побольше и после полудня снова приступить к работе.
      
       Вспоминаю одну нашу прогулку. Мы шли в деревню под жарким солнцем. Узкими тропинками, миновав множество садовых изгородей, приблизились к дому священника Ван Гога. Там выпили чашку чая, потом рисовали в саду. После полудня снова пустились в путь - на луг, к овцам. Там снова работали. Картина, написанная мной в тот день - в сущности работа не моя, а Ван Гога. Как только я нанёс краску на холст и начал внимательно наблюдать за овцами, чтобы потом изобразить каждую в отдельности, Ван Гог подошёл ко мне со своей большой кистью. Безапелляционно заключил: слишком много цветов. И стал писать заново. Стадо овец изобразил так: большое коричневое пятно, затем серые штрихи на нём, означающие лучи света. Несколько овечьих голов и копыта в виде вертикальных штрихов. И над всем этим - фигура пастуха с палкой в руках.
      
       Если смотреть на такую картину издалека, то можно распознать, что на ней изображено. Но это не было копией действительности. Это была скорее чистая фантазия, порождённая вдохновением при виде прекрасной панорамы.
       Помню, что однажды во время обратного пути мы зашли в один из местных трактиров, которые в северном Брабанте почему-то называют `святыми хижинами'. И вот он за кружкой пива вновь развернул своё полотно и продолжил работу над ним, пока не стемнело. Одна из его картин (точнее, моя, но полностью им переделанная) долгие годы висела на стене в нашей типографии, а потом как-то затерялась.
      
       1. Согласно другим источникам их встреча произошла в ателье Ван Гога.
       2. Кломпы - традиционные голландские деревянные башмаки.
      
      
       Людвиг Виллем Реймерт Венкебах. Попытка посредничества
       Нюэнен, 16 июля 1885 год
      
       Виллем Венкебах был другом Антона ван Раппарда -- известного в то время художника-пейзажиста - который в свою очередь дружил с Винсентом. Весной 1885 года Винсент послал Раппарду литографию "Едоков картофеля". В ответном письме тот отозвался об этом произведении явно неодобрительно. Его заключение гласило: `Я слишком высоко ценю искусство, чтобы принять такое недобросовестное отношение к нему'. Винсент был глубоко обижен словами коллеги. Он отослал письмо обратно адресату, что скорей всего означало прекращение отношений с ним. Друг Ван Раппарда, Виллем Винкебах, предпринял поездку в Нюэнен в надежде примирить двух художников.
      
       Мой друг Раппард был чрезвычайно удручён из-за серьёзной ссоры с Ван Гогом. Он попросил меня поехать к Винсенту и поговорить с ним, надеясь восстановить их дружбу. Вот я и отправился в Нюэнен, где Ван Гог тогда жил. Эту поездку я запомнил навсегда, до мельчайших деталей. Я бы назвал её самым значительным событием моей жизни.
       Винсент проживал в довольно большом доме, стоявшем на земельном участке пономаря католической церкви. Меня сразу ошеломил царящий там гигантский беспорядок. Помещение было заполнено различными вещами и предметами. Прежде всего мне бросились в глаза характерные экспрессивные рисунки Винсента, развешанные по стенам. Они показались мне необычными, особенными. Кроме того я увидел птичьи гнёзда и яйца, теснившиеся на многочисленных столах. И ещё башмаки, старые кепки и дамские шляпки - большей частью грязные и поношенные. А также старые стулья без сидений с поломанными ножками. В одном углу лежали вперемежку различного рода инструменты. В задней комнатке стоял натюрморт: там Винсент работал. `Слишком маленькое помещение,' - подумал я.
      
       Винсент был рад познакомиться со мной. Мы пожали друг другу руки, он показал мне свои работы и увлеченно поведал о планах на будущее. Поделился тем, как трудно найти модели среди крестьян, уговорить их позировать. Говорил он об этом очень резко и недовольно, что меня несколько удивило - ведь речь шла о людях, среди которых он жил. Между тем он горячился всё больше, ругая на чём свет стоит, ферму и её обитателей. В гневе наносил удары по натюрморту, из-за чего несколько полотен упали на пол. Я бросился подбирать их, и тогда Винсент заметил золотые запонки на моих манжетах. Его взгляд тут же наполнился презрением, и он возмущённо сказал: "Не терплю людей, которые носят такие шикарные штучки!". Это преувеличенное, грубое и обидное замечание привело меня в немалое замешательство. Я однако никак не выдал себя и продолжал вести себя так, словно ничего особенного не услышал. Впрочем, Винсент и сам, казалось бы, мгновенно забыл о своём негодовании и любезно предложил мне прогуляться.
      
       Во время этой прогулки я узнал другие его стороны: возвышенный дух и обострённую наблюдательность художника: он замечал все окружающие нас цвета, чувствовал малейшее движение воздуха. Во всём он видел красоту: в засеянных полях, в солнечном свете, в ветвистых деревьях, в плывущих облаках и крестьянских хижинах Ничто не ускользало от его пытливого взгляда: он замечал малейшие оттенки цвета и тени как в поле, так и на стенах крестьянских домов. Я постепенно осознавал, что встретил удивительного художника!
       Я не забывал о цели моего визита, и решил, что именно сейчас будет уместно заговорить об этом. Винсент, казалось, прочитал мои мысли: он рассказал, что часто совершал длительные прогулки с Ван Раппардом, и что к его величайшему сожалению тот не понимал его рисунков. Тогда я сказал: "Антон вовсе не хотел Вас обидеть, он просто без обиняков, по-дружески высказал своё мнение. И он просит простить его". "Разумеется, - ответил Винсент, но при условии, что он возьмёт свои слова обратно". Больше мы к этой теме не возвращались.
      
       Дорога, по которой мы шли, была неровной и ухабистой, и на ней чётко выделялся глубокий след от колёс повозки. Я пошёл по этому следу и предложил Винсенту проследовать моему примеру: "Так удобнее идти: по плоской и твёрдой поверхности". "Нет, - ответил он - не следует выбирать в жизни лёгкие пути, я так никогда не поступаю".
       В этот же день мы ужинали в Эйндховене, у друзей Ван Гога, и во время трапезы разговор зашёл о художнике Альфонсе Стенгелине, с которым я познакомился в Дренте. Я рассказал, что он не очень ладил с крестьянами. И тут, к немалому всеобщему испугу, Винсент буквально взорвался. Он бросил вилку на пол, крепко выругал крестьян, пожелав им всевозможных бед, и покинул дом.
       Я растерялся чрезвычайно, но хозяин дома - очевидно, привычный к подобным вспышкам - хранил полное спокойствие. "Не волнуйтесь, - сказал он, - с ним всё в порядке, скоро он снова объявится, как ни в чём не бывало".
       Так и случилось. Когда я прибыл на вокзал, откуда намеревался уехать обратно в Утрехт, то увидел Ван Гога. Тот пришёл, чтобы попрощаться со мной. "Надеюсь, Вы скоро приедете снова," - сказал он. И помахал рукой, когда поезд тронулся.
      
       Потом я узнал, что Винсент и Антон снова встретились и уладили ссору. Но прежние дружбу и взаимопонимание восстановить уже не смогли.
      
      
       Антон Керссемакерс. Благоговение перед `Еврейской невестой'
       Амстердам, 6-8 октября 1885 год
      
       Мастер по коже и художник-любитель Антон Керссемакерс был семью годами старше Винсента. Они познакомились в Эйндховене. Их свёл общий знакомый, маляр по профессии, посчитавший, что двум художникам следуют поделиться опытом. В 1912 году еженедельная газета `De Amsterdammer' опубликовала воспоминания Керссемакерса.
      
       Мой знакомый маляр относился с большим почтением к Ван Гогу. Он изготовлял для него краски: в основном, белую и жёлтую, которые тот много использовал. И другие цвета, конечно, тоже. Поскольку маляр не был большим профессионалом в этой области, качество и густота красок оставляли желать лучшего. Но из-за недостатка средств Ван Гог вынужден был мириться с этим. Я до сих пор храню одну его маленькую картину, написанную этими скверными красками.
       Когда я в Нюэнене впервые увидел работы Ван Гога, то был лишь изумлён и растерян. Они показались мне незавершёнными, грубыми, вызывающими... Мне казалось, что они не имеют ничего общего с живописью в её традиционном понимании. Я искренне пытался понять их, проникнуться ими, но напрасно. Я был глубоко разочарован и решил, что Ван Гог ничего не может мне дать. И что нет смысла больше встречаться с ним, а надо искать свой путь в живописи.
      
       Однако шли дни, но я не мог забыть его картин, они буквально преследовали и притягивали меня. И я решил вновь наведаться в его ателье. Так я и сделал, и теперь взглянул на его работы иначе. Моё впечатление изменилось в лучшую сторону, однако в силу моего тогдашнего невежества я по-прежнему полагал, что он не умеет рисовать фигуры людей. Или изображает их небрежно. У меня даже хватило дерзости сказать ему об этом!
       Он совсем не рассердился, а лишь улыбнулся и ответил, что впоследствии я изменю своё мнение. Когда я собрался уходить, он дал мне с собой несколько гравюр, в том числе Адольфа Менцеля (1). И посоветовал скопировать их, прибавив, что это будет полезным для меня упражнением.
      
       В следующий раз я принёс ему несколько моих полотен и спросил, что он о них думает. Желая, очевидно, поощрить меня, он сказал примерно следующее: "Что ж, очень даже неплохо. И вот что я хочу тебе посоветовать: не спеши изображать пейзажи, а возьмись лучше за натюрморты: это будет отличная школа для тебя. Напиши штук пятьдесят и сам не заметишь, как далеко продвинешься. Я же готов помочь тебе, так что будем рисовать одно и то же. Ведь и мне необходимо ещё многому научиться. Чтобы набраться опыта, нет ничего лучше, как рисовать разные предметы, меняя их местами".
       Так, он днями и неделями учил меня, проявляя при этом немалое терпение. И одновременно работал сам: карандашом, акварелью и масляными красками. Один раз случилось так, что у меня опустились руки, и я сказал: ах, ничего у меня больше не получится, в моём возрасте уже поздно учиться на художника... На это он назвал мне несколько живописцев, поздно начавших и вопреки этому ставших знаменитыми. В частности он упомянул Х.В. Месдага. (2)
      
       Как-то мы работали в его ателье над одним и тем же простым натюрмортом: пара башмаков и несколько сосудов. Я старался, как мог, но изображение мне никак не удавалась, и я каждый раз его соскребал. Вдруг он подошёл ко мне и сказал: "Смотри, здесь и там надо нанести штрихи... Да, ты не бойся, я не испорчу. Надо взять краску потемнее...". И вот он принялся полностью переписывать мою картину своей широкой кистью, давая при этом разъяснения: "Таким способом я выдвигаю на первый план этот предмет. А так выделяю другие... Не сосредотачивайся на одном компоненте. Нарисовал его и забудь о нём, переходи к другим. И не старайся рисовать красиво".
      
       Жил он бедно, истинный представитель богемы... По несколько недель не ел мяса, а питался лишь сухим хлебом с сыром. 'Это не портится в дороге', - утверждал он. Доказательством, что ему такой скромной трапезы было достаточно, и что к лучшему он и не стремился, служит следующий эпизод. Один раз мы вместе гуляли во Нюэнену, дело было днём в середине лета. Я предложил зайти в трактир, поесть там бутербродов и выпить кофе - нам этого хватило бы до вечера. Винсент сразу согласился, он вообще был покладистым. А угощение в трактире оказалось богатым: разные булочки, сыры, колбасы и прочие вкусные вещи. Смотрю: Ван Гог взял себе лишь сухой хлеб и сыр. Я говорю ему: 'Эй, Винсент, ешь от души: намажь хлеб маслом, возьми кусок ветчины, положи сахар в кофе... Ведь что и сколько не возьмёшь, цена одна!'. 'Нет, - ответил он, - так я приучу себя к излишеству. Хлеб и сыр, больше мне не надо'. Правда, в дорожной сумке он всегда носил бутылочку коньяка и с ней, пожалуй, не захотел бы расстаться. Но это была единственная роскошь, которую он себе позволял.
      
       Обстановка его ателье - а снимал он несколько комнат у звонаря - была поистине богемной. Как войдёшь туда, так буквально остолбенеешь от обилия картин, рисунков мелом и акварелью. На многих были изображены мужские и женские головы с характерными курносыми носами, выдающимися скулами и большими оттопыренными ушами. Кроме того было множество портретов ткачих за станками и бесконечных натюрмортов. А также десяток-другой этюдов масляной краской со старой капеллой в разные времена года: она его чем-то необычайно привлекала. (Позднее эту капеллу разрушили хулиганы). Вокруг камина, по-видимому, ни разу не чищенного, лежал слой золы. Стояло несколько стульев с протёртыми соломенными сидениями, шкаф с не меньше чем тридцатью птичьими гнёздами, кусками мха и растениями с лугов, несколько чучел птиц, прялка, челнок, всевозможные крестьянские станки. Беспорядочно громоздились старые шапки и кепки, аляповатые дамские шляпки, деревянные башмаки и так далее, и так далее. Ящик для красок и палитры были изготовлены в Нюэнене по специальному заказу Винсента, так же как и рамка для определения перспективы: железный брусок с острым углом, на который он мог накручивать маленькую рамку. Он говорил: даже опытные художники используют такое приспособление, так зачем же мне от него отказываться?
      
       Спустя какое-то время я посетил с ним несколько музеев и первый из них - Королевский музей искусств. Я тогда по семейным обстоятельствам должен был всегда ночевать дома, поэтому Винсент поехал в Амстердам на день раньше меня, и мы встретились на центральном вокзале, в зале ожидания третьего класса. Когда я пришёл туда, то увидел массу людей самых разных сословий и занятий: кондукторов, рабочих, бродяг и прочих, сидевших, шагавших из угла в угол и стоявших у окон. Среди этой толпы сидел он, спокойный, как всегда, в своём длинном пальто и неизменной меховой шапке. Он делал зарисовки (при нём был маленький ящик с красками), полностью углубившись в это занятие, не обращая внимания на публику и не замечая, что некоторые зеваки позволяли себе вольные и оскорбительные замечания в его адрес. Увидев меня, он тут же прекратил работу, неторопливо сложил всё в ящик, и мы отправились в музей. Шёл сильнейший дождь, лило как из ведра, и Ван Гог в своей шапке напоминал мокрого кота. Я предложил взять извозчика, на что он проворчал: 'Да к чему это, я всегда предпочитаю идти пешком, а впрочем, поступай, как знаешь'. В музее он хорошо знал, что и где находится. Он повёл меня в Ван Гойену (3) и Болю (4), а дольше всего мы задержались у Рембрандта, особенно у его 'Еврейской невесты'. Винсента просто нельзя было оттащить от этой картины, он даже уселся напротив неё, между тем как я отправился дальше. 'Ты знаешь, где меня искать', - сказал он мне вслед. Когда спустя довольно значительное время я вернулся к нему и спросил, не хочет ли он пройтись по другим залам, Ван Гог ответил: 'Ты, наверно, не поверишь, но говорю от чистого сердца: я бы отдал десять лет жизни, если бы мне позволили провести две недели перед этой картиной, питаясь лишь водой и хлебом'. Наконец он поднялся: 'Да, надо идти'.
       Затем мы зашли в художественный магазин Ван Гога, где я по совету своего спутника купил две книги: "Голландские музеи" и "Сокровища английского искусства". Сам он не зашёл внутрь, и когда я спросил причину, ответил, что не хочет попадаться на глаза своим обеспеченным и благопристойным родственникам. Похоже, что с семьёй он был тогда в неладах.
      
       В то время он мог говорить о картинах, рисунках, гравюрах и прочем лишь с немногими друзьями, среди которых был по счастью и я... Причём, далеко не все из этих людей понимали и принимали его искусство. Позже я многократно упрекал себя в том, что и мне он был во многом непонятен, иначе я бы мог научиться у него много большему.
       Он часто сравнивал живопись с музыкой и, чтобы почувствовать и понять эту общность, стал брать уроки музыки у одного старого органиста. Но учёба продолжалась недолго, поскольку во время занятий Ван Гог беспрестанно сравнивал звуки с красками - то с прусским голубым, то с тёмно-зелёным - перебирая оттенки от тёмной охры до светлого кадмия. В результате почтенный органист решил, что имеет дело с сумасшедшим, и отказался от странного ученика.
       В то время Ван Гог решил, что нашёл способ защиты от пожухания красок: весьма неприятного эффекта для живописцев. Однако как с этим средством так и с самими красками он обращался слишком расточительно, в результате чего краски нередко стекали к низу полотна, и приходилось удалять их палитровым ножом. Следы этого можно заметить при внимательном изучении его работ.
      
       Лишь немногие свои полотна Ван Гог подписывал полностью, и когда я спросил его о причине, он ответил: "Ван Гог - трудно произносимая для иностранцев фамилия, так что её наверняка исказят, если мои картины когда-то попадут во Францию или Англию. А Винсент - имя ясное и простое".
      
       Он часто появлялся в моём доме, в Эйндховене. Приходил без предупреждения, обычно, когда я рисовал в саду. Подходил сзади, поэтому ещё не видя его, я слышал его голос: "А, ты работаешь на свежем воздухе... Правильно! Делай это чаще". Потом он переходил к наставлениям. Например: "Тут у тебя крыша, и ты взял слишком большой угол, он должен быть не больше 45 градусов. Иначе она выглядит излишне крутой, а краски это лишь усилят. Не знаю, что ещё сказать ... по-моему, ничего из твоей затеи не получится. А впрочем, продолжай, ведь именно так и набираешься опыта... Изображаемые объекты необходимо представить себе заранее в совокупности. Тон при этом особенно важен... Не забывай о перспективе, и прежде всего о воздушной перспективе. Если объекты на заднем фоне у тебя зелёные, как ты выделишь зелёный цвет на переднем плане?".
       Прекрасное вечернее небо буквально сводило его с ума, приводило в экстаз. Один раз, ясным безоблачным вечером, мы прибыли из Нюэнена в Эйндховен. Нам посчастливилось увидеть на редкость красивый закат солнца. Ван Гог время от времени даже прикрывал рукой глаза. "О Господи, воскликнул он, как этот парень, которого мы называем Богом, додумался до подобного? Как он это сделал? Если у него такое получается, то и у нас должно получиться. Как жаль, что под рукой у нас нет палитры с красками, ведь этот потрясающий вид, того и гляди, исчезнет". И немного упокоившись, продолжил: "Давай немного посидим. Никогда не забывай во время работы на природе держать глаза полузакрытыми. Представляю, что нюэненовские наглецы думают обо мне, когда видят меня бредущего по лугам и наблюдают, как я останавливаюсь, присаживаюсь на мгновение, прищуриваю глаза или прикрываю их рукой. Наверняка, он думают, что я не в себе... Ну и пусть, меня это мало заботит, и я буду продолжать своё дело".
      
       Он часто повторял, что хотел бы уехать из наших мест. Однако я не придавал значения этим высказываниям, полагая, что они выражали лишь его мимолётное настроение. Но в какой-то момент он сообщил, что уезжает в Антверпен, а потом собирается обосноваться во Франции. Перед отъездом зашёл попрощаться, вручив в качестве сувенира ещё непросохший замечательный осенний пейзаж, величиной метр на восемьдесят сантиметров. В ответ я подарил ему свою небольшую работу.
       Его осенний пейзаж до сих пор хранится у меня. Это картина в светлых тонах, с простым содержанием. На переднем плане - три угловатых дуба, ещё полные листьев, а рядом берёзка, уже потерявшая почти всю листву. На заднем плане - разного рода деревья и кусты, с листьями и без, и так до самого горизонта. А в середине женщина в белой шляпе, изображенная лишь несколькими штрихами. В картине ясно ощущается изменчивое осеннее настроение. Я заметил, что он не поставил свое имя на полотне, и он пообещал сделать это позже, когда вернётся в наши места. Ещё прибавил, что его подпись вовсе не нужна. По его убеждению, он достигнет многого за то время, которое ему ещё отведено, о нём будут писать после его смерти, и его работы всегда отличат от других.
      
       1. Адольф фон Менцель (Adolph Friedrich Erdmann von Menzel, 1815-1905) - немецкий художник, один из лидеров романтического историзма.
       2. Хендрик Виллем Месдах (Hendrik Willem Mesdag, 1831-1915) - нидерландский художник-маринист.
       3. Ян ван Гойен (Jan Josephsz van Goyen, 1596-1656) нидерландский художник-пейзажист, рисовальщик и офортист XVII века.
       4. Фердинанд Боль (Ferdinand Bol, 1616-1680) - нидерландский художник, гравёр и рисовальщик.
      
      
       Луи Пиррард. Винсента направляют в класс для начинающих
       Антверпен, январь-февраль 1886 год
      
       18 января 1886 года Винсент поступил в Королевскую академию изобразительных искусств. Тридцать пять лет спустя писатель Луи Пиррард, работавший над книгой о Ван Гоге расспросил его тогдашнего соученика Виктора Хагемана.
      
       Виктор Хагеман: "Я тогда учился в классе рисования. Ван Гог посещал занятия всего несколько недель. Он запомнился мне человеком нервным, неспокойным и вообще непонятным. Он, как бомба, свалился на Академию художеств и привёл в замешательство всех: директора, учителей, учеников".
      
       Винсент, которому в ту пору был 31 год, начал брать уроки живописи у самого директора Академии Карела Ферлата. Последний был приверженцем консервативного искусства и считал, что задача художников - запечатлеть на полотнах важнейшие исторические события. Его класс насчитывал приблизительно шестьдесят учеников, четверть из них составляли немцы и англичане. Однажды утром на урок впервые явился Винсент, одетый в типичный для фламандских крестьян синий кафтан и меховую шапку. Вместо палитры он использовал досточку, служившую ранее полкой кухонного шкафчика.
      
       На одном из уроков ученикам дали задание нарисовать двух обнажённых до пояса борцов, позирующих на сцене. Виктор Хагеман: "Ван Гог приступил к работе страстно, лихорадочно, со скоростью, крайне изумившей его коллег. Он накладывал краску такими густыми слоями, что она стекала с холста на пол. Поражённый его необычной манерой работы, Ферлат озадаченно спросил: 'Кто вы?', на что Ван Гог спокойно ответил: 'Я Винсент, голландец'. Директор ответил высокомерным тоном, глядя на полотно: 'Идите-ка, юноша в классы - учиться рисовать'. Ван Гог страшно покраснел, но смог сдержать обиду и гнев. Вскоре он перешёл на курсы другого преподавателя, Эжена Зиберта, который имел более широкие взгляды на искусство, хотя тоже подозрительно относился ко всему новому".
      
       В течении нескольких недель Винсент много и страстно рисовал. Он явно стремился достичь мастерства, работая до изнеможения. В то же время он никогда не вносил исправлений и большую часть своих рисунков рвал на кусочки и выбрасывал. Он зарисовывал всё, что видел в зале: учеников, их одежду, мебель... Всё что угодно, но не гипсовую скульптуру, которую следовало изобразить по заданию доцента.
       Уже тогда Ван Гог работал необычайно быстро, что всех приводило в изумление. Часто он десять, а то и пятнадцать раз создавал один и тот же рисунок или одну и ту же картину.
      
      
       Франсуа Гози. Трудный ученик
       Париж, весна 1886 года
      
       В конце февраля 1886 года Винсент уехал из Антверпена в Париж с целью брать уроки в ателье Фернана Кормона. Там он познакомился с другими художниками, в том числе с Эмилем Бернаром и Анри Тулузом-Лотреком. Франсуа Гози был также соучеником Винсента.
      
       Когда Ван Гог приступил к занятиям в ателье Кормона, то представился всем Винсентом и попросил именно так обращаться к нему. Долгое время мы даже не знали его фамилии. Он был весьма нетребовательным коллегой, единственное его желание состояло в том, чтобы мы не мешали ему. Наш парижский юмор был ему, как северному жителю, малопонятен. Поэтому мы, привыкшие постоянно шутить и поддразнивать друг друга, сдерживались в его присутствии.
       Если в беседах об искусстве кто-то с ним не соглашался, он не скрывал своего недовольства. Выходил из себя до такой степени, что мы беспокоились за него. Его кумиром был Делакруа, и когда он говорил об этом художнике, то приходил в величайшее волнение, его губы начинали дрожать. Первое время он только рисовал, и мы не видели ничего особенного в его рисунках. Но однажды, в понедельник, он установил мольберт и натянул на него холст, чтобы писать красками. Потом я понял, что краски буквально сводили его с ума.
       Моделью была женщина, сидевшая на табуретке. Ван Гог сделал быстрый набросок и взял в руки палитру. Согласно советам Кормона мы должны были во время таких учебных сеансов копировать увиденное, ничего не изменяя. Все так и поступали. Но не Ван Гог. Было ясно, что вместо этюда он хочет написать картину. Женщину он пересадил с табуретки на диван и завернул в синее покрывало. Ярко-синий цвет составлял удивительный контраст с золотистой кожей модели. Мы увидели совершенно новое сочетание ярких цветов, казавшихся в рядом друг с другом более интенсивными. Потом Ван Гог начал писать с необычным рвением, бросая краску на бумагу стремительными мазками. Казалось, он загребает её лопатой: она так и струилась с его пальцев. Он продолжал работать и во время перерывов на отдых. Цветовая насыщенность картины поразила нас. Привыкшие к классическим приёмам, мы не могли найти слов". (1)
      
       Когда два дня спустя, в среду, Кормон пришёл в ателье, то мы, как обычно, шумно переговаривались друг с другом. Но с появлением учителя тут же замолчали. Можно было услышать лишь шелест бумаги и звук водимого по ней карандаша. Однако когда Кормон остановился перед этюдом Ван Гога, тишина установилась полная. Все затаили дыхание и смотрели во все глаза, ожидая, что скажет мастер. Я сидел совсем близко от него и видел, как он внимательно рассматривает картину. Его лицо оставалось неподвижным, и он долгое время сохранял молчание. Наконец он заговорил, но сделал лишь несколько замечаний относительно композиции, ничего не сказав о цвете. После этого все снова приступили к работе, не думая больше ни о Кормоне, ни о Винсенте.
      
       Как-то Ван Гог навестил меня дома и увидел на моём столе книгу Бальзака `Сезар Бирото'. "Ты читаешь Бальзака, - и правильно делаешь. Удивительный писатель. Считаю, что каждый должен выучить его романы наизусть".
       Я не придал значения этим словам. Но несколько дней спустя Лотрек сказал мне: "А ведь Ван Гог высоко ценит тебя, с тех пор как обнаружил, что Бальзак твой любимый писатель" . Вот так случайно можно завоевать уважение других. Ведь в тот день он мог увидеть у меня и другую книгу. Например Золя, Мюссе или - о ужас - какой-нибудь низкопробный любовный роман. Что бы он тогда подумал обо мне?!
       Вскоре я нанёс ему ответный визит. Его жильё, служившее ему также и ателье, представляло собой просторную, хорошо освещённую комнату. Он показал мне свой последний натюрморт, который как раз завершил. Он изобразил на нём ботинки, недавно приобретённые им на блошином рынке. Это были простые крепкие рабочие ботинки, хорошо вычищенные. Ничего особенного в них не было. Ван Гог одел их, отправляясь на прогулку, где основательно их перепачкал. Покрытые грязью и глиной, они показались ему интересными, вот он их и изобразил... Ведь для натюрморта не требуется сложного сюжета, подойдёт, например, букет роз или даже старый сундук.
       Однако соученикам Винсента изображение ботинок показалось слишком обыденным - можно сказать, устаревшим.
      
       1. Картина, описанная Гози, никогда не была найдена, так что достоверно неизвестно, соответствует ли его рассказ истине).
      
      
       Тео Ван Гог. Винсент на пути к успеху
       Париж, июнь-июль 1886 год
      
       В начале июня 1886 года Винсент покинул ателье Кормона. Но не потерял свои амбиции, как живописца. Он поселился в Париже у брата. В письме матери Тео поведал об успехах Винсента.
      
       Он трудится не покладая рук, и результаты уже налицо: к нему постепенно приходит успех. Ему пока не удаётся продать свои работы за деньги, однако он обменивает их на картины других художников, благодаря чему мы стали обладателями неплохой коллекции, представляющей собой определённую ценность... Один торговец картинами интересуется его работами и собирается в следующем году организовать их экспозицию.
       Чаще всего Винсент изображает цветы, и с каждой новой картиной его цветовая гамма приобретает больше свежести и глубины. Сам он намного жизнерадостнее и бодрее, чем раньше, и люди начинают тянуться к нему. Не проходит дня, чтобы его не пригласил в своё ателье тот или иной художник с известным именем. И к нему самому нередко приходят посетители. Один хороший знакомый ежедневно посылает букет цветов, который служит ему моделью. Если он и дальше будет продвигаться в таком темпе, то трудные времена вскоре останутся позади, и он ещё себя покажет...
      
      
       Эмиль Бернар. Сезанн и Ван Гог: противоположные натуры
       Париж, осень 1886 года.
      
       Парижские художники часто собирались в магазине художественных товаров Жюльена Танги. Хозяин лавки выделил часть помещения для галереи. Среди прочих он выставлял работы Поля Сезанна. В 1908 году Эмиль Бернар опубликовал свои воспоминания об этом в журнале Mercure de France.
      
       Одновременно с Сезанном Танги выставил картины Ван Гога. Последний лишь недавно начал посещать магазин, однако приходил очень часто, чуть ли не жил там. Он начал с того, что закупил почти все имевшиеся в запасе тюбики с красками. Он расходовал их очень неэкономно: рисовал не кисточкой, а непосредственно тюбиком, выдавливая из него за раз всё содержимое. Он быстро подружился с Танги, честным тружеником, человеком добрейшим и великодушным, благосклонно относившимся ко всему новому в искусстве. [...] Он делил с Танги свои представления о живописи. Часто это были ещё не оформившиеся, интуитивные мысли и идеи. Кроме того они беседовали о социализме... Жюльен Танги регулярно просматривал социалистические газеты. Он был истинным другом всех бедных и обездоленных, его идеалом было общество, построенное на единстве, любви и альтруизме, без войн, разногласий и корыстных побуждений. Винсент придерживался тех же взглядов, но - как художник - мыслил несколько иначе, пытаясь подвести социальную гармонию под своеобразную эстетику или религию. В своих письмах, напечатанных в Mercure, он даёт кое-какие разъяснения относительно этой теории. Я твёрдо убеждён, что Танги симпатизировал Ван Гогу не столько из-за его живописи, сколько из-за революционных взглядов. Впрочем, он ценил его картины как отражение надежд на счастливое будущее.
       Оба они были бедны и раздавали всё, что имели. Художник - свои произведения, торговец - краски, деньги и еду. Отдавали друзьям, рабочим, а случалось и проституткам, которые спешили сбыть картины за бесценок. Щедрость обоих была абсолютно бескорыстной, бывало, что они одаривали незнакомых и первых встречных. В тот период Винсент начал захаживать в кафе Тамбурин, где вероятно был вовлечён в незаконные делишки одной прекрасной итальянки. Сидя за высоким прилавком, та казалась классической моделью. Противостоять её очарованию было невозможно. Иногда Ван Гог посещал Тамбурин в сопровождении Танги, что немало беспокоило мать честного торговца. Старушка однако не подозревала, насколько невинны были эскапады двух мужчин: они ужинали в кафе, внося в качестве платы картины Винсента. Вскоре его полотна - в основном, натюрморты с цветами - покрыли все стены кафе. Так продолжалось несколько месяцев, пока заведение не разорилось и не перешло к другим хозяевам. Картины были распроданы за смешные деньги.
       Оба, Винсент и Танги, знали, что такое нужда. Но если Танги бедствовал из-за сложившихся обстоятельств, то Ван Гог, находясь на содержании брата, сам во всём себе отказывал. Впрочем, продать свои работы ему не удавалось, и они всё скапливались в его ателье. А рисовал он много, иногда даже по три картины в день. Вот он и относил их скупщикам старья и получал от них гроши, не покрывавшие даже расходы на бумагу и краски...
      
       Однажды днём к Танги зашёл Сезанн. Винсент как раз там обедал, так они и познакомились. И разговорились - об искусстве, разумеется. Каждый начал высказывать свои идеи. Винсент решил, что его мысли станут яснее, если он покажет Сезанну свои полотна и спросит его мнение о них. Вот он и выставил перед ним картины различных жанров: портреты, натюрморты, ландшафты. Осмотрев всё, Сезанн, человек в целом обходительный, но иногда позволяющий себе резкие выпады, сказал: "Вы пишете, как сумасшедший!". Они были совершенно разными: страстный увлекающийся голландец и спокойный задумчивый француз. В тот момент они поняли, что никогда не поладят друг с другом. Их первая встреча стала последней. Должен добавить, что и Ван Гог абсолютно не понимал живописи Сезанна, однако признавал, что его картины могут вызывать восхищение. Но как бы сам Винсент тщательно не приглядывался к его картинам, он не находил в них того, что искал. Они не отвечали его ожиданиям и чувствам.
      
      
       Арчибальд Хартрик. Эксперименты с цветом
       Париж, зима и весна 1887-1888 года
      
       В ноябре 1886 года двадцатитрёхлетний шотландец Арчибальд Хартрик обосновался в Париже, где стал брать уроки живописи в ателье Кормона. Винсент к тому времени уже не посещал ателье. С Хартриком он познакомился у австралийского коллеги Джона Петера Рассела
      
       Хочу опровергнуть неверное представление о Ван Гоге, как мужчине крепкого телосложения. Мне он показался скорее тщедушным, с худым лицом. Рыжие волосы и борода, светло-голубые глаза. У него была особая манера говорить: предложения так и вылетали из него неудержимым потоком, причём, на разных языках: голландском, английском и французском. Его речь сопровождалась каким-то странным шипением, и он имел привычку смотреть на собеседника через плечо. В возбуждённом состоянии он напоминал помешанного, в другие же моменты казался высокомерным или недоверчивым. Честно говоря, думаю, что французские художники были любезны по отношению к нему лишь из-за его брата Тео. Ведь тот работал в фирме Гупиль по купле-продаже картин.
       Одному из своих учеников, восемнадцатилетнему юноше по имени Бернар, Кормон особенно благоволил. Однажды утром Кормон, как обычно, зашёл в ателье и застал Бернара за работой. Тот изображал коричневое покрывало, лежавшее на полу, однако использовал при этом красную, оранжевую и зелёную краски. На вопросы учителя он ответил, что рисует то, что видит. Кормон выразил своё решительное несогласие с подобным методом работы, чем вызвал немалое возмущение большинства учеников. Среди недовольных был и Ван Гог, не признававший ограничений в творческом самовыражении. Говорили, что он разгневался до такой степени, что приобрёл пистолет с тем чтобы убить Кормона, но по каким-то причинам отказался от своего замысла. Возможно, это были слухи, но так или иначе вскоре после размолвки с Бернаром Кормон закрыл ателье на несколько месяцев.
       В тот период Ван Гог упорно трудился над цветом своих картин. Настоящим мастером цвета он станет позже, в Арле. Пока же он искал, учился, экспериментировал. Его густые мазки масляной краски удивляли и даже пугали как неподготовленного, так и опытного зрителя. Хотя он обращался к теоретическим основам импрессионизма относительно разделения тонов, его - по моему мнению - нельзя назвать просвещённым живописцем, каковыми были, например, Сера и Лотрек, изучавшие взаимодействие дополнительных цветов. Ему больше импонировала теория, что зрительное впечатление от увиденной картины влияет на восприятие следующей картины. Поэтому он особенно тщательно работал над сочетанием цветов. Так, он полагал, что если из тёмной улицы зайти в освещённую лампой комнату, то оранжевый цвет усилит ощущение света. Синий же цвет обостряет это ощущение при свете солнца. Вот он и экспериментировал с этими красками, бормоча время от времени - с характерным для него шипением: `оранжевый', `синий'...
      
       Своим поведение Ван Гог часто напоминал ребёнка: так открыто и наивно он выражал свои чувства, будь то радость, боль или разочарование. Также откровенно он показывал симпатии и антипатии, что у некоторых вызывало отторжение. Однако он не преследовал никаких злых намерений, ему просто не приходило в голову, что он мог кого-то обидеть. О нём много говорили и писали в Париже, в частности о его денежной несостоятельности и внешней неряшливости. Не знаю, откуда взялись такие суждения, поскольку сам всегда видел его прилично одетым: лучше, чем одевались многие другие завсегдатаи ателье.
       Я побывал у него дома, на улице Lepic 54, где он проживал с братом Тео. Квартира была благоустроенной, но уж очень заставленной. На мольберте стоял натюрморт `Французские новеллы': первое полотно из будущей серии картин в жёлтых тонах. Ван Гог показал мне японские гравюры, весьма занимавшие его в то время, в том числе те, которые ему дал Маттейс Марис (1). Он говорил о них с необыкновенным воодушевлением. Это навело меня на мысль, что он задумал посредством красок достичь такого же эффекта в отображения тени, как и на этих гравюрах. Позже он добился в этом успеха. Показал он мне и немало собственных работ - больше частью литографий. В основном на них были изображены голландские крестьянки за работой в поле. Среди них попалась одна с названием `Скорбь': ужасная, на мой взгляд. Это был портрет женщины, с которой он жил в Амстердаме: нагой, беременной и истощённой. Я похвалил несколько литографий, после чего Ван Гог предложил мне целую пачку в подарок, но я отказался... Потом жалел об этом отказе, но тогда я посчитал недостойным воспользоваться его великодушным спонтанным порывом.
      
       Не могу припомнить, чтобы в Париже о нём говорили как о душевнобольном. Но должен признаться, что никому из его друзей, в том числе мне самому, и в голову не приходило, что он станет знаменитым, и что о его гениальности заговорит весь мир.
       Винсент имел привычку носить во всех карманах куртки большие куски красного и голубого мела. Если ему приходила в голову какая-то идея, он тут же начинал рисовать на чём придётся, например, на стене. Если я был рядом, то всегда торопился положить перед ним пару газет. Так, однажды на газетах - своими характерными штрихами шириной от половины до одного сантиметра - он набросал сцену в ресторане, куда в последнее время частенько захаживал. Сам ресторан представлял собой узкую комнату с длинным столом, стульями вдоль стен и окном в торце. На переднем плане Винсент нарисовал вешалку, за ней ряд посетителей и, наконец, вид из окна: кучу мусора. Это был замечательный рисунок. Как жаль, что я его не сохранил!
      
       1. Маттейс Марис (1839 - 1917) - нидерландский художник, литограф и график.
      
      
       Тео Ван Гог. Нелады между братьями
       Париж, 14 марта 1887 года
      
       С марта 1886 по февраль 1888 года Винсент жил в Париже вместе в братом Тео. Проживание братьев в одном доме не было мирным и безоблачным. В марте 1887 года Тео изливает душу в письме сестре Виллемине.
      
       Если бы у него был иной род занятий, то я бы уже давно последовал твоим советам. Всё чаще задаю себе вопрос: правильно ли поступаю, неизменно поддерживая его. Несколько раз я серьёзно намеревался покончить с этим: пусть сам решает свои проблемы... К такому заключению я пришёл, прочитав твоё последнее письмо, но после долгих раздумий решил оставить всё как есть... Ведь он настоящий художник. Не все его работы сейчас можно назвать красивыми, но его время ещё придёт. Он непременно добьётся совершенства. Сейчас он в процессе учёбы, и нельзя сбивать его с этого пути. Пусть он и крайне непрактичен, но наступит день, когда он начнёт продавать свои картины.
       Не думай, что меня волнует лишь вопрос о деньгах. Речь идёт о наших с ним отношениях, в которых сейчас нет места теплу и симпатии. Раньше я очень любил его, и он был моим лучшим другом. Но сейчас это осталось в прошлом. То же чувствует и он, и даже в большей степени: он не упускает случая показать, что презирает меня, и что я вызываю у него лишь отторжение. Всё это делает обстановку в доме невыносимой. Посетители избегают нас, поскольку он со всеми затевает ссору. Кроме того он настолько нерадив и неряшлив, что наше жилище стало запущенным до крайности. Я очень надеюсь, что он примет решение жить один и съедет. Однако молчу об этом, так как мои слова скорей всего возымеют обратную силу и станут для него поводом остаться. Я лишь прошу его не причинять мне зла и даю понять, что его присутствие в доме для меня чрезвычайно тяжело. Кажется, что в нём одновременно присутствуют два человека. Один прекрасно воспитан, добр и любезен. Другой же эгоцентричен и жесток. Эти две натуры постоянно сменяют друг друга, потому люди и судят о нём по-разному. Жаль, что он враг самому себе, этим он создаёт трудности как себе, так и другим.
      
       Я твёрдо решил по-прежнему оказывать ему помощь. Надеюсь, что он всё же переедет, и стараюсь содействовать этому.
      
      
       Арнольд Хендрик Конинг. Ван Гог на Монмартре
       Париж, осень 1887 года
      
       В сентябре 1887 года, выпускник амстердамской академии искусств Арнольд Хендрик Конинг обосновался в Париже. Там он познакомился в братьями Ван Гог. В 1912 году, в письме другу, он изложил свои воспоминания о том периоде.
      
       Братья Ван Гог жили на Монмартре, в большой квартире на втором этаже. Комнат там было много, так что у Винсента было достаточно места для работы. Должен признаться, что был весьма изумлён, увидев его картины. Меня поразила его новая манера живописи, мне было трудно понять, как он мог предпочесть её своему прежнему брабантскому методу. Изображал он в основном сцены из повседневной жизни.
       Теодор тогда отлучился на несколько месяцев по делам, и я арендовал на тот период его половину квартиры. Осень, зиму и весну я провёл рядом с Винсентом. Это было хорошее время! Винсент постоянно говорил о цвете, и я часто записывал его слова. Увы, эти записи пропали во время моих многочисленных переездов.
       Мы жили в великолепном месте, ведь Монмартр в то время был истинным раем для художников. Винсента часто можно было увидеть на улице за работой, с его неизменной трубкой. Он изображал то гончарную мастерскую, то торговку овощей в фиолетовых, голубых и оранжевых тонах. И всё это при ярком солнечном свете. Я дал Теодору обещание присматривать за Винсентом, поэтому регулярно напоминал тому, что пора обедать. И если он наконец соглашался со мной, то начинал действовать незамедлительно. Оставлял работу и мы отправлялись в ресторан, в двадцати минутах ходьбы от нас. Этот ресторан представлял собой зал с большими окнами и напоминал вокзальное помещение или галерею для художественных выставок. Поесть там можно было вкусно и недорого. Хозяин был парнем весьма предприимчивым, но очень вспыльчивым: доктор посоветовал ему считать до двадцати, когда он выходил из себя. Он интересовался нашими экспозициями. Один посетитель ресторана, Александр Рейд, рыжеволосый шотландец, был торговцем художественных ценностей. Он так ничего у нас не и купил, но мы всегда обедали вместе. Обслуживающий персонал состоял исключительно из женщин, которым Винсент подбирал всевозможные комические прозвища. Так одну очень крупную, полную и белокожую официантку, словно вылепленную из маргарина, он называл беспозвоночной. Рейд почему-то счёл это обидным, перестал с нами общаться, и мы потеряли его из виду. Позже, случайно столкнувшись с ним, я высказал сожаление о нашей размолвке. Однако оказалось, что он всё ещё злился на Винсента.
       Как я уже говорил, хозяин ресторана был человеком предприимчивым и ловким на выдумки. В то время Франция собиралась дать России в долг большую сумму денег. Банкиры, посещавшие ресторан, выглядели хмуро и озабоченно. Владелец решил разрядить обстановку, и вот в один день все работницы вышли в русских народных костюмах и больших красных шапках. Винсент пришёл в восторг и в ответ нарисовал снежный пейзаж - Сибирь, наверное. Хозяин повесил картину на входную дверь, но позже счёл её неподходящей и сменил на портрет русского царя.
      
      
       Пауль Синьяк. Винсент пачкает прохожих краской
       Париж, 1887 год
      
       В первые месяцы 1887 года, в магазине Жюльена Танги, Винсент познакомился с художником Полем Синьяком, который был на десять лет моложе его.
      
       Впервые я увидел Ван Гога у папаши Танги. Потом встречал его в Аньер-сюр-Сен и Сент-Уэне. Мы рисовали на берегу реки, обедали в кафе и пешком возвращались в Париж. На Ван Гоге был рабочий синий кафтан, рукава были покрытии пятнами краски. На ходу он оживлённо говорил и жестикулировал, размахивая при этом только что написанной картиной. Частички краски оседали при этом на его теле и одеже. Доставалось также и случайным прохожим...
      
      
       Люсьен Писсаро. Винсент выставляет картины на улице
       Париж, 1887 год
      
       Весной 1887 года Винсент познакомился с известным импрессионистом Камилем Писсаро. Спустя сорок лет сын Писсаро, Люсьен, рассказал об одной из встреч двух художников.
      
       Как-то я с отцом повстречал его на улице Lepic, он возвращался из Аньер-сюр-Сен, где писал пейзажи. Одет он бы, подобно строителю, в синий кафтан. Он непременно хотел показать свои наброски отцу и - к удивлению прохожих - выставил их прямо на улице, прислонив к стене одного из домов.
      
      
       Эмиль Бернар. Винсент готовится тайно покинуть Париж
       Париж, 18-19 февраля 1888 года
      
       В 1911 году Эмиль Бернар опубликовал свою корреспонденцию, где среди прочего рассказал о последнем вечере Винсента в Париже, перед его отъездом на юг.
      
       Как-то вечером Ван Гог сказал мне: 'Я завтра уезжаю. Давай так обставим ателье, чтобы брату казалось, что я всё ещё здесь'. Он повесил японские гравюры на стены, поставил несколько полотен на мольберты. Другие сложил в стопки и оставил на полу. Он показал мне несколько китайских картин, которые ему в последний момент удалось спасти: один старьёвщик использовал их для упаковки товаров. Потом сообщил, что уезжает в Арль, и надеется, что это место подойдёт и для меня. 'Мы создадим там ателье будущего'. Я проводил его до Авеню де Клиши, которую он метко называл маленьким бульваром. Я пожал его руку, и это было в последний раз. Я никогда не увижу его больше, никогда не смогу подойти к нему близко до того момента, когда смерть вновь объединит нас.
      
      
       Тео Ван Гог о двух годах, проведённых рядом с Винсентом
       Париж, 24-26 февраля 1888 года
      
       19 февраля Винсент, вместе с Тео, посетил ателье Жоржа Сёра. Несколькими часами позже он сел в поезд, направлявшийся в Арль. После его отъезда Тео поделился своими чувствами с сестрой Виллеминой Он писал о старшем брате совсем иначе, чем около года назад, в письме к той же сестре.
      
       Когда два года назад я вошёл в этот дом, то не думал, что мы так привяжемся друг к другу. Сейчас, без него рядом, я ощущаю бесконечную пустоту. Возможно, я и найду кого-то, кто поселится здесь с мной. Однако никто не заменит мне Винсента. Кажется невероятным, как много он знает. И как светло смотрит на мир. Поэтому я убеждён, что если ему суждено прожить ещё года, то его имя станет знаменитым.
       Благодаря ему я познакомился со многими художниками, среди которых он сам занимал особое место. Он настоящий борец за новые идеи. Можно возразить, что всё уже давно открыто и известно. Однако нельзя отрицать, старые воззрения мельчают и приходят в упадок, поэтому требуют свежего взгляда и нового подхода.
       Ещё хочу добавить, что у него необыкновенно доброе сердце, и он всегда занят мыслями о том, чем он может помочь другим. Горе тем, кто не может и не хочет понять его.
      
      
       Поль Гоген. Накалённая обстановка в Жёлтом доме
       Арль, 23 октября - 23 декабря 1888 года
      
       В феврале 1888 года Винсент обосновался в Арле в надежде, что южный климат и яркое солнце станут для него новым источником вдохновения. С 1 мая он снимал ателье на площади Ламартин, переименованную позже в площадь Виктора Гюго. С сентября он поселился в правом крыле того же строения, где располагалось ателье. Дом, где проживал и работал Винсент, стал в дальнейшем всемирно известен как Жёлтый дом. 23 октября там же поселился художник Поль Гоген, он был пятью годами старше Ван Гога. В своих воспоминаниях Гоген утверждает, что именно его присутствие стало причиной радикального поворота в творческом пути Винсента
      
       Со своими неконтролируемыми экспериментами с жёлтой и фиолетовой красками он вряд ли многого добился бы, разве что сомнительной сладкой и монотонной гармонии... Поэтому я взялся учить его, что оказалось вовсе не трудно. Будучи человеком неординарным и выдающимся, он не относился настороженно к своим собратьям по кисти и ни в коей мере не проявлял упрямства. Мой Ван Гог совершенно преобразился с того момента, как я начал наставлять его. Он начал внимательно присматриваться как к самому себе, так и к тому, что его окружало, и в итоге создал целую серию светлых солнечных полотен. Не буду вдаваться в технические детали, а скажу только, что благодаря моим урокам он немало преуспел, не потеряв при этом и крупицы своей оригинальности. Каждый день он высказывал мне благодарность. Именно это имел в виду господин Орье (1), когда писал, что Ван Гог многим обязан Гогену.
       Когда я приехал в Арль, Винсент пытался найти своё место в жизни. Я же был значительно опытнее и старше. В свою очередь я тоже многим ему обязан. Я ощутил себя нужным и полезным. А также сделал обобщение своих прежних идей о живописи. И ещё: в трудные моменты я осознаю, что есть люди несчастнее меня...
       В последний период моего пребывания в Жёлтом доме поведение Винсента становилось всё более непредсказуемым. То он был шумным и раздраженным, то молчал и уходил в себя. Иногда, просыпаясь по ночам, я видел его стоящего рядом с моей кроватью. Не понимаю, почему я в те моменты просыпался. Так или иначе достаточно было сказать ему: 'Что случилось, Винсент?', и он сразу ложился в свою постель и мгновенно засыпал.
       Мне пришла в голову идея нарисовать его портрет за работой: в то время как он трудился над натюрмортом. Когда я закончил, он сказал: 'Да, это, действительно я, но лишённый рассудка...". В тот же вечер мы зашли в кафе. Он заказал себе лёгкий абсент и вдруг, без всякого повода, бросил полный стакан мне в лицо. Я едва успел увернуться. Схватил друга под руку и повёл домой через площадь Виктора Гюго. Спустя несколько минут Винсент забылся крепким сном и проснулся лишь следующим утром. Первые его слова были: "Дорогой Гоген, я смутно припоминаю, что вчера обидел тебя". Я ответил: "Охотно прощаю тебе эту выходку, но вчерашняя сцена не должна повториться. Если бы ты в меня попал, не могу ручаться, что не бросился бы тебя душить. Разреши мне написать твоему брату, что я уезжаю".
       Тот день мне никогда не забыть! После вечерней трапезы меня неудержимо потянуло на свежий воздух, чтобы покурить в одиночестве и вдохнуть аромат цветущих лавров. Я уже почти пересёк площадь, как услышал за собой знакомые резкие и быстрые шаги. Обернувшись, увидел Винсента. В руках у него была бритва для бритья, и он явно хотел броситься с ней на меня. Однако мой пристальный взгляд удержал его, и он быстро удалился, опустив голову.
       Проявил ли я трусость? Может, я должен был попробовать успокоить его, отнять нож. Вспоминая впоследствии этот эпизод и взывая к собственной совести, я пришёл к выводу, что ни в чём не виноват. Если другие думают иначе, это их дело. Я сразу направился в одну из арльских приличных гостиниц. Войдя, спросил, который час, снял комнату и лёг в постель. Я был чрезвычайно взволнован и до трёх ночи не мог заснуть. В пол восьмого утра я проснулся.
      
       1. Альбер Орье - художественный критик.
      
      
       Поль Гоген. Винсент отрезает себе мочку уха
       Арль, 23 декабря 1888 года
      
       Выйдя на улицу и приблизившись к площади, я увидел около нашего с Винсентом дома большую толпу, в которой различил несколько полицейских агентов и господина в круглой шляпе: комиссара полиции.
       Вот, что произошло ночью.
       Ван Гог вернулся домой, где сразу отрезал себе часть уха. Ему наверняка понадобилось время, чтобы остановить кровь. На следующий день на полу двух нижних комнат нашли множество окровавленных носовых платков. Стены и пол этих комнат, а также лестница, ведущая в спальню, были также перепачканы кровью.
       Немного придя в себя, он плотно натянул на голову баскскую шапку и отправился в дом, который обычно посещают одинокие люди в поисках подруги на ночь или на час. Там он вручил коменданту аккуратный свёрток со своим отрезанным ухом и сказал: "Пожалуйста, примите это в память обо мне". Потом вернулся домой, лёг в постель и уснул. Он даже не закрыл ставни и не выключил лампу. Между тем улица наполнилась девицами лёгкого поведения, чрезвычайно возбуждённых происшедшим и наперебой его обсуждавших.
      
       После ночи, проведённой в гостинице, я ещё не знал всего этого. Когда я стоял на пороге нашего дома, ко мне обратился мужчина в круглой шляпе: "Скажите, господин, что вы сделали со своим товарищем?". "Что случилось? Я ничего не знаю," - ответил я. "Что?.... Вы не можете не знать. Он мёртв". Подобного момента я не пожелаю никому, мне понадобилось несколько минут, чтобы унять сердцебиение и вернуть себе способность здраво мыслить. Меня одновременно одолевали ярость, возмущение и отчаяние. И ещё стыд из-за устремлённых на меня взглядов толпы. Мне казалось, что эти взгляды, душат меня, режут на части. Я с трудом проговорил: "Хорошо, господин, давайте поднимемся наверх, где Вы мне всё разъясните... ".
       Винсент лежал на кровати, весь сжавшийся, подобно охотничьей собаке, он и в самом деле казался безжизненным. Я - слегка, очень осторожно - дотронулся до него и почувствовал тепло, означающее жизнь. Разум и энергия сразу вернулись ко мне. Тихим голосом, почти шёпотом, я обратился к комиссару полиции: "Сударь, прошу Вас очень бережно разбудить этого человека. Если он спросит обо мне, скажите ему, что я уехал в Париж. Он ни в коем случае не должен видеть меня, это может обернуться для него катастрофой...".
       Должен отдать должное комиссару полиции, проявившему деликатность и здравый смысл. Он послал за доктором. Позже я узнал, что Винсент, проснувшись, действительно, спросил, где я. Потом попросил дать ему трубку и табак. А также поинтересовался, не взял ли я с собой коробку, где хранились наши деньги. Такое недоверие чрезвычайно ранило меня - привыкшего к ударам судьбы и (как мне казалось) умеющего легко их отражать.
      
      
       Тео Ван Гог. Переживания за брата
       Арль 24-25 декабря 1888 года, из письма невесте Йоханне Бонгер
      
       Как только Тео узнал о случае с ухом, он поспешил из Парижа в Арль. В письме своей невесте Йоханне Бонгер (ещё не знакомой с Винсентом) он рассказывает о встрече с братом.
      
       Я нашёл Винсента в городской больнице. Его поведение последних дней свидетельствует о том, что его поразила страшная болезнь: безумие. В момент кризиса он и поранил себя, из-за чего и поступил в больницу. Неужели он, в самом деле, сошёл с ума? Доктора пока не дают однозначного ответа на этот вопрос. Лишь через несколько дней, проведённых в тишине и покое, станет ясно, вернётся ли к нему здравый смысл. Были мгновения, когда мне казалось, что с ним всё хорошо. Но потом он вновь пускался в несвязные философские и теологические рассуждения. Это было тяжело наблюдать, поскольку время от времени он глубоко страдал. Пытался смириться с ситуацией, но не мог.
       Бедный борец, бедный несчастный страдалец, никто не может смягчить его муки. Если бы он имел возможность излить кому-то свою душу, то никогда бы не дошёл до такого состояния. В ближайшие дни должно выясниться, поместят ли его в специальное учреждение. Не знаю, какова моя роль в принятии подобного решения. Будущее для меня совершенно не ясно.
      
      
       Анна Ван Гог-Карбентус. Тревога за сына
       Лейден, 29 декабря 1888 года, из письма сыну Тео
      
       По прибытии в Арль Тео тут же послал письмо матери, которая ответила незамедлительно. В те дни обсуждалось возможное поступление Винсента в психиатрическую клинику в Марселе.
      
       Милый Тео! Меня глубоко тронуло твоё письмо. Ах Тео, как ужасно! Спасибо тебе за любовь к несчастному Винсенту. Да поможет ему Бог! Бедный мальчик... А я так наделась, что с ним всё благополучно, и что он может спокойно посвятить себя своему искусству. Я как раз написала ему письмо, в котором упомянула мнение Исраэлса (1) о его работах. И конечно, поздравила с Новым годом. Так что не думай, что я его забыла. Ах Тео, что же такое происходит, и что будет дальше? Неужели он в самом деле сойдёт с ума? Он и сейчас уже серьёзно болен, кажется, что ужаснее уже не может быть. Меня утешает лишь то, что он сын нашего небесного отца, и тот не оставит его в беде. Мы должны принимать его таким, каковым его создал Бог, и прошу тебя Тео: помоги ему! Если он и вправду болен, подумай о профессоре Рамааре из Гааги. Отец хотел, чтобы тот посмотрел Винсента. И сам Винсент, нервы которого тогда совсем разладились, согласился поехать с отцом к этому профессору и получить от него нужные лекарства. Но в последний момент отказался ехать, и папа отправился один. Он рассказал учёному всё, что знал о Винсенте, и тот предположил нарушение в малом мозгу.
       Бедный, бедный... Я предполагаю, что он всегда болел и мучился из-за этого, и мы мучились вместе с ним. И ты, брат Винсента, мой милый Тео, ты тоже страдаешь из-за него, и берёшь на себя все заботы о нём и делаешь всё возможно. Тобой руководит любовь, но это даётся тебе тяжело.
       Анна очень расстроена. Виллемина (2) сейчас в Гааге, она тоже будет глубоко опечалена случившимся. Но Тео, сообщай мне обо всём, ничего не скрывай. Не замалчивай даже, если его возьмут в марсельский приют. Если ты что-то утаишь, я это почувствую и буду опасаться ещё более худшего. Какая трагедия после надежды на счастье... Ох, Тео почему конец года обернулся для нас этим ужасом? [...]
       До свидания, дорогой Тео. Бог рядом с тобой, он поддерживает тебя, ищет путь к спасению и благословит тебя.
       Благодарю тебя за любовь и за все твои старания. Нежный поцелуй от твоей матушки.
      
       1. Очевидно, мать Винсента имела в виду Исаака Исраэлса (Isaak Israels, 1865-1934), голландского жанрового живописца.
       2. Анна и Виллемина - сёстры Винсента.
      
      
       Макс Брауманн. Портрет врача
       Арль, январь 1889 года, записано в 1828 году
      
       В 1928 году немец Макс Брауманн посетил Арль, чтобы взять интервью у людей, знавших Ван Гога. В частности он намеревался расспросить доктора Феликса Рея, который в 1928 году лечил Винсента.
      
       Тронутый внимание и заботой врача, Винсент решил написать его портрет. Рей против воли согласился. Вот что он рассказал: "Он использовал два основных цвета: красный и зелёный. Когда я увидел, что мою голову он изобразил зелёной, а волосы и усы огненно-рыжими (а они у меня, к счастью, совершенно не рыжие!), и всё это на зелёном фоне, то я был немало возмущён. И эту картину пациент непременно хотел подарить мне. Но скажите: что мне делать с таким подарком? А он ещё предложил мне два других полотна: первое - с больничным садом, и второе - с больничной палатой и его собственным автопортретом. Я попытался заинтересовать этим искусством администратора, случайно зашедшего в комнату, но тот решительно отказался и порекомендовал мне секретаря больницы: тот, как выяснилось, сам был живописцем". И Рей указал мне на картину того секретаря, висевшую над его рабочим столом: двойной портрет в классическом стиле. "Однако и секретарь не проявил интереса к работам Ван Гога, предположив при этом, что они возможно понравятся аптекарю. Последний оказался самым предусмотрительным из нас: принял все три картины в подарок. И продал их за огромную сумму после смерти Ван Гога, вдруг ставшего знаменитым.
      
      
       Бенно Стоквис. Все отказываются от подарков Винсента
       Арль, первые месяцы 1889 года, , записано в 1829 году
      
       Спустя год после исследования Макса Брауманна журналист Бенно Стоквис отправился в Арль по следам Ван Гога. Из беседы с доктором Реем он узнал, что произошло с отрезанным ухом Ван Гога. Также из беседы с врачом ему стали известны новые подробности великодушия художника по отношению к больничному персоналу. Эпизод передачи картин в подарок Стоквис описывал несколько иначе, чем Брауманн.
      
       Женщина из публичного дома, которой художник вручил своё отрезанное ухо, спустя несколько дней отдала его доктору Рею. Тот долгие годы хранил его заспиртованным. Во время переезда в Париж оно безвозвратно пропало.
      
       По словам Рея, Винсент после поступлении в лечебницу был не в состоянии ясно выражаться и лишь бормотал какие-то несвязные слова. Поскольку у него вновь наблюдались эпилептические припадки, его пометили в закрытую одноместную палату, стены и пол которой были обиты мягкой тканью. Три дня спустя его перевели в обычную палату. Первое время он был полностью погружён в себя и - как утверждал Рей - явно повреждён в уме. Но у него случались и просветления: тогда он говорил, что ничего не помнит о своём припадке в Жёлтом доме. Им владела навязчивая идея о том, что существуют всего два основных цвета: красный и зелёный. Остальные же цвета относятся к комплиментарным. (1) Он находил этому такое доказательство: взгляните на зелёное поле c красными маками, ведь это и есть единственная реальность! Доктор Рей был убеждён, что не только чрезвычайное переутомление стало причиной болезни Винсента, но и плохая пища. В основном тот питался недоваренными овощами. А то и вовсе не ел, а лишь пил кофе, смешанное с ромом, а иногда - чистый ром.
       Едва ему стало лучше, он вернулся к работе и среди прочего написал портрет доктора Рея. Тому картина показалась никудышной, и он продал её за бесценок. Сейчас она украшает один из московских музеев (2). Ещё Винсент написал свою знаменитую `Палату Арльской больницы'. Именно это полотно художник хотел подарить доктору Рею. Тот однако вежливо отказался. Как раз в этот момент в комнату вошёл г-н Хуард, директор городского музея, а по совместительству администратор больницы. Винсент предложил картину ему, но Хуард ответил с усмешкой: "Что я по вашему представлению должен делать с этой мазнёй?". Наконец художнику удалось подарить `Палату' секретарю лечебницы г-ну Руссо, а тот позже передал её аптекарю г-ну Нейвере. Последний потом продал её за огромные деньги.
       Несмотря на то что Винсент шёл на поправку, с ним по-прежнему случались помрачения рассудка. Как-то он зашёл в кабинет к доктору Рею, с которым у него сложились приятельские отношения. Врач как раз собирался бриться, и Ван Гог предложил ему свои услуги: `Дайте мне нож, и я вас побрею!'.
      
       1. Комплиментарные цвета - это те цвета, которые находятся в цветовом круге друг напротив друга. Они усиливают друг друга, а при смешивании дают нейтральный серый цвет без оттенков.
       2. С 1948 года портрет доктора Феликса Рея находится в Музее имени Пушкина в Москве.
      
      
       Тео Ван Гог. Тревога о здоровье Винсента
       Париж, 14 февраля 1889 года, из письма невесте
      
       9 января 1889 года Тео обручился с Йоханной Бонгер (домашнее имя: Йо). 18 апреля, в Амстердаме, состоялось их бракосочетание, после чего они поселились в Париже. Во время своих отлучек Тео писал Йоханне письма, в которых регулярно делился тревогой о состоянии старшего брата. 7 января Винсента выписали из больницы, но в начале февраля у него вновь проявились признаки душевного расстройства. Он снова поступил в стационар.
      
       Беда в том, Йо, что болен он или здоров, внешние обстоятельства его жизни очень печальны. Если бы ты знала его лично, то несомненно поняла бы, как трудно найти ответ на вопрос: `Что делать?'.
       Как я тебе уже говорил, он давно не считается с общепринятыми правилами приличия. Его манера одеваться, обращение с окружающими выделяют его среди толпы и вызывают замечания типа: он ненормальный... Для меня всё это неважно, но общество думает иначе. Его манера общения приводит к тому, что многие нежно любят его, другие же не переносят. Его окружают как преданные друзья, так и неумолимые враги. Он не может относиться к людям нейтрально и часто судит категорично. Всем с ним нелегко, даже друзьям и близким: он никого не щадит. Год, который мы прожили вместе, был очень трудным, тем не менее мы всё чаще (особенно в конце этого года) мирно разрешали наши конфликты.
       Если бы у меня сейчас было время, я бы поехал к нему и совершил с ним длительную прогулку: на мой взгляд, это лучшее средство для обретения покоя и душевного равновесия. Как найти верного человека, предпочтительно художника, который взял бы его под опеку? С другой стороны, насколько это надёжно и безопасно? Ведь совместная жизнь с Гогеном, как известно, ни к чему хорошему не привела.
       И вот ещё, о чём я думаю: будет ли ему хорошо здесь, в Париже? Он видел здесь множество сюжетов для картин, но далеко не всегда мог осуществить свои замыслы. Модели отказывались позировать ему. Ему часто запрещали работать на улице, из-за чего он устраивал сцены и после этого становился просто невыносимым. Если бы он сам захотел снова приехать в Париж, я бы несомненно принял его! Как только я удостоверюсь в том, что он читает мои письма, то прямо спрошу его, каковы его желания. Может, он захочет повидаться с Де Хааном и Исааксоном (1), и это побудит его приехать? Но повторяю: он сам должен решить, как ему жить дальше.
       На первый взгляд не скажешь ничего плохого о жизни, которую он ведёт в Арле. У него удобный, прилично обставленный дом, а если бы пришлось устраиваться в другом месте, то на это ушло бы много времени. И хотя он ничего не смыслит в денежных делах, он бы не захотел, чтобы наши затраты на его теперешнее жилище оказались напрасными. Другое дело, если бы он нашёл такое место и окружение, где почувствовал себя на своём месте: тогда бы он не стал считаться с деньгами. Он не из тех людей, которые могут временами жить лишь ради собственного удовольствия, а именно так он оценил бы жизнь без определённой цели. Спокойное существование в окружении простых людей, таких как Рулен (2), - это не для него. Где бы он не находился, его присутствие заметно и ощутимо. Он видит мир не так как другие и не так, как это принято. Иначе он не может, поэтому и вносит смуту всюду, где появляется. Очень надеюсь, что он встретит женщину, которая настолько полюбит его, что эта любовь станет её призванием. И что она разделит с ним жизнь. Но как найти такую?
      
       1. Йозеф Якоб Исааксон (Joseph Jacob Isaacson, 1859-1942) и Мейер Де Хаан (Meijer Isaac de Haan, 1852- 1895) - нидерландские художники, с которыми Винсент познакомился в Париже.
       2. Жозеф Рулен - почтмейстер, друг Винсента.
      
      
       Соседи считают Винсента опасным
       Арль, вторая половина февраля 1889 года
      
       18 февраля Винсента выписали из больницы, и он вернулся в Жёлтый дом на площади Ламартин. Другие обитатели площади сочли, что возвращение художника угрожает общественному порядку. Свой протест они выразили в петиции на имя мэра города, г-на Жака Тарди.
      
       Уважаемый господин мэр,
       Нижеподписавшиеся, проживающие на площади Ламартин города Арль, просим Вас обратить внимание на поведение некоего художника по ландшафтам, нидерландца по имени Винсент, проживающего на той же площади, чьё поведение наглядно свидетельствует о помрачённом рассудке. Он регулярно злоупотребляет алкоголем, после чего приходит в состояние чрезвычайного возбуждение и не отдаёт себе отчёта в собственных поступках, что представляет опасность для жителей района, в особенности для женщин и детей.
       Ради общественной безопасности просим Вас передать вышеуказанного Винсента под ответственность его семьи, с тем чтобы ты предприняла срочные меры по помещению его в соответствующее лечебное заведение. Промедление может обернуться необходимостью принятия ещё более срочных и жёстких мер. Мы надеемся, господин мэр, что вы оцените серьёзность ситуации и примите надлежащее решение.
       С глубоким уважением.
       Ваши преданные горожане.
      
       [Подписано г-ном Д. Креволином, ближайшим соседом Ван Гога, вероятно, автором письма и двадцатью девятью другими горожанами]
      
      
       Фредерик Салль. Винсент поправляется
       Арль, с 1 по 18 марта 1889 года
      
       26 февраля 1889 года Винсент вновь поступил в арльскую больницу. Протестантский священник Фредерик Салль, оказывавший поддержку Винсенту после инцидента в декабре 1888 года, продолжал опекать его и во время кризиса февраля-марта 1889го. В письмах к Тео он описал положение больного.
      
       Из письма от 1 марта 1889 года
       Только что я посетил Вашего брата в больнице и нашёл его состояние вполне удовлетворительным. Все особенно благоволят ему: лечащий врач, директор больницы и власти города. Завтра ему разрешено, в сопровождении медработника, посетить свою квартиру, чтобы взять там краски, кисти и прочие принадлежности для рисования. Работа будет способствовать его выздоровлению.
       Между тем перед нами стоят всё те же проблемы. Комиссар полиции, проведший расследование на основании известной Вам петиции, по-прежнему убеждён в необходимости мер безопасности. Доктор Рей однако придерживается иного мнения, полагая, что нельзя принимать жёсткие меры к пациенту, который никому не причинил зла и которому идёт на пользу мягкое и доброжелательное отношение медперсонала. И я повторяю, что сотрудники госпиталя желает ему исключительно добра и готовы сделать всё возможное, чтобы предотвратить его перевод в приют для умалишённых. Если это удастся, то после выписки ему следует не возвращаться в прежнюю квартиру, а поселиться в другом конце города. Другие тоже придерживаются этого мнения.
      
       Из письма от 2 марта 1889 года
       Поводом поступления Вашего брата в больницу стала петиция, подписанная его соседями. Я прочитал её: в ней утверждается, что его поведение и поступки говорят о больной психике и представляют опасность для окружающих, из-за чего оставлять его на свободе безответственно.
       После поступления Вашего брата в госпиталь комиссар полиции провёл расследование, опросив горожан, подписавших петицию. Вы, должно быть, понимаете, что подобное событие не могло пройти незаметно, и что оно ещё и послужило поводом к самым различным слухам. Свидетельства опрошенных записаны и помещены в досье. Я прочитал некоторые из них, после чего сделал вывод, что свидетели склонны к преувеличениям. Ясно, что некоторые из них боятся Вашего брата и настраивают других против него. Было бы неправомерно запереть его в закрытом заведении лишь на основании показаний соседей - даже, если они являются чистой правдой.
       В показаниях упоминается, что дети дразнят Вашего брата. И что он в свою очередь гоняется за ними, чтобы побить. Упоминается также, что он много пьёт. Причём это подтвердил и его сосед, хозяин кафе, в то время как мне он рассказал как раз обратное! А ещё женщины утверждают, что он хватает их за талию и ощупывает. Последняя формулировка повторяется в досье неоднократно. К сожалению, именно нахождение Вашего брата в больнице стало причиной неверной интерпретации его действий. Поступил бы так кто-то другой, никто бы и внимания не обратил. О нём же стало принято судить превратно.
      
       Из письма от 18 марта 1889 года
       Привратник госпиталя вручил мне только что поступившее письмо. Взглянув на конверт, я увидел, что оно от Вас и предназначено для Вашего брата. Очевидно, привратник полагал, что пациент не в состоянии читать свою корреспонденцию. Однако, войдя в комнату Вашего брата, я сразу понял, что в его состоянии наступило заметное улучшение, и без малейших сомнений вручил ему письмо. Он прочитал его в моём присутствии, а последний абзац зачитал мне вслух. В нём Вы пишете о Вашем общем друге, художнике, который собирается приехать в Арль.
       В беседе со мной Ваш брат проявил несомненную адекватность и ясность суждений. Мы говорили о его сегодняшней ситуации. А также о петиции его соседей и отношении к ней комиссара полиции. Существование этого документа чрезвычайно удручает его. "Если бы полиция, - сказал он, - защитила меня от преследований детей и взрослых, которые толпами собирались у моего дома и даже пытались влезть в окна (словно я какой-то необычный зверь), то я бы не потерял самообладания и уж точно никому не причинил бы зла и никому не показался опасным". Он прекрасно понимает, что его считают сумасшедшим, и это вызывает у него как страдание, так и гнев. Я разъяснил ему, что ради спокойствия и полного восстановления ему необходимо переехать в другой район. Он согласился с моими доводами, рассудив однако, что после известных событий ему вряд ли удастся найти новое жильё.
      
      
       Тео Ван Гог. Сомнения о будущем Винсента
       Париж, 16 марта 1889 года
      
       Перевод Ван Гога из арльской больницы в приют для душевнобольных представляется неизбежным шагом. В письме к невесте, в самый разгар приготовлений к свадьбе, Тео делится своими мыслями и переживаниями о судьбе Винсента.
      
       В целом новости из Арля хорошими не назовёшь. Г-н Салль пишет, что состояние Винсента не ухудшается, но и не улучшается. Медики же говорят, что дальнейшее пребывание в Арле пойдёт ему лишь во вред. Поначалу они предполагали, что занятия живописью отвлекут его, но на деле оказалось, что его нервозность лишь растёт. Решение о поступление его в сумасшедший дом может быть принято лишь после того, как я дам на это согласие. Такая ответственность тяжела для меня. Я написал в госпиталь примерно так: я готов дать разрешение лишь в том случае, если опытные специалисты придут к выводу, что на новом месте ему смогут помочь.
       На следующей неделе мой знакомый, художник Синьяк, едет в Арль. Надеюсь, что он сможет помочь мне и Винсенту - по крайней мере, связать меня с докторами Экса (1). Тогда я позабочусь о том, что последние получат нужные сведения от других медиков, пользовавших Винсента раннее. Тем не менее меня охватывает отчаяние при мысли о том, что он попадёт в приют, окружённый высоким забором, и будет там окружён людьми, лишёнными рассудка.
       Какая горькая судьба. Будь он здоров, всё сложилось бы иначе, и ты несомненно полюбила бы его. Кто знает, какие страдания ещё суждены ему. Я и сам готов сейчас поехать к нему, однако понимаю, что это обернётся скорее злом, чем добром, как это и было в прошлый раз.
      
       1. Заведение для душевнобольных, куда планировалось поместить Ван Гога, располагалось в городе Экс-ан-Прованс.
      
      
       Поль Синьяк. Посещение Жёлтого дома
       Арль, 23-24 марта 1889 года
      
       В 1923 году художник-неоимпрессионист Поль Синьяк, по просьбе, биографа Ван Гога, Густава Коко, рассказал о своей последней встрече с Винсентом.
      
       В последний раз я видел Винсента в Арле в 1889 году. Он находился тогда в больнице. Несколькими днями ранее он отрезал себе мочку уха (а не целое ухо согласно слухам). Обстоятельства этого события Вам известны. Но в день нашей встречи его состояние не внушало опасений, и с разрешения руководства больницы мы вышли на прогулку. На голове у него была шапка, а на ухе повязка, в точности как на известной картине (1). Он привёл меня в дом на площади Ламартин , где показал мне свои удивительные картины `Ночное кафе', `Тополиную аллею', `Портрет Августины Рулен', `Звёздную ночь' и другие. Представьте себе, как замечательно переливались свежие краски на побелённых стенах...
       Целый день мы оживлённо беседовали о живописи, литературе, социализме... К вечеру он устал. Дул сильный северный ветер: возможно, это вывело его из равновесия. Вдруг он стал подносить ко рту бутылку скипидара, стоявшую на столе... Мне стало ясно, что пора возвращаться в больницу.
       На следующий день я распрощался с ним и отбыл в направлении Кассиса. Там я получил от него тёплое дружеское письмо, в котором он выразительно поведал, как много для него означала наша встреча. Свои мысли он иллюстрировал великолепным рисунком. Больше я никогда его не видел.
      
       1. Очевидно Синьяк имеет в виду Автопортрет с перевязанным ухом и трубкой.
      
      
       Фредерик Салль. Ван Гог поступает в приют для душевнобольных
       Арль - Сен-Реми, 8 мая 1889 года
      
       8 мая 1889 года Винсент добровольно поступил в приют Святого Павла, находившийся в окрестностях Сен-Реми, приблизительно в двадцати километрах от Арля. Художник отправился туда пешком, в сопровождении священника Фредерика Салля. В тот же день Салль написал письмо Тео.
      
       Наше путешествие в Сен-Реми прошло как нельзя лучше. Г-н Винсент был абсолютно спокоен и сам разъяснил директору заведения свою ситуацию, оценивая её трезво и объективно. Я оставался при нём до своего отбытия, и при прощании он выразил мне свою сердечную благодарность. Похоже, он вдруг осознал, что в приюте его ждёт совсем другая жизнь, и это растревожило его. Директор, господин Пейрон, заверил меня, что ему окажут наилучшую помощь и будут по возможности - насколько это позволит его состояние - обращаться с ним со всей добротой и пониманием.
      
      
       Тео Ван Гог. Брат предсказывает Винсенту успех
       Париж, 21 мая 1889 года
      
       Картины, написанные в Арле, Винсент отправил брату в Париж. Тео ответил ему письмом.
      
       Когда будешь писать, расскажи, как тебе живётся на новом месте. Как с тобой обращаются, достаточно ли еды, и какие люди тебя окружают. Удалось ли тебе уже изучить окрестности? Главное, не переутомляйся, лучше подожди, пока к тебе вернутся силы. Только тогда снова берись за работу.
       Несколько дней назад я получил от тебя очень важную посылку с прекрасными картинами! Наиболее значительны по моему мнению `Портрет Рулена', `Портрет Августины Рулен', маленький `Сеятель', полотно с деревом, `Младенец', `Звёздная ночь', `Подсолнухи' и `Стул с трубкой и табаком'. Первые две особенно замечательны. Я бы не назвал их красивыми, но в них есть что-то уникальное, приближающее нас к истине.
       Как понять, кто прав: мы или простые люди, покупающие гравюры с кричащими цветами? Или, если выразиться точнее: не достойны ли эти гравюры тех же эмоций, что и картины в музеях, которыми восхищаются напыщенные гордецы? Сейчас твои полотна излучают силу, которой вовсе нет в дешёвых пёстрых гравюрах. Пройдёт какое-то время, и их несомненно оценят. Если принять во внимание, что картины Писсаро, Гогена, Ренуара и Гийомена не продаются, то стоит даже радоваться, что публика и к тебе мало благосклонна. Те, кто сейчас в почёте, будут забыты, поскольку вскоре нас ждут перемены.
      
      
       Теофиль Пейрон. Отчёты о трудном пациенте
       Сен-Реми, 26 мая 1889 - 29 января 1890
      
       В период пребывания Винсента в приюте Святого Павла директор приюта, Теофиль Пейрон, регулярно посылал Тео короткие отчёты о состоянии пациента.
      
       Из письма от 26 мая 1889 года
       В начале его преследовали кошмарные сновидения, заметно нарушавшие его покой. Сейчас же он говорит, что они случаются гораздо реже и менее тяжелы. Поэтому он спит дольше и глубже, что важно для его выздоровления, и аппетит у него тоже повысился.
       С тех пор как он здесь, его состояние немного улучшилось, что даёт ему надежду на полное выздоровление.
       Он целый день рисует в саду и всегда держится спокойно. Я пообещал ему, что вскоре он сможет выходить за пределы дома, что даст ему больше сюжетов для работы.
       Вы спрашиваете меня о возможных последствиях его болезни, но я пока не в состоянии на это ответить. Допускаю лишь, что они могут быть весьма серьёзными, поскольку у меня есть причины предполагать, что его припадок был связан с эпилепсией. Если это и в самом деле так, то у нас есть все основания опасаться за его будущее.
      
       Из письма от 9 июня 1889 года
       Посылаю Вам квитанцию об оплате проживания господина Винсента и прочих расходов. Наряду с этим подтверждаю получение от Вас посылки с бумагой, красками, кистями и т.д., которых Ваш брат ждал с большим нетерпением. Наш больной идёт на поправку, с каждым днём ему немного лучше. С моего разрешения он выходит за пределы приюта, чтобы рисовать в чистом поле. Он работает с жадность и без устали. Написал уже несколько картин и собирается послать их Вам.
      
       Из письма от 9 июня 1889 года
       Пишу Вам, поскольку господин Винсент не может написать сам: с ним вновь случился приступ. Сообщаю, что Ваше заказное письмо и бумагу для рисования он получил.
       Самочувствие Вашего брата ухудшилось, он вновь полностью ушёл в себя. На прошлой неделе он выразил желание посетить Арль, чтобы увидеть некоторых своих знакомых. Два дня спустя его настиг припадок.
       Сейчас он не способен ни на какую работу и даже не может ответить на вопрос о том, как он себя чувствует. Произносит лишь бессвязные слова.
      
      
       Густав Албер Орье. Первое признание за границей
       Париж, конец января 1890 года
      
       C 18 января по 23 февраля 1890 года в Брюсселе, на седьмой выставке бельгийского художественного общества Les Vingt, были представлены шесть картин Ван Гога. Их заметил французский художественный критик Густав Альбер Орье. В своей статье в журнале Mercure de France он призвал общественность обратить внимание на эти работы, достойные по его мнению смой высокой оценки.
      
       Для его работ характерно прежде всего изобилие во всём, а именно избыток силы, чувств, чрезвычайная мощь изображения. Чёткой реалистичностью фигур, смелым упрощением форм, беспечной небрежностью, с которой он всюду насаждает солнце, могучею экспрессивностью рисунков и цветовых гамм, да и самыми, казалось бы, незначительными нюансами своей техники он проявляет себя, как человек сильный, мужественный, хотя иногда неотёсанный, наивный и уступчивый. И кроме того - о чём говорит его беззаботная склонность к преувеличению - он предстаёт личностью яркой, противником ханжества и мещанства, эдаким хмельным великаном, которому бы горы двигать, вместо того чтобы заниматься ничтожными земными делами, человеком с кипящим умом, который как вулкан заполняет своей лавой все уголки мира искусства, полубезумным гением, иногда одержимым, иногда чудаковатым и почти всегда окружённым феерическими видениями. Его чувства обострены до предела, благодаря чему он с особой, иногда даже болезненной силой замечает и ощущает то, что недоступно обычным смертным: таинственные скрытые линии, формы, магию теней и, особенно, цвета и свет. Реальность этой болезненно-чувствительной личности не имеет ничего общего с объективностью и прямотой его здоровых голландских предшественников в искусстве, хоть и некоторые из них были его учителями и наставниками. [...]
       В действительности Ван Гог - не только великий художник, опьянённый собственным искусством, красками и природой, а ещё и мечтатель - страстный, верующий, переполненный утопическими идеями. [...] Добьётся ли когда-нибудь признания этот дерзкий гигант с обострёнными, как у истеричной женщины, чувствами, просвещённой душой, не понятой в мире современного ничтожного искусства, услышит ли слова раскаяния от современников за несправедливое отношение, узнает ли счастье славы? Может быть, Винсент Ван Гог слишком прост и одновременно чересчур утончён для мелкобуржуазных душ своих соплеменников?
      
      
       Виллемина Ван Гог. Сестра восхищается работами Винсента
       Брюссель, февраль 1890 года
      
       31 января Йоханна, жена Тео Ван Гога, родила сына, получившего имя Виллем Винсент. Младшая сестра Тео и Винсента, Виллемина, навестила молодую семью в Париже. На обратном пути она посетила выставку Les Vingt в Брюсселе. В письме Тео она описывает свои впечатления.
      
       Только представь себе, как это выглядит. Одна из картин с подсолнухами висит так, что её видно уже при входе в зал, и невольно прямо к ней и идёшь... Обе картины с подсолнухами очень хороши. Также восхитителен `Виноградник' - какие краски! А как свеж `Плющ'! (1), мне он особенно понравился. На земле виден аронник и красные ягоды, очень оригинально изображённые им. Эти четыре полотна так притягивают своими красками, что остальные два я толком и не разглядела. Могу представить себе, что какой-нибудь критик при описании выставки даже не упомянет работы Винсента, обозначив их `и другие'.
       `Большие купальщицы' Сезанна сначала мне совсем не понравились, но постепенно я к ним привыкла, и сейчас, когда о них думаю, они кажутся мне красивыми. Они напоминают мне танцовщиц Дега и ещё египетских женщин: такие они значительные и элегантные.
       Ещё упомяну две скульптуры Родена: голову Иоанна Крестителя и склонённую бронзовую фигуру. В Иоанне чувствуется простота, сила, нежность и спокойствие - и это при том, что скульптура представляет собой лишь его голову!
       В гравюрах, а может, литографиях (точно не знаю) Одилона Редона (2) что-то есть, но я их плохо поняла. Если бы у меня было время, то я, возможно, смогла бы их оценить. Жаль, что у меня было так мало времени на выставку. Позже, пролистав каталог, мне захотелось вновь всё увидеть! [...]
       Перед самым уходом я повстречала Раппарда (3): он рассматривал `Купальщиц' Сезанна, покачивая при этом головой. Он основательно пополнел, но лицо его мало изменилось.
       Заканчиваю, потому что спешу по делам. Сердечный привет матушке и ещё раз спасибо за всё. Ваш мальчик такой милый!
       Целую всех. Вил.
      
       1. Виллемина имеет в виду картины `Красные виноградники в Арле' и `Каменная скамейка и плющ'.
       2. Одилон Редон - французский живописец, график, декоратор.
       3. (Уже упоминавшийся раннее) Антон Ван Раппард (1858-1992) - голландский художник, друг Винсента.
      
      
       Йозеф Якоб Исааксон. Первое упоминание в прессе
       Амстердам, 17 августа 1889 года
      
       Общепринято мнение, что первый положительный отзыв о работах Ван Гога в Нидерландах датируется апрелем 1890 года и принадлежит А.Л.Г. Обреену. Это не соответствует истине. Первым был художник Якоб Исааксон, опубликовавший в августе репортаж о Всемирной выставке в Париже. Работ Ван Гога на выставке не было, тем не менее Якобсон упоминает его имя
      
       Я знаю одного непревзойдённого пионера, который пока в одиночестве ищет свой путь. Его имя Винсент, и наши потомки ещё воздадут ему должное...
      
      
       Адрин Луи Герман Обреен. Первое признание на родине
       Париж, 4 апреля 1890 года
      
       20 марта 1890 года в Париже открылась шестая экспозиция Общества независимых художников. На ней были представлены десять картин Ван Гога. 4 апреля в газете `Nieuwe Rotterdamsche Courant' был опубликован репортаж парижского корреспондента издания Адрина Обреена об этой выставке.
      
       [...] Среди прочих там выставлены картины нашего соотечественника Винсента Ван Гога, чьи поклонники считают его лучшим представителем новейшего искусства. Этот почётный титул он заслужил во многих отношениях. Свои ландшафты он изображает не точечными мазками, а полосками размером приблизительно с фалангу пальца. Если его картины рассматривать с близкого расстояния, то увидишь лишь непонятное нагромождение. Но стоит отойти на несколько шагов, как деревья, облака и мостовые приобретают формы, которые не замечаешь при первом беглом осмотре. Такой стиль и в самом деле является последним словом искусства абсурда. И всё же в нём что-то есть. Возможно, эта манера покажется грубой и недоработанной, но думаю, что автор не станет хвалиться тем, что работает в белых шёлковых перчатках. Брат художника, господин Ван Гог, торговец художественными ценностями, покровительствует новаторам с Монмартра. В основном именно благодаря его неустанным усилиям имена Моне, Писсаро и Рафаэлли получили известность, и их картины нашли своих покупателей. [...]
      
      
       Теофиль Пейрон. Заключение врача
       Сен-Реми, 16 мая 1890 года
      
       16 мая 1890 года Винсент покинул приют Сен-Реми. Несмотря на серьёзные обострения болезни в феврале и марте, художник сам принял решение уйти. В день его выписки директор лечебницы внёс в медицинское досье Винсента следующую запись.
      
       Большую часть времени пациент спокоен. Во время пребывания в приюте с ним неоднократно случались припадки, продолжавшиеся от двух недель до месяца. Сопровождались они сильнейшими кошмарами. Несколько раз больной пытался отравиться: то своими красками, то керосином, который стащил у слуги, когда тот заправлял лампы. Последний припадок, длившийся два месяца, произошёл после посещения пациентом Арля. Между приступами настроение больного было ровным. Он много и с воодушевлением занимался живописью. Сегодня он попросил выписать его, чтобы переехать на север Франции, поскольку надеется, что тамошний климат более благоприятен для него.
      
      
       Йоханна Ван Гог-Бонгер. Винсент знакомится с женой брата и маленьким племяннком
       Париж, 17-19 мая 1890 года
      
       16 мая 1890 года Винсент отправился в Париж, где впервые увидел свою невестку и племянника Винсента Виллема, родившегося 31 января. Пробыв у родных несколько дней, он отбыл в деревню Овер-сюр-Уаз, лежащую на северо-западе от Парижа, на расстоянии 35 км.
      
       Уже давно Тео занимался поиском подходящего места проживания для Винсента. Он полагал, что тот должен жить на природе, недалеко от Парижа, под присмотром опытного медика, с которым мог бы подружиться. И такой человек нашёлся: доктор Гаше, друг Сезанна, Писсарро и других импрессионистов. Он живёт в Овер-сюр-Уазе, куда от Парижа по железной дороге всего час пути. Вот Винсент и поехал туда, намереваясь по дороге заехать к нам и остаться у нас несколько дней. Он прислал телеграмму из Тараскона, что проведёт ночь в поезде, а утром, около десяти, прибудет на вокзал. Тео так волновался, что не спал всю ночь. Он опасался, что с братом что-то случится в дороге: ведь тот едва оправился от тяжелейшего психического кризиса, однако не хотел, чтобы в пути его кто-то сопровождал.
       В день приезда Винсента мы оба продолжали нервничать, и вот наконец Тео поехал встречать брата. Расстояние от Лионского вокзала до площади Пигаль немалое, но их не было целую вечность. Я уже места себе не находила, но тут увидела приближавшийся к площади открытый фиакр. Оба седока излучали радость, они смеялись, кивая мне и махая руками. Спустя мгновение Винсент стоял передо мной.
       Он отнюдь не выглядел тяжелобольным, как я ожидала. Я увидела крепкого широкоплечего мужчину с румянцем на щеках и весёлым взглядом. От его фигуры исходили решительность и уверенность. Если сравнивать его настоящий облик с автопортретами, то более всего он походил на автопортрет перед мольбертом. Очевидно, в его состоянии произошёл очередной тотальный поворот, который господин Салль к своему удивлению наблюдал ещё в Арле. "Он совершенно здоров, - невольно подумала я, - здоровее, чем мой муж".
       Тео повёл его в спальню, где стояла колыбель с нашим малышом, которого мы назвали Винсентом. Братья молча смотрели на спящего ребёнка, на глазах у обоих выступили слёзы. Потом Винсент повернулся ко мне и сказал, улыбаясь и указывая на простое вязаное одеяльце в колыбели: "Не советую заворачивать его в кружева, сестрёнка".
       Он пробыл у нас три дня и всё время оставался радостным и бодрым. О лечебнице в Сен-Реми ни разу не упомянул. Он сам покупал для себя маслины, которые привык есть ежедневно и настаивал, чтобы и мы их попробовали. Первым утром он встал очень рано, чтобы рассмотреть свои картины, которые были развешены по всем стенам нашей квартиры. В спальне висели `Виноградники', в столовой над камином - `Едоки картофеля', в гостиной (наша уютная гостиная была слишком мала, чтобы называться салоном) `Вид на Арль' и `Ночь над Роной'. Кроме того, к неудовольствию нашей домработницы, всюду - под кроватью, под диваном, под шкафами и в комнате для гостей - лежали стопы полотен без рамок. Винсент разбирал их, выкладывал каждую на пол и внимательно изучал.
       К нам часто приходили посетители, что мешало Винсенту. Он быстро понял, что парижские шум и сутолока ему не на пользу. Они не позволяли ему спокойно работать, что было для него чрезвычайно важно.
       21 мая он отбыл в Овер под покровительство доктора Гаше, чья преданность и дружба станут для него большой опорой в последние месяцы его жизни. Мы пообещали в ближайшее время навестить его, и он сам собирался скоро вновь приехать к нам и написать наши портреты.
      
      
       Приезд в Овер
       Поль Гаше-младший, Овер-сюр-Уаз, 20 мая 1890 года
      
       20 мая 1890 года Винсент приехал в Овер-сюр-Уаз, где - благодаря хлопотам Люсьена Писсаро - над ним взял шефство доктор Поль Гаше. Последний (будучи вдовцом) проживал в Овере с двадцатилетней дочерью Маргаритой и семнадцатилетним сыном Полем. Гаше обладал гигантской художественной коллекцией, а также сам писал картины под псевдонимом Поль ван Рэйсел.
      
       В день приезда Винсента стояла прекрасная погода. Несмотря на жару он явился без головного убора, держа однако в руках лёгкую соломенную шляпу, которая вряд ли смогла бы защитить его от солнца. Он поднялся по лестнице, насчитывавшей двадцать две ступени, на террасу, ведущую в сад. Потом оглянулся, чтобы взглянуть на открывшийся вид и произнёс `O!', выразив своё неподдельное восхищение.
       Доктор был в тот момент занят, и гостя провели в маленькую комнатку на первом этаже. Ставни были открыты наполовину, пропуская лишь узкую полосу света. Но этой полоски было достаточно, чтобы осветить голову Винсента. Таким образом его рыжие волосы и плохо побритый подбородок оказались в центре светло-оранжевого ореола. Это была неповторимая картина! Только он сам смог бы изобразить свою голову и силуэт, словно пронзённые искрами света. Я же пишу об этом как об обыденном эпизоде, не очень важном и не имевшем последствий...
      
       В задней части комнаты царила полная тьма, поэтому он не мог разглядеть великолепную картину Сезанна `Натюрморт с медальоном Филиппа Солари'. Винсент произвёл на меня спокойное впечатление. Глядя на него, я бы не сказал, что он болен. Он откровенно, хотя и коротко, описал доктору Гаше своё положение и причины появления в Овере. В ответ тот приободрил его и посоветовал спокойно приступить к работе, стараясь не думать о болезни. Доктор не прописал никаких лекарств, наказал лишь нормально питаться: просто и полезно. Он порекомендовал Винсенту поселиться на постоялом двору Сент-Обен. И проводил гостя до вокзала, объяснив дальнейшую дорогу. Однако художник провёл в Сент-Обене всего одну ночь, посчитав для себя невозможным платить шесть франков в сутки. Он нашёл другое жильё: пансион Артура Густава Раву напротив здания мэрии, где плата составляла три с половиной франка.
      
       Как уже упоминалось, доктор не прописал Винсенту медикаментов, полагая, что здоровый образ жизни и работа окажут на него благоприятное воздействие, помогут ему восстановить душевный покой. Но каким образом можно было заставить его жить спокойно и размеренно? Это никак не сочеталось со свободным и неорганизованным образом жизни художника.
       Несколько дней спустя Винсент пришёл к нам обедать. Это было воскресенье, 25 мая, первый день Троицы. Говорили обо всём: об искусстве, о художниках, о прошлом... А также подробно и серьёзно обсудили планы на будущее. Оживлённо беседовали о гравюрах. Винсент восхищался гравюрами Сезанна и Гийомена. Гаше подарил ему медную пластину и гравировальную иглу и сам предложил себя в качестве модели. Так появился `Мужчина с трубкой'.
      
      
       Йоханна Ван Гог-Бонгер. Счастливый день в Овере
       Овер-сюр-Уаз, 8 июня 1890 года
      
       Тео и его жена Йоханна были рады узнать, что Винсент благополучно обосновался в Овере и подружился с доктором Гаше и его семьёй. Теперь они могли меньше волноваться за него.
      
       Дом доктора был заполнен картинами и разного рода антиквариатом. В комнатах царил полумрак, поскольку ставни были лишь слегка приоткрыты, что не позволяло хорошо рассмотреть его коллекцию. Перед домом был разбит великолепный сад, по которому прогуливались куры, утки, индюки и павлины в сопровождении четырёх или пяти котов. Несомненно, это было обиталище человека со странностями, обладавшего впрочем хорошим вкусом. В Овере доктор практиковал немного. В основном он работал в Париже, где несколько дней в неделю принимал пациентов. Остальное время писал картины и трудился над гравюрами. Его ателье напоминало мастерскую средневекового алхимика...
       Примерно 10 июня мы получили от Винсента приглашение провести всей семьёй день в Овере. Он встретил нас на вокзале и тут же вручил нашему сыну птичье гнездо в подарок. Он настоял на том, что сам будет нести ребёнка. Кроме того он непременно хотел показать ему всех животных доктора Гаше и остановился лишь, когда малыш раскраснелся и раскричался, испуганный криком петуха. Винсент же весело рассмеялся, явно гордясь тем, что познакомил своего племянника с миром животных.
       Мы пообедали в саду, после чего долго гуляли. День прошёл радостно, мирно и спокойно. Никто из нас не мог представить себе, что спустя всего несколько недель произойдёт трагедия, навсегда лишавшая нас счастья.
      
      
       Йоханна Ван Гог-Бонгер. Винсент навещает семью брата в Париже
       Париж, 6 июля 1890 года
      
       В первые дни июля Винсент приехал в Париж. Он застал нас в хлопотах и волнениях. Малыш болел, и мы очень беспокоились за него. У Тео были неприятности по службе, и он задумывался о том, чтобы оставить фирму Гупиль и начать собственное дело.
       Присутствие Винсента лишь прибавило забот. Помещение, где мы - из-за планов переезда в более просторную квартиру - хранили его картины, он объявил неподходящим.
       Кроме того к нему часто наведывались гости, среди прочих Орье, недавно опубликовавший свою восторженную статью о нём. Теперь он, вместе с Винсентом, рассматривал его картины. Зашёл и Тулуз-Лотрек и остался у нас обедать. Они с Винсентом весело потешались над гробовщиком, которого повстречали на лестнице. Собирался зайти и Гийомен, но Винсент так и не дождался его визита. Им вдруг овладели тревога и бесконечная усталость, и он поспешно уехал обратно в Овер. Его последние письма и работы свидетельствовали о приближавшемся душевном нездоровье. [...]
       "Только бы на него не навалилась меланхолии и он сумел бы справиться с кризисом... Ведь всё шло так хорошо", - писал мне Тео 20 июля. К тому времени он доставил меня с ребёнком в Голландию, сам же вернулся в Париж и приступил к своим обязанностям на фирме. Но расставались мы ненадолго, поскольку приближался срок его отпуска. 25 июля он написал мне: "Я вновь получил от Винсента письмо, из которого ничего не понял. Будет ли он когда-то счастлив? Ведь он, как никто другой, этого достоин".
      
      
       Йоханна Ван Гог-Бонгер. Тео срочно выезжает в Овер
       Париж,28 июля 1890 года
      
       27 июля Винсент выстрелили себе в грудь. Узнав, что он опасно ранен, доктор Гаше посчитал необходимым оповестить об этом Тео. Однако Винсент отказался дать ему адрес брата. Тогда Гаше попросил нидерландского художника Антона Хиршига поехать в Париж и доставить письмо по служебному адресу Тео.
      
       [...] В тот же вечер [27 июля 1890 года] доктор Гаше написал Тео следующую записку:    
       "Страшно сожалею, что приходится Вас беспокоить. Однако считаю своим долгом немедленно оповестить Вас о случившимся. Сегодня, в воскресенье, в девять вечера, меня вызвали к Вашему брату, пожелавшему срочно видеть меня. Он ранил себя... Не зная Вашего адреса, который он отказался мне дать, я посылаю это письмо в галерею Гупиль".
       Тео получил записку лишь следующим утром и сразу выехал в Овер. Он написал мне: "Сегодня из Овера приехал один голландский художник и вручил мне письмо от доктора Гаше. Тот просил меня немедленно приехать в Овер, поскольку с Винсентом случилось несчастье. Я тут же отбыл туда, оставив все дела, и застал Винсента в лучшем состоянии, чем ожидал. Не сообщаю тебе подробностей, которые весьма печальны... Хочу лишь предупредить тебя, дорогая, что речь шла об опасности для жизни. Он был рад моему появлению, и сейчас я почти неотлучно при нём. Бедняга, он испытал мало счастья и уже оставил все иллюзии. Ему так трудно и одиноко. Он спросил о тебе и ребёнке и сказал, что ты не знаешь, как много в жизни горя. Ах, если бы мы могли помочь ему найти силы... Не беспокойся, ведь мы и прежде нередко теряли надежду, после чего он снова удивлял докторов своим быстрым восстановлением... ".
      
      
       Тео Ван Гог. Смерть Винсента
       Овер-сюр-Уаз, из письма жене, 29 июля 1890 года
      
       По прибытии в Овер я ещё застал его живым. Не буду писать подробно, поскольку вскоре смогу всё тебе рассказать. В последние минуты он сказал: именно так я и хотел уйти. Всё произошло быстро, и теперь он нашёл покой, который не мог приобрести на земле. Оба врача были на высоте. Доктор Гаше позвал ещё местного лекаря, поскольку не доверял самому себе. Но в итоге только он сам, Гаше, и пытался помочь больному. А потом он постоянно был при мне, проявляя необыкновенную сердечность. Так же поступали другие.
      
       Следующим утром приехали восемь друзей из Парижа. Пришли также прочти все художники Овера. На стенах комнаты, где стоял гроб, были развешаны его картины. Было много букетов и венков. Первым принёс цветы доктор Гаше: любимые подсолнухи Винсента. Перед похоронами нужно было много сделать и уладить. Но вот приготовления завершились, оставалось лишь ждать. Последний час ожидания был особенно мучительным.
      
       Мы похоронили его под ярким солнцем, на кладбище, окружённом пшеничным полем. Это кладбище не имеет тех изъянов, которые свойственны парижским кладбищам. Доктор Гаше произнёс замечательную речь, за что я в нескольких словах поблагодарил его. На этом всё и кончилось. Вечером того же дня я уехал. Вокруг себя я ощущаю полнейшую пустоту. Всё напоминает о нём, и мне его ужасно не хватает.
      
      
       Андрис Бонгер. Похороны Ван Гога
       Овер-сюр-Уаз, 30 июля 1890 года
      
       Тридцать лет после смерти Ван Гога французский писатель и художественный критик Гюстав Кокио приступил к написанию его биографии. Он обратился к Андрису Бонгеру, другу Винсента и брату Йоханны, с просьбой рассказать всё, что он помнит о похоронах художника.
      
       Был солнечный и необыкновенно жаркий день. Точное время забыл, но думаю, что полдень как раз миновал. В комнате, где стоял гроб, висели картины Винсента. Перед церемонией мы пообедали в пансионе Раву, во время еды все молчали. Потом пошли на кладбище, Тео и я во главе процессии. Мы оба бросили на гроб горсть земли. Доктор Гаше произнёс короткую речь, на что Тео ответил словами, которые я в точности запомнил: "Господа, выражаю Вам свою искреннюю благодарность, сам же я не в состоянии выступить".
       Не могу сказать, кто именно присутствовал на церемонии. Кажется, было не более двенадцати друзей и несколько местных жителей, которые пришли по просьбе доктора Гаше. Из присутствующих помню Тангу, Эмиля Бернара, Шарля Лаваля (друга Гогена), и Антона Хиршига. Был также Ван дер Фалк из Овера и мадемуазель Месдаг, позже ставшая его женой.
      
      
       Эмиль Бернар. Как хоронили Винсента
       Овер-сюр-Уаз, 30 июля 1890 года, из письма Альберу Орье
      
       Уже четыре дня как не стало нашего друга Винсента (1). Наверно, Вы догадались, что это было самоубийство. В воскресенье утром он вышел из дома, направился в поле и там выстрелил в себя.
       В среду 30 июля, около десяти утра я вместе с Шарлем Лавалем (2) приехал в Овер. В доме был Теодор Ван Гог, его брат, а также Танги и доктор Гаше. Гроб уже закрыли. Я прибыл слишком поздно и не смог увидеть его. Последний раз я видел его три года назад, тогда он был полон всевозможных планов и проектов...
      
       На стенах комнаты, где он лежал, были развешаны его последние картины. Они окружали его подобно ореолу. Гроб был драпирован простой белой тканью и покрыт массой цветов, в том числе подсолнухами, которые он так любил, а также георгинами и другими жёлтыми цветами. Это был его любимый цвет, символ света, к которому он так стремился - как человек и как художник. Здесь же, рядом с гробом, лежали его мольберт, складной стул и кисти.
       Пришло много людей и прежде всего художники, среди которых был и Люсьен Писсарро (3). Присутствовали и местные жители, которые знали его, пусть и немного: возможно, видели его всего один или два раза. Но несомненно любили его, потом что он был таким добрым и отзывчивым... В три часа друзья подняли гроб и понесли к катафалку. Некоторые плакали. Теодор Ван Гог, его брат, который всегда был ему опорой и поддержкой, рыдал безудержно.
       Жара стояла невыносимая. Мы поднялись на холм и пошли дальше за гробом, беседуя по дороге о Винсенте, о том, как много он сделал для искусства, о грандиозных проектах, которыми он был одержим, и о том, как он был добр ко всем нам. Так мы дошли до маленького кладбища при церкви со множеством свежих надгробий. Кладбище лежало на холмах, и с них открывался вид на засеянные поля на фоне беспредельного голубого неба, которое он тоже, наверно, любил. И вот гроб опустили в могилу. Думаю, что он сам не стал бы плакать в этот момент. Такой день несомненно привёл бы его в восторг, и мы невольно подумали, что он мог ещё быть счастлив.
       Господин Гаше взял слово, он хотел коротко описать жизненный путь Винсента. Однако и он плакал, из-за чего его речь была сумбурной и невнятной. Он отметил, что сам особенно симпатизировал Винсенту, хоть и знал его коротко. Напомнил о стремлениях Винсента, о его возвышенных целях. "Он, - сказал Гаше, был честным человеком и великим художником, и у него были в жизни лишь две цели: бескорыстное служение людям и искусству. Именно искусство он ставил превыше всего, и оно сделает его бессмертным".
       Потом мы покинули кладбище. Теодор был совершенно сломлен горем.
      
       1. Ошибка: Ван Гог умер 29 тюля 1890 года и был похоронен на следующий день.
       2. Шарль Лаваль (Charles Laval, 1862-1894) - французский художник.
       3. Люсьен Писсарро (1863-1944) - французский и английский художник и график. Сын знаменитого художника-импрессиониста Камиля Писсарро.
      
      
       Тео Ван Гог. Старые письма Винсента
       Лейден приблизительно 10 августа 1890 года, из письма Полю Гаше
      
       Несколько дней спустя после похорон Винсента Тео вместе с женой приехал в Лейден, чтобы увидеться с матерью и сестрой Виллеминой.
      
       После разговора с матерью мне стало несколько легче. Я узнал от неё много подробностей о Винсенте. И мы нашли пачку его писем ко мне в период с 1873 по 1877 годы. Перечитав некоторые из них, я был глубоко тронут. В то время его занимало богословие, и он писал мне об этом. По этим письмам можно проследить, как он шёл к тому, чтобы стать художником. И понять, что иного выбора у него не было. Большая часть писем написана на голландском, я переведу несколько из них, чтобы Вы получили представление об их содержании. Среди прочего он описывает свою жизнь в Париже, что Вас, вероятно, заинтересует.
       Я собираюсь сразу по возвращении в Париж поговорить с Дюраном-Рюэлем (1) о возможной экспозиции картин Винсента в одной из его галерей. Раннее, вернувшись из Овера, я распорядился развесить его картины, чтобы те, кому они интересны, могли прийти и посмотреть на них. Я услышал много похвальных отзывов, а некоторые ещё прибавляли, что видят в нём гения.
       Хочу передать Вам слова признательности моей матери, которой трудно самой высказать их по-французски. Она необыкновенно благодарна Вам за всё, что Вы сделали для её несчастного сына, за то, что Вы проявили столько доброты и преданности, как будто были его близким родственником.
       После моего рассказа о последних днях и часах Винсента и о его погребении она была под впечатлением от сопереживания и доброты, которые Вы проявили по отношению ко мне.
      
       1. Поль Дюран-Рюэль (1831 - 1922) французский коллекционер, симпатизировавший импрессионистам.
      
      
       Выставка Винсента в доме Тео
       Эмиль Бернар, Париж, сентябрь 1890 год
      
       В середине сентября 1890 года Тео с семьёй переселился в более просторную квартиру, расположенную в том же доме, что и прежняя. Тео отправил Эмилю Бернару письмо с просьбой помочь ему развесить картины Винсента
      
       Я ответил Теодору утвердительно и в субботу пришёл к нему. Он предоставил всю работу мне, и я быстро с ней справился. Квартира стала похожа на музей: полотна висели всюду, ни одного уголка на стенах я не оставил пустым. Мне казалось, что сам Винсент напутствовал меня. Я вспоминал слова, часто повторяемые в его письмах: пусть картина запоёт благодаря близости другой картины, расположи жёлтое рядом с синим, зелёное рядом с красным и т.д. [...]. Я так и поступил. В результате зелёная `Колыбельная' (1) красовалась между жёлтыми и оранжевыми `Подсолнухами' как деревенская мадонна между двумя канделябрами.
       Когда всё было готово, я подумал, что вид из окна на улицу нарушает интимную сферу экспозиции, посвящённой нашему умершему другу. Поэтому на рамы окна я повесил его работы: `Сеятель', `Пастух' и `Стога сена', выражавшие любовь Винсента к сельской местности.
      
       1. Бернар имеет в виду портрет Августины Рулен.
      
      
       Фредерик Ван Эден. Признание на родине
       Буссум, 25 ноября 1890 года
      
       Осенью 1890 года знаменитый нидерландский писатель и медик Фредерик Ван Эден приехал в Париж, где среди прочено навестил тяжело больного Тео Ван Гога. В его доме он впервые увидел картины Винсента. Спустя несколько недель он опубликовал блестящую статью в журнале `De Nieuwe Gids'.
      
       Никакой критики и оценок. Лишь впечатления и эмоции имеют смысл, поскольку речь идёт о почти неизвестном, но гениальном голландском художнике, умершем несколько месяцев тому назад. Я решился написать о Ван Гоге, потому что сам я - не художник и поэтому воспринимаю его прямо и непредвзято. Именно поэтому его искусство глубже трогает меня, чем профессионалов, которые наверняка осуждают его за пренебрежение теми или иными правилами.
      
       Ван Гогу будет нелегко найти признание. Широкая публика высмеивает его: так она всегда относилась ко всему новому и необычному в искусстве. Что касается его маститых коллег, они не могут не понимать его значения и гениальности, однако лишь пожимают плечами, называя его работы больными, преувеличенными и неудавшимися. Я же, отнюдь не знаток современного искусства, часто нуждающийся в разъяснениях, глубоко - как никогда в жизни - потрясён картинами Ван Гога. Возможно, точность исполнения и законы тональности для меня менее важны, чем для профессионалов: я лишь спрашиваю себя, красиво ли то, что я вижу. А те работы показались мне прекрасными, о такими прекрасными! И никакие рассуждения критиков не изменят моего мнения. [...]
       Как могло случиться, что полотна Ван Гога с необыкновенной скоростью и силой заворожили меня - так, что они постоянно занимают мои мысли, и я всюду вижу его цвета и линии? А также удивляюсь и восхищаюсь тем, на что раньше почти не обращал внимания.
       Винсент (так он подписывает все свои картины) использует яркие, живые краски. Совсем не те, мягкие, тонко оттенённые цвета известных современных голландских живописцев: такие как светло серый или нежный ультрамариновый или приглушённую охру. Нет, его цвета живые и мощные: насыщенный зелёный, чистый красный, интенсивный фиолетовый, тёмный кобальтовый синий и прежде всего жёлтый, ярко-жёлтый, резко-жёлтый - полотна, наполненные только сверкающим, подавляющим и беспощадным жёлтым.
       Это меня всегда влекло, но до знакомства с искусством Винсента я не осознавал силы этого влечения. Подобная страсть к разноцветице может показаться примитивной. Но может, она как раз говорит об утончённом вкусе?
      
       "Голландские художники боятся рисковать, - говорил Ван Гог, - они не решаются нанести краски на полотно". Но я думаю, что слово "не решаются" здесь не совсем верно. Голландские крестьянки носят и сейчас зелёные и фиолетовые платья. Такие цвета обычно называют кричащими, и они в самом деле откровенно кричат. Наш народ потерял чувство вкуса к естественным цветам. Их использование в живописи непросто и опасно, поэтому требует смелости. Тот, кто применяет их неправильно, рискует создать нечто уродливое, и шанс на неудачу при этом гораздо больше, чем при применении светлых и приглушённых цветов.
       Я считаю, что Ван Гог обращался с красками виртуозно и уверенно. Я привёл бы такое сравнение: мы слышим, что кто-то поёт громко, причём, без фальши. В начале мы чувствуем себя неловко, поскольку привыкли считать громкое пение некрасивым и показным. Но по мере того как мы вслушиваемся, ощущение неловкости исчезает, и мы всё больше радуемся сильным звукам. Именно так я радуюсь живым и ярким краскам.
       Ван Гог имел склонность к сильным преувеличениям. Иногда он изображал кроваво-красные деревья, ярко-зелёный воздух и жёлтые, как шафран, лица. В жизни я подобное никогда не видел и тем не менее понимаю это. Увидев его картины, я потом и сам обнаружил вокруг себя краски, которых раньше никогда не замечал: он передал квинтэссенцию цвета, cкрытую для окружающих. Он изображал вечерний воздух зелёным, землю - фиолетовой. И это красиво: два насыщенные цвета рядом, зелёный и фиолетовый. Красиво, потому что верно. [...] Некоторые из его работ произвели на меня такое сильное впечатление, что в точности запечатлелись в моей памяти, и воспоминания о них наполняют меня радостью. [...] Вот юное абрикосовое дерево, изображённое в середине полотна. Казалось бы, что особенного? Но в нём - всё.
      
       Винсент искал, но так и не нашёл. Так говорил он сам. Но он сделал достаточно: он дал нам понять, что он ищет, и как велика его цель. Он искал, как это делали до него лишь два или три наших соотечественника. Искал как, возможно, никто из нас: в одиночестве, упорно и вдохновенно, не отступая, не заботясь о мнении окружающих, не думая о судьбе своих работ и даже о собственном будущем. Поэтому я не могу не высказать своего благоволения перед ним. Не чудо ли, что он появился именно в наше время, в нашей маленькой, равниной, неприметной и меркантильной стране? Не принадлежит ли он к тому бессмертному и благородному племени, представителей которого необразованные люди зовут безумными, а более просвещённые - святыми?
      
      
       Йоханна Ван Гог - Бонгер. Письма Винсента
       Буссум/Амстердам, февраль-март 1892 года
      
       Тео Ван Гог скончался 25 января 1891 года от последствий плохо залеченного сифилиса. После его смерти Йоханна, проживавшая тогда в Париже, вернулась с годовалым сыном в Нидерланды. Она обосновалась в Буссеме, где открыла пансион. В начале 1892 года она наконец смогла найти время для изучения наследия Винсента и Тео. Свои впечатления она описала в дневнике.
      
       Буссем, 24 февраля 1892 года
       Сегодня принимала двух посетителей: художники Веркаде (1) и Серюзье (2). Последний - парижанин. Как приятно было поговорить с ним по-французски! Это вызвало воспоминания о счастливых парижских днях... Оба в восхищении от картин Винсента. Было несколько непривычно слушать их похвальные отзывы: в Голландии Винсента мало знают. Молодой восторженный Веркаде - настоящий голландец. Он показался мне добрым, и я подумала, что и Тео был таким в юности.
       Завтра состоится экспозиция рисунков Винсента. Я полна ожиданий, и меня наполняет чувство гигантского триумфа. Наконец-то наступил момент признания, ведь его картины нравятся людям. Я непременно пойду на экспозицию, чтобы понаблюдать за зрителями, услышать, что они говорят. Я и сама буду рада поговорить с людьми. Почти все придут, в том числе Ван Эден с Мартой. Не знаю будут ли Ян и Анна (3), очень надеюсь, что да. Я не успокоюсь, пока не узнаю, что и Ян оценил работы Винсента.
       Я так рада, что наконец купила эту тетрадь, и что у меня появилось время для дневника. У меня накопилось много жизненных впечатлений и переживаний, о которых хотелось бы рассказать, но лень или несобранность часто удерживают меня... Например, моя жизнь в Буссеме несомненно достойна описания. Когда я оказалась здесь и увидела цветущие фруктовые деревья, то сразу подумала о Винсенте: наверно, он почувствовал то же самое, приехав весной в Прованс.
      
       1. Веркаде (Jan Verkade, 1868 -1946) - голландский художник
       2. Серюзье (Paul SИrusier (1864 -1927) - французский художник
       3. Марта - жена Фредерика Ван Эден. Ян и Анна: художник Ян Питер Вет и его жена.
      
       3 мая 1892 года
       Сегодня была в Амстердаме у Висселинга (1), и это было замечательно. Галерея напомнила мне залы Тео на бульваре Монмартр. Обстановка была, правда, поскромнее, но экспонаты не обманули моих ожиданий. Небольшая картина Коро: мельница на холме, великолепные деревья Монтичелли, `Мать и детя' Нойхуза, холодные натюрморты Валлона, мрачный великолепный Брейтнер... Я ещё никогда не видела столько прекрасных картин, представленных одновременно. Я взяла с собой одну работу Винсента, маленькую, но замечательную. Я показала её, и меня попросили принести ещё. Это победа! Я была так рада, что несколько дней меня переполняло счастье. Когда я днём, вместе с сыном, вернулась в Буссем, то невольно залюбовалась прекрасным небом. Золотые лучи солнца пробивались здесь и там сквозь белые смутные облака. Казалось, что Тео подаёт мне знак: он радуется вместе со мной, что его брат получил признание!
       1. Элберт Ян ван Висселинг - голландский торговец картинами, коллега Тео.
      
       6 марта 1892 года
       Последние дни всё свободное время я посвящаю письмам Винсента. Я долго откладывала эту работу, но теперь стараюсь возвращаться к ней регулярно, пусть и не так ревностно как в начале, когда я засиживалась до глубокой ночи. Подобное я не могу больше себе позволить, поскольку моя основная задача: оставаться здоровой и бодрой ради воспитания сына.
       Я полностью погружена в мир Тео и Винсента, их бесконечную, нежную и живую связь. Они так глубоко чувствовали и понимали друг друга... При этом Винсент был зависим от Тео, пусть и Тео никогда не намекал ему на это. Но Винсент сам переживал из-за этого, что отражалось в его письмах: в них ощущается отчаяние, мне тяжело их читать. Ах мой милый любимый Тео, при чтении каждой строки и каждого слова я думаю о тебе. За то короткое время, что мы были вместе, ты стал частью меня. Ты и сейчас со мной. И пока наши души едины, всё будет хорошо со мной и нашим ребёнком.
       Кто напишет книгу о Винсенте?
      
      
       Амброаз Воллар. Спекулянт в убытке
       Париж, 1895 год
      
       Французский коллекционер и меценат Амброаз Воллар был приверженцем новых течений в искусстве. Благодаря ему в 1894-1895 годах получили известность Мане, Ренуар и Дега. 14 июня 1895 года Воллар открыл большую галерею на улице Лафайет в Париже.
      
       Моя галерея располагалась в доме номер шесть, рядом с бульварами. Первую выставку я посвятил Ван Гогу: на ней были представлены более шестидесяти его - до тех пор неизвестных - акварелей и рисунков. На тот момент это была самая обширная экспозиция его работ. Цена наиболее значительных картин, таких как, например, `Маковое поле', составляла не более 500 франков. Публика не выразила особого энтузиазма: наверно, момент для этого ещё не наступил. Припоминаю одну супружескую пару, проявлявшую явный интерес к некоторым экспонатам. Я стал наблюдать за ними. Мужчина взял жену под руку и сказал: "Вот, ты всё уверяешь, что моя живопись вызывает боль в глазах. А что ты скажешь об этом?". В тот момент они стояли перед двумя автопортретами с перевязанным ухом. "Почему он так себя изобразил?" - спросили они меня. "Это было после того, как он отрезал себе ухо," - ответил я. И поскольку на их лицах выразилось крайнее удивление, я продолжил: "Да, так говорят люди... Однажды Ван Гог вернулся домой после дня, проведённого в обществе дам сомнительного поведения. Открыл Библию наугад и наткнулся на пассаж, в котором говорится, что если один из ваших органов вводит вас в соблазн, то надо отрезать его и бросить в огонь. Ван Гог решил, что это имеет прямое отношение к нему, схватил нож для бритья и...". "Отрезал себе ухо!" - вскрикнула дама. "И потом бросил его в огонь?" - спросил её супруг. "Нет, - продолжил я, - он отнёс свёрток девицам, у которых был накануне. Вручил его служанке и попросил передать мадам Мари".
      
       Вспоминаю ещё одного посетителя, который приходил ежедневно под вечер. Сначала он бросал взгляд на Алискамп (2), выставленный на витрине, потом заходил внутрь и обходил всю выставку. Постепенно он разговорился, и главном образом о `Маковом поле': картина явно не отпускала его. Однажды он не явился в обычное время. Я увидел его лишь неделю спустя.
       "Я долго не приходил из-за родов моей жены," - разъяснил он. "У нас родилась дочь. Мы уже сейчас озабочены её будущим, поэтому решили начать копить на её приданное, приобретая вещи, ценность которых со временем будет расти. Картины, например... Я вижу, что `Маковое поле' уже продано. Если бы у меня было достаточно денег, это полотно уже давно висело бы у меня в доме. Но поймите, я несу моральную ответственность. Мой кузен из Парижа - учитель рисования, и я хочу обратиться к нему за советом, прежде чем что-то приобрести".
       Несколько дней он не появлялся, а потом опять пришёл с папкой под мышкой. "Дело сделано, - объявил он - здесь приданное моего ребёнка". Он открыл папку и показал мне `Фантазию' Детайля (1). "Мой кузен приобрёл эту акварель за 15 тысяч франков. Через двадцать лет цена ей будет не меньше ста тысяч". Я не стал возражать ему.
       Двадцать пять лет спустя я вновь увидел его в своей галерее, в его руках была та самая акварель. "Пришло время сбыть её, - сказал посетитель, - моя дочь собирается замуж. Я спросил гостя, припоминает ли он `Маковое поле' Ваг Гога, которое ему когда-то так понравилось. "Ещё бы не помнить, вскричал он, - к счастью, я тогда сумел себя обуздать. Вряд ли мне удалось бы продать его с выгодой..."
       - Однако любезный друг, Вы бы получили за неё больше трёхсот тысяч франков.
       - О... А что же с Детайлем?
       - Ах, Ваш Детайль! Его картина `Битва при Юненге', считавшаяся его лучшим произведением, сейчас лежит на чердаке музея в Люксембурге.
      
       Однажды Ренуар, зашедший в мою галерею, стал рассматривать рисунки Винсента с изображением крестьян за работой. "Должен признаться, что я не в восторге от картин Ван Гога: в них присутствует некоторая экзотика, что я плохо переношу", - сказал он. "Другое дело - его рисунки с деревенскими жителями. Милле перед ним явно проигрывает".
      
       1. Алискамп - римский некрополь , расположенный неподалеку от стен старой части Арля.
       2. Батист Эдуард Детайль (1848 -1912) французский академический художник и баталист, известный за точность и реализм в изображении деталей.
      
      
       Альберт Хан. Студент потрясён `Пшеничным полем' Ван Гога
       Гронинген, февраль 1896 года
      
       В 1896 году девятнадцатилетний Альберт Хан был студентом Академии изобразительных искусств `Минерва' нидерландского города Гронинген. Он поступил в академию в тринадцать лет, но был вынужден часто прерывать учёбу, поскольку страдал туберкулёзом. В 1914 году Хан написал воспоминания о выставке Ван Гога 1896 года в Гронингском музее античного искусства.
      
       Когда я учился в Гронингской академии, в городском музее открылась выставка художников, которых и сейчас назвали бы модернистскими. В те же времена, около двадцати лет назад, они считались необычными и сумасбродными. К ним относился и Ян Тороп (1): на выставке были представлены его `Сад' и `Три невесты': причудливые фантастические произведения, выполненные с высоким мастерством. Однако ни я, ни другие студенты ровным счётом ничего в них не поняли... Это относилось и к странным декоративным композициям Торна-Приккера (2). Но главной сенсацией стали откровенные безумства Ван Гога. Никто никогда не видел подобного! Красные деревья, ветки которых поднимались ввысь, превращаясь в горящие факелы. Жёлтые пятна, именуемые подсолнухами в вазе, изображённые вопреки всем правилам. Если бы кто-то из учеников нашей академии нарисовал такое, то несомненно удостоился бы самой низкой оценки... Или возьмём его вращающиеся звёзды, напоминающие праздничный фейерверк. И ещё автопортрет c жёлто-зелёными глазами и огненно-рыжими волосами... Нет, ещё никто на Земле не осмеливался создать такое!
       Студенты обычно не особо церемонятся, высказывая свои соображения об искусстве - даже когда речь идёт о маститых и знаменитых художниках. Ну а тут резкое и бесспорное осуждение не заставило себя долго ждать: это вообще не искусство, а просто бравада безумца!
       Но удивительно следующее. Находясь в толпе глумящихся молодых людей, я не мог оторвать глаз от одной картины. Помню её как сейчас. Золотые, волнистые, плывущие полосы, изображающие пшеничное поле. А над полем - серый тяжёлый воздух и чёрные вороны. Мне трудно выразить в словах впечатление страха, тоски, безнадёжности и одиночества, которые пробуждало это полотно. Откуда возникли эти чувства? Не были ли они воспоминанием о давнем страшном сне, долгое время владевшим моим сознанием?
       Возможно ли, что пережитое когда-то в сне я испытывал вновь, стоя перед картиной Винсента? Пожалуй, эти переживания были не такими сильными, как в том сне. Но с другой стороны за ними не следовало исцеляющего пробуждения. Поэтому ощущение бесконечного одиночества, запечатлённое пятнами жёлтой, серой и чёрной краски, было в итоге более глубоким и мучительным. Словно тебя ранят - но не мгновенно острым ножом, а пытают тупым оружием - долго и тяжело. Вот какие мысли вызвала у меня та картина. Никогда раньше ничего подобного с мной не было.
      
       1.Теодор Тороп (1858 - 1928) - известный представитель символизма в нидерландской живописи.
       2. Еорн-Приккер (1868 - 1932) - нидерландский художник, работавший преимущественно в стиле `югендштиль'.
      
      
       Случайная встреча с Арлезианкой
       Юлиус Мейер-Грефе, Арль, конец 1910 или начало 1911 года
      
       Искусствовед Мейер-Грефе познакомился с Мари Жину, бывшей хозяйкой привокзального кафе в Арле, незадолго до её смерти.
      
       Я приехал в Арль, чтобы посетить Собор Святого Трофима, Амфитеатр и музей Лапидарий. В последнем меня особенно поразил прекрасный рельеф на саркофаге Ипполита. Всё ещё под впечатлением от этого саркофага, я гулял по городу, любуясь античными строениями. Случайно оказался на площади Ламартин, где на пороге кафе увидел Арлезианку. В данном случае это слово означает не случайную жительницу Арля, а именно ту, которая изображена на известной картине Винсента. Я понял это с первого взгляда, словно знал её долгие годы: узкое, волевое, энергичное лицо, чётко очерченные щёки, прямой нос. И чёрные волосы, до сих сохранившие свой цвет! Она напоминала типичную испанскую цыганку из Гранады, только была более крупной и аккуратной. Когда я спросил её о Ван Гоге, она убеждённо ответила, что не знает такого. Однако я был так уверен в своей правоте, что повторил вопрос, назвав художника по имени. Женщина сразу оживилась: "A, мосье Винсент!" Она тут же затащила меня в помещение - её кафе и его кафе! - и начала говорить. Наша беседа продолжалась несколько часов. Казалось, она вспоминала близкого родственника, умершего вчера. Это производило диковинное, почти фатальное впечатление. Это было так необычно, что меня начали одолевать абсурдные мысли: реально ли происходящее? Или это игра моего воображения?
       Женщина подала кофе, вермут и анисовую настойку. Она то и дела вскакивала с места, и я сдерживал себя, чтобы не попросить её посидеть спокойно: мне хотелось лучше рассмотреть её. Но какое там: она была чрезвычайно возбуждена от того, что могла говорить о Винсенте!
       Он несомненно писал её портрет: два, а может, три раза. Мосье Поль (она имела в виду Гогена) тоже писал её. Больше говорить о живописи она не хотела: она ничего в ней не смыслила и не понимала, почему Винсент так прославился. А о том, что он стал знаменитым, она наслышалась достаточно.
       Господин Винсент был лучшим из всех людей, которых она знала. Мосье Поль был совсем другим, впрочем она ничего против него не имела... Вот только он часто плохо обращался с мосье Винсентом, очевидно, такой у него был характер... Его нельзя назвать настоящим другом, каковым был мосье Рулен, почтальон. Последний был Винсенту как брат, и он сам был братом для Рулена: в этом она не сомневалась!
       О его болезни она узнала лишь после случая с ухом. Впрочем, кто знает: возможно, мосье Поль во всём виноват, ведь он буквально издевался над ним. По-настоящему Винсент заболел позже, но это могло случиться с каждым, кто имел дело с глупыми местными обитателями...
       Страх перед Винсентом она испытала всего один раз: когда развешивала бельё в подвале.
       Её рассказ об этом я записал в точности: "Вдруг он тоже спустился в подвал, не сказав при этом ни слова. И потом продолжал молчать. А молчание часто означает больше, чем слова. Я продолжала свою работу, оставаясь спокойной. В конце концов он никогда не был особо словоохотливым. Но вот я закончила развешивать, а он всё молчал и пристально смотрел на меня. Я сказала: `Вы бы хоть словечко вымолвили, мосье Винсент'. Тогда он вдруг потянул бельевую верёвку вниз, и всё бельё упало на пол. Я стала пятиться назад, а он последовал за мной. Тогда-то я и испугалась, сказать по правде. Но это продолжалось недолго. Я сказала что-то смешное, он улыбнулся, однако его взгляд оставался нехорошим. Вот так всё было, но больше ничего подобного не случалось. Думаю, что он тогда сильно мучился от боли в ухе. Он сказал: `Хорошо, что я поранил себя, а никого другого'. Но я знаю наверняка, что на такое он и не способен!".
       Потом она провела меня в соседнее строение, известное как `Жёлтый дом', и показала комнату Винсента. Это было длинное помещение с низким потолком. Я увидел, что краска на стене в одном месте облупилась, взял нож и стал расчищать дальше. Похоже, что стены были расписаны. Моя спутница подтвердила это, но не знала кем - Ван Гогом или Гогеном. Впрочем, потом всё побелили заново. Также она сказала, что после Винсента осталось много картин, но их все выбросили... Кроме тех, которые захватил с собой господин из Парижа. Очевидно, она имела в виду брата Винсента, Тео.
      
       Сколько же картин пропало в Арле и в двух приютах! Мой знакомый, навещавший Ван Гога в этих заведениях, видел как один сумасшедший постоялец забирал себе готовые работы Винсента и тщательно соскребал с них краску...
       Его последние два года - самое плодотворное время! - напоминали жизнь Достоевского, который писал свои мистические романы в перерывах между эпилептическими припадками. Как и Достоевский, Ван Гог знал о своей болезни и чувствовал приближение очередного приступа. Только у него они были сильнее и страшнее, чем у русского классика.
       Арлезианка рассказала, что Винсент посылала ей письма из Овера. Она обещал в ближайшее время переслать их мне. Но я ничего от неё не получил.
      
      
       Фридрих Маркус Хубнер. Чердак, заваленный картинами
       Амстердам, ноябрь 1920 года
      
       C 1903 года Йоханна Ван Гог-Бонгер проживала в южной части Амстердама. Её регулярно посещали почитатели Ван Гога, среди которых был и немецкий искусствовед Фридрих Маркус Хубнер.
      
       Она жила тогда на улице Koninginneweg в Амстердаме. Она приняла меня несколько настороженно, но в конце концов любезно согласилась показать свою коллекцию. Размеры и обстановка её квартиры явно не сочетались с хранимым там собранием. Стены маленькой гостиной были так заполнены картинами, что не оставалось ни миллиметра свободного места. Первое знаменитое полотно художника `Едоки картофеля' и его последняя картина `Пшеничное поле с воронами' друг против друга, но их трудно было разглядеть при скудном освещении серого ноябрьского дня.
       Госпожа Ван Гог-Бонгер провела меня наверх, чтобы показать работы Ван Гога в его прованский период. По узкой деревянной лестнице мы поднялись на небольшой чердак, предназначенный, очевидно, для хранения домашней утвари. Хозяйка включила свет, и я увидел что пол заставлен рядами картин в белых рамках. Трудно сказать, сколько их было. Они стояли плотно прислонённые друг к другу, так что рассмотреть их все не представляло возможности. Мы вместе, не без труда, подняли несколько полотен, и я смог полюбоваться ими. Потом мы снова поставили их не место.
      
      
       Фридрих Маркус Хубнер. Ван Гог совсем не умел рисовать
       Роттердам, 1921 год
      
       Фридрих Маркус Хубнер был известным искусствоведом.
      
       Вскоре после опубликования моих книг "Новая голландская живопись" и "Современное искусство в частных нидерландских собраниях", в которых было уделено особое внимание ранним работам Ван Гога, я встретился с Йоханом де Мейстером, художественным редактором газеты Nieuwe Rotterdamsche Courant. Это был мужчина очень маленького роста, почти карлик, вспыльчивый и неуравновешенный. Его газета была всемирно известна в художественных и литературных кругах, и его собственные статьи, отличавшиеся прямотой и категоричностью, пользовались большой популярностью. Он принял меня в своём кабинете, в интерьере которого преобладал серый цвет. Я сразу понял, что его настроение не предвещало ничего хорошего... И в самом деле, он тут же обрушился на меня. Заявил, что в своих книгах я явно преувеличил значение Ван Гога, повторив тем самым ошибку многих других немецких искусствоведов. По его мнению, знаменитость Ван Гога была создана искусственно, к чему приложил руку прежде всего Мейер-Грефе, прославлявший Винсента в своих писаниях, а также берлинский бизнесмен Кассирер, устраивавший вместе со `своими приспешниками' агитационные выставки.
       "Ван Гог вообще не умел рисовать, - громогласно заявил мой собеседник, - он был просто небрежен. Создавал картину за два часа, кидая краску на бумагу. Но вы, немцы, легко поддаётесь чужим влияниям. Вы ещё увидите, как весь этот ажиотаж лопнет подобно мыльному пузырю. И ловко поднятые вами цены на его работы упадут до нуля".
      
      
       Оливер Браун. Первая выставка Ван Гога в Англии
       Амстердам, 1923 год
      
       В 1914 году торговец произведениями искусства Оливер Браун стал совладельцем лондонской фирмы Leicesters galleries. Благодаря ему Англия узнала таких художников как Гоген, Сезанн и Писарро. В 1923 году он случайно обнаружил большую коллекцию картин Ван Гога.
      
       В начале 1923 года я встретился с одним моим приятелем, господином Симмонсом, художником-модельером театральных костюмов. Мы разговорились, и итогом нашей беседы стали события чрезвычайной важности. Господин Симмонс иногда посещал художественные выставки, и вот он рассказал, что во время отдыха в Амстердаме, в Городском музее, впервые познакомился с работами Винсента Ван Гога. Они буквально ошеломили его, поэтому он стал расспрашивать знакомых, где ещё можно увидеть картины этого художника. Ему посоветовали обратиться к госпоже Ван Гог-Бонгер, вдове брата Винсента. Он нанёс ей визит и был потрясён, обнаружив в её доме гигантское собрание полотен художника. Он поинтересовался у хозяйки, почему эти работы никогда не выставлялись в Англии. "Никто не обращался ко мне с такой просьбой", - ответила она.
      
       Рассказ господина Симмонса чрезвычайно увлёк меня и я написал мадам Ван Гог. Она заинтересовалась моими планами организовать выставку Ван Гога в Лондоне , и летом я приехал к ней в Амстердам. К сожалению, она оказалась серьёзно больна, но мне удалось уладить все дела с помощью её сына, молодого инженера Винсента Ван Гога, тёзки и племянника художника. Он бы чрезвычайно любезен и услужлив. Встретив меня на вокзале, повёз меня в свой инженерный клуб, где угостил ланчем. После этого мы поехали в его небольшую квартиру на окраине города, где всюду - во всех комнатах и на всех стенах - висели картины его знаменитого дяди. В том числе в ванной комнате, между ванной и стеной. Столько шедевров! Я потерял дар речи... Почти все работы предназначались для продажи кроме нескольких, которые Винсент-младший хотел оставить в Голландии.
       Я решил, что устрою две экспозиции, и стал подбирать экземпляры для первой, что оказалось нелёгкой задачей. Наконец я выбрал сорок картин и рисунков. Назову некоторые из них: "Ботинки", Париж, 1887 год, "Автопортрет", 1887 год, "Парк в Аньере весной", 1887 год (на этом полотне немного заметно влияние Сера, с которым Винсент познакомился в Аньере), "Портрет почтальона Жозефа Рулена", Арль, 1888 год, "Красные виноградники в Арле", 1888 год, "Колыбельная", 1887 год, "Спальня в Арле", 1888 год, "Подсолнухи", Париж, 1887 год (возможно лучшая из семи картин с тем же названием), "Жёлтый стул", Арль, 1887 год, "Мост Ланглуа в Арле", 1888 год, "Зуав", Арль, 1888 год, "Оливковая роща", Сен Реми, 1889 год, "Пшеничное поле с воронами ", Овер, 1889 год. И двенадцать прекрасных рисунков.
      
       Выставка открылась в Лондоне в декабре 1923 года и имела большой успех. Кроме работ из коллекции мадам Ван Гог-Бонгер была представлена картина "Ночное кафе в Арле", взятая мной в аренду у английского коллекционера Альфреда Сутри. Это была первая масштабная экспозиция Ван Гога в Англии, если не считать экспозиции постмодернистов 1912 года. К картинам, подлежащих продаже, относились среди прочих "Стул" и "Подсолнухи". Галерея Тейт непременно хотела приобрести их, её агенты сделали всё возможное, чтобы уговорить семью, и добились успеха. К сожалению, среди покупателей было мало англичан. "Почтальона" приобрёл немецкий торговец. "Пару на прогулке в лесу" купил известный французский делец менее чем за 1000 фунтов. И одна лондонская коллекционерка купила по совету Августа Джона (1) небольшое полотно "Монмартр".
      
       1. Август Джон (Augustus Edwin John), 1878-1961 - английский художник-постимпрессионист.
      
      
       Анри ван де Велде. Первый проект музея Крёллер-Мюллер
       Оттерло, 1924 год
      
       Бельгийский архитектор и художник Анри ван де Велде с 1901 года работал в Германии, а к концу Первой мировой войны уехал в Швейцарию. Вскоре после войны он познакомился с состоятельной супружеской парой Антоном Крёллером и Еленой Крёллер-Мюллер. Они поручили ему несколько архитектурных проектов. Для их осуществления Ван де Велде обосновался в Нидерландах.
      
       Коллекция Антона Крёллера а и Елены Крёллер-Мюллер была общеизвестна как одна из лучших художественных собраний во всём мире. Она постоянно пополнялось, и её владельцы в итоге решили превратить её в музей. Более того, господин Крёллер считал, что коллекция должна стать общественным достоянием. [...] После долгих раздумий и обсуждений мы выбрали место для будущего музея: парк Де Хоге Велюве (1). Впоследствии, основательно изучив местность во время прогулок по парку с госпожой Крёллер-Мюллер, я предложил начать строительство рядом с Французской горкой (1). Я был убеждён, что это идеальное местоположение для будущего музея, который возможно ещё и станет центром культурной жизни. А значит, там будут проходить собрания дискуссии, обсуждения... Их участники смогут любоваться не только прекрасными произведениями искусства, но и великолепным видом на окрестности.
      
       Замысел творческих встреч стал каким-то образом известен среди французских художников-авангардистов, музыкантов, историков литературы и искусства. Оказалось, что они уже устраивали встречи в монастыре, и теперь с энтузиазмом поддержали идею проводить их в новом - тихом и удалённом - месте. Супругам Крёллер, которых я назвал бы меценатами по призванию, эта идея также весьма импонировала. А их немалое состояние вполне позволяло им основать культурный художественный центр, совершив тем самым чрезвычайно важное и полезное дело.
      
       Супруги хорошо знали Французской горку и её окрестности, поскольку уже раннее именно там выбрали место своего будущего захоронения. Я изложил им план строительства музея и культурного центра, после чего господин Крёллер обсудил проект с Сэмом ван Девентер (2), которому безусловно доверял. Потом меня снова пригласили в кабинет, и мы вчетвером - супруги Крёллер, Ван Девентер и я - стали подробно обсуждать наши далеко идущие планы, на реализацию которых потребовалось бы от трёх до трёх с половиной лет, а расходы составили бы несколько миллионов. Позже финансы были подсчитаны более точно и их предварительная сумма была оценена в четыре с половиной миллиона голландских гульденов.
      
       Все чертежи, схемы и сметы этого колоссального проекта хранятся сейчас в настоящем музее Крёллер-Мюллер (3), значительно меньшем по размерам и более скромным по оформлению, чем предполагалось первоначально. Сохранившиеся документы дают представление о том, как должно было выглядеть строение согласно исходным планам. Предполагалось, что посетитель, пройдя по парку, поднимется на холм и продолжит свой путь по дороге, которая сама поведёт его. В какой-то момент дорога сделает крутой поворот и перед путником откроется незабываемое зрелище: высокое здание с широкими крыльями, напоминающими распростёртые руки. Войдя внутрь, он оказался бы в большом вестибюле, откуда по широким коридорам можно было пройти в залы и кабинеты и увидеть бессмертные произведения Делакруа, Сера, Родена и других гениев. Центральные залы музея предназначались для уникальной коллекции картин и рисунков Ван Гога. Подвальные помещения должны были служить гостиничными номерами участников конгрессов и конференций.
      
       В 1921 году была получена рецензия на строительство, а середине 1923 года мы завершили основную подготовку и начали закладку фундамента нижней части строения. По расчётам Ван Девентера расходы к тому моменту составили два с половиной миллиона гульденов. Однако экономический кризис 1924 года расстроил все наши планы. Многие солидные строительные фирмы разорились, в том числе и наша. Идеалы и замыслы супругов Крюллер рухнули, что принесло им обоим немалые страдания. Всё это в не меньшей степени коснулось и меня. Мы пришли к печальному выводу, что наш обширный проект создания культурного центра неосуществим, и средств хватит лишь на постройку небольшого музея в традиционном стиле. Вскоре супруги Крюллер сообщили мне, что обстоятельства вынуждают их отказаться от роли меценатов, а, следовательно, и от моих услуг. "Временно, до лучших времён", - подчеркнули они. Мы также решили какое-то время не общаться: из опасений, что пережитое разочарование разрушит нашу дружбу. У меня больше не было причин оставаться в Нидерландах, и я вернулся в родную Бельгию.
      
       1. Парк Де-Хоге-Велюве (нидерл. De Hoge Veluwe) - природная зона в нидерландской провинции Гелдерланд. `Французская горка' (нидерл. Franse Berg) - название одного из холмов парка, расположенного недалеко от музея Крёллер-Мюллер.
       2. Саломон ван Девентер (Salomon van Deventer, 1888-1958) - голландский инженер, близкий друг четы Крёллер.
       3. В 1936 году Ван де Велде, по заданию супругов Крёллер, заново спроектировал здание музея. В 1938 году музей открылся для посетителей.
      
      
       Бенно Стоквис. Потерянные картины
       Бреда, 1924 год
      
       С декабря 1883 по декабрь 1885 года Ван Гог проживал в родительском доме, в нидерландской деревне Нюэнен. Уехав оттуда на учёбу в Антверпен, он оставил множество рисунков и картин. Позднее его мать также покинула Нюэнен, отдав работы сына на хранение слесарю из города Бреда по фамилии Шройер. В 1926 году молодой журналист Бенно Стоквис отправился в Бреду, надеясь найти хоть часть наследия художника. Перед отъездом ему удалось разузнать, что Шройера уже нет в живых, и что тот продал работы Ван Гога неизвестному старьёвщику.
      
       О старьёвщике я знал лишь то, что у него было французское имя. Так что шансов найти его у меня было немного. С другой стороны, я рассуждал так. Бреда - маленький городок, где все друг о друге всё знают. Кроме того я собирался туда в Рождество, когда на улицах много народу. По приезде я поспешил на рыночную площадь, где обошёл все барахольные лавки, являющиеся обычно семейным делом и переходящие от отца к сыну. Потом свернул на боковую улицу, где заглянул в лавку более приличного вида, чем остальные. Осторожно приступив к расспросам персонала, я вскоре понял, что нашёл то, что искал! Оказалось, что хозяева лавки, братья Коврёр, и в самом деле торговали картинами Ван Гога. Они охотно ответили на мои вопросы, и вот, что я от них узнал.
      
       Слесарь Шройер, получивший от семьи Ван Гога его работы на хранение, очевидно, посчитал себя их собственником. Так или иначе он открыл все ящики и коробки, и почти всё деревянное, в том числе рамки многих картин, использовал для своих практических целей. К счастью, сами полотна на топливо не пошли. В 1903 году Шройер попросил одного из братьев Коврёр зайти к нему: он хотел продать ему медную посуду и другие предметы домашней утвари. После неудачных попыток набить цену слесарь согласился отдать весь скарб за два с половиной гульдена, но с небольшим условием. "Заодно заберите это барахло", - сказал он, - указав на большую кипу холстов, оказавшимися работам Ван Гога. За `барахло' он не взял ни цента. Кстати, родственники Винсента, узнав потом об этом, подали на слесаря жалобу.
      
       Приехав домой, Коврёр оставил всё купленное в подвале. Впрочем, не всё: около ста рисунков он тут же сжёг, сочтя их ни на что не годными. Позже за ними последовали ещё несколько полотен с изображением обнажённой натуры: жена торговца не хотела держать такое в доме. Спустя несколько месяцев Коврёр сбыл несколько больших работ другому барахольщику, который отвёз их на фабрику в Тилбурге, где они по-видимому были уничтожены. Разве что кто-то из рабочих сохранил для себя ту или иную картину...
       Вскоре лавку братьев Коврёр посетили скупщики из Роттердама, и хозяева показали им работы Винсента, спросив их мнение. Те ответили решительно, что всему грош цена. Тогда Коврёры окончательно поняли, что им не извлечь прибыли из подарка Шройера. Наиболее крепкие холсты они использовали для обивки своей повозки, а остальные распродали на рынке: за три, пять, максимум десять центов. Последним покупателем стал господин Маувен: он скупил за один гульден всё, что ещё оставалось.
      
       Слушая этот рассказ, я припомнил историю, услышанную мной в детстве. Какой-то господин якобы шёл по улицам небольшого южного города с тележкой, наполненной картинами Ван Гога. Прохожим он разъяснял, что купил их из сострадания у одного уличного торговца. Вскоре его посетил Х.П. Бреммер (1), узнавший каким-то образом о его покупке, и приобрёл у него полотна для собраний Крёллер-Мюллер, Хидде Нейланд (2) и для самого себя. Я подумал, что речь, возможно, идёт о пресловутом Маувене. Но дослушав рассказ понял, что нет. Или же тот господин с тележкой лукавил.
      
       Итак, продолжение. Расплатившись за покупку одним гульденом, Маувен дал понять братьям Коврёр, что работы неизвестного художника вовсе не так ничтожны, как те предполагали. Спросил, не осталось у них что-то ещё, и пообещал хорошо заплатить. Тогда братья стали припоминать, кому они продали полотна, и попытались заполучить их обратно за более высокую цену. Например, за пятьдесят центов вместо десяти. Однако это оказалось непросто: слух о том, что картины особенные, быстро распространился. В итоге Коврёры выкупили за десятки гульденов то, что только недавно сбыли за гроши! Всё это они с двойной выгодой продали тому же Маувену. За последнее полотно они получили девяносто гульденов. И остались чрезвычайно довольны. Однако их ждало горькое разочарование. Буквально на следующий день после вышеописанного в газете `Nieuwe Rotterdamsche Courant' вышла большая статья о знаменитом художнике Ван Гоге. А ещё несколько недель спустя один из братьев Коврёр узнал, что картина, за которую Маувен заплатил ему девяносто гульденов, продана на аукционе за четыре тысячи.
      
       Неожиданная слава Ван Гога вызвала в Брабанте настоящий ажиотаж. То и дело возникали слухи, что где-то вновь обнаружили его картины. Разумеется, не обошлось без подделок. Оказалось, что один художник пишет в точности как Ван Гог. Торговцы поспешили приобрести его работы и нашли умельцев, удаливших подпись. А потом продали те картины как произведения Ван Гога. Отсутствие подписи не насторожило критиков, поскольку не на всех картинах Винсента стояло его имя. Братья Коврёр заявили, что они не ошиблись бы - во всяком случае, в подлинности рисунков: "Линии у него прямые и одновременно закругляющиеся". Ещё они утверждали, что у его картин особенный запах.
      
       На мой вопрос, сколько всего работ Винсента было у братьев Коврёр, и каких именно, они ответили следующее: приблизительно шестьдесят картин в рамках, сто пятьдесят без рамок и две папки, содержащие около 80 рисунков пером и от 100 до 200 мелом. Кроме того братья поведали несколько историй о том, как они - узнав о растущей славе Ван Гога - попытались вернуть себе его работы, отданные за гроши или задаром. Так, задолго до истории с Маувеном они подарили своему хорошему приятелю, владельцу кафе, несколько картин и рисунков. Они тогда провели втроём приятный вечер за сердечной беседой и кружкой пива и решили под конец обрадовать друга сувениром. Потом их гость, хозяин кафе, продал одну из картин за несколько центов находящемуся у него на службе официанту, тот же через какое-то время уволился и отбыл в Антверпен. Коврёры нашли того официанта в надежде получить картину обратно. Однако оказалось, что тот наклеил её на дверь своего чердака, да так плотно, что отделить полотно, не повредив его, не представлялось возможным. Потом это всё же удалось, вырезав предварительно соответствующую часть двери. Другая попытка оказалась, к сожалению, напрасной. Братьям не удалось найти клиента, с которым они в своё время совершили обмен, как им тогда казалось, очень выгодный: за колпак для дымохода они отдали шесть рисунков Ван Гога. Найти того покупателя не удалось. И наконец третья история. В своё время слесарь Шройер подарил знакомой даме тринадцать полотен Винсента. Коврёры нашли ту женщину и обнаружили, что она прикрыла полотнами дыры в стенах своего дома. Прибитые гвоздями холсты не были, разумеется, защищены от дождя или солнца. Братья всё же выкупили их за сто гульденов, продав потом Маувену за триста.
      
       Перед уходом я спросил: помнят ли они, что именно было изображено на картинах Ван Гога, хранившихся в их доме. Они припомнили лишь две. Зимний пейзаж с повозкой, запряженной волом, а на небе стая ворон. И деревенскую свадьбу: гости с бокалами вина вокруг стола при свете свечей.
      
       1. Х.П. Бреммер Bremmer (Henk Bremmer, 1871-1956) - голландский художник, художественный критик и коллекционер.
       2. Хидде Нейланд (Hidde Nijland, 1853-1931) голландский коллекционер предметов искусства, от античности до современности.
      
      
       Разбитое окно забивают картиной Ван Гога
       Макс Брауманн, Арль, 1928 год
      
       В 1928 году немец Макс Брауманн приехал в Арль с целью взять интервью у знакомых Ван Гога и прежде всего у доктора Рея. В туристическом бюро он узнал, что Феликс Серре, местный библиотекарь, хорошо знал Винсента. Брауманн посетил библиотеку, познакомился с Серре и записал свою беседу ним.
      
       Библиотекарь рассказал следующее: "Я вспоминаю Винсента как человека чрезвычайно скромного и робкого. Я не особенно интересовался ни его живописью, ни его манерой наносить краски на полотно, о которой много говорили и считали новаторской. Для меня он был прежде всего человеком несчастным, много страдавшим и пережившим. А такие страдания даются лишь людям благородным. В своих жизненных потребностях он был до крайности неприхотливым. [...] Явно недоедал, выглядел истощённым - и это при том, что работал как одержимый. К тому же он постоянно курил и злоупотреблял алкоголем. Возможно, ещё и из-за своей душевной болезни он плохо следил за собой.
       Живопись была для него всем. Случалось, что краски, присланные его братом Тео из Парижа, кончались, а поскольку у него самого не было на них денег, он вынужденно бездействовал, что его немало удручало. Тогда аптекарь Арманд, тронутый его переживаниями, давал ему немного красок. Винсент поступил на лечение к моему другу доктору Рею после истории с ухом. Говорят, что он отрезал себе ухо, завернул в бумагу и вручил проститутке борделя".
      
       "Может, он сделал это, чтобы показать свою готовность к жертвоприношению?" - спросил я. "Не знаю, - ответил Серре, - ясно одно: он был явно не в себе". На мой вопрос, находился ли Ван Гог тогда в приюте для душевнобольных, Серре ответил так: "Нет, ведь в Арле таких заведений не было вовсе. И кстати, он много времени проводил в публичном доме. По-видимому, его тянуло к людям жалким и падшим - как и раннее, когда он проповедовал Евангелие бельгийским шахтёрам".
       К нашему разговору присоединился один из подчинённых библиотекаря: "Люди не очень охотно общались с Ван Гогом именно потому, что тот часто бывал в публичном доме. Я тоже знал его: он, можно сказать, был моим соседом. Я был тогда ещё ребёнком и - подобно другим детям - посмеивался над ним. Его фигура казалась нам комичной: длинный кафтан, огромная шляпа. Он подолгу останавливался и всё вокруг оглядывал. Вот мы и смеялись. Но что с нас, детей, было взять..."
       Серре снова взял слово: "Он был благодарен доктору Рею за помощь и внимание и выразил это в своей особенной манере. Написал его портрет и преподнёс ему картину в подарок. Но доктору она совсем не понравилась, вот он и забросил её на чердак, а позже забил ею разбитое окно. Как-то один его приятель увидел картину и попросил Рея отдать её ему, что тот с удовольствием и сделал".
      
      
       Письма Ван Гога на десерт
       Гарри Кесслер, Берлин, 8 декабря 1929 года
      
       Немецкий дипломат Гарри Граф Кесслер поддерживал множество контактов не только в политических и аристократических кругах, но и в мире искусства. Всю свою сознательную жизнь он вёл дневник, в котором подробно и детально описывал свою жизнь.
      
       Берлин, 8 декабря 1929, воскресенье.
       Сегодня ужинал у Гольдшмидта-Ротшильда на Парижской площади. Присутствовало восемь или десять человек, обстановка была тёплая и интимная. На стенах висели бесценные шедевры Мане, Моне, Сезанна и Ван Гога. После десерта стали разносить кофе и сигареты, а с ними заодно тридцать писем Ван Гога, грубо и неряшливо переплетённые.
       Бедный Ван Гог! Я так разозлился, что готов был убить тех, кто придумал такое возмутительное представление. Разумеется, я не завидовал их богатству и беспредельным возможностям, но был крайне возмущён тем, что они прировняли святыню к материальным удовольствиям, сделав из писем Ван Гога своего рода эсклюзив.
      
      
       Ламберт Жорж Вестерманн. Картина Ван Гога обнаружена в козлятнике
       Хогевеен, конец 1945 года
      
       24 декабря 1945 года нидерландская газета, NRC сообщила о том, что найдена раннее неизвестная картина Ван Гога, написанная во время его пребывания в провинции Дренте. С 11 сентября до начала октября 1883 года Ван Гог проживал в пансионе Альберта Хартёйкера, в Хогевеене на улице Grote Kerksteeg 51. Именно там следователь-любитель Ламберт Жорж Вестерманн и сделал своё открытие. Однако он не был уверен до конца, что это работа Винсента.
      
       Вышло так, что я совершенно случайно обнаружил в Хогевеене портрет неизвестного пожилого мужчины. На картине были заметны повреждения, вызванные, очевидно, неподобающими условиями хранения. В то же время в ней явно ощущалась рука мастера, что побудило меня обратиться к знатоку живописи. И тот пришёл к заключению, что это работа Ван Гога, написанная им скорей всего в 1883 году.
       Нашёл я картину в домике, расположенном напротив постоялого двора, где в 1883 году останавливался Ван Гог. Тот домик считался непригодным для проживания, поэтому его использовали в качестве хлева для коз. Картина была прибита гвоздями к задней двери.
       Опрос старожил города показал, что на полотне изображён некий господин Бреебарт, постоянно проживавший в Хогевеене. В мэрии мне удалось узнать, что он родился в 1814 году, а умер в 1901м. Жители также рассказывали, что Бреебарт часто сопровождал Ван Гога на прогулках и регулярно служил ему моделью. Один старик, проживавший в те времена по соседству, даже утверждал, что видел как Винсент писал портрет Бреебарта.
       В картине ощущается сильная экспрессия, однако меня одолевают сомнения, поскольку она существенно отличается от других картин Винсента в тот период. (1)
      
       1. О дальнейшей судьбе картины ничего не известно.
      
      
       Ван Гога вынудили к самоубийству
       Антонин Артауд, Париж, 1947 год
      
       В декабре 1947 года в парижском музее Оранжери открылась выставка Ван Гога. Незадолго до этого писатель, критик, поэт и драматург Антонин Артауд был выписан из психиатрической лечебницы, где провёл девять лет. Артауд принял близко к сердцу публикации в прессе, характеризовавшие Ван Гога как неврастеника и маньяка. И выразил свой протест, сочинив памфлет, в котором взял под защиту гениального художника и обвинил его окружение в доведении его до самоубийства.
      
       [...] Выставка Ван Гога - это всегда историческое событие. Подчёркиваю: не культурно-историческое, а именно ИСТОРИЧЕСКОЕ. На этой выставке в Оранжери представлены не все лучшие картины этого несчастного живописца. Но и по тому, что выставлено, можно узнать и понять его. Извилистые горные перевалы, заросли кустов, покрытые ярко-красными цветами, цветущие тисы. Размытые одинокие тропинки. Фиолетовое солнце над золотым полем. Портрет Пьера Танги. И сам Ван Гог, написанный Ван Гогом. Изображая обыденные предметы и простых людей, художник заставляет нас слышать звуки органа, ощущать жар огня, чувствовать дыхание природы и осознавать бесконечность пространства.
       Его картина с воронами над полем, обеспечившая ему бессмертие, написана им за два дня до смерти. Создав этот шедевр, художник приоткрыл тайную дверь в небытиё и вечность. Кажется невероятным, что перед тем как свести счёты с жизнью, он изобразил чёрных птиц над землёй. Земля же у него то кроваво-красная, то ослепительно жёлтая. Я никогда не видел ранее, на картинах других художников, таких пронзительно чёрных воронов, возникших в момент заката на фоне угасающего вечернего света. Воронов, как будто появившихся из глубины и вдруг оказавшихся на полотне.
       А земля, над которой птицы машут крыльям, словно тоскует о чём-то, хотя именно эти крылья говорят о грядущем счастье и о том, что самое страшное не должно произойти. Ещё никому до сих пор не удавалось изобразить землю так, как будто она пропитана вином и кровью. [...]
      
       В какой-то момент ему сказали: "А теперь Ван Гог с тебя довольно. Отправляйся в могилу, ты надоел нам своей гениальностью. А что касается вечности, она наша!" Вот он и умер, задохнулся от безысходности, потому что плебеи отняли у него вечность, которую он всегда пытался постичь. Он мог ещё долго жить и продолжать свои поиски, если бы его (скорее неосознанно, чем намерено) не убила бы дикая жестокая масса, ничего не понимавшая в искусстве.
       Лишение себя жизни - действие, противоречащее человеческой натуре - не случается без участия злых духов. И я уверен, что в самый последний момент кто-то со стороны склоняет самоубийцу к его фатальному шагу.
      
      
       Последняя модель Ван Гога: женщина в голубом
       Максимилиан Готье, Нижняя Сена, весна 1953 года
      
       В преддверии столетнего юбилея Ван Гога в 1953 году журналисты и исследователи занялись поисками немногих оставшихся в живых современников художника, которые знали его и могли что-то рассказать о нём. Журналисту французского еженедельного журнала Les Nouvelles Literares удалось разыскать Аделину Раву, известную всему миру как последняя модель Винсента. Она была дочерью хозяина пансиона, где художник провёл последние дни своей жизни. Ван Гог написал несколько её портретов.
      
       Мы нашли её. Она проживала вместе со своей младшей сестрой в Нижней Сене (1). Обе были вдовами и содержали небольшой пансион при монастыре. Госпожа Кари (фамилия по покойному мужу) начала свой рассказ.
      
       - Мне было тринадцать лет, когда Ван Гог поселился у нас. С тех пор прошло больше шестидесяти лет, но ясно помню, как он впервые вошёл к нам. Его голова была слегка наклонена к плечу - той стороной, где он в безумном припадке отрезал себе ухо. Красивым он точно не был. И говорил мало. Но был очень милым, простым и добрым. Часто улыбался. Не верилось, что он душевнобольной.
       Посетителям обычно показывают комнату на втором этаже, но в ней он собственно никогда и не жил. Он жил на маленьком чердаке, под самой крышей. Стены его комнатушки были побелены, а свет туда проникал через маленькое окошко.
       - Он написал три портрета с Вас, в голубом платье.
       - Платье я прекрасно помню. Моё первое взрослое платье, такое не забудешь. Но портрет помню только одни.
       - Возможно, лишь один и был, остальные же - это копии, сделанные самим Ван Гогом...
       - Этого я не знаю, но помню, что позировала пять или шесть раз.
       - Вы разговаривали во время этих сеансов?
       - Нет. Он был занят только работой. И постоянно курил трубку, его окружало облако густого дыма. Я позировала в заднем зале нашего трактира, этим залом могли пользоваться он сам и ещё два художника, которые тогда у нас квартировали. С ними он и обедал, один был голландцем, а другой испанцем. С утра он обычно уходил рисовать в деревню, днём возвращался в тот самый зал, где заканчивал свои работы, а потом развешивал их на стенах для просушки.
       - Что Вы думаете о Вашем портрете, сделанным его рукой?
       - Его картины чем-то пугали меня - наверно, из-за слишком ярких красок. А портрет показался совсем на меня не похожим. Лишь позже, рассматривая репродукции, я поняла, что в юной девушке, какой я тогда была, он разглядел будущую взрослую женщину и именно её изобразил.
       - Я сразу узнал Вас, как только увидел - уже по тому, как вы сложили руки на коленях. Помните ли Вы день его смерти?
       - Утром он, как всегда, ушёл в деревню, по направлению к замку. Потом вернулся домой, чтобы поесть, и ушёл снова. Ничего особенного я в нём не заметила, ничто не предвещало, что скоро случится самое страшное. Но к вечеру мы начали беспокоиться, потому что он не пришёл к ужину, такого ещё ни разу не случалось. Мы долго ждали его прихода, но в конце концов уселись за стол. В тот момент, когда мы зажигали свечи, он вдруг вошёл. Не сказав ни слова, промелькнул мимо стола, словно тень, и быстрыми шагами прошёл в свою комнату. Моя мать всегда замечала, в каком он настроении, вот она и заподозрила неладное. Ей показалось, что он прижимает ладонь к боку, словно у него там болит. Несколько минут спустя она сказала моему отцу: "Ты бы пошёл взглянул, по-моему, ему не по себе". Отец поднялся наверх, и увидел, что ключ торчит снаружи. Услышав за дверью стоны, зашёл. Господин Винсент лежал на кровати, он показал отцу свою рану. И сказал примерно следующее: надеюсь, в этот раз я успешно свёл счёты с жизнью. Нужен бы врач, и я побежала к нашему деревенскому доктору, однако того не оказалось дома. Тогда мы подумали о докторе Гаше, который как бы опекал господина Винсента. Он никогда не бывал у нас дома, и у него не было практики в Овере. Когда он пришёл, нам показалось, что он и больной не знакомы друг с другом.
       - Вы уверены в этом?
       - Мой отец всегда утверждал, что они и словом друг с другом не обмолвились. И кстати, доктор Гаше даже не знал адреса господина Тео. И надеялся, что, может, мы его знаем. Спустившись вниз, он сообщил, что больному уже ничем не поможешь, и что нужно предупредить родственников и полицию. Мой отец провёл всю ночь у постели Винсента, он и принял двух жандармов, явившихся утром: очевидно до них дошли слухи о происшедшем. Один из них, по фамилии Ригамон, довольно грубо спросил господина Винсента: 'Значит, вы покушались на свою жизнь?' Тот спокойно ответил, что это его личное дело и его свободный выбор. Больше он с полицейскими не говорил.
       - Как Вы поставили в известность брата Ван Гога?
       - Мой отец нашёл его адрес среди бумаг господина Винсента и послал ему телеграмму. Вот он и приехал, а раньше он никогда у нас не бывал.
       - Какое впечатление он произвёл на Вас?
       - Он казался таким же добрым как Винсент, и внешне они были очень похожи.
       - После стольких лет Вы почти всё помните!
      
       В разговор вмешалась госпожа Гилло, сестра моей собеседницы: "Я тогда была младше Аделины, но хорошо запомнила господина Винсента. А ведь в нашем пансионе останавливалось много художников, я их почти всех позабыла. А его помню, потому что он совсем не походил на других. Родителям тогда с трудом удавалась уложить меня вечером в постель, а у господина Винсента это получалось запросто. Он рисовал для меня мелом песочного человечка, и этот человечек каждый раз выглядел иначе.
       Ещё помню, что его гроб стоял на возвышении в большом зале, и что мой отец и господин Тео украшали его цветами и зажигали свечи. А на стенах висели его последние картины. Разве можно забыть такое?
      
       И снова Аделина Карри-Раву.
       - Мы всегда думали, что он покончил собой, потому что его тяготила зависимость от брата. После похорон господин Тео снова пришёл к нам домой. Его сопровождали доктор Гаше с сыном. Господин Тео предложил отцу в подарок любые картины, которые ему нравятся. Но отец отказался, ведь у него уже были мой портрет и `Ратуша Овера'. Зато доктор Гаше не заставил просить себя дважды и с помощью сына аккуратно свернул каждую картину.
       - Позже Гаше и его наследники подарили почти все эти полотна Лувру.
       - Вскоре после смерти господина Винсента наша семья переехала в Мёлан-ан-Ивлин и открыли там кафе. Туда часто заходили заезжие художники, проживавшие в гостинице напротив. Троим из них - голландцу, немцу и американцу - понравились картины, которые висели у нас в задней комнате. Кто-то из них предложили отцу купить обе за сорок франков, на что он согласился. И кстати, `Ратуша Овера' даже и подписана не была....
      
       1. Департамент на северо-западе Франции, именуемый с 1955 года `Приморская Сена'
      
      
       Памятник Ван Гогу
       Осип Цадкин, Париж/Овер-сюр-Уаз, 1956 год
      
       Выдающегося французского скульптора и графика, выходца из Белоруссии, Осипа Цадкина, всегда восхищали спонтанность и импульсивность в живописи Ван Гога. Цадкину было почти семьдесят, когда он приступил к работе над памятником Винсенту. Одновременно он работал над скульптурой `Пиета'. (1)
      
       В тот период, когда я высекал из дерева фигуру Христа - первую, вторую и в итоге Пиету - я читал письма Ван Гога. И всё больше убеждался в том, как родственны эти души: гениального художника и того, кого мы считаем сыном Бога. Духовная чистота этих обоих светлых натур привела их к ранней смерти. Первый пытался словами призвать людей к истинной вере. Второй выражал свои мысли языком живописи, но не найдя понимания, лишил себя жизни. В то время я знал группу людей, которые, являясь ревностными почитателями Ван Гога, регулярно ездили в Овер, где многое напоминало о художнике и хранило воспоминания о нём. Среди этих людей был и профессор Бремон, страстно любящий искусство и оказывавший поддержку молодым художникам Овера. И ещё один любитель искусства, мой ныне покойный друг Суссе, о котором я всегда храню самые лучшие воспоминания. Эти двое поделились со мной своим сокровенным желанием о возведении памятника Ван Гогу в Овере и попросили меня подумать о том, готов ли я стать его автором. Они надеялись, что государство финансирует этот проект и намеривались также внести свою лепту.
      
       Приступив к осуществлению нашего замысла, мы, к сожалению, столкнулись с немалыми препятствиями. Начну с того, что для установления монумента необходимо было разрешение властей. Добиться этого разрешения было нелегко и на это требовалось много времени. И второе: оказалось, что для оплаты проекта мы могли рассчитывать исключительно на помощь частных фондов.
      
       Три спонсора пообещали дать по 400 тыс. франков, а господин Суссе взял на себя оплату бронзы, других материалов и инструментов. Я планировал создать монумент три метра высотой, и средств на это как раз хватило бы, как вдруг один из спонсоров отказался внести свои обещанные 400 тыс. франков. Однако я уже был так захвачен работой и увлечён мыслью, что во Франции появится памятнику Ван Гогу, что материальные затруднения не смутили меня.
      
       Никто иной как Ван Гог заставил нас по-новому увидеть окружающие предметы. Думаю, что именно благодаря ему возникло понятие современного искусства. Я не использую слово `абстрактное', поскольку полагаю, что живопись может быть только конкретной.
       Но как должен выглядеть памятник художнику, сумевшему направить искусство по новому руслу? И как передать уникальную необъяснимую личность Ван Гога, и в то же время дать понять, что он гигант, создавший новый стиль живописи не только для своих современников, но и для потомков? Так или иначе мне предстояло объяснить своей работой значение Ван Гога и его влияние на мир. А это было гораздо сложнее, чем просто изваять монумент знаменитого живописца.
      
       Чтобы хоть немного разобраться в его личности, я занялся тщательным изучением его автопортретов. Некоторые из них были повсеместно известны, другие я открыл для себя благодаря моему другу Эдо Тралбауту, создавшему прекрасный фильм о Ван Гоге. Рассматривая фотографии многочисленных автопортретов художника, я пытался понять его. Первоначально я слепил два варианта головы. Увидев их, Тралбаут сказал: одна похожа на его мать, другая на отца. Я продолжил работу и в итоге сделал голову, которой остался доволен. Всматриваясь в эту голову с худым, нервным лицом, рано покрывшимся морщинами, на череп, туго обтянутый кожей, на бороду, которую никто не гладил, я ясно представил себе всю его фигуру. Моё представление совпало с тем, как он выглядит на снимке, сделанным со спины - так, что видны лишь поля широкополой шляпы, и ясно, что он с кем-то разговаривает, кому-то что-то разъясняет (2). Наверно, именно таким его и запомнили в последние дни его жизни в Овере. Возможно, он приходил к друзьям, говорил с ними, рассказывал о том, как ему трудно жить, и как он одинок. А может, он как раз избегал людей и по утрам уходил в поле, к месту за кладбищем, где обычно работал. Вероятно, часто он даже и не работал, а просто сидел там. И его сердце сжималось от одиночества, сопровождавшего его всю жизнь. Казалось, ему пора было к этому привыкнуть, но в Овере одиночество стало просто невыносимым до такой степени, что кровь в жилах останавливалась... И даже море и поле с его шелестящими колосками казались ему чужими. Очевидно, крики воронов заставляли его выйти из оцепенения, он поднимал голову, смотрел на чёрных птиц и слушал их мрачное карканье.
      
       Представляя себе всё это, и начал работать над фигурой в полный рост с поднятой к небу головой. Но потом я уничтожил этот вариант, посчитав его полной неудачей. Я решил, что нельзя изображать величайшего мастера нашего времени в тот момент, когда его жизнь зашла в тупик. Мой монумент не должен был наводить на мысли о страданиях, безысходности и непоправимом потрясении, которое он пережил из-за Гогена. Я хотел изобразить большого художника и удивительного человека, который смог отойти от импрессионизма, создав свой удивительный, мощный и дерзкий стиль, не сравнимый со стилем Писсаро, Сезанна и любого другого живописца. Мой монумент должен был подтвердить его значимость, как наиболее своеобразного представителя искусства нашего времени.
      
       И вот я грустно стоял перед обломками скульптуры, которую создал и которою только что сам разрушил. И думал о том, что все ожидают от меня памятника Ван Гога в ореоле его славы, в то время как я представлял его, бредущего в одиночестве по узким тропинкам вдоль полей. И он сам именно так изобразил себя на одной из арльских картин: на глинистой дорожке пшеничного поля. (3) Так и возник второй вариант памятника: художник в дороге, в поисках признания. На пути к тому самому ореолу славы. Но и этой скульптурой я остался недоволен. Я видел перед собой гения в его обыденной жизни с сумкой, планшетом и прочими принадлежностями, тогда как мне надлежало показать его гордым и осознающим своё значение. Я продолжил поиски этого необычного образа, что было очень непросто и даже опасно, поскольку легко было переступить границу, за которой начиналось пышное и ложное восхваление. И это стало бы в тысячи раз более серьёзной ошибкой, чем мои прежние неудачные попытки.
      
       Я рассмотрел два бюста, с которых я начал свою работу, а затем вновь углубился в изучение многочисленных репродукций автопортретов. Они все были разные, но каждый излучал смятение и тревогу. Яркие насыщенные цвета не могли подавить или ослабить это впечатление.
      
       Я пришёл к выводу, что необходимо отказаться от идеи гордости и величия. И понял, что должен передать его неповторимую индивидуальность и умение, приобретённое им в процессе самообучения и развития: видеть в природе то, что не видят другие. В итоге я нашёл решение: Ван Гог, потерявший самого себя, превратившийся в инструмент для отображения природы во всей её наготе, сложности и неумолимости. Убеждённый в правильности такого подхода, я работал много часов напролёт. На следующий день модель памятника Ван Гога стояла передо мной. (4) Теперь самое трудное осталось позади, и я мог моделировать другого Ван Гога: проповедующего в Боринаже, рисующего карандашом или мелом, или сидящего рядом с братом, связь с которым была настолько сильна, что ничто не могло её нарушить. (5)
      
       Наконец пребывание в моём новом ателье начало доставлять мне радость. В то время там ещё не стояли большие деревянные или бронзовые скульптуры типа Прометея, но оно постепенно наполнялось небольшими моделями. Их число всё увеличивалось, так что я должен был выбрать: какие поставить на передний план, а какие отодвинуть в тень.
      
       1. `Пиета' выставлена в музее Задкина во французской деревне Лез Арк (MusИe Zadkine, Les Arques).
       2. Не известно, о какой фотографии идёт речь.
       3. Очевидно, Цадкин говорит о картине `Художник по пути в Тараскон'.
       4. Памятник Цадкина Ван Гогу (1961) установлен в парке в Овер-сюр-Уаз.
       5. Памятник братьям Ван Гог (1964 г.) установлен в голландской деревушке Зюндерт, месте их рождения.
      
      
       'Ирисы' Ван Гога - самая дорогая картина в мире, 53.9 млн. долларов
       Рита Рейф, Нью-Йорк, 11 ноября 1987 год
      
       В понедельник 19 октября 1987 года на мировых биржах от Гонконга до Чикаго наступил грандиозный обвал, получивший название `чёрного понедельника'. Это событие затронуло не только США, а быстро распространилось по всему миру. Три недели спустя, 11 ноября 1987 года, на аукционе в ньюйорском Сотбисе (1) была продана картина Ван Гога `Ирисы' за рекордную по тем временам сумму 53,9 млн. долларов. Журналистка Рита Рейф опубликовала репортаж об этом в газете `The New York Times'.
      
       На аукционе присутствовали более 2200 коллекционеров, предпринимателей, сотрудников музеев и официальных лиц. И кроме того журналисты и работники телевидения. Стульев на всех не хватило, так что некоторым пришлось стоять. Ставки принимались также по телефону.
       Зал затаил дыхание, когда руководитель Сотбисов Северной Америки, опытный аукционист Джон Л. Марион, объявил начальную цену: 15 миллионов долларов. Затем стали поступать предложения: как из зала, так и по телефону. Потенциальная цена каждый раз увеличивалась на миллион, пока не достигла 49 миллионов. Реальная сумма после прибавления прибавочной стоимости составила 53,9 миллионов. Покупателем стал анонимный коллекционер (2). На аукционе присутствовал его представитель, господин Наш.
      
       Перед продажей картина совершила четырёхнедельное турне протяжённостью 28 тыс. км с остановками в Токио, Лондоне, Женеве и Цюрихе. Кроме того в Нью-Йорке, за шесть дней перед аукционом, она была выставлена для ознакомления. Таким образом многие тысячи людей получили возможность полюбоваться этим шедевром.
      
       Бывший владелец `Ирисов', коллекционер Джон Пейсон, решил представить картину на аукционе после того как в том же году, в Лондоне, были проданы два других полотна Ван Гога: `Подсолнухи' за 39,9 миллионов и `Мост в Тринкветайле' за 20,2 миллиона долларов. Джон Пейсон признался, что не ожидал получить за `Ирисы' такую крупную сумму. "Я на седьмом небе от счастья", - сказал он. И прибавил, что около двух миллионов он подарит музею Ван Гога и более двенадцати миллионов - художественным школам и фондам.
      
       Пейсон получил картину в наследство от своей матери Джоан Пейсон (3). Он рассказал, что его мать почти сорок лет назад, в 1947 году, не без колебаний согласилась на покупку `Ирисов': "Когда торговец запросил 84 тыс. долларов, она ответила, что никогда не отдаст столько денег за картину. К счастью, она в конце концов дала себя уговорить".
      
       1. "Сотбис" (англ. Sotheby's) один из старейших в мире аукционных домов, имеет отделения в разных странах.
       2. Покупателем оказался австралийский бизнесмен Алан Бонд (Alan Bond, 1938-2015). Но у него не было достаточно денег, чтобы завершить сделку. `Ирисы' были перепроданы в 1990 году музею Гетти в Лос-Анджелесе.
       3. Джоан Пейсон (1903-1975) была владелицей гигантского состояния. Свои деньги она вкладывала, а также жертвовала безвозмездно в искусство, спорт и здравоохранение.
      
      
       Основание музея Ван Гога в Амстердаме
       Альфред Коссманн, Амстердам, конец ноября 1969 года
      
       В 1962 году члены семьи Ван Гога - племянник, его жена и трое их детей - продали государству за 15 миллионов гульденов собрание картин, включавшее в себя 200 картин и 400 рисунков Ван Гога и Гогена. А также все письма Винсента. Семья поставила при этом важное условия: основание нового музея, где и будут размещены все эти работы. Началась подготовка к строительству, и в ноябре 1969 года был заложен первый камень амстердамского музея Ван Гога. В тот же день в нидерландской столице состоялась демонстрация протеста против сокращения финансовой поддержки свободных художников. Сотрудник газеты `Het vrije volk' (в переводе `Свободный народ')Альфред Коссманн написал репортаж об этих событиях.
      
       Момент, которого мы так долго ждали, наконец наступил: началось строительство музея Ван Гога. Во вторник 25 ноября планировалась праздничная встреча с выступлениями художников, политиков и инженеров. Но осуществлению этих планов помешала акция протеста. Ресторан Городского музея (1), где и должно было состояться торжество, оказался заполненным демонстранты с накладными рыжими бородами, раздававшими памфлеты и выкрикивавшими лозунги. Мне, как и другим приглашённым, не оставалось ничего другого как уйти. Мы отправились на строительную территорию: грязную и беспорядочную - напоминавшую скорее картину Брейтнера (2), чем Ван Гога. Было холодно, шёл снег, но мы были тепло одеты и стояли под укрытием. И наблюдали за тем как художник-абстракционист Яп Вагемакер с помощью специального устройства закладывал первый камень музея. Между тем рыжебородые протестанты маршировали вокруг площадки, размахивая плакатами и разбрасывая картофелины и дымовые бомбы. Это отнюдь не нарушило нашего приподнятого настроения и даже не вызывало никаких негативных эмоций. Боюсь, что подобные демонстрации бесполезны: они лишь создают неудобства и помехи для властей и горожан, толку же от них никакого.
      
       Потом мы вернулись в ресторан Городского музея, чтобы выпить и закусить. Но не тут-то было: демонстранты вернулись туда раньше нас... Мы снова покинули здание и пошли во временную контору нового музея на улице Honthorststraat, где и продолжили торжество, выпив для начала по бокалу хереса. Потом последовали выступления, в том числе племянника художника. Этот крепкий и моложавый 79-летний мужчина, страстный пропагандист творчества своего знаменитого дяди, коснулся в своей речи положения современных художников. Согласно его мнению профессия `художник' в наше время не существует. Творческие люди вынуждены зарабатывать на хлеб иным способом, поскольку искусство не приносит достаточно дохода. Лишь немногие из присутствующих согласились с ним. Среди последних был я сам, что следует из моей речи.
      
       Вот что я сказал:
       "Сегодня заложен первый камень музея Ван Гога в Амстердаме. Знаменательное и одновременно парадоксальное событие! Ведь это музей художника, почти неизвестного при жизни, неудачника и безумца, совершившего суицид в 37 лет в состоянии полного или частичного помешательства. Музей станет одной из достопримечательностей Амстердама - города, где юный Ван Гог прожил год, готовясь стать священником, тогда как его предназначение было совсем иным. Начало строительство совпало с акциями протеста художников. Они требуют от властей мер социальной защиты, иначе их может постигнуть горькая участь Винсента.
      
       Ван Гог не был понят при жизни, он опередил своё время на десятки лет. Сейчас - почти 80 лет после его смерти - его известность, гениальность и слава настолько непоколебимы, что он как никто иной заслужил свой музей.
       Но вернёмся к современным художникам. Им приходится нелегко. Общественность не благоволит к ним, хотя это и совсем иная общественность, чем во времена Винсента. Она слишком прагматична и рациональна, ей вообще не нужны искусство и философия. При этом у современных художников нет своего Тео: верного товарища по переписке и надёжного спонсора.
      
       Художники нашего времени мечтают об обществе, которое относилось бы к ним серьёзно, а не рассматривало их как источник развлечения или источник проблем. Они не хотят, чтобы о них говорили, что их слишком много, как будто речь идёт о коровах в хлеву. Они требуют, чтобы их оценили по достоинству.
      
       А теперь представим себе такой фантастический поворот: общество, в котором искусство заняло бы подобающее ему место, и в самом деле стало реальностью. Как отнеслось бы оно к Ван Гогу? Приняло бы его? Нашёл бы он, несчастный безумец, понимание и признание? Боюсь, что даже в таком идеальном обществе он остался бы изгоем".
      
       1. Городской музей (Stedelijk museum) - музей современного искусства, находится в центре Амстердама рядом с музеем Ван Гога.
       2. Георг Хендрик Брейтнер (George Hendrik Breitner, 1857- Роттердам -- ум. 5 июня 1923) - голландский художник и фотограф, крупный представитель амстердамского импрессионизма.
      
       Краткая информация об авторах воспоминаний, представленных в этой книге
      
    Антонен Арто (Antonin Arnaud, 1896-1948)
       Французский писатель, поэт, драматург, актёр театра и кино, художник, киносценарист, режиссёр и теоретик театра, новатор театрального языка. Арто разработал собственную театральную концепцию, называемую `театр жестокости'. Арто видел в Ван Гоге родственную душу, поскольку сам страдал различными психическими расстройствами.
      
       Гюстав Альбер Орье (Gustave Albert Aurier, 1865-1892)
       Французский арт-критик, опубликовавший в январе 1890 года первый положительный отзыв о работах Ван Гога.
      
       Эмиль Бернар (Emile Bernard, 1868-1841)
       Французский художник-неоимпрессионист, один из теоретиков символизма в искусстве. Познакомился с Ван Гогом в 1886 году в магазине художественных товаров Жюльена Танги. Бернар стал другом Ван Гога и оставил несколько письменных свидетельств о встречах с ним.
      
       Питер Буле Ван Хенсбрук (Pieter Boele, 1853-1912)
       Журналист, поэт и букинист. Был дружен с Тео Ван Гогом. Встречался с Винсентом всего один раз.
      
       Андрис Бонгер (Andries Bonger, 1861-1936)
       Специалист по банковскому и страховому бизнесу и коллекционер искусства. Брат Йоханны Ван Гог-Бонгер и друг Тео Ван Гога.
      
       Давид Бонте (David Bonte)
       Служил священником в окрестностях Боринажа, в то время когда Ван Гог читал там проповеди.
      
       Макс Брауманн (Max Braumann, 1880-1969)
       Немецкий художник. В 1828 году отправился в Арль по следам Ван Гога.
      
       Оливер Браун (Oliver Brown, 1885-1966)
       Основатель ряда художественных галерей в Лондоне и организатор многих экспозиций, в том числе трёх выставок Ван Гога.
      
       М.Й.Бруссе (M.J. Brusse, 1873-1941)
       Писатель и журналист, автор популярной рубрики `Среди людей' в газете `Nieuwe Roterdamsche Courant'.
      
       Анри ван де Велде (Henry van de Velde, 1863-1957)
       Бельгийский архитектор и художник, один из родоначальников стиля арт-нуво. Спроектировал музей Крёллер-Мюллер.
      
       Людвиг Виллем Реймерт Венкебах (Ludwig Willem Reyment Wenckebach, 1860-1937)
       Нидерландский художник и график.
      
       Амброаз Воллар (Ambroise Vollard, 1866-1939)
       Известный французский коллекционер и меценат, один из тех, кто не только открыл, но и популяризировал творчество Сезанна, Ван Гога, Матисса, Пикассо и других художников.
      
       Ламберт Жорж Вестерманн (Lambertus George Westermann, 1906-1984)
       Сотрудник министерства экономики, наряду с этим художник-аквалерист под псевдонимом `Мартин Йегерс'.
      
       Поль Гаше младший (Paul Gachet, 1873-1962)
       Сын Поля Гаше, врача и художника, взявшего Ван Гога в Овере под своё покровительство. В 1936 году Гаше младший опубликовал воспоминания о своём отце, объявленные критиками малодостоверными. Гаше известен также как сбытчик фальсификаций Ван Гога.
      
       Теодор Ван Гог (Theodorus van Gogh, 1822-1885)
       Отец Ван Гога, пастор реформатской церкви. Служил в разных нидерландских провинциях.
      
       Тео Ван Гог (Theo van Gogh, 1857-1891)
       Брат Винсента. Сотрудник интернациональной фирмы по продаже предметов искусства. Вёл с Винсентом переписку и оказывал ему незаменимую финансовую поддержку.
      
       Виллемина Ван Гог (Willemien van Gogh, 1862-1941)
       Младшая сестра Ван Гога. Последние годы своей жизни Винсент сблизился с Виллеминой, о чём в частности свидетельствуют двадцать одно письмо к ней.
      
       Йоханна Ван Гог- Бонгер (Anna van Gogh-Carbentus, 1862-1925)
       С апреля 1889 года жена Тео Ван Гога. После смерти Тео в 1991 году она стала обладательницей основной части наследия Винсента.
      
       Анна Ван Гог -Карбентус (Willemien van Gogh, 1819-1907)
       Мать Винсента. Вела интенсивную переписку со всеми своими детьми.
      
       Поль Гоген (Paul Gauguin, 1848-1903)
       Французский художник. В последние месяцы 1988 года он и Ван Гог жили в одном доме в Арле. Гоген написал об этом периоде воспоминания, достоверность которых ставится под сомнение. Например, упоминание о том, как Винсент угрожал ему ножом. Возникает вопрос: как мог Гоген после этого оставить своего друга одного?
      
       Максимилиан Готье (Maximilien Gauthier, 1893-1977)
       Французский историк искусства, сотрудник ряда журналов и автор многих монографий.
      
       Франсуа Гози (Francois Gauzi, 1861-1933)
       Французский художник и поэт, друг Генри Тулуз-Лотрека. Написал воспоминания о Лотреке, в которых много упоминаний о Ван Гоге.
      
       Диммен Гестел (Dimmen Gestel, 1862-1945)
       Нидерландский художник и литограф. Познакомился с Ван Гогом в 1884 году. Работал в типографии своего брата в Эйндховене, где была сделана литография с картины `Едоки картофеля'.
      
       Пауль Конрад Горлиц (Paulus Koenraad Gorlitz, 1851-1921)
       В 1877 году работал младшим преподавателем в Дордрехте и в течение нескольких месяцев проживал в одной комнате в Ван Гогом. Пятнадцатью годами позже, прочитав в газете De Nieuwe Gids статью Фредерика Ван Эдена, послал ему письмо с воспоминаниями о Винсенте.
      
       Г.Деслаут (G.Delsaut)
       Знакомый Винсента по Боринажу.
      
       Фредерик Ван Еден (Frederik van Eden, 1860-1932)
       Нидерландский писатель, один из первых голландцев, оценивших Ван Гога по достоинству. Йоханна Ван Гог-Бонгер подарила ему картину `Сеятель'.
      
       Йозеф Якоб Исааксон (Joseph Jacob Isaacson 1859-1942)
       Нидерландский художник и фотограф, много путешествовал по Востоку, подолгу работал в Египте. Погиб в Освенциме.
      
       Ян Беньямин Кам (Jan Benjamin Kam, 1860-1932)
       Инженер, сын священника из Эттена, коллеги отца Винсента.
      
       Элизабет (Лиз) дю Квесне-Ван Гог (Elisabeth du Quesne-Van Gogh, 1859-1936)
       Сестра Винсента. В 1910 году издала книгу воспоминаний о нём.
      
       Антон Керссенмакерс (Anton Kerssenmakers, 1846-1924)
       Кожевник по профессии и художник-любитель. В 1884 году Винсент дал ему несколько уроков живописи.
      
       Арнольд Хендрик Конинг (Arnold Hendrik Koning, 1860-1945)
       Нидерландский художник, представитель гаагской школы.
      
       Альфред Коссманн, (Alfred Kossman, 1922-1998)
       Нидерландский журналист и писатель, художественный редактор левой газеты `Het vrije volk' (`Свободный народ').
      
       Леонард Кейтен (Leonardes Kuijten, 1872-1968)
       Уроженец деревни Ваарле (в окрестностях Нюенена), сапожник по профессии. Общался с Ван Гогом будучи подростком.
      
       Юлиус Мейер-Грефе (Julius Meier-Graefe, 1867-1935)
       Немецкий искусствовед, писатель и галерист. Его перу принадлежит и целый ряд работ о Ван Гоге, в том числе биография художника.
      
       Морис Беньямин Мендес да Коста (Maurits Benjamin Mendes da Costa, 1851-1938)
       Доцент классических языков, писатель, хранитель амстердамской университетской библиотеки.
      
       Адрин Луи Герман Обреен (Adrien Lois Herman Obreen, 1845-1915)
       Корреспондент газеты `Nieuwe Rotterdamsche Courant'. Предположительно друг Тео Ван Гога.
      
       Теофиль Пейрон (Theophile Peyron, 1827-1895)
       Врач и директор психиатрической больницы Приют Святого Павла в Сен-Реми.
      
       Луи Пьерар (Louis Pierard, 1886-1951)
       Бельгийский поэт, публицист и политический деятель. Автор книги `Трагическая жизнь Винсента Ван Гога' (La Vie Tragique de Vincent van Gogh), содержащей ряд ценных биографических сведений и свидетельств.
      
       Люсьен Писсаро (Lucien Pissaro, 1863-1944)
       Художник, сын знаменитого импрессиониста Камиля Писсаро.
      
       Рита Рейф (Rita Reif)
       Корреспондент газеты The New York Times.
      
       Фредерик Салль (Frederik Salles, 1841-1897)
       Протестантский священник. Оказывал неоценимую помощь Ван Гогу во время его пребывания в Арле и регулярно посылал отчёты Тео о состоянии брата.
      
       Поль Синьяк (Paul Signac, 1863-1935)
       Французский художник-неоимпрессионист, представитель направления пуантилизма. В 1887 году регулярно работал вместе с Ван Гогом на природе, в окрестностях Парижа. Позднее продолжал поддерживать контакт с Винесентом, навещал его в больнице Арля в 1889 году.
      
       Бенно Стоквис (Benno Stokvis, 1901-1977)
       Юрист. С 1924 года адвокат и прокурор в Амстердаме. Наряду с этим с 1926 по 1929 год сотрудник интернационального журнала `Книга и искусство'.
      
       Марк Эдо Тралбаут (Mark Edo Trabaut, 1902-1976)
       Бельгийский искусствовед. Один из первых исследователей жизни и творчества Ван Гога.
      
       Альберт Хан (Albert Han, 1877-1918)
       Художник и мастер художественного переплёта.
      
       Арчибальд С. Хартрик (Archibald S. Hartrik, 1864-1950)
       Шотландский художник, известный своими литографиями. С 1884 года работал во Франции. В 1939 году издал воспоминания о Ван Гоге, признанные интересными, но недостоверными.
      
       Фридрих Mарк Хубнер (Friedrich Markus Huebner, 1886-1964)
       Немецкий искусствовед, автор нескольких книг. С 1919 жил в Нидерландах. В 1957 году опубликовал книгу, в основу которой легли беседы с людьми, причастных к наследию Ван Гога.
      
       Осип Цадкин (Ossip Zadkine, 1890-1967)
       Французский скульптор-авангардист, происходивший из шотландцев по матери и из витебских евреев по отцу; также рисовальщик, гравёр, иллюстратор, поэт и мемуарист. Одна из его самых известных скульптур - `Разрушенный город' в Роттердаме (1953). Создал в 1961 году памятник Ван Гогу в городке Овер-сюр-Уаз, а в 1964 - братьям Ван Гог в Зюндерте.
      
      
       Литература
      
       1. Jan Hulsker "Lotgenoten. Het leven van Vincent en Theo van Gogh", Agathon, Weesp, 1985
       2. Jan Hulsker "Vincent Van Gogh, een leven in brieven", Amsterdam, 1985
       3. Stefan Koldehoff "Van Gogh. Mythes und Wirklichkeit", Dumont, Keulen, 2003
       4. Malte Lohman. "Erinnerungen an Vincent van Gogh, Texte von Augenzeugen", Nimbus, Waedenswil, 2009
       5. Susan Alyson Stein "Van Gogh: a Retrospectve", Random House, New York, 1986
       6. Carol Zemel, "Formation of a Legend: Van Gogh Criticism, 1890-1920", UNI Research Press, Ann Arbor, 1980
       7. Antonin Artoud "Van Gogh, de zelfmoordenaar door de maatschappij", Plantage Gerard & Schreurs, Leiden, 1990
       8. Mark Edo Tralbaut, "Vincent van Gogh in Drenthe", De Torenlaan, Assen, 1959
       9. Henry van de Velde "Geschichte meinse Lebens", R.Piper & Co Verlag, Muenchen, 1962
       10. Ossip Zadkine "Le maillet et le ciseu, souvenirs de ma vie", Editions Albin Michel, Parijs, 1968
       11. Robert Hughes, "Kritisch, in vredesnaam kritisch. Over kunst en kunstenaars", Balans, Amsterdam, 1990
       12. Maurice de Vlaminck "Tournant dangereux. Souvenirs de mavie", Parijs, 1929
      
       Другие источники - статьи из нидерландских, английских, немецких и французских газет и журналов, письма и дневники - указаны в тексте книги.
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      

  • Оставить комментарий
  • © Copyright Рене ван Стиприаан (julia482@hotmail.com)
  • Обновлено: 12/09/2019. 356k. Статистика.
  • Монография: Перевод
  •  Ваша оценка:

    Связаться с программистом сайта.