Нойкирх Зигфрид Людвигович
Мой путь к Альберту Швейцеру

Lib.ru/Современная литература: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Помощь]
  • Комментарии: 1, последний от 02/10/2015.
  • © Copyright Нойкирх Зигфрид Людвигович (leonkom2003@mail.ru)
  • Обновлено: 17/08/2009. 366k. Статистика.
  • Статья: Перевод
  • Оценка: 9.53*7  Ваша оценка:


       [Author ID1: at Mon Aug 17 12:26:00 2009 ]
       Зигфрид Нойкирх Мой путь к Альберту Швейцеру
       [Author ID0: at ]
       [Author ID1: at Mon Aug 17 12:26:00 2009 ]
       [Author ID1: at Mon Aug 17 12:23:00 2009 ]
       Первопроходец помощи развивающимся странам[Author ID0: at ]
       [Author ID0: at ]
       [Author ID1: at Mon Aug 17 12:26:00 2009 ] [Author ID1: at Mon Aug 17 12:26:00 2009 ]Историческая роль Альберта Швейцера[Author ID1: at Mon Aug 17 12:26:00 2009 ]
       [Author ID1: at Mon Aug 17 12:26:00 2009 ]
       Во всём мире Альберт Швейцер известен как "лесной доктор из Ламбарене". Урождённый эльзасец, он в 1913 году, будучи гражданином Германии, начал практиковать в Конго, французской колонии в Западной Африке, создал там госпиталь и, как с краткими, так и с более продолжительными перерывами, руководил им свыше 50-и лет. В месте своей деятельности и похоронен он в 1965 году.[Author ID1: at Mon Aug 17 12:26:00 2009 ]
       Те, кто ближе знаком с его жизнью, питают к нему уважение не только как первопроходцу в деле помощи развивающимся странам, как выражаются сегодня, но так же и за его жертвенность. Ведь Швейцер, когда он в 1905 году в возрасте тридцати лет решил изучать медицину, был уже известным органистом и, кроме того, будучи в Страсбурге доцентом по Новому Завету, завоевал, благодаря своей всеобъемлющей "Истории исследования жизни Иисуса", признание в кругах специалистов, [Author ID0: at ]
       Итак, он был готов принести в жертву блестящие карьерные перспективы в обеих областях, в музыке и теологии, в пользу делу непосредственного служения людям. Он нашёл его в том, чтобы помочь чёрному Лазарю в его беде, потому что, как он узнал от одного миссионера из тех мест, на реке Огове, в сердце сегодняшней Республики Габон, нигде в округе - ни одного врача. Десятки тысяч габонцев получили в течение десятилетий медицинскую помощь в госпитале Ламбарене.[Author ID0: at ]
       Больница в джунглях находилась в постоянной зависимости от пожертвований, но Альберт Швейцер вкладывал на содержание своего гуманитарного детища в джунглях всю выручку от успешного издания многочисленных профессиональных и автобиографических книг, а позже - и от своих органных концертов в Европе, так же, как и денежную часть Нобелевской премии мира за 1952 год.[Author ID0: at ]
       В 1915 году, в самый разгар Первой мировой войны, доктор философии - и эта область относилась к многогранности его талантов - открыл формулу "Благоговения перед жизнью", завоевавшую в течение десятилетий сердца многих людей на всех континентах. Верный этому слову и одухотворённый действующей этикой, Швейцер в пятидесятые годы прошедшего века разослал воззвание против испытаний атомного оружия, создав тем самым атмосферу, способствовавшую подписанию в 1963 году соглашения между Советским Союзом и США о прекращении этих испытаний. Незадолго до конца своей девяностолетней жизни он с радостью и благодарностью уверовал в то, "что учение о благоговении перед жизнью начало свой путь в мире". [Author ID1: at Mon Aug 17 12:26:00 2009 ] [Author ID1: at Mon Aug 17 12:26:00 2009 ]
       [Author ID1: at Mon Aug 17 12:23:00 2009 ]
       [Author ID1: at Mon Aug 17 12:24:00 2009 ]
       [Author ID1: at Mon Aug 17 12:20:00 2009 ]
       Содержание
      
       Предисловие.......................................................................................................4
       События детства.................................................................................................5
       Вишни и фюрер..................................................................................................5
       Я нахожу свой жизненный путь.......................................................................9
       Радио "Юго-запад" и пишущая машинка......................................................11
      
       I. Отъезд в Канаду
      
       Париж - ворота в далёкий мир.......................................................................13
       Мойщик машин в Торонто..............................................................................14
       Учёба и нянька.................................................................................................17
       Год в Париже, в Сорбонне, и Мадриде..........................................................19
       Холодное купание в Сене................................................................................21
       "Замок на озере Луизы"..................................................................................24
       Почти уволен....................................................................................................25
       Встреча с соляным королём США.................................................................25
       На Северном Ледовитом океане. Мой спаситель - эскимос......................29
       Лёд держал.......................................................................................................30
       Новый велосипед.............................................................................................31
       Лошадиная ферма............................................................................................34
       Мистер Мортон и Френк Ллойд Врайт.........................................................35
       Лягушки и мыши.............................................................................................37
       Как уйти от змеи..............................................................................................39
       Верхом в горы с миссионером.......................................................................40
       Панамский канал..............................................................................................43
       Джиу-джитсу в Колумбии...............................................................................45
       Мачу Пикчу......................................................................................................45
       Незнакомец с "Опелем"..................................................................................46
       В Пуэрто Монт поднимаюсь на борт судна..................................................49
       Огненная земля................................................................................................50
       Ещё раз повезло...............................................................................................52
       Испуг на Сахарной голове..............................................................................53
       В Лас Пальмасе чулан превращается в гостевую комнату.........................54
       По одёжке встречают......................................................................................57
      
       II. Ламбарене
       Мой приезд......................................................................................................60
       Закупка бананов..............................................................................................62
       Новый грузовик "Даймлер-Бенц".................................................................63
       Неприятный инцидент....................................................................................65
       Альберт Швейцер навещает мою маму........................................................66
       Речь ко дню рождения....................................................................................67
       Термиты...........................................................................................................67
       Практикуемое благоговение перед жизнью.................................................69
       Я многое читал на его лице - мои будни с Альбертом Швейцером..........69
       Воспоминания о выдающейся женщине......................................................70
       Посетители и разговор за круглым столом..................................................73
       За тысячу километров джипом на концерт..................................................74
       Последние дни Альберта Швейцера - прощание с Ламбарене.................77
      
      
       III. Экваториальная Африка
      
       Внимание: Муравьи!......................................................................................79
       История с тропическим шлемом...................................................................81
       Земляные орехи от шейха..............................................................................84
       Экскурсия к озеру Чад...................................................................................86
       Музыкальное вознаграждение......................................................................88
       Неожиданный полёт в Сахару.......................................................................89
       Приключение на водных лыжах...................................................................90
       Попал к грабителям........................................................................................91
       Чуть не оказался в тюрьме............................................................................94
      
      
       IV. Возвращение в Европу
      
       Новая ориентация...........................................................................................97
       Спасительный звонок.....................................................................................99
       Канадское или немецкое гражданство........................................................100
       Заманчивое предложение: Япония..............................................................102
       Берлин и необычное посещение театра......................................................104
       Опасное мгновение.......................................................................................105
       Новый язык: русский....................................................................................107
       Нападение на парковой скамье....................................................................107
       "Господин Нойкирх, Ваш билет!"..............................................................109
       Домашний учитель во Франции..................................................................111
       Шпаргалка от мадам Бальтазар...................................................................114
       Ложь об удовольствии от работы в саду....................................................115
       Альберт-Швейцер-конференция ООН в Нью-Йорке.......... .....................117
       Опасное озорство..........................................................................................120
       Пятнадцать тысяч километров поездом.....................................................122
       Посещение взрослых ребят.........................................................................124
       Воскресная роза............................................................................................126
       Поездка на лыжный курорт Вистлер..........................................................128
       Друзья из вагона-ресторана.........................................................................130
       В гостях у дочери Альберта Швейцера......................................................131
       "Вы не боитесь такого количества женщин?"...........................................133
       Два лица Чикаго............................................................................................135
       На прощание - трижды в Метрополитен-опера........................................138
      
       Документальный раздел............................................................................
       Предисловие
      
       "Я не умею писать" - многие годы было ответом моим друзьям, знакомым и, в особенности, моей жене, когда я рассказывал им о своих приключениях в Канаде, Аляске, Северной и Южной Америке, Ламбарене и вообще в Африке, а они меня поощряли изложить пережитое на бумаге. И всё же во время пребывания в больнице в 2003 году я попросил медсестру дать мне бумагу и ручку и начал писать. Доктор Харальд Штеффан, писатель и журналист, с которым я познакомился в Ламбарене, так прокомментировал мои первые шаги на этом поприще: "Конечно, писателя я из тебя сделать не могу...", но вместе с тем он поощрил меня писать дальше и предложил свою помощь. В особенности благодарен я Харальду Штеффану за ту чёткую форму, которую он помог придать манускрипту. Огромное спасибо моей жене за инициативу и поддержку.
      
       Естественно, имеется бесчисленное количество возможностей вступления в жизнь, в этом деле нет патентованных рецептов, но я думаю, что именно ищущие молодые люди могут в том, что я в своё время предпринял, найти импульсы, действительные и сегодня. Основные условия любого успеха - это, с моей точки зрения, доверие богу, надежда, упорство, также и готовность отказаться от чего-либо ради другого, более существенного, благодарность, уважение и глубокое благоговение перед всем живущим в духе Альберта Швейцера.
       События детства
      
       Я родился 10-го мая 1930-го года во Фрайбурге в Брайсгау. Моя родина - Шварцвальд. Мой отец Людвиг ведал антиквариатом в университетском книжном магазине "Альберт", моя мать Тони, дипломированная медсестра, полностью посвятила себя семье. У меня два брата, Дитер и Гюнтер. О своих школьных годах могу сказать, что, если не принимать во внимание пару татце1, я был своими учителями доволен и мои оценки колебались где-то в середине: не было отличных, но и плохих тоже.
      
       Учитель моей народной школы, господин Шмидт, был не только хорошим учителем, но и приятным человеком. Он жил на склоне горы Лоретто, позади его дома раскинулся большой сад со множеством фруктовых деревьев. Как только созревали первые плоды, мне разрешалось срывать фрукты и приносить домой столько, сколько хочу. Конечно, я помогал потом и при сборе урожая. Это доставляло мне огромное удовольствие.
      
       В непосредственной близости от моей школы Песталоцци располагались кузнец, столяр и каретник. Я часто останавливался после школы перед кузницей и смотрел, как подковывают лошадь или как каретник ремонтирует крестьянину телегу для сена. А если было открыто окно у пекаря, можно было заглянуть в пекарню и увидеть, как достают из печи хлеб. И сегодня наблюдение за работой мастеровых зачаровывает меня.
      
       Вишни и фюрер
      
       Май 1940. Звенит дверной звонок. Это Бригитта, соседская девочка, принесла корзину вишен из своего сада и спрашивает, хочу ли я вместе с ней раздавать вишни на Баслер-Ландштрассе солдатам, возвращающимся из французского похода. Я тотчас соглашаюсь, и, спустя минуту, мы уже раздаём вишни. Вдруг появляется мотоциклист и кричит: "Освободить дорогу, освободить дорогу, фюрер едет!" Мимо движется воловья упряжка с целым стогом сена на телеге. Я говорю крестьянину, что он может спокойно ехать дальше. И в этот же момент мы видим машину фюрера. Она вынуждена притормозить, и я оказываюсь между машиной и воловьей упряжкой. Движением руки даю водителю знак остановиться: мне захотелось угостить фюрера вишней. Я подхожу к машине, открываю дверцу и протягиваю ему целую пригоршню ягод.
      
       0x08 graphic
       1 "Татце": удар тростью по вытянутой руке, который получали дети от учителя даже за небольшие провинности
       "Только одну, мой мальчик, только одну!" Остальные он передаёт Герингу, стоящему за ним. Гитлер ещё раз благодарит меня и машина трогается. Годами позже, уже после войны, когда население узнало о чудовищных преступлениях национал-социалистов, я пришёл в ужас, не мог и не хотел верить, что того самого Гитлера, который тогда на меня так дружески смотрел, я угощал вишнями.
      
       Однажды, кода мне было около тринадцати, меня плотно окружили ребята с нашей улицы и потребовали, чтобы я наконец-то закурил сигарету. У меня к этому не было вообще никакого интереса, потому что в нашей семье не курили. Я хотел, как уже не единожды до того, вырваться, но знал, что они снова возьмут меня в клещи, и принял вызов. После нескольких первых затяжек я сказал им, что дым для меня очень сух и не нравится по вкусу. С этим я вернул им сигарету, которую они и докурили до конца, и с тех пор я к сигаретам ни разу даже не притронулся.
      
       Позади нашего дома был сад, для которого мы с Гюнтером время от времени собирали на тележку на ближайшем шоссе навоз от волов и лошадей. Крестьяне доставляли тогда городскому населению картофель до самых дверей дома. Картофель на зиму загружался в подвалы центнерами. Если мы собирали навоза много, то продавали его и соседям, также имевшим сады. Обычно за ведро навоза мы брали семь пфеннигов. Однажды мы пошли на бойню и из скотовоза, из которого только что выгрузили животных, легально или нелегально выбрали много вёдер навоза. Когда мы собрались идти домой, то оба почувствовали сильный голод и прикинули, что до книжного магазина, где работал отец, гораздо ближе, чем до дома. Мы надеялись, что отец с пониманием отнесётся к нашему голоду после того, что мы собрали такой отличный навоз для сада.
      
       И вот мы появляемся с полной тележкой навоза перед книжным магазином на Бертольдштрассе 21, входим и видим отца, беседующего с неким аристократического вида господином. Мы спрашиваем отца, не даст ли он нам денег, чтобы купить у булочника сайку. Никогда ни до ни после того отец не доставал с такой скоростью свой кошелёк, как в то посещение нами книжного магазина с очень даже пахнущими навозом руками и одеждой; он спросил даже, сколько денег нам нужно. Посетитель, друг и хороший клиент моего отца, как рассказала мама, от души посмеялся после нашего визита. Отцу же было не до смеха, скорее наоборот, так как, придя домой, он положил нас через колено и пару раз шлёпнул, что, впрочем, было совсем небольно. Да мы ведь уже и утешение получили, сайки у пекаря.
      
       Телесных наказаний в доме у нас не было. Родители использовали свои собственные методы наказаний. Мы, например, получали в месяц пятьдесят пфеннигов карманных денег. В случае непослушания в конце месяца десять пфеннигов высчитывалось.
      
       Мы, дети, получали на завтрак овсяную кашу с молоком и сахаром. Но если мы что-нибудь натворили, то на следующее утро овсяная каша была без молока и сахара. В послевоенные голодные годы это было довольно действенным наказанием. Тяжёлые проступки наказывались домашним арестом или дополнительными работами по дому, такими, как зачистка ступеней лестниц, мытьё посуды или прополка сада.
      
       Наша мать воспитывала нас в известной строгости, но и с большой любовью. Она была женщиной смелой и богобоязненной. Она сдавала комнату пожилой женщине, еврейке. Однажды в национал-социалистической партии от неё потребовали отказать в жилье съёмщице госпоже Штейниц. Госпожа Штейниц была хорошей спокойной женщиной, регулярно платила квартплату. Моя мать ей в жилье не отказала, за что и подверглась враждебным нападкам на улице со стороны некоторых верных партии соседок. Однажды вечером, уже во время войны, когда моя мать была не дома, а в хоре, нашу квартиросъёмщицу увезла на грузовике полиция. Это было потрясшим нас предупреждением о положении евреев.
      
       Ещё одно жуткое впечатление от военного времени, в котором я вырос, произвела на меня ночная бомбардировка 27-го ноября 1944 года и бегство из горящего дома по улицам пылающего города и объятой пламенем старой его части. К тому времени я был уже в возрасте конфирмации и переживал ужас смерти многих людей совершенно сознательно.
      
       И голодные послевоенные годы остались живыми в моей памяти. Гюнтер, годом старше меня, поехал со мной поездом уже в первый день летних школьных каникул в Обершвабен, чтобы работать у крестьян за продукты. Работу мы с ним нашли в одной и той же деревне, в Хаузене. Мой хозяин уже в пять утра выходил в поле и косил пшеницу вместе с другими крестьянами. Хорошо было смотреть, как они косят злаки в едином равномерном ритме. Жена хозяина приносила им к семи часам завтрак и с ней приходили помощницы, которые вязали снопы. Я делал все работы, кроме косьбы, которой нужно было учиться. Вечером после работы мне разрешалось подбирать колосья, чтобы к концу обменять их у мельника в деревне на муку. В оплату за работу мы получали в первую очередь картофель, но и зерно тоже. Но эти продукты, как приобретённые не по продовольственным карточкам, рассматривались в качестве нелегальных, спекулятивных и подлежали изъятию на различных контрольных пунктах. Поэтому картофель, который был слишком тяжёл, чтобы взять его с собой домой, мы слали на адрес книжного магазина отца на Бертольдштрассе и декларировали пакеты, естесственно, как пересылку книг. Иногда гремели эти "книги" довольно здорово, когда "книжные пакеты" поступали в магазин, рассказывал нам потом отец. В общем же, время, проведенное среди крестьян, было очень интересным и поучительным. Я сохранил с тех времён глубокую благодарность за хлеб наш насущный. Мой брат Гюнтер заслужил у крестьян особую похвалу. В первый же день, ещё до завтрака, его послали начать погрузку на телегу навоза для поля. Каково же было удивление крестьян, когда он к завтраку вернулся и сказал им, что погрузку закончил. Чего-чего, а такого они от горожанина никак не ожидали.
      
       Хотя слабаком я и не был, но показать силы на уровне брата всё же не мог, кроме того, обувь моя уж никак не годилась для полевых работ. Уже на второй день я вынужден был работать босиком по жнивью, чтобы приберечь старую обувь для поездки домой. Но стерня после зерновых жёсткая и острая. Недолго думая, я взял старую велосипедную покрышку, отрезал от неё по длине стопы два куска, просверлил по обе стороны отверстия и протянул через них два шнура. С этим подобием сандалий уже можно было работать.
      
       Отсутствие обуви после войны и связанная с этим необходимость ходить иногда босиком поставила меня однажды в тяжёлое положение. По пути из школы, Кеплер-гимназии, домой я стоял босиком в переполненном трамвае. На остановке Бертольдсбруннен, в центре Фрайбурга, я вышел только для того, чтобы выходящие пассажиры не наступали на мои босые ноги. Из вежливости я затем пропустил на посадку впереди себя пожилых людей, упустив при этом момент, чтобы занять своё прежнее место. Трамвай уже тронулся, а я всё ещё стоял одной ногой на подножке. Подскочил полицейский и сдёрнул меня на землю. Мои заверения, что я хотел только освободить место выходящим пассажирам и просто запоздал с входом, не произвели на него никакого впечатления. Он потребовал назвать свою фамилию. Вот чего я не хотел, так это называть её, чтобы не подводить своих родителей. Я вырвался и побежал в сторону Швабских ворот. Бегал я хорошо, и полицейский, который сначала погнался за мной, быстро сдался и, пыхтя, остановился. Мой побег удался бы, если бы мне не преградили путь пешеходы. Они , очевидно, увидели во мне магазинного вора. Убегающий босоногий парень выглядит априори подозрительно. Меня схватили и держали до тех пор, пока не подошёл полицейский, которому меня с гордостью передали. Но большинству сразу же стало ясно, что улов их невелик и задержали они безобидного беглеца.
      
       Когда передо мной и добровольными помощниками появился полицейский, я, конечно, должен был назвать своё имя, и мой отец тотчас же получил из полиции требование явиться со мной в отделение. Чтобы продемонстрировать нужду в обуви, я пошёл с отцом в полицию босиком, что и убедило чиновников в моём бедственном положении. Они уже заранее решили, что отец должен заплатить штраф, так как я не только нарушил правила движения, но и пренебрёг авторитетом полицейского. Теперь я должен был изложить весь ход событий, что я охотно и подробно сделал. И с успехом, потому что отец никакого штрафа не заплатил.
      
       Я нахожу свой жизненный путь
      
       С 15 лет для меня началась осознанная учёба. После проигранной войны было ясно, что пробиться можно только, если ты что-то знаешь и в состоянии своими знаниями зарабатывать деньги. Потому что нам было понятно, что после войны мы не можем надеяться на помощь родителей, имеющих даже для себя лично только самое необходимое.
      
       Вот и мне пришлось учиться не только в школе. Из-за начинающейся глухоты отец всё реже и реже ходил в церковь, так как почти перестал понимать проповеди. Для меня это было поводом к овладению стенографией2 и машинописью в частной школе, что мне давалось очень легко. Таким образом, очень скоро я мог приносить проповеди отцу домой. Для упражнений я начал затем и в школе стенографировать тексты и лекции. Вначале мои школьные товарищи, записывая с нормальной скоростью, были быстрее и подтрунивали надо мной. Но радовались они недолго, потому что вскоре уже я писал быстрее их и мог уютно сидеть, облокотившись на спинку скамейки, пока они ещё писали. Только мой друг Карл Кляйнер также овладел стенографией. Он начал обучение одновременно со мной.
      
       После получения в 1950-м году аттестата зрелости передо мной встал вопрос профессии. Гюнтер изучал теологию, Дитер геологию. Я сам охотнее всего поехал бы к Альберту Швейцеру, чтобы помогать ему, что уже с 14 лет стало моей юношеской мечтой. Но ехать в Африку без профессии я не хотел, так как в этом случае у меня не было бы свободы оставаться в Ламбарене сколь угодно долго. Моё страстное желание было разбужено учителем немецкого языка доктором Эрнстом Бендером. Он подробно рассказывал об Альберте Швейцере на занятиях. В особенности поразило меня тогда, что Швейцер оставил свою блестящую каръеру в Европе - и, прежде всего, игру на органе - чтобы помогать страдающим людям в Африке.
      
      
      
      
       0x08 graphic
    2 Стенография: см. иллюстрацию "Единая немемецкая стенография" в приложении, стр. 1..-1..
       Я всегда бывал просто потрясён, когда после войны видел возвращавшихся из плена инвалидов. В конце войны я сам едва не был призван. Самые молодые, призванные в фольксштурм, были 1929 года рождения. Я был рад тому, что не попал на войну. Не из страха, но одна только мысль, что нужно было бы стрелять в людей, была для меня невыносимой.
       Я хотел учиться. В семье, конечно, тоже обсуждался вопрос о подходящей для меня профессии. Предложения были и от родственников, и от знакомых. К тому времени оба моих брата, совмещая учёбу с работой кондуктора трамвая, сами финансировали своё образование. Мне предложили обучение по профессии служащего банка. Среди друзей моего отца был директор банка. Я "послушно" предстал перед ним, но на том дело и закончилось. В мои планы никак не вписывалось "делание денег" в качестве жизненной цели. А после представления в банке я уже точно знал, что хочу делать вместо этого. С 17-и лет я мечтал о Северном и Южном полюсе, об Аляске, об эскимосах с нартами и ездовыми собаками и об Огненной Земле на южной оконечности Америки, само название которой завораживало меня.3 Я решил уехать в Канаду, чтобы изучать там филологию, и Канада должна была стать для меня трамплином для осуществления мечты моей жизни. Хотел я также познакомиться с людьми из тех стран, с которыми мы вели войну. Я ведь знал о них только из нашей военной пропаганды, а теперь я хотел знать правду. Канада представлялась мне гигантской страной с тысячами озёр и островов, чудесными лесами и не такой густозаселённой, как Германия. Об этой стране мечтали и многие другие молодые люди. Помимо всего прочего, я знал, что канадский доллар стоил 4,17 немецких марок, что было дополнительным стимулом, так как давало возможность подработками финансировать образование. К тому же мне был очень интересен канадский вариант английского языка, как наиболее близкий к тому, что слышен в Англии.
      
       Но как получить канадскую визу, откуда взять деньги для покупки билета на пароход? Хотя Канада после войны и впускала в страну немецких эмигрантов, но только обученных ремесленников, таких как монтажники, столяры, плотники, механики, каменщики и пр. Напротив, абитуриентов в имиграционном списке не было. И всё же мне повезло: визу я получил с помощью своей тётки Елены Зир, которая знала директора Гуггенгейм-музея в Нью-Йорке, Хиллу фон Ребай. У неё, в свою очередь, была подруга, владевшая сетью магазинов в Торонто, которая и поручилась за меня и обещала мне работу.
      
      
       0x08 graphic
       3 Карта Северной, Центральной и Южной Америки: см. стр 1...
       Следующая проблема возникла в 1950 году, после денежной реформы, и состояла в том, что нужно было добыть 800 марок на пароходный билет, плюс 300 марок на проезд до Парижа и оттуда до Гавра, откуда отплывал пароход, а также на проезд от Галифакса до Торонто. Вот здесь-то и пригодились мне знания стенографии и машинописи.
      
       Радио "Юго-запад" и пишущая машинка
      
       Я пошёл в радиостудию Радио "Юго-запад" во Фрайбурге, которая располагалась в бывшем отеле "Кибург", и спросил в отделе школьного и юношеского вещания, нет ли у них места стенотиписта. Госпожа доктор фон Брентано приветливо посмотрела на меня и сказала: "Господин Нойкирх, работа у нас есть, но нет пишущей машинки." Это было осенью 1950 года. Ответ точно отражает то состояние, в котором находилась Германия через пять лет после войны. О моей нужде прослышал мой уважаемый учитель немецкого, доктор Эрнст Бендер. Он отправился со мной в магазин пишущих машин "Суттер" на Бертольдсбруннен и обратился к хозяину: "Недаво я купил у вас пишущую машинку. Если вы этому школьнику, которому срочно нужна машинка, чтобы получить рабочее место, продадите ещё одну, с хорошей скидкой, мы купим." Господин Суттер был очень обходителен, и я прямо из магазина отправился с новенькой портативной пишущей машинкой на Радио "Юго-запад", где на следующий же день начал работать. Началось интересное и поучительное время. В месяц я зарабатывал 160 марок, из которых 70 отдавал родителям на своё содержание. Дополнительно ещё я зарабатывал деньги, давая уроки стенографии, репетиторством по английскому и французскому языкам и печатанием диссертаций. Иногда доставалась мне и роль диктора радио. Работа на Радио "Юго-запад" была мне чрезвычайно интересна. Всегда что-нибудь да происходило, а уж скучно не было точно никогда. Я встречал людей, у которых было чему поучиться, и моим девизом стало: "Учись, сколько можешь, и не только ради чистых знаний, но и обхождению с людьми". За время работы на Радио "Юго-запад" я существенно расширил свои познания в стенографии. Единая немецкая стенография может использоваться и для других англо-романских языков: французского, испанского, итальянского. Имея под рукой учебный материал, я учился стенографировать английские, французске и испанские тексты теперь уже без преподавателя. В "Частной профшколе Оскара Эттера" я также изучал бухгалтерию и в 1951 году принял участие в конкурсе скорописи, в котором соревновались 350 членов объединения стенографов Фрайбурга, Народной школы и Друзей скорописи. С результатом 266 ударов на пишущей машинке и записью 140 слогов в минуту я завоевал звание чемпиона Южного Бадена среди молодёжи. Годом позже, в 1952-ом, нужные мне для поездки деньги были собраны. Чтобы оставить накопления в неприкосновенности, я проехал 140 километров до Карлсруэ, где должен был получить визу, на велосипеде.
      
       I. Отъезд в Канаду
      
       Париж - ворота в далёкий мир
      
       По прибытии, при взгляде из поезда, впечатление от казавшегося в ночном освещении несколько приподнятым над Парижем храма Сакр Коэр было просто захватывающим! Я должен был переночевать, но на следующий день, вплоть до отъезда в Гавр, у меня оставалось время для осмотра города. Я не мог прийти в себя от удивления. Живописная Сена с букинистами на набережных, Нотр Дам, Елисейские поля, Площадь Согласия, Люксембургский сад, Версаль - и это названия только некоторых достопримечательностей, пленивших и долго не отпускавших меня. Париж стал для меня первым взглядом в большой мир.
      
       Второе большое событие: путешствие на судне в Канаду. Меня часто спрашивают, в особенности люди юного поколения, почему я не полетел. Я отвечаю вопросом на вопрос: а почему вы не плывёте или ты не плывёшь сегодня в Канаду на судне? Многие позабыли, а некоторые и не знают, что только лишь послевоенный экономический подъём Германии сделал возможным воздушный туризм. А в 1952 году почти никто не мог оплатить перелёт в Канаду или США. Цена его была во много раз выше, чем стоимость билета на пароход. Сегодня, напротив, для большинства полёт доступнее, чем путешествие на пассажирском судне. И я рад, что мне довелось ещё трижды пересекать океан на пароходе. Однажды на восходе солнца мы прошли совсем близко от Статуи Свободы, в другой раз я плыл на "Куин Мэри" - это был её последний переход из США в Англию. Путешествия на этих пассажирских пароходах отличались многообразием впечатлений, конечно, при условии, что ты не страдаешь морской болезнью. Однажды она прихватила и меня. Это было на переходе от Гавра до Галифакса при сильном волнении моря. Я лёг на свою койку и страдал неимоверно. А вот этого делать было нельзя. "Вон на свежий воздух!" - закричал матрос, когда увидел, как меня скрутило. С большим трудом пробрался я через лабиринт переходов и ступеней и успел как раз вовремя, чтобы отдать рыбам недавно съеденный обед. После этого мне стало намного легче и к ужину я был снова в ресторане. Он был почти пуст...
      
       После этого опыта я морской болезнью больше никогда не страдал, даже через много лет на российском пароходе при переходе в Японию в условиях высокого волнения на море. Страдала моя жена Ингеборг. Поныне отношусь я к морской болезни с высоким уважением. Если она кого-то плотно берёт в свои руки, то и жизнь ему не мила. В остальном на судне всегда есть на что посмотреть, есть за чем понаблюдать: капитан и офицеры, которые приветствуют пассажиров при посадке, снующие повсюду, всегда занятые, особенно при отдаче швартовов, матросы; богато накрытые столы в ресторане, зал для общих мероприятий, большой танцевальный салон, бассейн. Шесть дней путешествия пролетели в одно мгновение.
      
       В Галифаксе я должен был предъявить свои эмиграционные документы и ответить на несколько вопросов. Дальше поездка продолжилась на поезде. В поезде я снова достал свои бумаги и различные документы, чтобы привести их в порядок и убедиться, всё ли на месте. И тут я, к своему ужасу, увидел, что письма дамы, которая за меня поручилась и обещала мне работу, я от имиграционной службы обратно не получил. К несчастью, у меня не было ни его копии, ни записанного адреса. Вдобавок ко всему фамилия её была Смиc, и это в миллионном Торонто! Ответы первых шести Смиcов из телефонной книги звучали примерно так: "I am sorry, but I think I am not your Mrs. Smith", Sorry, I am afraid I cannot help you", "I think it will be difficult, if you don't know the address of Mrs. Smith."4
      
       Мойщик машин в Торонто
      
       И здесь я вспомнил своего учителя немецкого, который однажды рассказывал нам о "Selfmademan", человеке, который cделал себя сам в США, вставшем на ноги независимо от общества, который берёт свою судьбу в собственные руки, мытьём тарелок зарабатывает первые деньги на содержание, и, в конце концов, прилежанием, бережливостью, хорошей работой, ловкостью и удачей пробивается в миллионеры. Ну, о миллионе я точно не думал, но идея обустроить свой жизненный путь независимо ни от кого, собственными силами, меня очень возбуждала. Я прекратил поиски своей госпожи Смис. Своим поручительством она уже самую большую службу сослужила, без чего сразу после войны я бы ни за что в Канаду не попал. Я посчитал свой "капитал" и убедился, что располагаю пятнадцатью канадскими долларами. Это было совсем немного. Скромная комнатка в подвале стоила шесть долларов на двоих в неделю.
      
       Здесь следует добавить, что в поезде на Торонто я познакомился с молодым мясником из Швейцарии, у которого было достаточно денег, но по-английски он почти не говорил, в то время как я английский знал, но вот только денег у меня не было. Мы и объединились. Он взял на себя расходы за комнату и питание, а я со своим английским помогал ему в поисках работы. С ним мы отлично ладили. Жаль только, что терпением он
      
      
       0x08 graphic
       4 "Мне очень жаль, но я сомневаюсь, что я нужная Вам госпожа Смиc", "Мне очень жаль, но
       я боюсь, что ничем Вам помочь не смогу", "Думаю, что вы столкнётесь с трудностями, если
       не знаете адреса Вашей госпожи Смиc".
       не обладал. Поскольку мы для него ничего сразу не нашли, он уехал на западное побережье, в Ванкувер. Для меня это означало, конечно, наступление тяжёлых времён, т.к. я, всё ещё не имея работы, вынужден был приняться за свои пятнадцать долларов. Но всё же я нашёл заправку, где мыли машины. На следующее утро я увидел на ней целую очередь ищущих работу. Когда в семь часов вышел хозяин, он отсчитал семь работников, остальные могли отправляться по домам. На следующее утро я был в очереди вторым и получил работу. Меня поставили к старой стиральной машине, широко открытой сверху, в которую мойщики, стоящие на ранг выше и дольше работающие, бросали в стирку использованные грязные тряпки. Тряпки эти летали вокруг моей головы и, стоило мне зазеваться, как оказывались они у меня на лице. Мойщики должны были работать быстро, в противном случае на следующий день можно было уже не приходить. Но как бы ни тяжела была эта работа, втайне я гордился, что осилил её и научился ценить, в каких жёстких условиях вынуждены зарабатывать люди себе или даже целой семье на жизнь. Некоторые из мойщиков даже снизошли до того, что следили, чтобы их тряпки летели не мне в лицо, а в машину.
      
       После работы на заправке я всегда покупал газету и читал объявления о наборе. Однажды какая-то частная гимназия объявила о поиске помощника садовника. Я получил это место и был счастлив. Это был колледж с отличным газоном для различных видов спорта, с теннисными площадками и полем для регби. Колледж был окружён высокой изгородью. Обед, который я ежедневно бесплатно получал там, был для меня каждый раз пиром. Семерым другим постоянным садовникам доставляло огромное удовольствие видеть, насколько мне нравится еда. После отъезда моего дорогого швейцарского мясника ничего, кроме чёрного чая и хлеба со смальцем, позволить себе я не мог и теперь, конечно, наслаждался отлично приготовленной едой. Кроме того, давали о себе знать голодные послевоенные годы в Германии. Да и заработки мои как садовника были выше, чем оплата мойщика машин.
      
       Наверное, мне было слишком хорошо, чтобы продолжаться в таком же духе и дальше. Вдруг в один момент всё изменилось. В первый тёплый весенний день я вспомнил о лежавших в чемодане коротких кожаных брюках и надел их. В тот день я работал до обеда у главного учебного здания и вдруг услыхал за своей спиной смех и хихиканье озорных школьников, которые кричали мне из открытых окон третьего этажа: "Hallo, how are you?", "Доброе утро" - на немецком, " You are doing a good job", "Добрый день" - на немецком, "So long",5 вслед за чем радостные
      
       0x08 graphic
       5 "Алло, как дела?" - "Ты хорошо работаешь!" - "Пока!"
      
       лица исчезли так же быстро, как и появились. Из-за кожаных брюк я был,
       конечно, сразу же идентифицирован как немец, поэтому и выкрикивали они частично на немецком. Сначала я воспринял эту маленькую сцену у школьных окон довольно весело, но только до тех пор, пока старший садовник не объявил мне вечером, что работы для меня у него больше нет.
       Указание, без сомнения, поступило от школьного руководства, для которого война и через семь лет после окончания была далеко не забыта. За своё увольнение из колледжа, в который высшее общество Торонто посылало своих детей, я ни на кого не обижаюсь. За подобные уроки нужно платить. Этот инцидент был единственным, когда мне напомнили, что я немец. В остальном меня везде принимали очень хорошо.
      
       Теперь же я опять оказался на улице и в довольно мрачном настроении снова приступил к поискам работы. Однажды до меня вдруг донёсся запах шоколода. Я стоял перед громадными железными воротами. Над ними стояло: "Шоколад и мороженое Нельсона". На вопрос о работе последовал ответ: "There is just one night job open from midnight to 8:00 o'clok in the morning"6 Я тотчас же принял предложение и оплату - восемьдесят шесть центов в час. Я никогда не торговался за оплату и иногда позже вознаграждался неожиданным её повышением. В круг моих обязанностей, помимо прочего, входила чистка и мойка машин для мороженого. Всё шло великолепно. Был май, было тепло. Но потом похолодало, сбыт упал. "Зигфрид", - сказали мне однажды, когда я собирался домой, - "we have no more work, but you can call us when it is getting warm again"7. Да, в те времена нужно было быть гибким, и со временем я таким и стал. Совсем потеряным с временной утратой работы я себя не чувствовал, потому что после увольнения из колледжа, с целью экономии времени и денег для поездки на работу, я тотчас поселился вблизи шоколадной фабрики и жил теперь в польской семье, державшей небольшую фирму по уборке, в которой я также и подрабатывал. Двумя неделями позже мне сообщили из шоколадной фабрики, что я могу прийти. Там я и доработал до 23 сентября, до начала семестра.
      
      
      
      
      
      
      
       0x08 graphic
       6 "Как раз есть одно свободное место в ночную смену, от полуночи до 8 утра."
       7 "У нас больше нет работы, но ты можешь нам позвонить, как только потеплеет."
      
       Учёба и нянька
      
       Я хотел изучать филологию, французский, испанский а также историю. При подсчёте денег, накопленных с апреля по сентябрь, оказалось двести сорок долларов, точь-в-точь плата за обучение за два семестра, один учебный год. Но зато ни цента на жильё, еду, одежду, книги и прочее. На мой вопрос в университете, нет ли работы, например, нянькой, мне ответили: "Да, но только для студенток". Наверное, на моём лице было написано такое разочарование, что дама, только что отказавшая мне в работе, очевидно прониклась ко мне сочувствием и вновь взглянула в свои бумаги. Место уже довольно долго стояло открытым, но интереса к нему никто из студенток так и не проявил. Она позвонила в семью и сообщила, что до сих пор никого из студенток не нашла, но местом заинтересовался один студент. "Let's try."8- прозвучало в ответ.
      
       Четыре года прожил я в семье Ахтерлони. То, что я нашёл эту семью в самом начале своего обучения, было самой большой удачей, которой судьба одарила меня в Канаде. Я вошёл в образованную, музыкальную и известную в Торонто семью. Дэйвид Ахтерлони был органистом в Timothy Eaton Memorial Church, самом большом соборе в Торонто, постоянно выступал на телевидении и позже стал директором консерватории в Торонто. В мои обязанности в семье входило приготовление завтрака и школьных бутербродов для детей - Дэйвида, Джейн и Тома, одиннадцати, девяти и пяти лет - "бэби" они, конечно, давно уже не были - и, в заключение, мытьё посуды. Днём я был в университете, а дети в школе и, если у меня не было лекций, между 17 и 18 часами я помогал госпоже Ахтерлони в приготовлении горячего ужина, который там соответствует нашему европейскому обеду.
      
       После ужина я практически всегда оставался дома, т.к. должен был интенсивно учиться. Быть вечерами дома из-за детей не было для меня какой-либо жертвой, особенно ещё и потому, что были они хорошо воспитаны; в любом случае каких-то конфликтов я не припоминаю. Госпожа Ахтерлони имела возможность практически всегда сопровождать своего мужа на концертах и приёмах, в то время, как я, сидя в своей комнате, учил и время от времени посматривал за детьми - спят ли они или, может быть, у них есть пожелания или вопросы. Если же я каким-то вечером и не был дома, то только потому, что по договоренности с гос-
      
      
      
       0x08 graphic
       8 "Попробуем."
      
       пожой Ахтерлони оставался с детьми соседки, мисис Мор. Я смотрел за двумя прелестными, красивыми как картинки пятилетними девочками-близнецами, которые, когда я впервые вошёл, как нянька, в их комнату, стоя в своих кроватках, встретили меня залпом подушек. Была настоящая подушечная битва. В конце они в изнеможении упали на кровати и уснули, как два ангелочка.
      
       Во время университетских каникул, как рождественских, так и пасхальных, я должен был трудиться от первого до последнего дня, чтобы заработать деньги на книги, одежду, пишущую машинку и велосипед для поездок в университет. Во время коротких каникул я работал на складе пивоварни, летом - как стенотипист в университете или официант в поезде от Торонто до Буффало и Детройта, иногда до Монреаля и Квебека.9 Впрочем, в начале обучения было ещё одно условие. Нужно было уметь плавать, а кто не умел, должен был учиться в университетском плавательном бассейне. Так как я умел, то принял предложение пройти курс пловца-спасателя. Это мероприятие было тогда проведено университетом, потому что очень часто студенты, проводившие каникулы на севере страны в походах по рекам и озёрам на каноэ, тонули при непогоде и несчастных случаях, не обладая навыками спасения.
      
       На следующий год я выбрал для спортивных занятий бокс. Ничего особенного в этом виде спорта я не находил, но мне хотелось таким способом проверить и испытать себя на страх и мужество. В Германии я уже изучал джиу-джитсу, чтобы в случае опасности уметь постоять за себя. Я чувствовал себя, благодаря этому, более уверенно и спокойно, особенно позже, во время путешествий по Америке и Африке.
      
       Один предмет, историю, я в первый год не одолел. Мне просто не хватило времени прочесть всё множество предложенных книг. К сожалению, я не имел права сдавать экзамен по этому предмету повторно, потому что занимался на четырехлетнем "Honour Course", на котором при одном несданном предмете нужно было повторять весь курс, в отличие от "General Course", где было можно повторно сдавать экзамены. Но каким бы горьким ни было это поражение первого года, я не позволил себе упасть духом. Впрочем, в университете Торонто каждый год с апреля по
      
      
      
      
       0x08 graphic
       9 См. иллюстрации в документальной части на стр. 1..... "The Canadian".
      
       май сдавались письменные экзамены по всем предметам. Таким образом можно было всегда определить уровень своих знаний и - если ты успешно завершил три учебных года - на четвёртый год мог спокойно идти на госэкзамен.
      
       Вскоре я убедился, что этот "тормоз" был совсем не так уж плох. Мне действительно понадобилось ещё некоторое время, чтобы в последующие годы, которые были тяжелее первого, твёрдо встать на ноги. Кроме того, мне нужно было к третьему году подготовиться к экзамену по латыни. В моём немецком аттестате зрелости оценки по латыни не было, потому что после бомбёжки 27-го ноября 1944 года занятия почти не проводились и экзамен по латыни тоже. Предмет "Латинский язык" был из аттестатов изъят, но поступление в университет было обусловлено представлением свидетельства о прохождении курса не позже окончания второго года обучения. Я записался на курс в вечернюю школу повышения квалификации, но, в связи с занятиями, присмотром за детьми и другими домашними обязанностями, регулярно посещать занятия и готовиться не мог. Но время поджимало. Чтобы углубить свои знания французского, я хотел третий год учиться в Сорбонне, проведя попутно несколько месяцев в Национальной библиотеке в Мадриде за изучением литературы по "Дон Кихоту" Сервантеса. Хотел бы я посетить и родителей. Но на путешествие в Европу и обратно нужно было ещё заработать деньги, так же, как и на жизнь и еду в Париже и Мадриде. Времени для этого у меня было - с мая по октябрь. Для подготовки к экзамену по латыни мне нужны были примерно четыре недели, которых для зарабатывания денег как раз и не хватало. Но без латыни после возвращения из Европы я не смог бы продолжить учёбу.
      
       Я пошёл на решительный шаг, поставил латынь на первое место и буквально заперся в квартире, предоставленной мне в своём доме одним из профессоров на время каникул, которые он с женой проводил в летнем домике на острове в заливе Джорджия. Я основательно проработал Грамматику часть I. Кроме того я перевёл каждую лекцию с латинского на немецкий и с немецкого опять на латинский и сверил свой перевод с оригинальным латинским текстом. За день до зкзамена я с частью I граматики был готов. Заглянуть в часть II времени уже не оставалось. Я сказал себе: лучше хорошо проработать часть I, чем наполовину часть I и часть II. По грамматике сдал я экзамен с трудом, но по литературе получил "отлично", что уравновесило более чем скромную оценку по грамматике.
      
       Год в Париже, в Сорбонне, и Мадриде
      
       Теперь я стал свободным человеком, это было удивительное ощущение. Со свежими силами и целью - как можно быстрее заработать деньги - уже на следующий день я приступил к работе официантом в поезде Канадских Тихоокеанских железных дорог. Я ездил и ездил, и, если мне доводилось быть день дома, косил газоны в саду у соседей или красил стены у кого- нибудь в квартире. В сентябре-октябре, после окончания туристического сезона, до самого отъезда я работал в университетском книжном магазине. Прекрасный жест доверия пережил я в последний день перед отъездом в Европу. Когда заведующая магазином увидела меня уже после закрытия за подсчётом кассовой выручки, она обратилась ко мне: "Siegfried, forget about the cash balance, I will do it for you. So far your cash balance has always been alright.You must nоt miss your train to New York."10 Конечно, несмотря на любезное предложение, я всё довёл до конца, ведь я для книжного магазина на ближайший год буду за дальними далями.
      
      
       В октябре я вышел на "Куин Мэри" из Нью-Йорка в Англию. В Лондоне я купил себе велосипед для Парижа и Мадрида. Я пришёл к продавцу, лучше которого и желать было нельзя. Он спросил меня, для чего мне нужен велосипед, и, когда я ему рассказал, что хочу в Париже и Мадриде ездить на нём в университет, он продал мне стабильный и не требующий частого ремонта велосипед. Он не советовал мне переключение скоростей, потому что в Париже и Мадриде запчастей не достать. И он оказался прав.
       За целый год мне не понадобилось ни одного ремонта ни во Франции, ни в Испании. Я до сих пор вспоминаю этого человека, который так хорошо со мной обошёлся, хотя и потерял на этом часть прибыли. Из Лондона я двинулся дальше на Париж, где поступил в Сорбонну. Запись стоила мне всего 20 долларов США. Первые дни, пока не нашёл комнату, я ночевал в Канадском доме, канадском студенческом общежитии в университетском городке. При посредничестве университета я очень быстро снял комнату на набережной Анатоля Франса, у одного графа, конт де Коста де Борегар, рядом с Национальной Ассамблеей, напротив площади Согласия, на Сене. Лучше и центральнее не бывает. За комнату я не платил ничего, а работал у него как метрдотель, когда он принимал гостей, вытирал пыль в салонах, убирал, полировал зеркала.
      
       Играть в Париже в теннис было невозможно. Теннисные площадки были слишком далеко от моего дома, да и клубные взносы - недоступны. Поэтому и пришёл я к совсем иному виду спорта - фехтованию. Друзья пригласили меня учиться фехтованию в узком кругу студентов. Мне дали костюм для фехтования, к которому нужно было самому добавить только
      
      
       0x08 graphic
       10 "Зигфрид, брось ты эту бухгалтерию, я её за тебя сделаю. До сих пор с ней всегда было всё в
       порядке. Не опоздай на поезд в Нью-Йорк."
       рапиру и защитную маску для лица. Я был счастлив овладеть искусством, заинтересовавшим меня уже с первых чтений французской литературы, особенно из времён кардинала Ришелье, когда фехтование стало буквально угрозой для государства и специальным эдиктом от 1626 года было запрещено, потому что жертвами дуэлей стало бесчисленное количество дворян.
      
       Холодное купание в Сене
      
       Во время работы у графа произошло одно знаменательное для меня событие. Было 6-е января 1956 года, когда на купленном в Лондоне велосипеде я ехал утром в университет. На Девятом мосту собралась целая толпа народа, смотревшего на Сену. Внизу на набережной - пожарники и полицейский автобус. Теперь я увидел и голову в воде. Бросили канат в этом направлении, но тонущий или тонущая его не хватала. Мгновенно я сообразил, что сейчас за теоретической частью курса спасения на водах при торонтском университете последует практика. Я спрыгнул с велосипеда, бросился вниз на набережную, сорвал с себя одежду, смущаясь, однако, девушек, стоявших около меня. В 1956 году ещё не было царящего сейчас великодушия по отношению к раздеванию в общественных местах. Я спросил у стоявшего рядом пожарника: "Mais puis-je enlever tout?"11 Тот возносит руки к небу и кричит: "Mаis oui, Monsieur, allez-y! Allez-y!"12 Прыжок - и я в воде. Вытаскиваю на берег женщину, она уже без сознания, но пожарные приводят её в себя. Я никогда не забуду, как молодой полицейский после спасательной акции укрыл меня своим красивым тёмносиним плащём. "Сa va vous chauffer un peu"13, - сказал он мне с заботливой улыбкой. В этот же день я принёс в больницу молодой женщине, 23-летней еврейке, цветы и апельсины. "Она больше не хочет жить", - сказал врач, отведя меня в сторону. А когда я выразил намерение посетить её снова, чтобы ободрить её, он возразил, сказав, что девушка постоянно говорит обо мне, но лучше бы мне её больше не посещать, т.к. она и в дальнейшем будет видеть во мне спасителя. "Но ты же должен учиться", - добавил врач. Я понял - и больше я её никогда не видел. На следующее утро, прежде чем начать лекцию, один из профессоров рассказал студентам, что накануне какая-то девушка бросилась с Девятого моста в Сену, но один молодой человек её спас. И затем продолжил: "Monsieur Neukirch, levez-vous et venez a l'estrade, nous voulons vous feliciter tous, c'etait un acte de courage. "14 Дру-
      
       0x08 graphic
       11 "Можно снять всё?"
       12 "Конечно, давай! Вперёд!"
       13 "Это вас немного согреет"
       14 "Господин Нойкирх, встаньте, пожалуйста, и поднимитесь на подиум, мы все хотим Вас поздравить,
       это был мужественный поступок."
       гой профессор также поздравил меня небольшим обращением. Мой опыт с французами был отличным, несмотря на их горький опыт с немцами во время прошедшей войны.
      
       После этого я был награждён Францией медалью за спасение, и, кроме того, по этому поводу был помилован приговорённый к смертной казни немецкий военнопленный. Я был приглашён на обед в посольство Германии и время от времени получал от него концертные и театральные билеты, чему бывал особенно рад. Мсье Барро, оперный певец Национальной оперы Парижа, пригласил меня на свою великолепную загороднюю виллу. Его жена в молодости была выдающейся пловчихой и захотела со мной познакомиться. Дом стоял посреди гигантского парка. Я мог бы остаться на пару дней, но вынужден был на третий день распрощаться из-за посещения лекций. Прощаясь, господин Барро сказал, что дом его всегда для меня открыт. Несколько позже моя мать написала мне, что господн Барро посетил её во Фрайбурге и преподнёс большой букет роз. Большой сюрприз преподнесла мне и некая мадам Леридан, которая, прочтя в вечерней газете Пари Суар о моей спасательной операции, пригласила меня жить у неё на бульваре Монпарнас, так что теперь я, не отвлекаясь на побочные работы, мог полностью сконцентрироваться на учёбе. Мадам Леридан была пожилой женщиной, ей я мог показывать свои рефераты перед тем, как их сдавать или докладывать. Потом она исправляла мои выражения, грамматические и стилистические ошибки. Для меня это было на вес золота. И, должен с полной откровенностью признать: это был истинный праздник живота. Среди недели еда была скорее проста, но очень вкусна. По воскресеньям же, когда собиралась вся семья, обед состоял из множества блюд и продолжался часа три. Я же зачастую не мог себе позволить пиршествовать более часа: у меня просто не было столько времени.
      
       После завершения весеннего семестра я в мае поехал поездом в Мадрид, первые дни жил в пансионе, пока не нашёл комнату в одной испанской семье. Отец семейства был коммерсантом, но из-за болезни работать больше не мог, и они вынуждены были сдавать комнату для компенсации расходов. Это была очень образованная семья, дом был аристократичен и красив. Дочь Мерседес только что пережила большое разочарование. Она была обручена, и уже начали шить свадебное платье, как вдруг её жених перед самой свадьбой решил стать священником. Это было большим горем для семьи Альмедина, жившей на улице Лагаска  80. Теперь Мерседес терпеливо помогала мне в испанском. Она писала стихи и обладала чудесным произношением. Господин Альмедина читал мне Дон Кихота и, благодаря своим связям, обеспечил отличный рабочее место в Национальной библиотеке, где я мог спокойно заниматься, имея вблизи всю необходимую литературу. Мне повезло попасть в семью, в которой условия для изучения испанского были просто великолепны. Однажды Мерседес пошла со мной и на бой быков. Отец её сопровождать меня не мог, ему было тяжело ходить. Пошёл я только потому что, как тогда говорили да и сегодня, наверное, говорят тоже: "Кто приедет в Испанию, должен посмотреть бой быков", - но я больше этого никогда не сделаю. Когда я увидел пикадоров, которые с безопасной высоты своих лошадей прокалывают копьями быка - и это было только вступление - я уже почти не мог больше смотреть. Только чтобы не выглядеть "слабаком" в глазах своей спутницы, остался я до конца. Мерседес была точно не мужского типа, наоборот, была очень чувствительна, но когда дело идёт о бое быков, то нет в Испании разницы между полами. А то, что в качестве победного трофея и в виде особой чести для матадора, отрезают уши убитого животного, было для меня просто смертельным. До этого бык счастливо пасся на зелёном лугу, но на потеху публике пригнали и убили его на арене. Это был мой первый и последний бой быков.
      
       Наряду с испанским языком познакомился я в семье Альмедина ещё и с одним "рецептом", оказавшимся для меня позднее, во время южноамериканского велосипедного тура, очень полезным. Из-за болезни господина Альмедина семья обеднела, еда была скромной, но с любовью приготовленной. Не было ни масла, ни мармелада на хлеб, а только несколько капель растительного масла, посыпанных сверху сахаром. Ещё и сегодня я вспоминаю, как часто во время путешествия по Южной Америке приходилось мне этот "рецепт" применять для утоления голода при отсутствии денег. Тогда не было ничего вкуснее куска белого хлеба с растительным маслом и сахаром.
      
       В сентябре 1956 года я сел на греческий пароход в Гибралтаре, после того, как на два дня поехал в Тетуан - столицу одной из марокканских провинций вблизи средиземноморского побережья, южнее Сеуты. В порту, на сходнях парома, меня встретила полдюжина подростков, которые хотели нести мой багаж и взялись показать гостиницу. Уже стемнело, несколько прибывших вместе со мной пассажиров как сквозь землю провалились, когда я вознамерился у кого-нибудь спросить дорогу. Я остался один как перст, окружённый этими мальчишками, которые, впрочем, плохого впечатления на меня не производили. Но всё же багаж я из рук не выпустил и последовал за ними. Шли мы около получаса, пока не достигли одного дома и позвонили. С хозяйкой я быстро договорился о плате за комнату, вошёл в дом и уже оттуда увидел, как она каждому из мальчишек сунула в руку монетку. Они были довольны и, смеясь, растворились в ночи. На следующий день я фотографировал при любой возможности, особенно жителей и узенькие улочки, а хозяйка показала мне ещё и рынок, очень интересный, как в большинстве арабских стран, своим отличием от наших рынков.
       На второй день я должен был попрощаться, чтобы успеть на пароход. Шесть дней занял переход на греческом пароходе до Нью-Йорка, откуда поездом я отправился в Торонто. Самым большим подарком для меня было то, что госпожа Ахтерлони при прощании перед моим отъездом в Европу заверила, что по возвращении я могу к ним вернуться, и что дочь Джейн всё это время будет ей помогать. Без этого великодушного предложения я потерял бы целый год, потому что занятия начинались вскоре после моего приезда, а денег, естественно, после Европы у меня не было ни копейки.
      
       После возвращения в Торонто мне нужно было сдать экзамены по результатам учёбы во Франции и Испании. Мне повезло. Благодаря двум стипендиям, одной от государства Канада и второй - от университета, я смог оплатить учебный взнос за следующий год - 340 долларов. Это было самым главным. Остальные расходы - на книги, одежду - я мог оплатить за счёт различных побочных заработков, тем более, что тотчас же приступил к работе в книжном магазине. Во время затишья в торговле я имел возможность бросать взгляд на экзаменационные листы, лежавшие несколько прикрытыми у кассы. Мне предоставлялась также возможность делать для сдачи экзаменов на пару часов перерывы в работе. Последний год прошёл хорошо и я завершил образование по специальности "Modern Languages and Literatures" со степенью Bachelor of Arts (BA). Теперь я уже мог ехать к доктору Швейцеру. Перед этим мне хотелось бы, насколько это возможно, ещё повидать северные и южные оконечности Америки. Они притягивали меня ещё со школьных лет в Германии. При планировании путешествия на Аляску мне очень пригодился опыт работы официантом в поезде во время учёбы.
      
       "Замок на озере Луизы"
      
       Канадские Тихоокеанские железные дороги (CPR) предложили мне место в отеле-люкс в Скалистых горах, в 753-х километрах от Ванкувера. Не так уж далеко была и Аляска от Ванкувера. Поездка от Торонто до него поездом была для меня бесплатной, около 4000 километров, три с половиной дня среди великолепных озёрных и предгорных ландшафтов Канады. Кроме широкой железнодорожной сети CPR владела множеством отличных больших отелей. Сразу же после заключения договора и получения билета я отправился в путь. Мой отель, в переводе "Замок на озере Луизы", был самым лучшим не только в Скалистых горах, но и вообще во всей Канаде. Он расположен на берегу озера с магическим видом на глетчер. Персонал состоял в основном из студентов и студенток. Среди официантов было и несколько профессионалов, ответственность же за комнаты лежала на студентках. Мы жили в двух раздельных домах. Что касается работы, то здесь действовали строгие правила. Все ресторанные счета, распечатанные на карточках с именами гостей и ими подписанные - наличными не расплачивались - мы должны были к десяти вечера сдавать в ценральную кассу; забыл сдать эту карточку и позже обнаружилось её отсутствие - тебя будили среди ночи, чтобы взять штраф в 10 долларов. Такой случай произошёл однажды и со мной. Но таким способом очень быстро приучают быть внимательным, так что заплатил я за этот урок лишь один раз.
      
       Почти уволен
      
       Ещё одно грубое нарушение правил я допустил из чистого неведения. Один из профессиональных официантов съязвил однажды в присутствии студентов, что я не отважусь поплавать в ледниковой воде. Я не позволил над собой подтрунивать и проделал эту процедуру. Сорвал аплодисменты, но едва не лишился работы в отеле. В тот же вечер меня вызвал директор и сухо растолковал, что купание в ледниковой воде строго запрещено, так как это питьевой резервуар, и я за нарушение правил уволен. Конечно, я понятия не имел о существовании этого запрета. Я дожен был ещё сервировать стол в номере администратора гостинницы, и когда она меня, как всегда спросила, как дела, я рассказал ей о своих неприятностях, выложил всё, что было у меня на душе, ведь я был так счастлив на своей работе. Она успокоила меня и попросила утром принести ей завтрак в номер. Каждый может себе легко представить, как спалось мне той ночью. Наутро я попытался прочесть ответ на её лице. Когда я накрывал стол, она с тёплой улыбкой в глазах. сказала: "Siegfried, you can stay".15 Какое избавление! Я бы с радостью её обнял. Мне было совершенно ясно, что ей очень непросто было добиться от директора этого "помилования", но всё же после директора она была вторым лицом. Она не только принимала знаменитостей - апартамент ведь стоил до двух тысяч долларов за ночь - но и вела балы и торжества. Много лет позже, 0x08 graphic
    посещая своих друзей в Торонто, я снова увиделся с мисс Картер.
      
       Встреча с соляным королём США
      
       В конце моей работы в "Замке на озере Луизы", где мы имели возможность играть в теннис, заниматься конным спортом и совершать пешеходные переходы - в последнем случае предлагалось соблюдать осторожность из-за опасности встречи с Grizzly16 - произошло ещё одно очень интересное событие. В один из вечеров я обслуживал пожилую суп-
      
      
      
       0x08 graphic
       15 "Зигфрид, ты можешь остаться."
       16 Гризли, серый медведь
      
       ружескую пару в их апартаментах, состоявших из салона, спальни, ванной и буфета. Дама обратилась ко мне: "Siegfried, sit down and tell us a little bit about your life." 17 К слову: карточка с моим именем стояла на столе. Так она узнала мою тогда ещё короткую биографию а также о моём намерении поехать на Аляску, а потом купить себе в Ванкувере велосипед, чтобы проехать на нём до Огненной земли и оттуда достичь на судне Африки, где я хотел бы помогать в Ламбарене Альберту Швейцеру. "To Dr. Schweitzer?", - переспросила она удивлённо и обрадованно. Она сообщила мне, что у неё есть знакомая, которая каждый год привозит доктору Швейцеру в Ламбарене медикаменты. Эту женщину я потом встретил в Ламбарене. Она была актрисой. Моя гостья выглядела явно удовлетворённой, встала после еды, подошла к письменному столу и открыла папку с банковскими чеками. Она спросила у меня фамилию и уже хотела заполнить чек, как я, прервав её, сказал, что она должна только подписать счёт за ужин. И тогда она окликнула своего мужа в другом конце салона: "Do you have hundred Dollars on you?"18 Он спокойно достал из брючного кармана кошелёк, отсчитал мне в руку сто долларов, хотя я и его пытался остановить, и, отклоняя мой протест, сказал: "This is for you, and now let me sign the bill."19 После подписи он дал мне свою визитную карточку и добавил: "Maybe you have heard of "The Morton Salt that ever flows". My name is Morton; they also call me the salt King of the United States. I invite you to see me and my wife in the USA when you pass through the States."20
      
       Моё путешествие на Аляску началось на небольшой грузовой лодке, шедшей из Ванкувера на Китимат - вблизи канадского тихоокеанского побережья, к самому большому на то время алюминиевому заводу в мире:
       The Aluminium Company of Canada. Я работал на нём несколько недель и заработал за это время больше денег, чем когда-либо ранее. Но работа была тяжёлой и вредной для здоровья. Мы стояли у открытых плавильных ванн, которые постоянно должны были наполнять заново. Одно неосторожное движение - и нога запросто могла оказаться в ванне с расплавленным металлом, да и пары были вредными. Зато еда была отличной и обильной. Молока мы могли пить сколько угодно, нас даже побуждали пить много молока, потому что оно абсорбирует вредные сос-
      
      
      
       0x08 graphic
       17 "Зигфрид, садись и расскажи нам немного о себе."
       18 "У тебя есть при себе сто долларов?"
       19 " Это тебе, а сейчас дай мне подписать счёт."
       20 "Может быть вы слышали о "Мортон - соль, что всегда течёт". Я и есть Мортон. Меня называют
       также "Соляной король" США. Я приглашаю вас посетить меня с женой в США, когда вы будете
       проезжать по Америке."
       тавляющие паров. За еду мы не платили. Но вскоре разразился алюминиевый кризис, сразу же вылившийся в увольнения. Кто последний пришёл - уходил первым. Среди них я и оказался. Однако, прежде чем покинуть Китимат и отправиться в США, я принял канадское гражданство, т.к. намеревался после работы в Ламбарене возвратиться в Канаду и преподавать там в школе. Чтобы получить канадское гражданство, нужно было прожить в Канаде пять лет. Я проучился четыре года в Канаде и мне засчитали год в Европе в рамках обучения. Без канадского паспорта мне бы потребовалась виза для США, получить которую было для немца в 1957 году совсем непросто, чтобы не сказать невозможно.
      
       Путешествие продолжилось до Жюно, столицы Аляски, и оттуда самолётом до Фербенкса, в сердце федерального штата. Ни шоссейной, ни железной дороги туда в то время не было. После того, как во время полёта я уже увидел из иллюминатора обворожительные пейзажи с заснеженными полями, глетчерами и горами, я решил пробыть в Фербенксе не три запланированных дня, а пару месяцев. Но так как денег на длительное пребывание у меня не было, то прямо из аэропорта я отправился не на поиски комнаты, а на биржу труда. Дама, ведавшая поисками работы, рассмеялась мне в лицо, когда я об этой "какой-либо" работе спросил, и сказала: "At this time of the yeаr?"21 Была средина декабря. На её лице можно было прочесть, что дальнейшие вопросы задавать бесполезно. Я было взялся за дверную ручку, когда она спросила вслед: "Do you know by any chance shorthand and typing?" - "Yes I do." - "Do you have a certificate?" - "No, I don't." - "Do yoe want to pass a test?" -"Yes I do."22
      
       Дама диктует мне текст и просит напечатать его на пишущей машинке. Всё идёт, как часы. Стенограмму я написал за время, меньшее, чем мне было выделено, точно так же раньше времени отдал ей и машинописный текст. Здесь мне помогла многолетняя практика стенографирования лекций и секретарской работы в университете Торонто. Дама несколько удивлённо улыбнулась, видя перед собой мужчину-секретаря, который так быстро и спокойно застенографировал её диктант. Она предложила мне сразу два места: одно в авиакомпании, второе в книжном магазине университета Аляски.
      
      
      
      
      
       0x08 graphic
       21 "В это время года?"
       22 " Не умеете Вы, случайно, стенографировать и печатать на машинке?" - "Да." - "У Вас есть
       свидетельство?" - "Нет" - "Не хотите ли написать экзамен?" - "Да."
       Книжный магазин подходил мне лучше, давая возможность посещать лекции. Когда я представился Мэри, управляющей магазином, она, уповая на мой опыт книготорговли в университете Торонто, послала меня в торговый зал. Через три дня она сказала: "Siegfried, you sell Books so well, you better stay in the book-store and I do the office work."23 Так я получил возможность контакта со студентами и профессорами и узнал много больше о жизни и обычаях города и Аляски, чем это было бы возможо при работе в бюро. Вскоре одна студентка, которая жила в иглу, предложила мне для поездок на завораживающее белое безмолвие свою собачью упряжку с четырьмя красивейшими молодыми эскимосскими псами. Это было одно из лучших моих приключений.
      
       Большим преимуществом была также возможность жить и питаться в студенческом общежитии, потому что университет Аляски располагался вне Фербенкса, да и возможности съёма жилья и совершения покупок были в те времена очень ограничены. Имел университет и хорошо оборудованный музыкальный салон, где вечерами можно было прослушивать пластинки с лучшими записями классической музыки. Из Фербенкса можно было совершать отличные лыжные походы. Чтобы попасть на место катания, не нужен был ни автомобиль, ни поезд, ни автобус. Выходишь из дверей, и уже в снегу. Местность была богата спусками, но потом нужно опять подниматься, потому что лифтов не было. Я бывал так захвачен красотами природы, что подчас, забывая о катании, просто стоял и только поражался этим снежным и ледовым ландшафтам. Природа там величественна. Всегда открывается что-нибудь новое. Главный пункт для ориентирования - гора МакКинли, самая высокая вершина Северной Америки, со своими гордыми 6187 метрами, которую можно было хорошо видеть из университетского городка.
      
       Однажды ночью над городком зазвучала тревога для добровольной пожарной команды университета. В нескольких километрах горела пекарня. Я тотчас оделся и хотел помочь в тушении, но меня не допустили, так как у меня не было необходимого оснащения. Но я настаивал, да и видел, что другие тоже оснащены не по правилам. Моим просьбам вняли, дали кое-что из спецодежды и мы поехали. Пекарня была построена из дерева, поэтому спасти нам ничего не удалось. Но незабываемой была картина горящего дома на фоне снежного ландшафта и вырывающиеся время от времени вверх языки пламени.
      
      
      
      
       0x08 graphic
       23 "Зигфрид, ты так хорошо продаёшь книги, что лучше оставайся в магазине, а я займусь бюро."
       На Северном Ледовитом океане. Мой спаситель - эскимос
      
       В апреле я распрощался и с книжным магазином и с Фербенксом, но хотел бы ещё добраться до самого северного пункта этого зачаровывающего снежно-ледового ландшафта. Маленьким самолётом долетел до Поинт Барроу, тогда ещё небольшой эскимосской деревушки на побережье Северного Ледовитого океана. Никаких дорог туда не было, и это был полный приключений полёт. Мы проваливались - не знаю даже сколько раз - в глубокие воздушные ямы, пока наконец не приземлились на снежную полосу. Между иглу и простыми деревянными домиками были растянуты для просушки эскимосские одежды и шкуры убитых на охоте животных, как у нас бельё. Дети играли чем-то в снегу, как наши дети в песке. Одна американская семья пригласила меня пожить у них во время моего пребывания в Поинт Барроу. Как я вскоре узнал, вблизи Поинт Барроу водились белые медведи. Один эскимос пригласил меня с собой на следующий день на охоту. После того, как я напрасно высматривал охотников на белых медведей, я решил отправиться сам, чтобы увидеть их. Через некоторое время я увидел эскимоса, который ловил рыбу в пробитой во льду лунке. Только тогда мне стало ясно, что я нахожусь на замёрзшем море. Открытый океан был виден в километре - полутора. Я направился к рыбаку. Метрах в тридцати от него лёд подо мной вдруг поддался и я начал медленно проваливаться. Удержаться на льду было невозможно, т.к. он был гладкий и ломался дальше. Толстые меховые штаны сначала отталкивали воду, но очень быстро потяжелели и стали тянуть меня вниз. И перчатку я потерял, то есть она плавала рядом, но я был не в состоянии натянуть её одной рукой. В душе я уже видел конец своих аляскинских приключений. Но тут появляется эскимос, который наблюдал за мной, и вытаскивает меня из пролома. Стужа не менее 30 градусов. Только вечером я узнал, что эскимосы, выходя на лёд, образовавшийся у берега моря, всегда имеют при себе деревянный шест с закреплённым на конце крюком, которым они проверяют прочность льда. Кроме того, местные жители распознают издали по цвету льда, где он толще, а где тоньше и, соответственно, опаснее. Вот таким был мой опыт с белыми медведями. С тех пор я вижу белых медведей только на отличного качества диафильмах и всегда благодарю дорогого рыбака-эскимоса, который подарил мне жизнь ещё раз.
      
       После "освежающего" купания я остался в Поинт Барроу ещё на три дня, даже принял участие в уроках и других мероприятиях в эскимосской школе. Я выдавал детям молоко, играл с ними. Они просили меня рассказать им что-нибудь о Канаде и Европе. В последний день мы вместе с несколькими эскимосскими мальчишками привезли на нартах с ездовыми собаками ледяные блоки, которые выпилили из возвышавшихся недалеко от берега ледяных глыб. Жители Поинт Барроу ведь не имели питьевой воды и должны были добывать её из старых ледяных блоков, в которых соль с поверхности уже опустилась вниз. После таяния вода из таких блоков пригодна для питья. Эскимос и здесь различает по цвету солёный и пресный лёд.
      
       Вечером я фотографировал за пределами деревни и встретил двух волков. Они предпочитают уступать человеку дорогу, если не чувствуют угрозу. Увидев меня, они насторожились, обошли меня по дуге и медленно исчезли в сумерках.
      
       Перед прощанием с Аляской я ещё раз окинул взглядом эти снежно-ледовые ландшафты и передо мной возникли образы русских охотников на пушного зверя, которые в 18 и 19 веках приходили зимой через замёрзший Берингов пролив24 из России на Аляску и здесь охотились, пока американский президент Эндрю Джонсон в 1867 году не выкупил Аляску, принадлежавшую тогда России, у царя Александра II за 7,2 миллиона долларов - почти не оценённый тогда в должной мере политический, стратегический и экономический шахматный ход, преданый сегодя забвению. Да и не знает почти никто из европейцев, что до Америки можно дойти пешком, если взять на себя заботу перейти зимой из Азии замёрзший Берингов пролив шириной 92 километра.
      
       Лёд держал
      
       Я покинул Поинт Барроу, эскимосов, ездовых собак и Ледовитый океан вновь на самолёте, забрал в Фербенксе оставленный там багаж и вышел на Алькан-хайвей, который начинался в Фербенксе, в надежде доехать на попутной машине до Ванкувера. Сначала меня подвезли на грузовике дорожные строители, но высадили меня возле чайной на открытом шоссе и уехали в другом направлении в находящееся в трёх километрах депо. После многочасового ожидания до поздней ночи в снегу, замерзая даже в меховых штанах, я вдруг был ослеплён фарами. На мой сигнал остановился чёрный "Бюик". Какой-то господин вышел из машины, спросил, куда мне, и предложил сесть. В машине сидели ещё двое мужчин младше меня. Тот, который взял меня в машину, был высокого ранга американский офицер. Молодых людей, как и меня, он тоже взял попутно, наверное, чтобы не ехать в одиночестве 3326 километров от Фербенкса до Ванкувера. Мы ехали всю ночь. Офицер очень спешил. Мы разговаривали
      
      
      
       0x08 graphic
       24 Карта России и Аляски, см. стр. 1.....
      
       мало и только чтобы не уснуть. Дорога была небезопасна. Везде лёд и снег. Офицер интересовался только моими умениями. Когда я упомянул, что, кроме нескольких языков, владею стенографией и машинописью, он посмотрел на меня и спросил, не хочу ли я работать у него. У него, в полной уединённости, на севере Аляски стоит станция и он со своим штабом занимается в военных целях радиолокационной защитой против Советского Союза. Он предложил мне хорошую зарплату, бесплатное жильё и питание. Это было соблазнительно. Но для меня сейчас существовала одна единственная цель: Альберт Швейцер.
      
      
       Вскоре после разговора с офицером один из молодых людей передал сзади через плечо другому, сидевшему за рулём, бутерброд. Водитель повернул голову слегка назад, чтобы взять хлеб. Но с поворотом головы вправо это же движение автоматически повторила лежавшая на руле рука, машина съехала с дороги, несколько раз перевернулась по склону вниз и осталась в конце концов лежать колёсами вверх на льду замёрзшего озера. Нам здорово повезло. Снег смягчил удары при переворотах машины, озеро так сильно замёрзло, что лёд выдержал, и двери, к счастью, не заклинило, так что нам удалось выбраться. В противном случае это могло бы закончиться для нас смертельно, так как было минус 30-35® по Цельсию, и вероятность того, что нас ночью увидят из проезжающей машины, была низка до крайности. Тогда бы нам не помогло и правило возить с собой древесину, чтобы в случае опасности или аварии обратить на себя внимание огнём и дымом. Лишь через несколько часов нам удалось связаться с одной из стройплощадок на трассе. Машину с помощью крана вытащили и привели в порядок.
      
       Новый велосипед
      
       В Ванкувере я прежде всего пошёл на вокзал, чтобы забрать свой велосипед, который поездом из Торонто проехал в "Замок Луизы", а оттуда - до Ванкувера. Когда служащий меня увидел, то спросил, откуда я приехал, ведь велосипед стоит у него уже седьмой месяц. За это время я должен был заплатить столько, что дешевле бы было купить новый. Когда я ему рассказал, что первоначально намеревался побыть на Аляске одну-две недели, а сейчас хочу на велосипеде ехать в Буэнос Айрес, ему стало меня жаль. Он добавил, что велосипед очень стар, на нём нельзя ехать, это слишком опасно. Кроме того, он велосипед заявит, как не востребованный хозяином, потому что я всё равно оплатить его хранение не смогу. Мысль о том , что велосипед, на котором я многие годы ежедневно ездил по Торонто, будет теперь продан железной дорогой с аукциона, очень меня опечалила. И здесь прозвучало последнее предложение служащего: "Забирайте свой велосипед, может быть торговец зачтёт его в оплату при покупке нового. Я запишу ваш старый "пропавшим". После этого о нём точно никто не спросит." С сердечной благодарностью за его находчивость и помощь при старте в длительную поездку по Америке покинул я вокзал. Всегда находились люди, помогавшие мне в путешествиях, когда я сталкивался с трудностями.
      
       Дальше мой путь вёл к торговцу велосипедами, адрес которого дал мне на прощанье любезный железнодорожный служащий. Продавец, довольно пожилой человек, спокойно осмотрел мой старый, но ухоженный велосипед и, когда я сказал, что на нём, собственно говоря, должен проехать через всю Америку, засмеялся: " With this bicycle? The asphalt road ends at the latest at the southern border of Mexico. And then,with these rims?"25 Я быстро сообразил, что нужен новый прочный велосипед. Мой старый он зачёл в оплату. Окончание нашей сделки прошло довольно быстро. Он показал мне своего самого стабильного проволочного осла; это был английский туристский, с двойной продольной штангой, что мне очень импонировало. На мой вопрос, достаточно ли для достижения высоты 4000 метров в Андах всего лишь трёх скоростей, и не лучше было бы смонтировать большее количество передач, последовал совет: "There you have mostly earth- and gravel road, there you must anyway push the bicycle uphill and especially with your luggage. The difference of temperature in the mountains is great. You must take warm clothes with you and often also food and water, since for days you may not come to a village. In addition it will be difficult to find in the Andes a bicycle store with spare parts for gear-change for sport bicycles. And then you get stuck. With this bicycle you get further and it is cheaper as far as repairs are concerned."26 Я сразу же принял его аргументы и удивился деловой морали, тому, что он подумал в первую очередь не о прибыли, а о том, чтобы я проехал как можно дальше и без аварий. Я попросил только смонтировать зеркало заднего вида, которое вскоре показало себя незаменимым для бритья. Идею с зеркалом продавец оценил как отличную.
      
       В тот же день - вперёд. С этого момента - ни кровати, ни крыши над головой. Тогда ещё не было палаток из лёгких синтетических материалов, их делали из тяжёлой, плотной парусины, весили они многие килограммы, для которых на моём велосипеде просто не было места. На багажник
      
       0x08 graphic
       25 "На этом велосипеде? Асфальтированная дорога заканчивается самое позднее на южной границе
       Мексики. А дальше, на ободах?"
       26 "Дороги там преимущественно земляные или гравийные, поэтому вам всё равно придётся
       велосипед в гору толкать, тем более с багажом. Разница температур в горах велика. Вы должны
       будете взять тёплые вещи, зачастую воду и пищу, потому что днями не увидете жилья. К тому же
       найти в Андах велосипедный магазин да ещё с запчастями для переключения скоростей -
       проблема не из простых. И тогда вы застрянете. А с этим вы проедете везде, да и с ремонтом
       дешевле."
       поместился только кусок парусины для подкладки под мой пуховый спальный мешок из военного магазина на Аляске. В двух велосипедных сумках, точнее говоря, парусиновых подсумках для боеприпасов, тоже с Аляски, находилась белая сорочка, галстук, чёрные брюки, вельветовая куртка, чёрные носки и чёрные туфли. Эта экипировка предназначалась для вероятных приглашений, на которых я хотел быть хорошо одетым. В другом кошеле лежала туалетная сумка, полотенце, запас продуктов и небольшая кастрюлька.
      
       Тур проходил по федеральным дорогам, но иногда и по скоростным, имевшим справа широкую полосу безопасности. В США меня многократно останавливала полиция, требовала удостоверение личности, но затем разрешала продолжать путь. В то время законы были ещё не столь строги, чтобы запрещать езду на велосипедах по скоростным дорогам. Могло даже быть, что правила отличались от штата к штату. Конечно, движение тогда не было столь плотным, как на немецких или европейских автобанах сейчас и автострады были намного шире, чем в Европе 1958 года. Между автомобилями и мною расстояния было вполне достаточно. Полицейские были всегда любезны. Хотя и выглядели они строго и вели себя соответственно, как можно было видеть, но при прощании мне иногда казалось, что я слышу: "Хотел бы я тоже проехать мир на велосипеде, как это делаете вы."
      
       В США я передвигался в основном по автострадам 99 и 101, более или менее вблизи побережья. У меня не было тщеславия пожирателя километров. Я хотел передвигаться в хорошем темпе, но одновременно и охватить взглядом как можно больше красот и особенно радоваться ценным человеческим контактам. В первые дни я заметно ощущал своё тело, не только из-за непривычных нагрузок от езды, часто в гору с относительно тяжёлым багажом, но и по причине некомфортного сна на голой земле с одним только куском парусины под собой, под открытым небом при переменной погоде и резких колебаниях температуры. Так оно и есть в США, где я проезжал, в апреле и мае. Начиная от Мексики стало тепло или жарко и почти всегда сухо. "Сколько километров в день вы проезжаете?", - спросил меня господин на улице в Сан Франциско. "От Ванкувера до Сан Франциско 1000 миль или 1600 километров. Ровно 10 дней назад начал поезку", - ответил я ему. "Очень хорошо", - оценил он и пригласил меня на индустриальную выставку в "Центр всемирной торговли" и на ужин, после которого взял меня на ночлег в свою чудесную семью.
      
       Никогда не забуду Голден Гейт Бридж, гигантский, длиной 2,8 км, красавец-мост на въезде в бухту Сан Франциско, с которым у меня связана небольшая история. Я только направился к пешеходной дорожке моста, как меня остановил полицейский. "Not for biсyсles!"27,- сказал он строго. После короткого осмотра меня и велосипеда он остановил грузовик и велел водителю погрузить велосипед и перевезти меня на другую сторону. В кабине водитель не переставал выражать свою радость по тому поводу, что полицейский его не проверял. Я думаю, что в США полицию боятся больше, чем в Европе.
      
       Лошадиная ферма
      
       За Сан Франциско путешествие продолжалось вдоль побережья Тихого океана в направлении Лос Анжелеса. Перед этим я, однако, заехал в Санта Барбару на лошадиную ферму, Прайс-ранчо. С мисис Прайс, очень состоятельной дамой, я познакомился во время учёбы в Париже. Она снимала целый этаж у графа Коста де Борегарда, у которого в качестве метрдотеля жил и я. Ещё тогда она пригласила меня навестить её дома в Санта Барбаре. Там она разводила скаковых лошадей, которые доставлялись главным образом на дерби в Лонг Шамп под Парижем. Сейчас я посетил её на ранчо, расположенном в завораживающей холмистой местности и провёл там несколько дней. Мне очень повезло застать её, она ведь много раз в году сновала между Санта Барбара и Парижем. Она доверяла мне уход за той или иной лошадью и даже выезд. Её жокей много поведал мне о лошадях и скачках.
      
       После этого экскурса я три дня был у друзей в Лос Анжелесе, затем поехал дальше через Феникс и Эль Пасо в Мексику. В Фениксе у меня были ещё две совершенно неожиданные встречи.
      
       Там я посетил друга, доктора Ойгена Хер, изучавшего во Фрайбурге медицину и жившего у нас. Сейчас он работал врачом в больнице. За ужином я рассказал ему историю с "Соляным королём США". "Мистер Мортон!", - воскликнул он. "Он живёт недалеко отсюда. Ты должен ему позвонить." Я долго колебался, ведь мистер Мортон приглашал меня более чем полгода назад, да и неизвестно, насколько это было серъёзно. Но друг меня долго уговаривал, и я, наконец, позвонил. Едва я назвал в трубку своё имя, как на другом конце провода раздалось: "Siegfried, where are you, where can I pick you up?"28 Когда он услыхал, что я действительно только что приехал на велосипеде, то от души рассмеялся. На следующий день мы встретились с ним на полпути, он - в своём шикарном авто и я - на своём
      
      
      
       0x08 graphic
       27 "Не для велосипедов!"
       28 "Зигфрид, где ты, откуда мне тебя забрать?"
      
       хорошем велосипеде. Его дом стоял среди живописного песчаного ландшафта с двухметровыми кактусами. Господин Мортон предоставил мне гостевые апартаменты в своём доме и пригласил провести после- обеденное время вместе с его женой и гостьей. Ей принадлежало предприятие, производившее большую часть типографской краски в США, она была мультимиллионерша. Я попал в очень знатное общество.
      
      
      
       Мистер Мортон и Френк Ллойд Врайт
      
       Я должен был рассказать об Аляске и начале своего путешествия от Ванкувера, Канада, через Сиэтл, США, Портленд, Сан Франциско и Лас Вегас до Феникса. Особенно заинтересованно слушал хозяин. Как я позже узнал, своё богатство он не нашёл на дороге. Жаль, не хватило у меня тогда смелости расcпросить о его жизни, о чём я до сих пор очень сожалею, потому что я уже давно вижу прежде всего не миллионера из "Замка на озере Луизы", а интересную и достойную уважения личность. Совсем молодым человеком он работал в Солт Лейк Сити, в штате Ута, открыл богатые залежи соли, за несколько долларов их выкупил и затем начал разрабатывать. То, что он знал пустыню и был знаком с жизнью в ней, стало ясно из его советов, как вести себя во время поездки по сухим степным зонам в Аризоне. "Прежде чем разложить на земле свой спальный мешок, сделай вокруг заграждение из кактусов. Живот у змей очень чувствительный и они через колючки кактусов не проползут. Не найдёшь кактусов, возьми дерево и подожги. Змеи обычно не переползают через обугленное дерево или горячий пепел." "Соляной король" встал и, ещё рассказывая, взял небольшую походную аптечку, специально составленную для лечения от змеиных укусов и передал её мне.
      
       На следующее утро, когда я ещё стоял под душем, раздался стук в дверь. "I am under the shower"29, - крикнул я. Но дверь всё же открывается и господин Мортон на серебряном подносе подаёт мне завтрак. Вот мы и поменялись ролями. Миллионер перенимает "обслуживание в номере", как я в "Замке на озере Луизы". Я не мог прийти в себя от удивления. Впрочем, при посещении его дома впервые пригодились мне белая сорочка, чёрные брюки, чёрные туфли и куртка с галстуком. На следующий день господа Мортон уходили на приём и предложили мне пригласить в их дом своего друга, врача, и его жену, тоже врача, чтобы провести с ними приятный вечер. Он показал мне бар с напитками и все
      
       0x08 graphic
       29 "Я под душем."
      
       удобства. Был тёплый вечер, мы расположились на веранде и наслаждались ландшафтом с кактусами. Великодушие, доверие, любовь и
       сердечность этих американцев придали мне сил и мужества для продолжения путешествия, как и их материальная помощь. Конечно, таким образом получаешь возможность взглянуть на жизнь мультимиллионеров и изнутри. Спокойной и беззаботной она уж точно не бывает. Одни только звонки с личными просьбами о денежной помощи и о пожертвованиях от организаций чего стоят. Постоянно приходится решать, давать ли деньги, кому и сколько.
      
       Вечером накануне отъезда господин Мортон и я были приглашены Френком Ллойдом Врайтом на театральное представление, даваемое студентами его архитектурной школы. Френк Ллойд Врайт был одним из самых значительных и знаменитых архитекторов США двадцатого столетия. Среди многих других известных зданий он воздвиг и Музей Гуггенгейма в Нью-Йорке, директор которого Хилла фон Ребай обеспечила мне въездную визу в Канаду. При возвращении из Европы в 1956 году я посетил её. И вот я стою перед этим статным господином, мне разрешено осмотреть его архитектурную школу - это значит одну из его школ - и смотрю театральную пьесу. Ему 95 лет, он стоит передо мной прямой, как свеча, и сердечно жмёт мне руку. Незабываемое мгновение. Примерно через полгода я узнал о его смерти.
      
       На следующее утро перед самым отъездом господин Мортон спросил, есть ли у меня компактное радио. Выглядело так, будто он хотел мне его подарить, но интереса я не проявил, потому что мне пришлось бы периодически покупать новые батарейки, а денег на них не было. Он почувствовал мои колебания, протянул мне конверт и добавил: "Это, наверное, будет нужнее." В конверте был чек на сто долларов. Путешествие было снова на пару тысяч километров обеспечено.
      
       Питание мне стоило немного. В США оно состояло главным образом из овсяных хлопьев, из которых я варил чаще всего кашу, английский порридж. Порой к этому добавлялось молоко, немного хлеба, кусочек сахара вместо слишком дорогого шоколада и чай в качестве основного напитка. Молоко было роскошью и, начиная от Мексики, заполучить его было и без того трудно. С этого момента не стало и масла: оно бы таяло на жаре. Вместо него в Центральной и Южной Америке используют растительное масло, накапанное на хлеб, посыпая всё сахаром вместо мармелада. Эта еда, по моему мнению, главным образом для бедных слоёв населения. В любом случае хлеб с растительным маслом и сахаром голод мой утолял. Этот рецепт был мне известен ещё из Испании. Меню моё было очень скромным, но я всегда высматривал плоды, упавшие с деревьев. Очень часто меня приглашали к трапезе. Многие люди видели во мне спортсмена. Мой велосипед был всегда аккуратен и в порядке, водитель выбрит и чисто одет. Если нужно было постирать, это происходило в ближайшем ручье, реке или на морском пляже и солнце быстро сушило вещи. Проблемой была ночёвка под дождём. Однажды - это было в Северной Америке - я направился к ферме, лежавшей в стороне от дороги. Было темно и два светящихся окна выглядели весьма гостепреимно. На мой вопрос, можно ли переночевать под свесом крыши, ответили утвердительно. После того, как я уже пристроился ко сну, меня пригласили поужинать. За кухонным столом сидела женщина, показавшая мне место для ночёвки, слепой дедушка и прелестная девчушка лет трёх. Конечно, пришлось рассказать, откуда я и куда еду. Малышка всё время смотрела на меня широко раскрытыми глазами, придвигалась всё ближе и в конце концов оказалась у меня на коленях. Дедушка и дочь, которая одновременно занималась делами на кухне, внимательно слушали и задавали всё новые вопросы. Перед тем, как идти спать, мать ребёнка сказала, что ночевать я могу на застеклённой веранде дома. На следующее утро, после хорошего совместного завтрака - муж вернулся поздно ночью - жена его приготовила мне ещё и полдник в дорогу. Несколькими часами позже я нашёл упакованный вместе с полдником конверт с пятью долларами - приветствие от слепого дедушки.
      
       Лягушки и мыши
      
       Такие ночёвки, да ещё с такого рода приглашениями, бывали, конечно, не каждый день. Следующая ночь прошла совершенно по-другому. Снова шёл дождь. На этот раз в качестве защиты от дождя я не нашёл ничего лучшего, чем бетонный мост, под которым было более или менее защищённое от ветра место для разбивки ночного лагеря. Вскоре после того, как я уснул, меня разбудило кваканье лягушки. Я попробовал снова уснуть, но это было невозможно. В течение кратчайшего времени к этому голосу присоединилось множество других, усилившихся до уровня настоящего лягушачьего концерта. О сне можно было забыть. Я осознал подавляющее превосходство лягушек, против которого ничего поделать не мог, упаковал свои вещи и поехал по просёлочной дороге дальше.
      
       Ехал я не очень долго, пока не попал на заброшенную заправку, которая, вероятно, разорилась, и устроился там. Наверное, она пустовала уже долгое время, о чём свидетельствовала паутина и обвалившаяся штукатурка. Вдруг среди ночи меня разбудили звуки. Скоро мне стало ясно, что я не единственный обитатель этой заправки. Сначала с опаской, а затем несколько нахальнее через мой спальник переползла первая мышь. Ободрённая первой, за ней последовала вторая, потом третья. Затем они исчезли и больше не вернулись. Может быть, они хотели дать мне понять, что заправка - их территория, и что я должен как можно скорее покинуть поле?
       Мой велотур продолжился наутро в хорошем темпе, в среднем 160 километров в день. Это был темп, который установился в самом начале пути от Ванкувера до Сан Франциско. Как бы ни хотелось мне продвигаться быстрее, но всё же я не мог отказать себе в удовольствии полюбоваться красотами природы, поговорить с людьми, открыть новое. Важными для меня были встречи с людьми, чей язык я изучал, чтобы однажды преподавать его студентам высшей школы. Языковая практика должна была подвести фундамент под учёбу и закрепить её, прежде всего в испанском. Одновременно я не упускал из вида и цель: Альберт Швейцер, госпиталь Ламбарене. Врачу из джунглей, как его часто называли, было уже 84 года. Нужно было поспешать, пришлось отказываться от некоторых очень интересных вылазок, как например к пирамидам ацтеков вблизи города Мехико. В столице я пробыл несколько дней у одного молодого учителя, которого встретил в сказочно красивых Montanas de mil piсos30. Он ехал на большой машине и вёз нескольких друзей. Он пригласил меня к себе домой и хотел, чтобы я приехал тотчас. Велосипед погрузили на машину и поехали в его родительский дом. Это был интересный опыт, совершенно неожиданно попасть в состоятельную мексиканскую семью. Отец был преподавателем высшей школы, от него я узнал кое-что о школах и системе образования в Мексике. И испанский язык, на котором говорили в этой семье, явно отличался от идиом, слышимых на улице.
      
       Была встреча и с другой мексиканской семьёй. Я посетил её по рекомендации друга из Лос Анжелеса, с которым познакомился в оперном театре за три года до этого во время учёбы в Париже. В этой семье, также состоятельной, имевшей прекрасный дом в эксклюзивном жилом районе Мехико, было двое детей: симпатичная девочка лет 12-и и приятный юноша, немного старше сестры. Незабываемым остался момент моего появления. Я только прислонил свой велосипед к стене дома, как над перилами балкона просияло обворожительное детское личико. Потом девочка понеслась в дом с криком: "Don Sigfrido, llego, llego!"31 Счастливый момент! Здесь я тоже провёл несколько дней. Однажды вечером отец пошёл в свой клуб, где говорили только по-английски. Он взял меня с собой и я должен был рассказывать о своём велопутешествии на английском.
      
      
       0x08 graphic
       30 Горы 1000 вершин
       31 "Господин Зигфрид приехал, он приехал!"
      
      
       Как уйти от змеи
      
       Через три дня путешествие продолжилось, теперь уже через жаркую местность, под безжалостным солнцем, от которого часто защиты было не
       найти. Однажды днём под палящим послеобеденным солнцем я захотел напиться воды и поискать какое-нибудь укрытие. В стороне от дороги я увидел большую пересохшую трубу для отвода дождевой воды, достаточную по высоте, чтобы, сгорбившись, можно было в неё войти. Там, по крайней мере, была тень. Я облегчённо вздохнул, прошёл на корточках и только присел, чтобы напиться, как увидел в одном-двух шагах от себя большую коричневую змею толщиной с руку крепкого мужчины. В свёрнутом виде она занимала столько места, как круглый стол диаметром с метр - полтора. Голова её начала медленно поворачиваться. Она, наверное, спала, и я её потревожил. Из-за землистого цвета её защитной окраски, темноты в трубе и слепящего солнца снаружи я её сразу и не увидел. А сейчас нужно было действовать, и действовать правильно. Я молниеносно вспомнил господина Мортона. "Сохранять спокойствие, - говорил он, - смотреть на змею, никаких резких движений, только медленно, не поворачиваться к змее спиной." И вот я медленным винтовым движением поднимаюсь из сидячего положения, гипнотизируя одновременно взглядом змею, и по сантиметру двигаюсь спиной вперёд в сторону выхода из акведука, всё ещё фиксируя взглядом змею, между тем всё выше поднимающую голову. Едва выбравшись, я почти беззвучно, но очень быстро двигаюсь к своему велосипеду и так же быстро уезжаю, не напившись. На этом месте у меня пропало всякое желание пить.
      
       Другое неприятное происшествие случилось тремя днями позже, но уже с воронами-стервятниками. На широкой тропе, в стороне от просёлочной дороги мне буквально ударили по ушам жуткие пронзительные крики и хлопанье крыльев воронов-стервятников. Я увидел с дюжину этих отвратительных громадных птиц, нападающих на большое, ещё полуживое животное. Я не смог определить, к какой породе оно принадлежало, так как улетучился как можно скорее. Я давно уже знал этих могильщиков, потому что они часто сопровождали меня с воздуха, но потом вдруг резко поворачивали в другую сторону. Однажды я очень устал и прилёг отдохнуть на опушке леса, как вдруг меня спугнул хлопок крыльев ворона. Я увидел с полдюжины этих птиц на земле, всматривающихся в моём направлении и подбирающихся всё ближе. Я не двигался, поэтому и видели они во мне свою следующую жертву. Эти жуткие птицы были такими большими и сильными, что защититься от них голыми руками просто невозможно, тем более, если их много.
      
      
       Я быстро поехал дальше, вскоре покинул эту местность, но, прежде чем пересечь мексиканско-гватемальскую границу, пережил одно приятное событие. В одной из типичных мексиканских деревень вечером играла музыка, люди танцевали и пели. Я присел на ступеньку веранды, расположенной почти на уровне земли, слушал и смотрел. Дом был не освещён и казался необитаемым. В какой-то момент я почувствовал усталость, поставил на веранду велосипед, расстелил брезент, уложил на него спальный мешок и хотел уже уснуть, как три девочки лет от двенадцати до четырнадцати проскользнули через ступеньку на веранду, присели на коленки около моего спальника и с сияющими личиками попросили рассказать им, откуда я еду и обо всём, что я видел по пути. Радость и восторг, с которыми дети слушали, их вопросы - это было для меня истинным, незабываемым счастьем.
      
       И вот я в Гватемале. Я ещё и сегодня удивляюсь, как мне удалось получить визы в те страны, которые я пересёк: Гватемала, Эль Сальвадор, Гондурас, Никарагуа, Коста Рика, Панама, Колумбия, Эквадор, Перу, Боливия, Аргентина, Чили, ни разу не обратившись ни в одно консульство или посольство. Да и денег для виз у меня не было. Часто мне нужно было просто заполнить на границе формуляр и получить в паспорт штемпель - тип визы, разрешающей только проезд через страну, но не пребывание в ней. Пошлины я чаще всего "платил" тем, что рассказывал пограничникам что-нибудь о своём путешествии. И так как среди этих людей всегда находился кто-то, кто сам с удовольствием совершил бы подобный велотур, ко мне относились с пониманием и симпатией. Без восторга, подчас тихого, и готовности многих людей помочь я никогда бы не добрался до Африки. Конечно, во многом преодолению проблем способствовал мой беглый испанский.
      
       Верхом в горы с миссионером
      
       Начиная от Гватемалы дороги стали плохими, в большинстве своём без покрытия. Были бы они в хорошем состоянии, даже и без асфальта и не усеяны камнями, это бы меня устроило, но если едешь по щебёнке, опасайся за скаты. Часто мне приходилось толкать велосипед на больших участках пути, чтобы поберечь ободья колёс. В Никарагуа и Гондурасе дороги были не лучше, в Коста Рике и Панаме, напротив, хорошо асфальтированы. По пути в Панаме один американский миссионер предложил мне вместе с ним поехать верхом на лошадях в горы к индейцам. На время поездки я оставил свой велосипед в миссии. Здесь и там встречались нам хижины с детьми, оставшимися без присмотра, потому что родители работали на банановых плантациях. Сначала, когда мы появлялись из джунглей, дети пугались, но, сойдя с лошадей и занимаясь ими, мы детей успокаивали, делая вид, что их не видим. Тогда они даже подходили к нам сами и внимательно разглядывали лошадей. Вечером миссионер показал мне свой скромный дом и некоторые постройки вокруг него. Перед отходом ко сну он рассказал мне кое-что о скорпионах - и о том, что они охотно заползают в дом. За пару дней до этого он нашёл одного на пороге у дверей дома. Впрочем, тот был законсервирован в банке.
      
       Вскоре после встречи с миссионером я приехал в Панама Сити. Здесь заканчивалась Панамериканская автострада. На противоположной стороне канала никаких дорог не было, только джунгли и коренное население. Прежде индейцы первых белых людей убивали своими стрелами, людей, которые должны были исследовать область для прокладки дорог.
      
       Здесь я должен признать, что перед началом путешествия я его систематически не спланировал, как и ничего не читал о погоде, периоде дождей, экстремальной жаре, дорожных условиях и тому подобном. Это же относится к Аляске и позже - к Африке. Если бы я сел в Ванкувере и почитал, где и когда идёт дождь, где нет никаких дорог, да и посчитал, сколько я смогу проехать со своими ста долларами на питание, ремонт велосипеда и визы - у меня бы не хватило мужества тронуться в путь. Вместо этого я рискнул всем и положился на бога, на помощь с неба, если я уж сам себе помочь не смогу. Конечно, моё путешествие было бы намного беднее впечатлениями и событиями, имей я полные карманы денег. А так я был к народу и к бедным индейцам гораздо ближе. Не однажды сидел я с аборигенами у огня и делил с ними их или мою еду. Однажды в долине Мексики я собрал на дороге под деревьями лакомые плоды манго, съел половину, а остаток подарил в горах индейцам, которые меня взамен снабдили кукурузой.
      
       Панамский канал
      
       C удивлением следил я за тем, как проходят шлюзование суда на Панамском канале. И думал я при этом, как бы взойти на такое судно, чтобы пройти на нём до ближайшего южного порта, от которого идёт дорога. В двух агентствах мне дали понять, что на канале нет портов для посадки, суда только переходят по каналу. Покидая второе агентство, я увидел господина, стоящего перед моим велосипедом и с интересом его рассматривающего. На сумках были пришиты сделанные из ткани гербы стран, которые я проехал. Выглядело так, будто господину это понравилось, потому что он стал меня распрашивать, откуда я и куда. Заинтересованный незнакомец, как позже выяснилось, американский офицер, пригласил меня на пиво в маленький ресторанчик. Я должен был рассказывать. Когда я сказал ему, что всегда ночую в спальном мешке, он предложил мне ночевать у него до тех пор, пока он не найдёт для меня возможность выезда на трассу по другую сторону Панамского канала. Семья его была очень приветлива и сразу меня приняла. Здесь я смог действительно здорово отдохнуть, спать в свежей мягкой кровати, сидеть за столом, снова мазать хлеб маслом, даже на отраду есть колбасу и сыр и пить молоко, которое уже давно было для меня слишком дорого и стало доступным лишь много позже в Аргентине.
      
       Мой хозяин в первый и второй день пришёл домой разочарованным, так как не мог найти способа помочь мне ехать дальше. Но на третий день, он, весёлый, сел со мной за стол, вынул бумажник и с размаху положил на стол авиабилет с внесенным маршрутом: Коломбо, Панама - Барранквилла, Колумбия. Отлёт завтра, в восемь утра. Я был настолько ошеломлён, что даже не подумал о том, как буду перевозить самолётом свой велосипед. Я встал, поблагодарил и обнял его. Он поведал мне , что накануне вечером в своём офицерском клубе рассказал о моём велопутешествии и о том, что сейчас я застрял в Панама Сити. Некоторое время друзья раздумывали о том, какое можно принять решение, пока один из офицеров не положил на стол десять долларов. Последовала вторая и третья купюры и так до тех пор, пока не набралось на билет. Меня глубоко впечатлило то, что многие люди, их было около двенадцати офицеров, так хорошо поняли мою ситуацию и так спонтанно помогли мне.
      
       Эти щедрые жесты придавали мне мужество для продолжения пути, когда я попадал в тяжёлые ситуации, бывал голоден или уставал. Они укрепляли мою уверенность в правильности первоначальной идеи, ехать на велосипеде. Я хотел быть независимым и ни в коем случае не скитаться по дорогам, хотел всё, насколько это возможно, делать сам, не рассчитывая на чужую помощь, и уж никак не побираться. Но если не было другого выхода, то я с благодарностью помощь принимал.
      
       В аэропорт я, очевидно просчитавшись с расстоянием, опаздывал; подъехав с высунутым языком к залу ещё издали услыхал: "Mr. Neukirch, last call, plane is leaving!"32 А здесь ещё какая-то дама спрашивает меня, не буду ли я в Сантяго да Чили. Если да, то просит навестить там её мужа и сказать ему, что у неё всё в порядке. Она быстро передала мне адрес. Между тем меня приглашают пройти к заграждению. Когда я толкал свой велосипед через зал, лица служащих вытянулись. Только когда я сказал им, что еду от самой Аляски и что мы - мой велосипед я и - неразлучны, их лица снова просветлели и можно было там и сям видеть следы удивления и симпатии, ко мне и к моему велосипеду. Молодой служащий
      
       0x08 graphic
       32 "Господин Нойкирх, последнее приглашение, самолёт улетает!"
      
       помчался к самолёту с вопросом, есть ли место для велосипеда, и закричал, вернувшись: "Si, si, rapido, rapido!"33 Но тут ещё всплыла проблема с визой. Конечно же, её у меня не было. Я и не подумал об этом. Но сейчас в моём паспорте было множество штемпелей. Я и подчеркнул, что страны только проезжаю, не оставаясь в них. Время шло, самолёт должен лететь, на этом и закончился контроль документов. Полёт длился от двух до трёх часов, и я был счастлив, когда мы приземлились, и в открытом люке багажного отделения появился мой велосипед. Я приветствовал его как доброго старого друга, помахал ещё раз в сторону самолёта, откуда мне дружески ответили две стюардессы и пилот.
      
       Джиу-джитсу в Колумбии
      
       Я смаху сел на велосипед и видел только дорогу и всё новые и новые красивые, захватывающие пейзажи. Если бы кто-нибудь предложил мне в подарок автомобиль, я бы с благодарностью отказался. С велосипеда видно намного больше, чем из автомобиля, можно чувствовать запах цветов, трав и деревьев, ты всем телом и душой в природе. Можно, несмотря на все нагрузки, отдохнуть и постоянно наслаждаться картинами природы. Я и уставал на велосипеде меньше, чем в автомобиле. В мыслях я всегда жалел велогонщиков, например, в Европе, "пожиравших" сотни и тысячи километров дорог в противоестественной согнутой позе, вперивших взгляд в асфальт, борющихся за каждую секунду, полностью забывая о своём здоровье, мало того, во имя преимущества в нескколько секунд добровольно допингующих. Никогда не было у меня честолюбия стать велогонщиком.
      
       И всё же не раз по ошибке чествовали меня в той или иной деревне как победителя из команды велогонщиков. В одной деревне в Андах, например, сидели вместе за столом мужчины в праздничном настроении. Увидев меня издали, они встали и начали аплодировать, желать успеха как первому, достигшему "финиша". Вместо их напитков нашлась даже бутылка вина, они подняли тост и были довольны тем, что я праздную с ними. Сердечность, с которой я встречался в пути, была для меня постоянным источником сил.
      
       Уже тогда, в 1958 году, Колумбия была опасной страной: плантации наркотиков, партизанская борьба, политический хаос. На дорогах я постоянно проезжал мимо военных постов с примкнутыми штыками, вдали регулярно виднелись воинские лагеря. Всё это выглядело не очень гостепреимно, но только эта дорога вела напрямую дальше на Эквадор и
      
       0x08 graphic
    33 "Да, да, быстро, быстро!"
       на Перу. Испанская, креольская семья, жившая в усадьбе и пригласившая меня на ночёвку, рассказывала, что бандиты не только ночью, но даже среди бела дня подъезжают на грузовиках к окраинным домам, грузят всю хорошую мебель и снова исчезают. Люди против бандитов ничего не предпринимают, ещё и довольны, если остаются невредимыми. Я даже слышал, что недавно партизаны напали на автобус и убили всех пассажиров.
      
       Однажды я хотел переночевать в одной деревне в небольшой сторожке, стоявшей на деревенской площади. Солдат, днём стоявший в ней на посту, собрался уходить. На вопрос, можно ли мне в домике переночевать, он утвердительно кивнул. Между тем вокруг меня уже собралась кучка любопытных. Кто-то спросил, не боюсь ли я один ночевать в сторожке. Ничего не ответив, я выбрал из группы крепкого парня, попросил расширить круг, дал ему в руку свой походный нож с предложением напасть на меня. Едва только он сделал первый шаг с поднятой рукой, я прыгнул в сторону и ударом ребра ладони по запястью выбил нож у него из руки, точно по указаниям и как на тренировке с моим учителем джиу-джитсу, господином Кирхенбауэром во Фрайбурге. Сорвал аплодисменты и признательно похлопал "нападающего" по плечу. Раззадорившись в связи с удачным представлением, я с другим парнем продемонстрировал бросок через плечо, который также произвёл большое впечатление. Потом кто-то спросил, как же будет обстоять дело во сне. "Yo duermo siempre con un ojo abierto."34 Первая реакция была - некоторое удивление, одни поверили мне после удара ребром ладони и броска через плечо, другие определённо нет. Но в любом случае спал я хорошо. Рано утром кое-кто пришёл посмотреть, жив ли я ещё, и смеялись, меня увидев.
      
       Они рассказали мне об убийствах и предупредили о партизанах и бандитах. Я со всей серъёзностью внял их предупреждениям и поехал не на Боготу, как планировал, потому что на дорогах, ведущих в колумбийскую столицу, партизаны совершали особенно много нападений. Часто они были одеты в самодельную полицейскую униформу, неотличимую от государственной. Я поехал дальше по объездной дороге, которая с точки зрения ландшафта была ещё красивее, чем запланированная через Боготу.
      
       Примерно через две недели я приехал в Кито, лежащий на высоте 2850 метров в эквадорских Андах. Теперь мне приходилось толкать велосипед в
      
      
       0x08 graphic
       34 "Я сплю всегда с одним открытым глазом."
       гору на очень больших участках. В Кито меня на несколько дней пригласили тамошние миссионеры, пришлось и им рассказывать о своём путешествии. Пастор со своей стороны рассказал мне о работе с индейцами в горных деревнях и Кито. Однажды я поехал на велосипеде в город. Когда я вышел из магазина с чудными произведениями искусства, изготовленными аборигенами, то увидел молодого человека, осматривающего мои велосипедные сумки. И без немецкого герба на них он очень быстро сообразил, что хозяин может быть только немцем. Он посмотрел на меня и от души рассмеялся. Это был школьный товарищ моего старшего брата и узнал он меня быстрее, чем я его. Он рассказал, что работает в Кито журналистом и дал свой адрес. Когда я вечером рассказал о встрече своему миссионеру, тот спонтанно попросил меня вместе с журналистом, его звали Клаус Поппен, сделать передачу на радио "Голос Анд" и дать интервью о моей учёбе, путешествии и его цели - Ламбарене. Собственно говоря, на тот момент я не был нацелен на радиопередачу, но уж очень не хотел огорчать любезного миссионера, также работавшего для этой радиостанции, и мы составили передачу, которую записали на следующий день. Запись шла под заглавием: "Страсть к путешествиям".
      
       Мачу Пикчу
      
       В Перу я познакомился с жизнью индейцев, аборигенов, в таком первозданном виде, как никогда до и после этого. Зерно они молотили на земле дереванными цепами или воловьими упряжками и отделяли зерно от плевел с помощью ветра. Они пасли своих немногих овец и лам на плоскогорье и пряли там шерсть. Её красили и ткали на примитивной деревянной раме, прикреплённой колышками к земле. Картина покоя, близости к богу. Я буквально впитывал эти картины в себя. Однажды я получил возможность бросить взгляд и на домашнюю жизнь владельца большого земельного надела. Он пригласил меня, когда я попросил воды, поужинал со мной и предоставил для ночёвки комнату. При виде "кроватки" я не утерпел, чтобы не ухмыльнуться. И мой хозяин быстро осознал свою ошибку, смерив взглядом мой рост. Только половина меня помещалась в кровати, к тому же обнесенной вокруг приподнятой деревянной рамой. С помощью прислуги быстро пристроили удлинение и я спал потом на ней, как король. Путешествие продолжалось ещё много дней и много километров, прежде чем я достиг Мачу Пикчу, древний город инков в Андах. 45 лет назад ещё не существовало туристических мест. Когда я приехал в деревню Оллантитамбо, лежащую у подножья Мачу Пикчу, двое молодых индейцев вручили мне белые розы. Мачу Пикчу, это наиболее сохранившиеся руины города инков, куда не ступала нога испанцев. Он состоит из храма, места жертвоприношений, обсерватории, жилищ для примерно 10000 человек и многочисленных по-
       леводческих террас на головокружительной высоте. Так же, как и руины, для меня интересной и увлекательной была горная панорама. Дух захватывало! В городе инков Куско я не стал долго задерживаться, а устремился сразу же в многочасовую поезку под гору к столице, Лиме, красочно расположившейся вблизи моря. Земляные дороги в Андах поднимаются до высоты четырёх тысяч метров. Часто висящие над пропастью обочины дорог совершенно ничем не ограждены, я очень часто видел один, два или три креста в тех местах, где срывались в глубину машины и автобусы. Впечатление на меня это всегда производило потрясающее, в особенности, если кресты были выложены с помощью простейших средств: пары палок или веток. Они выражали одновременно и крайнюю бедность коренного населения.
      
       В Лиме по пути к канадскому консульству меня обогнал "Опель" и водитель дал мне знак подъехать справа. Он окинул взглядом меня и мой велосипед и спросил по-немецки, откуда я и куда двигаюсь. На мой ответ: "Я еду от Аляски в Ламбарене к доктору Швейцеру", он пригласил меня проехать к нему домой. Цель, Ламбарене, была хорошей рекомендацией и часто вызывала спонтанные приглашения. Господин, несколько старше меня, подождал, пока я отмечусь в консульстве и заберу там письма от матери и тётки. Я был тогда настолько наивен, что, прежде чем пуститься на велосипеде в путь из Ванкувера, дал матери в качестве почтового адреса различные канадские посольства и консульства. К тому времени у меня уже было канадское гражданство. Теперь же все служащие хотели видеть "господина Нойкирха", который так запросто направляет в консульство свою почту, почту, которую они должны были месяцами сохранять. Когда же они увидели меня стоящим в своих "священных" залах в бежевых шортах, чистой белой сорочке и теннисных туфлях, загорелого дочерна, они засмеялись и простили мне самоуверенность, с которой я выдавал их адрес за свой. А когда я из каждого письма, сияя, вынул по денежной купюре, раздались аплодисменты. В южных странах работа в бюро не так напряжённа, как на севере, всегда остаётся немного времени для смеха и веселья.
      
       Незнакомец с "Опелем"
      
       Господин представился как господин Клоут, торговый представитель немецкой фармацевтической фирмы Хёхст в Лиме. Он предоставил мне отличную комнату в своей квартире, по его мнению я выглядел усталым и должен несколько дней отдохнуть. В первую ночь у моего хозяина я так хорошо отдохнул, что на следующее утро чувствовал себя достаточно свежим, чтобы принять предложение сыграть в теннис. Мы играли примерно одинаково, так что победе друг друга не завидовали.
      
       Господин Клоут сразу же предложил мне перейти на "ты" и пригласил меня на следующее утро сыграть снова. Теперь мы каждое утро до начала его работы играли в теннис. Если у Хёхст-менеджера выдавалось свободное время, он увозил меня на своей машине в горы и приглашал там в тихий хороший ресторан. Но недели через две меня опять потянуло в дорогу, время не ждало. Опять вверх, в Анды до высоты больше трёх тысяч метров, большую часть пути велосипед приходится толкать. Только на плато можно на отдельных участках ехать. Бывали и дороги, по которым можно было ехать только в сухой период времени: это были пересохшие русла рек. И здесь приходилось велосипед толкать.
      
       И вот я в Боливии. Наибольшее впечатление в этой стране произвело на меня озеро Титикака с его чудесными тростниковыми лодками и, несколько позже, Ла Пас - самая высокорасположенная в мире столица, лежащая на уровне 3770 метров. И здесь последовало сердечное приглашение. Пожилая супружеская пара заговорила со мной в Ла Пасе, спросили, откуда я прибыл. На мой ответ последовало приглашение, доброжелательнее которого и представить себе трудно. Это была еврейская семья. Но как бы хороши ни были эти остановки, нужно было ехать дальше, мне ведь ещё предстояло преодолеть многие тысячи километров. Стоило бы также упомянуть, что часто после столь любезных приглашений каждый свободный сантиметр моих сумок при отъезде наполнялся прекрасными, как свежими, так и долгосохраняющимися продуктами. С самого начала своего путешествия познал я эту тихую заботу, за которую в пути был людям очень благодарен. Жаль, что эти люди, ставшие для меня, как говорится, друзьями за один вечер, не могли видеть, как я, сидя на обочине дороги в Андах, с удивлением и радостью достаю еду из сумок и с каким счастливым чувством ем. Но после этих сытных дней часто приходили и скудные.
      
       Через несколько недель я достиг границы с Аргентиной. Где она проходила, было неясно: ни шлагбаума, ни пограничного поста. Так я и попал в страну без визы или какого-нибудь штемпеля в паспорте. Я ехал несколько дней и однажды после полудня попал в город Тукуман, где зашёл в продуктовую лавку купить что-нибудь из еды. В магазине стоял пожилой, лет шестидесяти, господин и доброжелательно наблюдал, как я довольно долго осматриваю все стоящие на полках продукты, но в конце покупаю только немного хлеба, сахара и чая. Господин вышел из магазина раньше меня и стоял теперь перед моим велосипедом. Когда я сел на велосипед, он отступил в сторону. "Я так и думал, что это ваш велосипед", - сказал он по-немецки. "Откуда вы едете и куда направляетесь?", - спросил господин Шмит, так его звали, - впрочем, одно из немногих имён, которые я и сегодня могу вспомнить. Многие записи и адреса, особенно о встречах с людьми, в том числе и с видными личностями, были, к сожалению, в пути утеряны. Господин Шмит пригласил меня к себе домой на ужин. По дороге я узнал, что он приехал в Аргентину 15-летним пареньком, тяжело трудился, работал и на фермах как Gaucho35, что один злобный хозяин фермы однажды, когда он искал у него работу, натравил на него собак. Но господин Шмит, благодаря силе воли, способностям и, конечно, удаче, пробился в управляющие отелем и ведёт сейчас два курортных пансионата, один на севере Аргентины, куда я сейчас и приехал, и один на юге, на Mar del Plata36, который со своим казино и знаменитым пляжем известен как любимое место отдыха избранного общества. В тёплое время года на севере он занимается своим пансионатом в Тукумане, но как только здесь холодает, он ведёт отель на Mar del Plata.
      
      
       Перед ужином госпожа Шмит, сердечно меня встретившая, приготовила великолепную горячую ванну, а он в это время, как я узнал позднее, уже во время еды, готовил ужин. И это были не на скорую руку сделанные бутерброды. Это был полный горячий праздничный стол. Просто невероятно! Это была немецкая кухня. И столовая была обставлена очень красивой старой мебелью. Господин Шмит рассказал мне, откуда происходят некоторые предметы, как то красивые часы со стеклом и точёной рамой из красного дерева. Как ни тяжело мне было, но на следующее утро я должен был покинуть и это место, чтобы хоть в какой-то степени выдержать расписание. На прощание господин Шмит вручил мне свою визитную карточку от отеля Mar del Plata. Я тщательно её спрятал и попрощался с ним и его женой.
      
       Моя поездка продолжалась дальше в южном направлении. Когда я пересёк границу между Аргентиной и Чили, в 200 километрах севернее Сантьяго да Чили, пришлось толкать свой велосипед по частично покрытой снегом грунтовой дороге вдоль подножья Аконкагуа, которая при своих 6958 метрах является самой высокой горой Америки. Впервые на Аконкагуа взошёл в 1897 году швейцарский горный проводник Маттиас Цубригген. Уже одно пребывание рядом с гигантским горным массивом Америки - очень большое событие в жизни. В чилийской столице Сантьяго я поехал в канадское консульство, где рад был получить три ожидавших меня письма. Перед домом вокруг моего велосипеда собралась группа людей в ожидании самого велосипедиста. Любопытство прохожих привлекли, очевидно, пришитые к сумкам названия стран, через которые я проехал. Случайно там оказался и газетный фотограф, сделавший нес-
      
       0x08 graphic
       35 южноамериканский всадник-пастух
       36 Серебряное море
       колько снимков. Он попросил меня сообщать ему о ходе путешествия. За врмя своего велотура встречал я журналистов не раз. Часто то, что я им рассказывал, они передавали с различной степенью точности. Один, например, настолько слабо представлял себе Аляску в марте-апреле, что написал, будто я проехал через Аляску на велосипеде. Но температуры там были от 20 до 40 градусов ниже точки замерзания, не говоря уже о покрытых льдом и снегом дорогам. На велосипеде я начал путь только от Ванкувера.
      
       Перед консульством ко мне обратилась молодая девушка, спортсменка, и пригласила в свой спортивный клуб. Это предложение пришлось мне как нельзя лучше, так как в городах всегда трудно ночевать в спальном мешке. Не имей я этого приглашения, пришлось бы выезжать из Сантьяго да Чили и, как обычно, разбивать свою ночёвку в чистом поле. В клубе молодые спортсмены меня приняли очень хорошо, пригласили на все трапезы, плаванье, обеспечили жильём. Знакомством же с фотографом-любителем я был просто счастлив: он проявил мои плёнки и сделал отпечатки.
      
       Я присутствовал в лаборатории и всё было сделано в соответствии с моими пожеланиями. На одну ночёвку я был весьма любезно приглашён мужем дамы, заговорившей со мной в аэропорту Панамы и передавшей приветы супругу в Сантьяго да Чили. Это был статный мужчина, офицер. Вечером он угостил меня великолепным ужином в офицерском клубе, где официант поставил для меня пластинку с 5-ой симфонией Бетховена.
      
       В Пуэрто Монт поднимаюсь на борт судна
      
       Через три дня поездка продолжилась, направление - Пуэрто Монт. В этом портовом городе на Тихом океане дорога на юг Америки заканчивалась. После него была только ничейная земля до Пунта Аренас, моей следующей цели. Местность до Пуэрто Монт была очень глуха и почти необитаема. На въезде в город стоял господин, явно кого-то ожидая. Он спросил меня, не из Аляски ли я еду? По радио передавали, что на велосипеде приезжает молодой человек, который находится в пути от Аляски до Африки, чтобы там в Ламбарене помогать Альберту Швейцеру. Если необходимо, его нужно подстраховать. Этот уже пожилой человек, юрист, забрал меня к себе домой, тотчас приготовил горячий чай и немного еды. Мой хозяин после рассказов о путешествии перешёл, в свою очередь, к разговору о дальнейшем моём пути. Он объяснил, что здесь почти не швартуются иностранные торговые суда, а преимущественно суда, обслуживающие чилийское государство. Для меня это было не самое лучшее.
       Но здесь проявил активность мой дорогой хозяин. Он привёл в действие все рычаги и использовал свои связи, чтобы подвигнуть бюрократию взять меня, частное лицо, да ещё и нечилийца, на судно с чилийским флагом. Я уж и не помню, в какое количество бюро ему пришлось брать меня с собой, чтобы я представился. В любом случае я был доволен, что уже хотя бы для таких осмотров от макушки до подошв положил в велосипедные сумки белую сорочку, галстук, чёрные брюки, чёрные туфли и куртку. Со своими короткими шортами хаки и футболкой я бы не имел в этих учреждениях никаких шансов. И вот наступил день, когда мой юрист взял меня с собой для подписания документов. Я должен был заполнить и подписать целый ряд формуляров. Только ступив на судно, я поверил, что моё путешествие действительно продолжится.
      
       На "Фине", так называлось судно, мне указали место для велосипеда, который, конечно, полагалось закрепить. Себе я должен был подыскать место на палубе. Я был просто счастлив и в позднее послеполуденное время наслаждался ещё и солнечным сиянием. Но потом начался ветер и первые брызги воды достигли палубы, на которой я расположился в спальном мешке. Инженер, чилийский немец, развязал мой велосипед, поставил его под палубу, а меня взял в свою каюту. Начиная с этого дня мы ежедневно играли в шахматы, единственную знакомую мне игру. Мы хорошо понимали друг друга, от него я узнал многое о жизни и политике в Чили. Мы шли, наверное, дней пять, потому что несколько раз причаливали к островам и побережью.
      
       Огненная земля
      
       Когда судно пришло в Пунта Аренас в Магеллановом проливе, инженер взял меня с собой на ночёвку к бывшему немецкому капитану, жившему со своей дочерью невдалеке. Он рассказал мне, что в конце первой мировой войны, несмотря на все опасности и препятствия, провёл свой корабль, "Дрезден", в Пунта Аренас. Ещё и сейчас его можно видеть лежащим в гавани.
      
       Капитан Альберто Пагельс и его дочь приняли меня так, будто не было ничего более естественного в мире, чем ночёвка у них немца. Мы ели в тихой, крестьянского вида кухне. Здесь было уютно, с бородатым капитаном на скамье и дочерью рядом с ним, если ей не нужно было заниматься кухней. Причалить в Магеллановом проливе было хорошо, но я хотел достичь самой южной оконечности Америки, Огненной земли. Туда дорог не было. Но мне повезло. Пилот небольшого самолёта взял меня вместе с велосипедом в город Ушуая, лежащий на юге Огненной земли. Но уже в пути пилот выразил мнение, что шансы мои попасть на судне в Африку очень незначительны, потому что суда к мысу Горн причаливают крайне редко, чаще же его обходят. В любом случае мне пришлось бы месяцами ждать, пока, может быть, меня возьмут на борт. После этого я почувствовал себя неуверенно и охотно принял предложение пилота вернуться с ним в Пунта Аренас. Ведь моя мечта - увидеть южную оконечность Огненной земли - осуществилась.
      
       От Пунта Аренас мой путь на велосипеде пошёл дальше вдоль Магелланового пролива в направлении южной части восточого побережья Аргентины через Огненную землю в поисках судна. Другую возможность, имевшуюся у меня в запасе, а именно, проехать на велосипеде через пустыню Патагонии до Буэнос Айреса, откуда шли суда на Африку, я использовать не рискнул: велосипед мой начал сдавать, а запасных частей было не сыскать. В гавани ни единого судна. Вот теперь ситуация стала критической, тем более, что и автомобилей не видно. Но в стороне от гавани, в паре километров, была ещё одна укромно расположенная улочка, в которую я и свернул. И что же я вижу метрах в 500-х от себя ? Большое плоское кирпичное здание с верандой впереди и пилотом, пьющим на ней кофе. Слева на заднем плане самолёт, который готовят к старту. Я спрашиваю пилота, куда летит самолёт. "To Buenos Aires",- говорит он. И "Where do you come from?"37 На моё краткое описание - он, несомненно, очень спешил - он ответил также кратко, указав пальцем на велосипед: "Let's put it on."38 Пилот, американец, хотел взять меня с собой до Буэнос Айреса, на что я ответил, что мне вполне достаточно, если он ссадит меня в Байа Бланке, следующем аэропорту при большом городе, где, по его словам, нам предстояла промежуточная посадка. Там можно было и велосипед привести в порядок. После этого он сказал в бюро, чтобы мне выдали билет до Байа Бланка, который подписал: Деннис Р.И. Харвей. Мой велосипед разом исчез в грузовом люке самолёта. С облегчением сел в самолёт и я. Там меня встретила очень милая стюардеса, тотчас же сервировавшая еду. Скорее всего, выглядел я настолько голодным и отощавшим, что тут же последовала и вторая порция. В заключение - сладости. Ими я наслаждался, как никогда раньше. Через некоторое время она возвращается ещё раз, останавливается передо мной с сияющей и лукавой улыбкой на лице и высыпает мне на колени целую миску, подмигивает мне и уходит продолжать свою работу. В Байа Бланка я ещё раз благодарю пилота за "спасение", а стюардесу за правильную оценку состояния голодного пассажира. Она снова смеётся.
      
      
      
      
      
      
       0x08 graphic
    37 "Откуда прибыли?"
       38 "Быстро загружайте!"
      
       Ещё раз повезло
      
       Так как от Байа Бланка до Мар дель Плата, где жил мой дорогой друг и управляющий отелем в Тукумане, было, примерно только 700 километров, я наскоро отремонтировал велосипед и направился в Мар дель Плата. Только я приехал, начался дождь. Он становился всё сильнее, к тому же стемнело. Я, конечно, намеревался посетить господина Шмита, но не был уверен, находится ли он уже в Мар дель Плата, или всё ещё в своём отеле на севере страны. Удобно ли его потревожить в 10 вечера? В конце концов с замиранием сердца позвонил. В дверном проёме возник мой друг из Тукумана и обнял меня, хотя я был промокшим до нитки. Меня не покидало чувство, что я приехал домой, так меня баловали. Первое, что мы сделали на следующий день - пошли в веломагазин, где мой велосипед опять привели в полный порядок. Оплатил ремонт мой хозяин. Ещё через день он показал мне великолепный пляж Мар дель Плата и пошёл со мной в казино. По мнению господина Шмита я должен познакомиться и с этим "миром". Мне было интересно присмотреться к жизни одного из казино, точно так же, как в Лас Вегасе, но только вкратце. На следующий день я попрощался с одарившим меня отеческой заботой другом.
       Следующей моей целью был Буэнос Айрес. Передо мной были последние пятьсот километров пути, я был в хорошем настроении и полон надежды найти там судно на Африку. По широкой асфальтированной дороге можно было ехать в хорошем темпе. На второй день пути сзади раздался шум грузовика. Я инстинктивно посторонился до предела вправо, хотя дорога была широкой и в тот момент - без встречного движения. Машина, груженная металлическими штангами, обогнала меня. Одна из штанг груза сдвинулась и торчала на целый метр вправо, как раз на уровне моей головы, над велосипедной полосой. Не уйди я так далеко вправо, здесь бы и закончился мой велотур. Я присел от ужаса, сделал глоток чая и подкрепился изысканой закуской из велосипедной сумки от господина Шмита. Затем последовал завершающий этап моего американского велотура общей протяжённостью около 21000 киломатров за добрых семь месяцев.
      
       Капитаны в гавани Буэнос Айреса меня, оказывается, совсем не ждали. Были суда, на борту которых работа персонала, не относящегося к матросам, была запрещена профсоюзами. На второй день по прибытии, во время очередного высматривания судна, меня обогнал двигавшийся со скоростью пешехода автомобиль и раздался вопрос на немецком: "Откуда вы?" Пожилая супружеская пара вышла из машины и после короткого осведомления пригласила меня у них переночевать. Мои хозяева были евреи, эмигрировавшие в гитлеровские времена. Было трогательно, с какой сердечностью они меня принимали. Супруга тотчас же приготовила богатый ужин и спросила, не хочу ли я послушать пластинку. По моему желанию её муж поставил Адажио из 9-ой симфонии Бетховена. На глазах у меня выступили слёзы. На следующий день я продолжил поиск, но безуспешно. Но вечером мой любезный хозяин передал мне неожиданную добрую весть, а именно, что его сын, зубной врач, хочет взглянуть на мои зубы. Он кое-что в моих зубах поправил и пожелал мне после лечения всего наилучшего в дальнейшем пути.
      
       Наконец я нашёл немецкое судно, на котором мог идти в качестве помощника матроса. На службу меня нанял бывший капитан в немецком судовом агентстве Вёрманн. Собственно говоря, он не имел права брать меня с собой, но его очень заинтересовал мой велотур по Америке и он чтил Альберта Швейцера. Он пояснил мне также, что судовое агентство несёт ответственность за мои ошибки, например, опоздания к отходу судна из гавани. Не прибуду я своевременно на судно, как это чуть не случилось в Рио де Жанейро, пароходная компания должна оплатить полёт до Германии, где она зарегистрирована. Иностранное государство тотчас же высылает "потерпевшего кораблекрушение" и берёт деньги за полёт с пароходной компании.
      
       Торговое судно "Кейп Норд" было уже готово к отходу, я, гордый и счастливый, стоял на палубе, когда на автомобиле подъехали мои гостеприимные хозяева и передали мне великолепный пакет с продуктами, в котором было и несколько плиток шоколада. Я был просто сражён этим жестом. Ещё долго стоял я на палубе судна и удивлялся своим встречам в Буэнос Айресе. Позже, когда я уже был в Ламбарене, эти супруги навестили во Фрайбурге мою мать.
      
       Испуг на Сахарной голове
      
       Мы пришли в Монтевидео и остановились на один день. Удивительное ощущение - погрузиться однажды на короткое время в жизнь этого портового города и насладиться его пляжами. Прошло время и мы опять ушли в океан. Я делал всё, чтобы стать хорошим помощником матроса, и быстро нашёл общий язык с командой. Целый день мы прибирали и мыли, удаляли ржавчину, красили повреждённые места краской и заливали смолу в фуги деревянных планок, где она выкрошилась.
      
       Следующая гавань - Порто Алегре. Если в Буэнос Айресе "Кейп Норд" загружался в основном говядиной - ведь Аргентина является самой большой и значимой в мире страной-экспортёром говядины - то сейчас мы грузили кофе. После Порто Алегре причалили в Сантосе. Там меня "поймали". В то время, как вся команда отправилась в город, я должен был при сорокаградусной жаре с помощью щётки с черенком длиной три-четыре метра мыть борт судна. Однако это было великолепное ощущение - поработать однажды на судне вместе с настоящими моряками, одновременно учась у них. Это поднимает и чувство собственного достоинства, если в течение тех пяти недель, которые я пробыл на судне, команда матросов обращается с тобой на равных.
      
       Мы зашли в последний порт - Рио де Жанейро - и, к своему удивлению, я получил шестичасовый выход в город, до самого вечера. Конечно, я сразу же отправился на Сахарную голову. Вид оттуда на город, на пляж, на прилегающие острова был завораживающим. Я не успел насытиться этой панорамой, как пришло время подумать о возвращении на судно. Но когда я подошёл к лифту, который должен был спустить меня вниз, около него стояло бесчисленное множество таких же ожидающих, как я. Никаких ступеней не было, постепенно начало темнеть. Я занервничал. При том темпе улитки, с которым лифт перевозил стоящих впереди меня людей, нечего было и думать о своевременном возвращении на борт. Я собрал всё своё мужество и громким голосом на испанском языке спросил, не пропустят ли стоящие в очереди меня, матроса немецкого торгового судна, получившего лишь пару свободных часов и потерявшего на Сахарной голове счёт времени, к следующему лифту. Бразильцы, говорящие на португальском, в общем понимают испанский, и в знак согласия некоторые зааплодировали. Не успел я оглянуться, как передо мной образовался узкий проход, по которому я прошёл к следующему лифту, быстро спустившему меня вниз. Перед тем, как войти в лифт, я ещё раз громким голосом поблагодарил очередь. Ещё раз улыбки со стороны ожидающих и восклицания типа: "Доброго пути", "Всего хорошего".
      
       До судна было ещё далеко, но многие участки пути я преодолевал бегом и успел на "Кейп Норд" вовремя. Плавание шло дальше в направлении Германии. Только в Лас Пальмасе мы причалили ещё раз для бункеровки и загрузились апельсинами. Здесь мне предстояло прощание со своей короткой матросской жизнью. Мир моряков - это нечто иное, чем привычный гражданский, порой более грубый, но ни в коем случае менее сердечный.
      
       Когда мы достигли Лас Пальмаса, наш кок повесил мне на шею "Немецкий федеральный крест за заслуги" из пряника. Он больше всех интересовался моим велосипедом и связанным с ним путешествием.
      
       В Лас Пальмасе чулан превращается в гостевую комнату
      
       Здесь на Канарских островах капитан ещё раз предложил взять меня до Германии, но я не хотел терять время и намеревался сразу же пересесть на другое судно и идти в Дакар, Сенегал. Очень любезный представитель немецкого консульства поднялся на борт с двумя секретаршами и взял на себя всё, что касалось моего паспорта и других формальностей. Визы испанской у меня, конечно, не было, поэтому я вообще не имел права сходить на берег. Он взял мой паспорт, чтобы урегулировать все дела с соответствующими учреждениями. Следующий его вопрос был: "Где вы собираетесь в Лас Пальмасе ночевать?" - "В своём спальном мешке." Он рассмеялся. Мой консульский служащий спросил у обеих своих секретарш, живших вместе, не приютят ли они меня у себя до прихода следующего судна на Дакар - примерно на неделю. Обе совсем молоденькие девочки сами снимали комнату в одной шведской семье. Когда мы втроём туда пришли, шведка с большим сожалением заверила нас, что свободных комнат больше нет. Я заметил, что мне, собственно говоря, требуется только небольшое местечко, чтобы разложить свой спальный мешок. Мы стояли около кладовки с вениками. Шведка открыла дверь и спросила, смеясь: "Здесь, что ли?" Ответ мой последовал без промедления: "Большое спасибо, превосходно!" В один миг кладовая была очищена. Я вымел своё новое жилище, протёр влажной тряпкой пол и вселился. Как часто за время американского турне в дождь и холод я мечтал о ночёвке в таком чудном чуланчике. Прежних его обитателей, щётки, я быстро забыл.
      
       Едва была решена квартирная проблема, как я должен был заняться судном на Дакар. О работе помощником матроса не могло быть и речи, как сообщили мне в паспортном отделе. Мой паспорт задержали до того, как я предъявлю билет на судно. На мою телеграмму домой, что без билета я не могу передвигаться дальше, последовал ответ: "Деньги придут." На третий день шведка сказала мне, что звонила хозяйка дома и интересовалась, знает ли она, кто этот молодой человек, который уже несколько дней входит и выходит из дома. Шведка выдала ей все справки, но хозяйка всё равно пожелала меня видеть. Итак я снова надел свою белую сорочку, галстук, тёмные брюки и куртку и поехал на велосипеде к её квартире на другой конец Лас Пальмаса; открыв дверь, она окинула меня строгим и критическим взглядом. Но потом лицо её посветлело, она стала гораздо приветливее и начала распрашивать о моём путешествии. Когда я прощался, она ещё пожелала мне всего хорошего и передала привет шведке. И эта битва победно завершена. Обрадовало меня и приглашение представителя консульства на кофе с тортом. Были приглашены и обе секретарши, я должен был рассказать ему более подробно о некоторых странах Центральной и Южной Америки, которые его особенно интересовали. И затем ещё один сюрприз: он проявил мои плёнки и сделал мне отпечатки. Как фотограф-любитель он всё в своей лаборатории делал сам. На следующий день я с одной из секретарш играл в теннис, ходил плавать, а вечером был вместе с секретаршами приглашён шведкой на танцы. Отличное завершение, потому что на следующее утро пришло известие о том , что прибыли мои деньги, и что паром уходит во второй половине того же дня.
      
       Через два дня пришли в Дакар. На судне я познакомился с одним пассажиром, взявшим меня с собой в католическую миссию, охотно меня приютившую. Первоначально я замышлял направиться в Ламбарене на велосипеде. Но один из миссионеров, как и два лесоруба, с которыми я также познакомился на судне, отговорили меня от этой затеи. Они рекомендовали мне идти судном до Порт Жантиль, а оттуда двигаться на Ламбарене по реке Огове. В Африке очень легко заразиться в пути какой-нибудь болезнью, которая может задержать меня на месяцы. Да и дороги в большинстве своём без покрытия, так что гроза в мгновение ока превращает их в непролазную грязь, и ни о какой езде и думать не приходится. Можно ждать часами, пока дорогу подсушит солнце. Я последовал совету этих знатоков Африки и стал осматриваться в поисках судна. Но и здесь не было возможности устроиться помощником матроса - было достаточно дешёвой темнокожей рабочей силы. Пришлось мне ещё раз телеграфировать домой с просьбой денег для поездки до Порт Жантиль. К счастью миссия не отказала мне в гостеприимстве. Я помогал, где только можно, если было что делать, но в основном был свободен. Одна учительница взяла меня в свой теннисный клуб и тотчас передала меня семье врачей, девятнадцатилетняя дочь которых играла в теннис. Мы играли примерно в одну силу, что всегда доставляет удовольствие. На следующий день мать семейства взяла меня вместе с дочерью и её подругой на купание вблизи Дакара. Перед нами расстилался золотисто-жёлтый песок, подобного которому я до того нигде не видел, кроме, может быть, Акапулько, в Мексике.
      
       Западнее этого великолепного пляжа расположен исторический остров Горэ, остров рабов, сыгравший значительную роль в работорговле европейских колониальных стран в XVII и XVIII веках. Отсюда захваченные работорговцами аборигены доставлялись судами в Северную и Южную Америку и на Карибские острова, где продавались для работы в шахтах и на плантациях. Только в конце XVIII столетия работорговля была в отдельных странах запрещена. В 1787 году на западном побережье Африки Британским обществом против рабства был основан Фритаун, как первое поселение для освобождённых. В 1849 году последовал Либервилль, сегодня столица Габона, как поселение для 46 африканцев, освобождённых с судна для перевозки рабов.
      
       Я ещё раз сыграл в теннис с французской красавицей-блондинкой из Парижа, был приглашён к ним в дом, но пришли деньги на пароходный билет, и моё путешествие продолжилось. Очень хорошо, что передо мной была непоколебимая цель. Не уверен, что в ином случае я бы так быстро распрощался.
      
      
       По одёжке встречают
      
       Место моё на судне после отлично проведенных в Дакаре дней было несколько отрезвляющим. Денег у меня хватило только на билет 4-го класса, самого дешёвого из имевшихся на судне. Каюты не было, я находился вместе с чернокожими докерами, искавшими от порта к порту случайный заработок или уже имевшими в кармане контракт. Этим классом ехали и чернокожие солдаты, оплачиваемые французским правительством. В 1958 году большинство западноафриканских стран были колониями Франции. Только на судне я заметил, что в стоимость моего билета питание не включено. Докеры еду взяли с собой, и, уютно расположившись, ели. Для питания солдат служила кухня, расположенная рядом с помещением для еды и проживания. Я несколько смущённо забился в угол, когда кок меня заметил и жестом подозвал. Конечно, он обратил внимание на единственного белого в 4-ом классе. После того, как солдаты получили свой рацион, он налил мне порцию супа-гуляш, дал кусок батона и стакан красного вина. Я наслаждался этой плотной пищей точно также, как той изысканой, которую получал в миссии. А суп-гуляш был действительно очень хорош.
      
       На пассажирском судне имеется, собственно говоря, только три класса. Четвёртый зарезервирован для африканцев. Для меня исключение было сделано определённо только потому, что я хотел работать в Ламбарене. Альберт Швейцер был на западном побережье Африки, пожалуй, самым известным пассажиром французских судов, потому что из Европы в Ламбарене и обратно он плавал только морем, самолётами не летал никогда. Время плавания на судне он использовал, чтобы писать письма, заниматься писательским трудом и формулировать новые творческие идеи.
      
       Во время плавания я с грустью вспоминал о путешествиях на других пассажирских судах, где я бывал гордым пассажиром туристского класса. С этой мыслью я надел свои приличные вещи и пробился к первому классу. Поговорка: "По одёжке встречают" оправдалась и здесь, хотя, конечно, были пассажиры, одетые и получше меня. Но я "прошёл" со своей тщательно оберегаемой белой сорочкой, которую в миссии снова постирал и выгладил, галстуком, чёрными брюками, курткой и чёрными туфлями. В первом классе я играл в шахматы, уютно читал журналы, играл с детьми и общался с пассажирами. Но постоянно должен был быть начеку, чтобы не разоблачили меня в первом классе как "зайца". Было затруднительно, когда пассажиры, с которыми я разговаривал, спрашивали у меня номер каюты, чтобы встретиться снова. "Скорее всего, вы можете меня найти у настольного теннса или в библиотеке, в каюте я бываю очень редко", - был мой обычный ответ. В конце я всё же стал держаться в третьем классе. В первом стало для меня довольно опасно, так как там я встретился с французскими офицерами из колоний, которые присматривались ко мне несколько более критично, чем другие пассажиры. Но самым главным для меня было то, что каждый день я получал от моего дорогого кока, продолжавшего быть моим хранителем, порцию еды. А если уж в неё входил кусок батона и стакан красного вина, то рад был я ещё больше. До этого я себе никогда красное вино не покупал, но здесь на судне к еде подходило оно прекрасно.
      
       Судно причалило ещё в Абиджане, на Берегу Слоновой кости. Оттуда мы шли прямо на Порт Жантиль. Не успели мы войти в гавань, как капитан с мостика через одного из матросов спросил меня, не желаю ли я пойти на Ламбарене. Вскоре после этого капитан дал сирену и через переговорную трубу вошёл в контакт с буксирным катером, направлявшимся в Огове. Он запросил, не возьмут ли меня до Ламбарене. Ответ был: "Да, сейчас." Катер изменил курс и направился к борту судна. Капитан приказал спустить трап по правому борту. Со своим велосипедом я начал спускаться, как канатоходец, потому что трап был слишком узок, а мои велосипедные сумки раздуты, да и трап сильно раскачивался от моих движений. Пассажиры буквально свешивались через ограждения, чтобы не пропустить такое необычное зрелище. Но такие аттракционы почти в открытом море просто являются частью Африки, где действуют совсем другие, чем в Европе, законы. В конце трапа ко мне протянулось - не знаю сколько - чёрных рук, подхвативших меня и мой велосипед. С судна сверху раздались мощные аплодисменты и я послал капитану, команде и особенно коку знак благодарности. Если бы капитан не действовал столь находчиво, пришлось бы мне ждать целую неделю следующего катера.
      
       Капитан речного катера охотно взял меня на борт. Наверное, нет такого габонца, который хоть раз не был бы у Альберта Швейцера, лечили ли его самого или сопровождал он в госпиталь члена семьи. Буксир, оставив море позади себя, снова взял курс на Огове. Теперь справа и слева от реки стали смыкаться джунгли. Слышны были пронзительные крики обезьян и птиц. Это был тот же настрой, который доктор Швейцер уловил и сохранил во второй главе своей книги "Между водой и джунглями." С наступлением темноты крики стали ещё более зловещими. Несмотря на всю романтику джунглей, ночь была не особенно хороша - меня одолевали москиты. У меня не было москитной сетки, да и невозможно было бы её натянуть на катере. Утро снова принесло покой, и я мог наблюдать житьё-бытьё в многочисленных деревушках вдоль Огове. Мужчины обрабатывали ствол, чтобы затем сделать из него лодку, рубили дерево для приготовления еды, плели рыбацкие сети, делали из листьев масличных пальм кирпичи, строили хижины. Женщины стирали в реке бельё, варили в хижинах еду, смотрели за детьми, стригли друг друга и работали на банановых плантациях, которые обычно располагались несколько в стороне от деревни. Самым большим впечатлением для меня на этом пути по Огове было то, что я проходил по тем же местам, на которых 44 года назад Альберт Швейцер концептировал свои новаторские идеи о глубоком уважении к жизни, когда он при заходе солнца продвигался через стадо бегемотов.
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
       II. Ламбарене
      
       Мой приезд
      
       27 января 1957 года, едва ступив на территорию госпиталя, - это было ближе к полудню - я увидел Альберта Швейцера, идущего с небольшим бумажным пакетом под рукой от аптеки к своей комнате. Увидев меня, он подошёл, посмотрел на мой велосипед, который со своим оснащением ему, очевидно, понравился, и спросил, откуда я приехал. "Из Канады", - был мой ответ и о том также, что я хочу помогать ему в работе. Хотя я и не врач, но читал в его книгах, что в госпитале есть много практической работы. Кроме того, я могу быть полезен в работе с иностранной корреспонденцией. По поводу последнего предложения он лишь заметил, что это женское дело, а готовность помогать в практических работах принял охотно. Он больше не оперировал; ему было 84 года, и он опять приступил к стройке, и - сложилось у меня впечатление - с большим удовольствием. Когда в 1913 году он прибыл в Ламбарене, то вынужден был постоянно делить своё время между медицинской деятельностью и необходимостью обеспечивать своих пациентов крышей над головой, что его часто угнетало. Я должен был на следующее утро, после завтрака, прибыть на "сбор" сотрудников на веранде перед его комнатой. Затем он позвал экономку и попросил её обеспечить мне комнату, Это была отличная комната в доме "Сан Суси", последняя из свободных.
      
       Позднее я осознал, как крупно мне повезло, быть беспрепятственно и без осложнений принятым лично Альбертом Швейцером. Европейский персонал должен был перед выездом в Ламбарене пройти на родине несколько предварительных собеседований и проверок на пригодность, подать заявление на визу, сделать множество прививок. И в заключение, самое сложное: нужно было ещё найти для служащего жильё. Но с таким приёмом все эти заботы отпадали. Альберт Швейцер дал нужные указания, и я мог обустраиваться в своей комнате. Ощущение счастья - отныне и надолго иметь крышу над головой, особенно, если на улице дождь, каждый день сидеть за одним столом с Альбертом Швейцером, работать для него и с ним, - не покидало меня.
      
       Из Ванкувера и по пути сюда я ни разу не писал в Ламбарене, чтобы предупредить о своём прибытии, так как не знал, когда я приеду и приеду ли когда-нибудь вообще, но, с твёрдой верой в божью помощь, был убеждён, что там, с моими знаниями языков и практическим опытом, могу быть полезен. Моя тётка Елена Зир была иного мнения: ещё до моего отъезда из Ванкувера она написала в Ламбарене, что я еду на велосипеде в госпиталь от Ванкувера через Огненную землю и Африку. Что там не говори, у неё был личный контакт с Альбертом Швейцером, поскольку Елена Бреслау, позднее его жена, была школьной подругой моей тётки. Госпожа Зир, прежде чем переехать во Фрайбург, жила в Страсбурге. Но о письме, извещавшем о моём прибытии, никто через десять месяцев и не вспомнил - письма ведь ежедневно прибывали мешками.
      
       На следующий день после сбора, на котором всегда шло распределение работ, Швейцер пошёл вместе со мной и двенадцатью чёрнокожими рабочими к песчаной банке на Огове. Одни должны были носить на стройплощадку песок для бетона, другие - очищать территорию и ремонтировать дорожки. Он показал мне, что делать, и, оставив наедине с рабочими, ушёл в госпиталь по своим делам. Примерно через два часа он возвратился, уже издали наблюдая за мной, чтобы видеть, справляюсь ли я с рабочими, нашёл ли я в обхождении с ними нужный тон и поведение. Он бегло пересчитал рабочих, чтобы убедиться, не сбежал ли кто-нибудь, и был обрадован наличием всех на месте. Тотчас можно было заметить, что предпосылкой к успешной совместной работе он считал соразмерность любви, справедливости и строгости. Также и в госпитале - каждый вносил свой вклад по силам, от главврача до способных к труду пациентов; и только с готовностью к работе каждого в отдельности мог функционировать госпиталь в целом.
      
       Господин Швейцер всё чаще доверял мне своих подопечных, которые были в силах работать. Я быстро определил, что он не выпускает людей из своих рук, пока не убедится, что ими будут руководить в духе его принципов. Он чувствовал себя в ответе за исполнение малейших поручений, и это давалось ему зачастую нелегко. Он ни от чего не отказывался, чтобы облегчить себе жизнь, и никогда не требовал от других того, чего бы не проделал уже много раз сам. Однажды я случайно стал свидетелем того, как он с тремя чёрнокожими рабочими проверял возможность прокладки канализации от туалета для белых сотрудников госпиталя. Он охотно пошёл навстречу просьбе, передать работу мне. Для нас всех он был выдающимся примером следования принципу: ни в чём не считать себя лучше других; и это производило на меня глубокое впечатление.
      
       Аборигены, здоровые и больные, видели в нём пример человека дела, посвятившего им всего себя до последнего дыхания. Они называли его не шефом, а "notre pere" или "le grand docteur". Кто прибыл из Европы и не научился экономить, мог поучиться у него. Даже из пустого почтового конверта нарезались полоски для заметок. У него мы учились очень быстро. Обёрточная бумага для подарков ко дню рождения использовалась многократно, пока не рвалась. Альберт Швейцер экономил, насколько это было возможно, даже в самом малом. Гнутые и подчас ржавые гвозди рихтовались. Однажды я стоял на лестнице под испепеляющей жарой и криво забил гвоздь. Швейцер, стоявший внизу, заметил это и бросил на меня полный упрёка взгляд. Джунгли и жёсткие годы нужды приучали к экономии каждого, кто там работал. Даже за деньги не всё можно было купить в магазине колониальных товаров по другую сторону Огове. Поэтому и послал мне однажды доктор Швейцер телеграмму в Либервилль за 240 километров, что я должен ещё привезти железные детали для ворот нового гаража.
      
       Месяца через четыре после моего приезда в Ламбарене Швейцер спросил меня на стройплощадке, как долго я ещё намерен оставаться. Мой ответ: "столько, сколько я Вам нужен", видимо, удовлетворил его, и он сказал мне, что намерен на несколько месяцев поехать в Европу и что это будет его последнее путешествие. Как всегда, поплыл он на судне.
      
       Закупка бананов
      
       Вскоре после этого мне было поручено взять на себя закупку бананов для госпиталя. Здесь речь идёт не о тех бананах, которые мы знаем по Европе, а о столовых бананах, существенно более крупных, употребляемых в пищу преимущественно с рыбой или крокодильим мясом. В то время это была основная пища аборигенов. Потребность в них госпиталя составляла от четырёх до шести тонн в неделю для персонала из коренного населения, для больных и их родственников. Так как большая часть пациентов в одиночку до госпиталя добраться не могла, а привозили их родственники на лодках-долблёнках по Огове, то продукты для них из их деревень доставить было невозможно. Поэтому пациентов нужно было не только лечить, но и кормить. Но в качестве ответной услуги за ежедневный рацион сопровождающие лица и лёгкие больные или выздоравливающие работали для госпиталя. Без этой рабочей силы доктор Швейцер обойтись бы не мог.
      
       А вот регулярное обеспечение таким количеством бананов было очень трудной задачей. Транспортных средств у нас не было, и мы договорились с одним габонским владельцем грузовика каждую неделю вместе с одним из белых сотрудников покупать бананы в окрестных деревнях и доставлять их в госпиталь. Но очень часто случалось, что бананы доставлялись не вовремя или в недостаточном количестве. Или в деревнях вдоль 20-километровой зоны бананы были несвоевременно срезаны, или слоны опустошали плантации, или деревенские жители ещё до прихода грузовика продавали бананы по более высокой цене другим торговцам. Нередко случалось, что грузовик вообще не мог забрать бананы, потому что сломался, и хозяин должен был достать запчасти в Либервилле. На такие случаи в госпитале был в резерве рис. Но зависимость от ненадёжности поставок была в долговременной перспективе нетерпимой.
      
       Итак, я ищу решение. Как сказано, у нас не было машины, чтобы проехать по деревням и надёжно договориться с жителями. Я достал из сарая свой велосипед, сопровождавший меня от Канады до Ламбарене, объехал деревни, переговорил с деревенскими старостами и жителями и, в заключение, с хозяином грузовика. К нашим банановым рейсам он большого интереса не проявил; очевидно, на других поездках он зарабатывал больше. Но вскоре, к нашей великой радости, транспортная проблема была решена: доктор Швейцер получил в подарок от фирмы "Даймлер-Бенц" пятитонный полноприводной грузовик "Мерседес".
      
       Новый грузовик "Даймлер-Бенц"
      
       Теперь я мог спланировать маршрут и для каждой деревни определить день, когда я буду забирать бананы. Закупочный рейс готовился к 9.00 утра. Мои оба "Boy-Chauffeure"39, Банза и Бакуа, - сопровождающие - должны были помогать при взвешивании и погрузке, в то время как я контролировал груз и расплачивался. Вмиг аборигены признали в грузовике идеальное и дешёвое транспортное средство, чтобы возвращаться в свои деревни, повидать семьи и, при случае, взять бананы со своей плантации, или привезти курицу в качестве подарка или для хорошей еды, или даже достать денег. Чаще всего я брал с собой больных после излечения, насколько их состояние позволяло ездить по плохим дорогам, но "экскурсантам" я вынужден был в возвращении отказывать, так как часто, кроме бананов, должен был забирать больных из придорожных деревень.
      
       При перевозке пассажиров всегда возникал двойной конфликт: с одной стороны - ответственность в случае дорожной аварии, которая не исключалась, к тому же открытый кузов с низкими бортами не обеспечивал пассажирам безопасности, с другой стороны, я плодил себе врагов среди габонских водителей автобусов, ездивших по этим же маршрутам и охотно бравших бы моих пассажиров. Несмотря на мои многократные объяснения, что я не могу взять всех, часто случалось, что даже больные, едва передвигавшиеся самостоятельно, за то время, что я садился в кабину и трогался с места, каким-то образом забирались в кузов, и никакими силами не было возможности ссадить их, обнаружив на следующей остановке. Бывали даже случаи, когда во время езды в открытом кузове они пили пальмовый самогон, и однажды даже дело дошло до рукопашной. В таких ситуациях нервы мои бывали на пределе.
       0x08 graphic
       39 Boy-Chauffeur - это сопровождающий водителя человек, который в экстренных случаях в джунглях
       вызывает помощь из ближайшей деревни, которая может находиться и за много километров,
       и помогает при авариях, как, например, смене колеса. Сам водитель свою машину не покидает.
       Но, слава богу, большинство поездок проходило мирно, и многие пассажиры выражали благодарность, если я их подбирал, потому что денег на поездку автобусом у большинства не было.
      
       Когда мы приезжали в деревни, женщины уже сидели у дороги со своими бананами и маниокой и ждали нас. Продажа была женским делом. Мужчины расчищали джунгли и закладывали плантации. Женщины же выполняли все обычные работы на плантации и продавали урожай. Когда почва истощалась и урожай падал, снова корчевали джунгли и закладывали новую плантацию.
      
       Взвешивались бананы на устройстве, состоявшем из двух закреплённых в земле рогатулек с уложенной на них поперечной палкой. К этой палке подвешивались весы, на которых и взвешивались бананы. Деньги я платил деревенским жителям всегда непосредственно в руки. Часто на обратном пути нужно было взять с собой и больных. Они должны были найти себе место среди гроздьев бананов. Ни о какой безопасности речи, конечно, быть не могло, и страху я поэтому натерпелся достаточно.
      
       Приходилось считаться и с другими сюрпризами. Однажды, когда я ехал покупать бананы, навстречу мне вышли возбуждённые жители деревни с поднятыми руками и попросили взять на обратном пути беременную женщину. Это было как раз то, чего я всегда больше всего боялся: мало того, что принимать роды или даже при этом присутствовать, так ещё и в пути. Для этого я явно не создан. Всю дальнейшую дорогу меня занимал, естественно, только один вопрос: а что я буду делать, если женщина родит ребёнка прямо в кабине, тем более, что для такой ситуации нет у меня никаких медицинских познаний. К тому же я вообще не могу видеть кровь. Но когда я на обратном пути заехал в деревню, опять вышли навстречу жители с поднятыми руками и уже издали начали кричать: "Ca allait bien."40 Я облегчённо вздохнул.
      
       Когда грузовик во второй половине дня приезжал в госпиталь, груз переносился в кладовую, помогали при этом незанятые здоровые и больные. Из кладовой ежедневно выдавались порции для служащих госпиталя, больных и их родственников.
      
       Большую службу сослужил нам грузовик и при перевозке бочек с дизтопливом, бензином и керосином для многочисленных ламп в комнатах, рабочих помещениях и столовой. Электрический свет, вырабатываемый мотор-генератором, был только в операционном зале.
      
       0x08 graphic
       40 "Всё прошло хорошо."
      
       Попрежнему нужно было доставлять песок с берега Огове, камни из близлежащей каменоломни и цемент из Либервилля. Требовалось также постоянно возить дрова для кухни и кипячения собранной дождевой воды перед её употреблением в качестве питьевой.
      
       При слове "цемент", не могу не вспомнить о первой его закупке в Либервилле. Либервилль расположен на берегу моря, и когда я впервые приехал на склад, то увидел гигантское количество мешков с цементом, лежащих на пирсе под открытым небом, без какого-либо навеса. Онемев от удивления, стоял я перед этой цементной горой и спрашивал себя: "Что будет с этим цементом, если пойдёт дождь?" Хотя в сухое время года, с мая по сентябрь, этого, по результатам многолетних наблюдений, никогда не бывало, но было выше моего понимания, как можно в такой степени на это полагаться, к тому же, я приехал в Либервилль в середине августа. Чтобы понять мои сомнения, нужно хоть раз пережить ливень в джунглях. В последующие годы я очень внимательно наблюдал за этим феноменом строгого чередования сухого периода и периода дождей и действительно пришёл к заключению, что правило работает.
      
       Мой же "Boy-Chauffeur" при покупке цемента был буквально поражён невиданным для него феноменом. Когда перед ним открылось море, которого он никогда до того не видел, он встал перед ним в удивлении и произнёс после долгого молчания, вытянув руку и направив в сторону горизонта указательный палец: "Il y a encore des hommes la-bas derriere l'eau?"41 Для него мир заканчивался за массой воды, за горизонтом.
      
       Мудрое изречение выдал однажды мой дорогой Банза, дельный и временами весёлый рабочий из деревни-лепрозория. После того, как мне пришлось много раз напоминать ему о некоторых важных вещах, я не удержался сказал: "Mais Dieu t'a donne la tete pour penser"42. На что он мне прямодушно ответил: "Mais il a donne la tete aussi pour oublier."43
      
       Неприятный инцидент
      
       Со своими рабочими я всегда находил общий язык, пока однажды вечером мне не пришлось раздавать рацион питания. Среди получавших был один рабочий из удалённой деревни, которого я ещё не знал. Порция состояла из
      
      
      
       0x08 graphic
       41 "Там за водой есть ещё люди?"
       42 "Но тебе же господь бог дал голову для того, чтобы думать."
       43 "Но он же дал голову и чтобы забывать."
       бананов, которые двое рабочих разложили во дворе на земле штук по пять. Каждый знает, что бананы по величине не одинаковы и, чтобы их равномерно распределить, нужно постараться,. Я называл имена получателей в алфавитном порядке и раздача проходила нормально, пока не подошла очередь "новичка". "C'est trop petit",44 говорит он и начинает дискутировать со мной по поводу предположительно маленькой порции. Я предлагаю ему на следующий день самому делить бананы, заметив при этом, что, может быть, ему повезёт больше, если он будет делить сам, но он не должен забывать, что завтра всё будет опять идти в алфавитном порядке, а не по желанию. Он рассвирепел и плюнул мне под ноги. Такого со мной ещё не было. Особенно неприятным и тяжёлым было то, что весь этот спектакль разыгрывался во дворе, у веранды комнаты доктора Швейцера, там, где всегда находился чернокожий и белый персонал. Двое белых сотрудников, присутствовавших при этом, советовали мне уступить. Но на это я пойти не мог, потому что навсегда потерял бы авторитет у чёрных и мог бы отправляться домой. Сейчас же этот тип вытащил из кармана нож и направил его на меня. На это я вынул из кармана брюк свой складной нож и показал ему, что готов принять вызов, но добавил, что не здесь в госпитале, а в джунглях, где мы будем одни. Он заколебался. Была видна его неуверенность. Потом он развернулся, стремительными шагами прошёл сквозь круг рабочих и всех стоящих, покинул госпиталь, и больше его никогда не видели. Это единственный неприятный случай, который когда-либо был у меня с рабочими.
      
       Альберт Швейцер навещает мою маму
      
       Во время пребывания Альберта Швейцера в Европе, в один прекрасный день я получил от матери письмо, в котором она писала, что он её навестил. Для неё было полной неожиданностью, когда она на звонок открыла дверь, и перед ней возник господин Швейцер, о котором она, естественно, думала, что он в Африке. Телеграмма, которой он предупредил о своём приезде, спокойно лежала в почтовом ящике без каких-либо намёков со стороны почты. Он спросил также о моей тётке Елене Зир, прежней школьной подруге своей жены из Страсбурга, которая в своё время сообщила Альберту Швейцеру о моём приезде. Когда же он услыхал от моей матери, что госпожа Зир в больнице, то сразу поехал её навестить. Радость от этого неожиданного визита была велика. Моя тётка позже написала мне, что вскоре после того, как посетитель покинул пала-
      
      
       0x08 graphic
       44 "Это слишком мало"
      
       лату, вбежала взволнованная медсестра и сказала, что только что из комнаты вышел человек, выглядящий как Альберт Швейцер... "Это он и был", - ответила она ей.
      
       Речь ко дню рождения
      
       В конце 1959 года лесной доктор вернулся из Европы. Больше он её никогда не видел. Большим облегчением для него было наличие грузовика. Отпали заботы о перевозке бананов чужим транспортом. С каким вниманием и уважением относился он к новому автомобилю, видно из его речи ко дню рождения, опубликованной в 22-ом Открытом письме "Немецкого круга друзей" в 1963 году. Рихард Кик, тогдашний издатель открытых писем, писал во вступительном слове:
      
       "Традиционные застольные речи, которые он (Альберт Швейцер) произносил в честь каждого именинника, полны не только свежести и юмора, но и благодарности за проделанную работу. Мы были свидетелями нескольих дней рождения, когда ранним утром у дверей именинника поётся песня "Жди, душа моя", а в обед доктор Швейцер произносит в честь юбиляра благодарственную речь. Одна из них запомнилась нам особенно. Зигфрид, мать которого живёт во Фрайбурге, праздновал в госпитале свой день рождения уже в четвёртый раз. Доктор выступил с приветствием, которое воспроизводим по памяти: "Если я сегодня, дорогой Зигфрид, должен в честь дня рождения поблагодарить тебя, то мне придётся встать на ходули, чтобы в напыщенных, высокопарных выражениях говорить о твоих заслугах перед госпиталем. Я знаю, тебе это не нравится, точно так же, как и мне, поэтому я схожу с ходулей и говорю тебе простыми словами тысячу раз спасибо за то, что ты делаешь для госпиталя. Ты всё делаешь правильно, в духе госпиталя. Ты спрашиваешь у меня, как бы я это хотел видеть, и исполняешь затем моё желание, за что я благодарю тебя особо. Сегодня утром я шёл мимо твоего грузовика и он попросил меня поблагодарить тебя и от его имени, за то, что ты в него всегда заливаешь масло и так хорошо за ним смотришь, что он, несмотря на многие дальние рейсы, отлично чувствует себя в твоих руках. Это я должен передать тебе от него, и выпьем все за твоё здоровье."
      
       Термиты
      
       Новый опыт я получил при первой своей покупке строевого леса. На обратном пути из Либервилля в Ламбарене я обратил внимание на выехавшую из леса машину, нагруженную отличными лесоматериалами. А ведь господину Швейцеру срочно нужны балки и доски для новой стройки. В последние годы он начал новую строительную фазу, потому что прибывало всё больше и больше больных, да и посетителей стало больше, чем прежде. Моя машина была не загружена, поэтому я свернул на лесную дорогу и подъехал к лесопилке. Управляющий был очень приветлив, пошёл мне навстречу, машину загрузили балками.
      
       При моём прибытии поздним вечером в Ламбарене доктор Швейцер работал за своим письменным столом. Его задания покупать лес у меня не было, я знал только, что он весьма точен в своих указаниях и следит за тем, чтобы они выполнялись. Но я знал нужные размеры, потому что в "свободные" дни, когда не выезжал с грузовиком, работал на стройке, часто с ним вместе. Доктор Швейцер тотчас же вышел к машине, чтобы проверить дерево. Он держал керосиновую лампу совсем близко к дереву, оценивая его качество, и выглядел довольным. Но этого сразу не показал, а лукаво посмотрел на меня и спросил: "И кто должен за это платить?" На следующее утро балки сложили под навесом в лепрозории. Когда они, наконец, понадобились на строительстве нового дома, оказалось, что две или три балки поражены термитами. Швейцер не стал упрекать меня за плохую покупку, а профессионально пояснил: "Если на дереве твёрдых пород, например билинге, которая настолько крепка, что только с большим трудом в неё можно загнать гвоздь, на краях после распилки остаётся хоть немного коры, термиты сначала внедряются в мягкую кору и уж потом в твёрдую часть дерева.
      
       После первой закупки леса было много других, но теперь уж я перед погрузкой ставил балки или доски у кузова грузовика и тщательно проверял каждую в отдельности. Больше подобных ошибок не повторялось.
      
       Кроме лесопилки поставляли нам иногда балки аборигены, которые пилили их вручную по старым традициям. Они рыли в земле канаву, в которой мог удобно стоять человек. Над канавой устраивали деревянные подмостки, на которых стоял второй. Часть ствола, которую нужно было распилить на балки или доски, укладывалась поверх канавы и затем распиливалась древесной пилой движениями сверху вниз и наоборот. Очень тяжёлый труд.
      
       Важной задачей был и ремонт дороги на территории госпиталя, до главной дороги, ведущей до пункта Ламбарене на другой стороне Огове и далее, до Либервилля. После сезона дождей, во время которого дороги совсем раскисали, колёса машин оставляли глубокие борозды и ямы. Их нужно было засыпать щебнем. Камень для щебня мы брали в каменоломне за 10 километров. Там же находили мы и латерит, имевший форму гравия и красивый красноватый цвет. Этот латерит рассыпался потом на отремонтированную щебнем дорогу и придавал покрытию необходимую для езды прочность. В сезон дождей я избегал ездить за 240 километров в Либервилль, потому что после сильных затяжных ливней колёса местами погружались в размокшую дорогу до 35 сантиметров. Тогда уже ни о какой езде не могло быть и речи до тех пор, пока солнце, подсушив дорогу, не сделает её снова проезжей.
      
       Большим событием было строительство моста на территории госпиталя. Старый деревянный мост через приток, впадающий в Огове, требовал ремонта и грозил обрушиться. После зрелых размышлений Альберт Швейцер решил строить новый, но не из дерева, а из бетона. Он проконсультировался у профессионала, руководство же строительством взял на себя. На стройку он приходил каждый день и зачастую оставался на ней часами. Мы должны были доставить много камня, песка, цемента и латерита. Строительство моста стало для него большим успешным делом, очень его вдохновившим.
      
       Практикуемое благоговение перед жизнью
      
       Как ни важны были ему строительные работы, он никогда не забывал о самых малых живых существах на строительной площадке. Так однажды с большим трудом и потерей времени пришлось вытаскивать из глубокой и узкой ямы, вырытой для установки столба, упавшую в неё лягушку.
       Один раз мы ехали с ним вместе на грузовике в лепрозорий, чтобы забрать стройматериалы. Вдруг он произнёс: "Стой! Видишь муравьиную дорожку?". Мы вышли из машины. Это были большие, тёмные "муравьи-воины", пересекавшие дорогу, целая армия, высшим образом дисциплинированная, образовавшая поток шириной сантиметров семь. Доктор Швейцер послал в госпиталь за двумя толстыми длинными досками, уложил их так, чтобы муравьи, защищённые от колёс автомобиля, могли продолжить свой путь. Только после того, как я счастливо переeхал хилый досчатый мостик, он сел в кабину и мы поехали дальше.
      
       Я многое читал на его лице - мои будни с Альбертом Швейцером
      
       Часто я молча шагал бок о бок с Альбертом Швейцером. Многие мои вопросы остались невысказанными. Я не хотел мешать ему в его размышлениях. Часто, несмотря на усталость, по пути со стройплощадки в госпиталь он заходил и в другие места, чтобы убедиться, что работа идёт правильно, по его представлениям. Ведь он нёс полную ответственность за всё, что происходило в госпитале, и никогда не уклонялся от хлопот, чтобы облегчить себе жизнь. Он без лишних слов учил своим примером и был очень благодарен, если его желания, желания более чем восьмидесятилетнего человека, основанные на опыте десятилетий, исполнялись без демонстрации всезнайства, так, как он этого ожидал и требовал. Я всегда пытался всё так и делать, иногда даже не совсем понимая суть дела. Но впоследствии я всегда убеждался в его правоте. Потом я втайне стыдился того, что сначала с юношеской самоуверенностью представлял себе, что что-то знаю лучше его.
      
       Каждый день в Ламбарене, каждый рабочий день рядом с Альбертом Швейцером был наукой, и даже наукой молчать, размышлять и хранить результаты размышлений про себя. Присутствуя при беседах посетителей с "Docteur", я часто был свидетелем того, как некоторые буквально засыпали его вопросами, невзирая на возраст хозяина, возможную его усталость после долгого рабочего дня в тропической жаре. Не лучше ли было бы им остановиться на мгновение, посмотреть на его глаза, черты лица, движения, чтобы сперва убедиться, готов ли строитель города здоровья - а он снова им стал, особенно в последние семь лет своей жизни - отвечать на вопросы.
      
       Совместная работа научила меня читать по его лицу многое, так что он и не должен был говорить. На работе он говорил мало, и если то, что он сказал, ты хорошо запомнил, то и не требовалось переспрашивать. Зная его образ мыслей и методику, можно было со спокойной совестью, в его духе, свободно действовать и работать. В своей работе я всегда чувствовал себя свободным и многие решения должен был принимать без его помощи, но в мыслях видел его перед собой и втайне спрашивал себя: "Как бы он разрешил этот вопрос или какое бы принял решение?" Насколько я помню, внутренне я всегда находил ответ.
      
       Воспоминания о выдающейся женщине
      
       В Ламбарене приезжало много посетителей, со степенями и званиями, нобелевские лауреаты, высокопоставленные политики, учёные, врачи, музыканты, писатели, теологи, философы, люди многих профессий, и такие, кто дома в свободное время отдавал силы делу Альберта Швейцера или другим гуманитарным организациям.
      
       Здесь мне хотелось бы особо упомянуть человека, с которым я познакомился в Ламбарене и с кем был сердечно связан до самой его смерти. Это госпожа доктор Эльзи Кюн-Лейтц, юрист, племянница Эрнста Лейтца, основателя заводов оптических стёкол и приборов Лейтца в Ветцларе.
      
       Я только прибыл в Ламбарене, когда госпожа Кюн-Лейтц посетила Альберта Швейцера. Их связывала многолетняя дружба и совместный интерес к благополучию и будущему Африки. Предстоящая независимость тогдашних колоний - Конго-Леопольдвилль (бельгийской) и Конго-Браззавилль (французской) - стояла в то время в центре политической жизни Экваториальной Африки, и многие опасались, будет ли мирным переход к самостоятельности. Но Эльзи Кюн-Лейтц, которая в Ламбарене была занята мыслями о политке мира, видела вокруг и элементарные нужды в повседневной жизни и проявила готовность и желание помочь, практически работать там, где она понадобится.
      
       Посетителям на короткое время очень нелегко давалось быстрое освоение с госпитальной жизнью. Для простых работ было всегда достаточно чёрных рабочих рук, но для более специфических чаще всего требовались знания и опыт. Но Эльзи не относилась к тем, кто терпеливо ждёт, пока найдётся что-нибудь подходящее. Не задавая лишних вопросов, и без долгих раздумий она прямо с территории госпиталя взяла в свою комнату самых чумазых и плохо одетых детей, среди них и детей из лепрозория, искупала их в собственном тазу и переодела в новую одежду, купленную предварительно в городе Ламбарене. Это молчаливое доказательство любви к людям, это граничащее с легкомыслием мужество - пример купания детей из лепрозория - произвели на меня глубокое впечатление. Мы стали друзьями.
      
       Не могу сейчас вспомнить, сколько дней провела у нас Эльзи Кюн-Лейтц, но пришёл день прощания, и господин Швейцер попросил меня отвезти её в аэропорт. Во время плавания по Огове в лодке с семью гребцами она о многом спрашивала меня а также и о том, какими видами спорта занимается у нас молодёжь. Я коротко ответил, что никакими.
       - Почему?
       - Ну, если мы об этом спрашиваем доктора Швейцера, он всегда
       отвечает: "Если у вас недостаточно работы и вы хотите сделать
       больше, то я вам добавлю."
       Он всегда говорил так, подмигивая и с плутовской улыбкой. Не потому, что он хотел лишить нас удовольствия, а потому, что госпиталь был для него именно полем деятельности, а не спортивной площадкой или парком развлечений. Да и все новички быстро убеждались в том, что силы и спортивный задор быстро истощались во влажном жарком климате, и вопрос спортивных занятий решался сам собой. Конечно, я рассказал отъезжающей, что с удовольствием играю в теннис, но в Ламбарене слишком много работы, так что о теннисе нечего и думать.
      
       Она спросила и о наших музыкальных интересах и возможностях слушать музыку. Вскоре мы прибыли в аэропорт, и она улетела в направлении своей следующей цели: Леопольдвилль, сегодняшняя Киншаса, столица Конго - формально Заир - где встретилась с Чомбе, главой правительства провинции Катанга.
      
       Примерно через две недели из Йоханнесбурга пришла от неё телеграмма с просьбой прислать меня в определённый день в аэропорт Ламбарене. Самолёт приземлился, открылась дверь и в ней появилась Эльзи Кюн-Лейтц с теннисной ракеткой, двумя коробками и тяжёлым чемоданчиком, оказавшимся проигрывателем. Она передала мне ракетку, теннисные туфли и мячики, проигрыватель с пластинками и свою старую "Лейку", сделанную на заводах Лейтц, благодаря которой я почти семь лет делал снимки для документации госпиталя. Не успели мы обменяться парой слов, как самолёт должен был уже возвращаться в Либервилль, откуда госпожа доктор Лейтц следующим рейсовым самолётом возвращалась в Германию. Она специально сделала крюк из Либервилля до Ламбарене, чтобы собственноручно передать этот ценный груз и быть уверенной, что он попал по назначению. Конечно, радость моя была непомерной; теперь я мог играть в теннис, не на территории госпиталя, а на несколько запущенной площадке отеля Эр Франс в городе Ламбарене. Альберт Швейцер ничего не имел против того, что я играл там, пока его госпиталь не станет спортивной площадкой.
       Ну, а проигрыватель предоставил мне отныне возможность каждую субботу устраивать в столовой вечерний концерт для всех. Эти пластинки были только началом коллекции, собранной благодаря подаркам, вскоре начавшим поступать из Европы. А так как вследствие повышенной влажности воздуха все чувствительные аппараты быстро ржавели и выходили из строя, Эльзи Кюн-Лейтц дарила нам каждый год новый проигрыватель; стоимость ремонтов и связанных с ними расходов на пересылку в Европу и обратно были выше, чем стоимость нового.
      
       Наша покровительница посетила Альберта Швейцера ещё дважды и встречалась в рамках своих мирных целей с премьер-министром Конго Лумумбой, а позднее и с Адулой и Мобуту. Эти поездки требовали от неё предельного напряжения сил, но здоровье своё она не берегла. Во время последнего посещения она заболела бильгарциозом, от которого долго страдала. Она лечилась в институте тропической медицины в Гамбурге и других клиниках, но выздоровление шло очень медленно. Меня удивляли её полные мужества письма. Она не жаловалась, а писала мне, что, голодая, сделала открытие: именно так лучше всего думается, приходят самые ясные и лучшие мысли и идеи.
      
       После моего возвращения в Европу, после смерти Альберта Швейцера, мы часто с ней встречались. Я был в Ветцларе, как дома. Я возил госпожу Кюн-Лейтц в культурные и деловые поездки по Франции, Испании, Швеции и Финляндии и имел возможность делать наблюдения, глубоко меня впечатлявшие и ценные для жизни вообще. Несмотря на благосостояние, у неё можно было поучиться бережливости, но и щедрости тоже. Она жила, чтобы дарить, приносить этим радость, уменьшать нужду. Мы не пропускали ни одного нищего, если, конечно, он вёл себя достойно и не был слишком назойлив. У неё был хороший глаз на истинно нуждающихся, скромных, забытых людей, которых никто другой не замечал.
      
       Посетители и разговор за круглым столом
      
       Многократно везло мне на встречи с выдающимися людьми, производившими на меня глубокое впечатление своим поведением, поступками, вниманием. Благодаря знакомству, и, при случае, короткой беседе с ними, я постоянно учился и рос. Однажды вечером в столовой состоялся круглый стол, в котором приняли участие Линус Паулинг, дважды лауреат Нобелевской премиии, и Мартин Нимёллер, один из шести президентов Всемирного совета религий, также приосоединился и еврейский религиозный философ Мартин Бубер. На меня произвели глубокое впечатление духовные силы этих людей и исходящее от них излучение. Во время беседы госпожа Паулинг прошептала вполголоса мужу, что хотела бы зайти в свою комнату. Я сидел возле госпожи Паулинг, услыхал это и предложил господину Паулингу проводить его жену до комнаты. "Thank you so much, Siegfried, that's very kind of you, but I think I will accompany my wife miself."45 Да, он был истинным джентельменом старой школы. В 1990 году во время двухдневного коллоквиума к 25 годовщине cо дня смерти Альберта Швейцера в ООН в Нью-Йорке я снова с ним встретился. Линус Паулинг в цикле лекций "Arms Reduсtion and the Nuclear Threat"46 делал доклад "We must work to end war."47 Ему было уже около 90 лет.
      
       Мартина Нимёллера я знал уже раньше, благодаря письму, которое он написал мне по случаю спасения мной из Сены 23-летней еврейки во время учёбы в Париже. С Мартином Бубером, напротив, был знаком лишь бегло.
      
       Аббэ Пьер, французский лауреат Нобелевской премии мира, который в Париже собирал с улиц клошаров и наставлял их помочь самим себе сбором тряпья, посетил Ламбарене и провёл там богослужение в лепрозории. Он основал "Международное движение Emmaus".
      
       Многих посетителей на день или на несколько часов я не видел или видел бегло, потому что был с грузовиком в поездке, иногда несколько
      
      
      
       0x08 graphic
       45 "Большое спасибо, Зигфрид, очень любезно с твоей стороны, но я провожу свою жену сам"
       0x08 graphic
    46 "Разоружение и ядерная угроза"
       47 "Мы должны работать над тем, чтобы закончить войну"
       дней на закупках в Либервилле. На такие маршруты необходимо было полдня или даже целый день, в зависимости от погоды.
      
      
       За тысячу километров джипом на концерт
      
       Но однажды у меня был пассажир и на длинный маршрут. Только я вернулся из поездки в Либервилль, как вынужден был пересесть с грузовика в наш джип, чтобы отправиться в оказавшуюся достойной воспоминания поездку совсем в другом направлении, а именно на юг, в Браззавилль во французском Конго. Зигфрид Беренд из Берлина, известный интерпретатор классической итальянской музыки для щипковых инструментов, близкий друг Сеговия, посетил Альберта Швейцера и вечером в столовой дал ещё прекрасный концерт из произведений Вивальди, Телеманна, Карулли и Джулиани. После концерта Альберт Швейцер позвал меня к себе и сообщил, что рейс, которым наш гость должен лететь на следующий концерт своего африканского турне в Браззавиль, отменён. Я предложил доставить Зигфрида Беренда от города Ламбарене в Браззавиль спортивным самолётом французского авиаклуба.
       За год до этого я получил в Либервилле права пилота одномоторных самолётов. Но когда мы на джипе приехали в клуб, то ни одного свободного самолёта найти не смогли. Вместе с Boy-Chauffeur поехали дальше, к следующему авиаклубу в 100 километрах южнее Ламбарене. Но и там самолёта для себя не нашли. Недолго думая, решили около 1000 километров до Браззавиля ехать машиной. Путь проходил через джунгли. Дороги я не знал. Частично она была хорошей, местами плохой. Дорожных знаков не было вообще. Времени было в обрез, ехать нужно было быстро. Стало темно. Внезапно я увидел узкий деревянный мостик без ограждения. Въезд на него шёл с лёгким подъёмом. Джип коротко взлетел вверх, но приземлился всеми четырьмя колёсами на землю. Повезло нам. Поздно ночью на лесоповале нам дали ещё поесть чего-то тёплого. Зигфрид Беренд отблагодарил хозяев небольшим гитарным концертом, мы смогли даже пару часов вздремнуть.
      
       Ранним утром мы достигли живописной холмистой местности, натолкнулись на людей и хижины, и смогли заправиться бензином на оставшийся путь. Незадолго до этого сомнительное решение судьи футбольного матча между Габоном и Конго-Браззавиль привело к кровопролитному противостоянию различных племён. Мы приехали как раз в это тяжёлое время. Только я оплатил бензин, как увидел и услышал, что некоторые из толпившихся вокруг мужчин, это были конголезцы, затеяли с моим Boy-Chauffeur ссору и хотят вытащить его из машины, хотя
      
      
       он и понятия не имел о футбольных событиях. Я тотчас вспомнил о роковом инциденте, прыгнул в джип, дал газ и мы выскочили на дорогу. Получи они парня из "враждебного" племени в свои руки, я не мог бы ручаться за его жизнь.
      
       Велика была радость устроителя концерта. За несколько часов до его начала он получил телеграмму о том, что мы едем джипом. Когда во вступительном слове он объявил, что артист после отмены полёта добирался ночью через джунгли от Ламбарене до Браззавиля на джипе, и что его вёз "личный шофёр" Альберта Швейцера, аплодисменты были столь же длительны, как позже после концерта - а они были продолжительными.
      
       С некоторыми гостями госпиталя я немного знакомился во время своих банановых рейсов. Если они интересовались краем и людьми в окрестностях Ламбарене, то заявляли о своём желании участвовать в банановом рейсе. Для них это было одной из редких возможностей увидеть, как живут аборигены, как работают на своих банановых плантациях или на полях маниоко, как расчищают джунгли, чтобы заложить новую плантацию или построить новую деревню. В одиночку отправляться в джунгли чужим не рекомендуется. Тропы в джунглях, если они есть вообще, могут быть заболоченными, можно совершенно неожиданно глубоко провалиться, без какого-либо предварительного намёка на опасность. Есть ядовитые растения, насекомые, которых подчас не видишь и не слышишь, но дома поздно вечером находишь на своём теле их следы. Да и зайти посетителю в лес гораздо легче, чем из него выйти. Великолепие растений завораживает. Важно также знать, что, несмотря на изобилие воды, новичок может и погибнуть от жажды, если заблудится. Вода грязная, родниковой воды нет. Но сотворение мира подарило нам лиану, из которой, если её опознать и обрезать - в джунглях всегда необходим нож, - польётся драгоценная питьевая вода. Такую воду я сам пил.
      
       Другая причина, почему нельзя ходить в джунгли одному - змеи. Нередко встречались они и мне. Однажды на тропе внезапно подняла голову зелёная змея. Из-за защитной окраски увидел я её поздно, не более, чем за два метра. Я спокойно остановился - это первая заповедь. Она замерла в своей позе. Только через некоторое время я медленно двинулся спиной вперёд, не спуская с неё глаз, как я это делал в Мексике - это вторая заповедь. Змея меня не преследовала.
       Другая встреча с рептилией была опаснее. Я со своими рабочими брал латерит для ремонта госпитальных дорог. У рабочих был обеденный перерыв. Я отдыхал на нарах в старой заброшенной хижине с дырявой крышей из листьев, в этот раз не в джунглях, а в открытом поле. Только уснул, как меня разбудил удар по тропическому шлему, который я из-за дырявой крыши не снял и в хижине. Первая мысль: кусок дерева, упавший через обветшавшую крышу. Но при прикосновении к коричневому, похожему на лиану "куску дерева", он зашевелился. Один из чёрнокожих, сидевший в тени перед открытой хижиной, услышав падение змеи и мои торопливые движения, ворвался со своим ножом в хижину, вытолкнул меня наружу и прикончил нарушительницу покоя.
      
       Такие ситуации, конечно, не предназначались для посетителей, которых я брал с собой в банановые рейсы. Мы ведь покупали бананы в деревнях, лежащих у дороги. К числу сопровождавших меня относились Пауль Фрейер, директор Дрезденской оперы и писатель, и Гёттинг, председатель ХДС в ГДР. Когда Гёттинг, заместитель Ульбрихта, находился в Ламбарене, была построена берлинская стена, что потрясло Запад. В личном плане он был человеком приятным и общительным. Он посоветовал мне в дополнение к моему Bachelor of Arts получить в Берлине в университете Гумбольта степень Master. Правительство взяло бы на себя все расходы по содержанию. Я поблагодарил за любезное предложение, но отклонил его, так как на время после Ламбарене я вынашивал аналогичный план для Кембриджа. В высшей степени приятными попутчиками на долгом пути были супруги Войтт из Страсбурга. Мария Войтт в ранние тридцатые годы, тогда она ещё носила имя Секретан, работала в Ламбарене и составила чудесный фотоальбом "Альберт Швейцер строит Ламбарене". Густав Войтт был профессором в одной из гимназий Страсбурга и в годы перед Ламбарене поддерживал творческими исследованиями дело дяди. Оба они были очень симпатичны, каждый на свой лад. Мария Войтт была временами очень энергична, более чем её добродушный супруг. От неё я узнал многое о старом Ламбарене пионерских времён, в то время как племянник доктора Швейцера рассказывал мне о своей работе над духовным делом доктора из джунглей.
      
       Прекрасным, а для многих и высшей точкой дня, был совместный ужин в столовой, всегда предварявшийся молитвой Альберта Швейцера: "Благодарите Господа, благостен он, и доброта его бесконечна", а после еды совместное пение хорала из евангелического сборника для Эльзас-Лотарингии, которое он сопровождал на пианино, и заключительная интерпретация текста из библии, который он перед тем зачитывал. Эти ежевечерние чтения библии при свете керосиновых ламп были для всех нас душевным отдыхом. В течение двух лет я стенографировал эти чтения библии. Эти толкования библии, вечер за вечером после тяжёлого рабочего дня, и песнопения, которые он выбирал: "Господи, уже вечер, час", "В мире твоём, о Господи", "И вот в тиши все леса", "Оборотись к нам, Господи Исусе Христе", "Укажи путь твой", "Кто только милостивому Богу властвовать позволит" - всё это говорило о глубокой вере и кроткой набожности почти девяностолетнего человека.
      
       Последние дни Альберта Швейцера - прощание с Ламбарене
      
       В первые сентябрьские дни 1965 года вдруг стало очень тихо на обычно оживлённой территории госпиталя. Говорили тихо, люди молча сидели на земле перед комнатой Швейцера. Пришли люди, как из госпиталя, так и из окрестных деревень, после того, как узнали, что Grand Docteur спит в своей комнате и, может быть, больше не встанет. Каждый день приходили новые люди с тревогой и печалью на лицах. Один раз он всё же встал, с помощью Вальтера Мунца, своего преемника, и Али Сильвера прошёл слабыми шагами через госпиталь, радуясь за своё удавшееся дело, и слёг опять. В ночь с четвёртого на пятое сентября 1965 года Альберт Швейцер умер. Верные старые темнокожие работники госпиталя могли войти в его комнату и попрощаться у смертного ложа. Некоторые не хотели уходить от кровати. Не могу даже описать глубину печали и душевных страданий габонского населения в часы прощания, свидетелем которых я был, стоя у смертного одра. Да, Альберт Швейцер был для чёрнокожих воистину "Grand Docteur", их отцом. Когда мы несли его к могиле, я вновь увидел перед собой великого мыслителя, в то же время творчески стоявшего обеими ногами на почве действительности. В повседневной жизни он следовал христианской философии любви и практиковал свою этику "Благоговения перед жизнью"
      
       После того, как мы похоронили Альберта Швейцера совсем рядом с его женой на маленьком кладбище у его дома, ещё в течение многих недель и месяцев из отдалённых многодневными переходами деревень в джунглях приходили пешком или приплывали на лодках аборигены, чтобы отдать последние почести своему Docteur. Они пели и плакали, молились и танцевали свои танцы, в которых выражали печаль, любовь и благодарность.
      
       Оглядываясь на свои годы в Ламбарене - почти семь лет - я проникаюсь благодарностью тому, что мне удалось так долго жить именно так, как я мечтал в пятнадцатилетнем возрасте; это было призвание, которому я следовал. Мне было даровано многому научиться и многое пережить. Я благодарен своим верным помошникам-габонцам, делившим со мной часто очень тяжёлую работу, сохраняя при этом сердечность и хорошее настроение. Бакуа и Банза Мауриц, оба моих Boy-Chauffeure, и Габриэль Массоуэма, вырезавший чудесные фигуры из слоновой кости и эбонового дерева, украшающие сейчас мой кабинет, живы в моей памяти и сегодня.
      
      
      
       Во время пребывания в Ламбарене наряду с этими фигурами я собирал и редкие габонские маски, выставленные сейчас в Африканском музее в Зебнице.48
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
       0x08 graphic
       48 Маски из Габона: иллюстрации см. стр ..............
      
      
      
       III. Экваториальная Африка
      
       Внимание: Муравьи!
      
       В середине ноября 1965 года, через десять недель после смерти Альберта Швейцера, я покинул Ламбарене. Господин Ганс Бауманн, друг доктора Мунца, приехал с семьёй в Ламбарене и перенял мою работу. Но я не хотел тотчас возвращаться домой, не повидав ещё кое-что в Африке, снарядил свой велосипед и выехал в северном направлении, на Камерун.49 Ночью можно было спать только под москитной сетью. Несмотря на это, маленьким чёрным мухам иногда удавалось проникать через сетку. В таком случае это означало: вставай и ищи новое место для сна. При этом особенно важно было обратить внимание, чтобы на новом, незнакомом, среди ночи найденном месте не было муравьёв. Их я боялся больше, чем зверей в лесу или степи. Если они ночью забирались в спальный мешок и впивались в плоть своей жертвы, так просто удалить их было невозможно. Попытаешься их сорвать - в теле остаётся голова с клещами. Если место укуса воспаляется, могут образоваться гнойники. Если уж пробрался в спальник муравей, то не один, а много. Кроме того, так быстро из спальника и одежды не выберешься, теряешь время. Чтобы защититься от этих, часто больших, муравьёв-воинов, я должен был место для сна, по возможности свободное от муравьёв, подыскивать при дневном свете.
      
       Больших зверей опасался я меньше. Однажды ночью я проснулся от шума и треска ветвей. Через лес пробивали себе дорогу слоны. Слоны забеспокоились из-за надвигающейся грозы. Дождь уже начал пробиваться. Я схватил свой спальник, уложил его на велосипед и обошёл слонов, которым было не до меня. В течение всего велотура меня не покидала мысль, что животные чувствуют, враждебно или по-доброму настроен их визави. В общем они в обращении с чужим занимают скорее выжидательную позицию.
      
       Хуже, чем бегство от слонов, была гроза, промочившая меня насквозь. Только кусок брезента, подстилка под спальник, немного защищал от грозы. Бессмысленно было пытаться ещё раз улечься. Напротив, нужно было искать хижину аборигенов, чтобы высушить одежду. Я стал толкать свой велосипед по глинистой дороге; о том, чтобы на нём ехать, не могло быть и речи, да и толкать становилось всё труднее, потому что размокшая глина, налипшая под крыльями, блокировала колёса. Наконец начали
      
       0x08 graphic
       49 Карта Западной и Экваториальной Африки см. стр. ..........
      
       проявляться очертания маленькой деревушки на небольшом холме. На стук в дверь первой хижины, было уже около полуночи, - никакого ответа. И в следующих хижинах мой стук никого не взволновал. Ничего удивительного - у жителей деревни , наверное, и лампы керосиновой не было, чтобы увидеть, кто стучит; в темноте они боялись главным образом людей-леопардов, людей, которые выслеживали свои жертвы и нападали на них, завернувшись в леопардовую шкуру.
      
       Наконец, в четвёртой хижине дверь, как от руки привидения, отворилась. Старая женщина высунула голову. В хижине горел огонь. Я пояснил ей, что весь промок и хочу согреться и немного просушить вещи. Она впустила меня в хижину вместе с велосипедом. Добавила дерева в огонь. Уютно потрескивало. Она вскипятила мне воду для термоса, я заварил себе чай. Я остался и проспал до утра. Когда проснулся, то увидел полуоткрытыми глазами эту милую старую женщину, единственную, имевшую смелость открыть мне ночью дверь, как сидит она совсем близко, всё время меня разглядывая. Это была трогательная картина. Вскоре послышались голоса и таинственный детский шёпот. Дверь открылась и дети, проскочив в хижину, стали меня рассматривать. Снаружи стояло ещё несколько взрослых. Местность была красивой и холмистой. Вещи мои сушились на огне в хижине. Когда в прекрасном настроении я достал из велосипедной сумки свою флейту и заиграл на ней, пришли и остальные жители деревни и собрались вокруг меня. Это были очень благодарные слушатели, особенно дети. Но поездка должна идти дальше, через границу Камеруна, к порту Дуала на "изломе" западной Африки.
      
       В Дуала жила мадам Монье, управляющая делами немецкого консульства в Яунде, столице страны. Я передал ей приветы от Рены, дочери Альберта Швейцера, которая была ещё в Ламбарене. Мадам Монье - личность, она одинаково бегло говорила на немецком и французском языках, я знал её ещё со времён её визитов в Ламбарене. Она была связана с Альбертом Швейцером многолетним обменом мыслями, в том числе и по вопросам политического и хозяйственного развития Африки. Несколько дней я провёл в гостях у этой дамы. Жила она в чудесном барском доме на участке, обсаженном деревьями благородных пород. Дорогу к дому украшала искусно обрезанная живая изгородь.
      
       Следующим был поход в велосипедный магазин. Хозяин ремонтировал велосипед перед открытой дверью магазина. Только он начал, как вокруг собралось множество людей. Скоро они заблокировали улицу. Появился и полицейский со строгим выражением лица. Причину такого собрания людей он увидел во мне и начал меня распрашивать. На мои слова о том, что я почти семь лет проработал в госпитале в Габоне и сейчас направляюсь домой в Европу, он недоверчиво покачал головой и вознамерился отвести меня в участок. Белый, который едет на велосипеде через джунгли, был, очевидно, подозрителен. Выражение его лица, глаза, от удивления почти выкатившиеся из орбит, и его выражение: "C'est fou"50, я хорошо помню. Но в участок он меня всё же не отвёл. Между тем велосипед мой был приведен в порядок. Ремонт я оплатил из тех денег, которые мне дала сестра Мария Лагендик, самая старшая по возрасту медсестра госпиталя доктора Швейцера. При моём прощании с Ламбарене, она протянула мне конверт с деньгами, когда я уже отъезжал на велосипеде.
      
       На следующий день госпожа Монье взяла меня с собой на таможню. Прибыл концертный оркестр из Германии и нужно было переправить через таможню музыкальные инструменты. В управлении она раскрыла пакет иллюстрированных журналов и раздала таможенникам, которые их с удовольствием приняли. Пока они погрузились в чтение, она постаралась, чтобы инструменты как можно быстрее таможню миновали, что ей и удалось. Вечером состоялся концерт. Я был задействован как "слуга за всё": заботился о расстановке стульев в зале, давал различные справки оркестрантам, взял на себя билетную кассу. Концерт был очень хорош, мадам Монье - довольна. Когда я на следующее утро прощался, она сунула мне в руку конверт и сказала: "Вы это честно заслужили." Этот неожиданный великодушный подарок продвинул меня на много километров вперёд.
      
       Моё питание состояло сейчас главным образом из хлеба, бананов, пшенной каши и различных фруктов. Это была недорогая, сытная и здоровая пища. Из Ламбарене у меня ещё были сардины в масле, но с ними я обходился очень экономно.
      
       История с тропическим шлемом
      
       Дорога на севере Камеруна шла через красивые кофейные и какао-плантации и широкие поля с белыми кустами хлопка, готовыми к сбору. На моём пути был Яунде, столица Камеруна, где я задержался только на один день. Сразу после Яунде у меня началось головокружение и жуткие головные боли. Я подумал о малярии. К счастью, невдалеке видны были обитаемые хижины, где я спросил о кровати, чтобы переспать. Две женщины дали мне кровать, ночевали они в другом месте. Всю ночь я изгибался от головной боли. Где-то среди ночи я слышал стук в дверь хи-
      
      
       0x08 graphic
       50 " Это безумие"
      
       жины, бранящийся мужской голос и успокаивающие женские. Через некоторое время всё стихло. Утром я узнал, что мужчина поздно вернулся после какой-то встречи, и что женщины отдали мне его кровать. Это уже мужество.
      
       Но случилось медицинское чудо: наутро и головокружение и головная боль прошли. Женщины вскипятили для меня чай. Мужчина, который конечно же утром ждал у дверей моего появления, увидев меня, несколько преобразился и больше не выглядел как горлопан прошедшей ночи. Я приветствовал его твёрдым рукопожатием, что его очень поразило, и поблагодарил за то, что он, когда я был очень болен, дал мне возможность прилечь в его хижине и немного поспать. Я попрощался с ним почти как с другом, сердечно поблагодарил женщин и вручил каждой по коробочке спичек, бывших в те времена в деревнях в стороне от дорог драгоценностью.
      
       Для профилактики я принял хинин. В Ламбарене, несмотря на опасность малярии, я от него отказывался, потому что мне часто говорили, что при регулярном приёме хинина организм настолько к нему привыкает, что это, в конце концов, вредит иммунитету. Я ехал целый день до вечера. Во время ночного отдыха в покинутой и несколько обвалившейся хижине опять начались головные боли и головокружение, продолжавшиеся почти всю ночь. И снова утром всё прошло, но, странным образом, как и накануне, не было апетита. Только после третьей бессонной ночи наступила перемена. Утром я встал без болей, чувствовал себя снова хорошо и даже почти весело. Никто не мог мне сказать, был ли это приступ малярии, но я снова вспомнил о строгом требовании господина Швейцера ко всем белым работникам в Ламбарене: носить вне помещения тропический шлем. Этот запрет нарушался чаще всего новоприбывшими в Ламбарене. Когда одну из медсестёр он в третий раз увидел без шлема, то потребовал ответа и слегка её шлёпнул. Это должно было ей показать, насколько серъёзно он относится к защите головы. Было несколько случаев, когда из-за серьёзных заболеваний кто-нибудь из сотрудников преждевременно возвращался в Европу, и Альберт Швейцер должен был оплачивать полёт. Причиной болезни не обязательно было легкомыслие, но если дело было в солнце и тропическом шлеме, никаких разговоров с доктором Швейцером быть не могло. Со мной у него проблем не было: сразу по прибытии я спросил о тропическом шлеме. Опасность солнечных лучей я ведь знал по своему американскому путешествию. Все эти годы в Ламбарене я носил шлем.
      
       Вокруг Ламбарене в последние годы многое изменилось. Многие африканские государства стали независимыми или были на пути к самостоятельности. Белые, бывшие колонизаторы, часто стали только терпимы, да и то потому, что их ноу-хау были незаменимы. Конечно, были и есть многие белые, находящиеся в Африке не ради выгоды, а потому что любят континент, людей, солнце, для которых Африка сделалась родиной, или даже в Африке родившиеся. И среди них многие, которые настолько хорошо обращались со своими Boys и рабочими, что те остались им верны на всю жизнь.
      
       Но при отъезде из Ламбарене я задавался вопросом, ехать мне в шлеме или без него. Я знал, что шлем слывёт символом колониализма и в некоторых африканских государствах, которые недавно приобрели независимость, даже запрещён. Я не имел никакого желания из-за своего тропического шлема закончить африканское турне в какой-нибудь тюрьме или подземелье, поискал в Ламбарене другой головной убор и нашёл кепку. Конечно, заменить тропический шлем она не могла, но если становилось уж слишком жарко, я клал под неё смоченную водой тряпку, что благотворно влияло на голову. Причиной моих болей и головокружения я считал солнце и неправильный головной убор.
      
       Получилось так, что через два дня после приступов я был приглашён на обед в католическую миссию. Миссионеры очень интересовались Ламбарене. В конце речь зашла о головных болях и о том, что я с оглядкой на африканцев не взял с собой тропического шлема. Один из миссионеров возразил, что принцип распространяется только на города, а не на джунгли или степные области сельвы. В то время, когда мы ещё сидели за столом и беседовали, один из отцов встал и вышел из столовой. Вскоре после этого сзади меня открылась дверь и кто-то надел мне что-то на голову. Миссионер, который перед этим вышел из комнаты, нахлобучил мне на голову свой тропический шлем. И он подошёл отлично. Священник объяснил, что через пару дней возвращается в Париж, и впредь его шлем должен носить я. Он произнёс это так благожелательно, что я обнял и поблагодарил его. С этого дня, кроме велосипеда, для меня шлем был самым ценным из того, чем я располагал, и я носил его без проблем даже в городах, пока не приплыл в Европу. Сейчас он украшает мой кабинет.
      
       В миссии я посетил и бесконечные ананасные поля, возделываемые миссионерами. Фрукты продавались и миссия жила за счёт выручки. Основная церковь или миссия во Франции помогала только при основании станции, но со временем миссионеры, каждый из которых был обучен ремеслу, должны были сами поддерживать миссию. В Ламбарене католическая миссия владела лесопилкой, в других местах, например, делали кирпичи и черепицу. И если миссионеры ехали в Европу отдохнуть, то это был только полуотдых, потому что от них ожидали чтения лекций, которые могли принести удалённым миссиям немного денег. Миссионерские посты, католические ли или евангелические, были тихими оазисами, куда меня всегда приглашали поесть и переночевать. Пасторы и священники всех миссий знали Альберта Швейцера и его госпиталь, или хотя бы только читали о нём, и были рады из первых уст узнать подробнее о последних неделях и днях доктора из джунглей.
      
       Земляные орехи от шейха
      
       Во время всех своих посещений католических и протестантских миссий я с удовлетворением констатировал отсутствие конфронтации между обоими вероисповеданиями. Догмы одной или другой церкви толковались здесь не так строго, как в Европе. Господин Швейцер принял это с самого начала. Здесь, в Африке, церкви, чтобы выжить, должны держаться вместе. Фетишизм вездесущ, апологеты его не спят. Когда я в Бафузаме, в Камеруне, посетил католическую миссию, то узнал печальную новость. В результате межплеменной вражды, неприязни к белым и антиправительственных выступлений было убито или изгнано из своих деревень много людей. По дороге на Бафузам мне бросилось в глаза, что целые деревни с красивыми глиняными хижинами пустуют, а банановые плантации заброшены. Но не только это узнал я от проповедника, а также и то, что проповедники этой и ещё одной миссии были убиты. Этими рассказами я был потрясён.
      
       В нескольких часах езды за Бафузамом находился военный лагерь. Движения по дороге было мало. Один из миссионеров рассказал мне, что незадолго до того бандиты напали на белого водителя грузовика, бросили его в заднюю часть машины, а машину подожгли. Продолжать ли мне ехать по этой дороге? Но другой, ведущей в нужном мне направлении, просто не было, а эта ещё и асфальтирована, что здесь большая редкость. Часа через два около меня остановился грузовик, белый водитель вышел из машины и сказал, что я не могу ехать один на велосипеде по этой дороге. "Мы возьмём велосипед в кузов, - предложил он, - а вы поедете со мной, пока мы не покинем эту опасную местность." Сначала я не согласился, потому что страх мне чужд. Но его забота обо мне и решимость без меня дальше не ехать, были столь велики, что он меня переубедил, и я поехал с ним. По дороге он рассказал мне о смертях и убийствах в этих краях.
      
       Говорили мы и о жизни белых среди чёрнокожих и о том, как белые переносят климат. Мне всегда было интересно, что служащие бывшей французской Экваториальной Африки уходили на пенсию через 20 лет службы. В 40 лет стать пенсионером - звучит, наверное, сказочно, но многие до пенсионного возраста не доживали по причине тропических болезней или умирали вскоре после выхода на пенсию. В Ламбарене у нас был пышущий здоровьем французский жандарм, превосходно переносивший теплично-влажный климат в Габоне у экватора. Закончив службу, он вернулся в Европу. Годом или двумя позднее я спросил о нём и узнал, что вскоре после возвращения он умер. Конечно, были и чиновники, которые возвращались в Европу здоровыми, открывали небольшое дело, чтобы заработать к пенсии и насладиться старостью.
      
       Я рассказал водителю немного о Ламбарене и об Альберте Швейцере. К взаимному удовольствию мы выяснили, что оба являемся водителями грузовиков - он здесь, в Камеруне, а я был им в Ламбарене. После того, как мы преодолели длинный подъём, он сказал: "Bon, je vous laisse ici, et vous pouvez tranquillement suivre votre route. Moi, je prends une autre direction."51 
      
       На следующий день асфальтированная дорога закончилась. Земляная дорога, в которую она перешла, вошла вскоре в лес и там раздвоилась. Указателей не было, нужно было решать: налево или направо? Правая дорога была несколько лучше левой, и я решил ехать по правой. Через день я натолкнулся на владения шейха. Они лежали, как в сказочном сне. Перед "дворцом" шейха была большая площадь, и по краю её стояли четыре хижины, заострённые кверху и открытые к площади. В каждой хижине сидел стражник в скромной униформе цвета красного вина. Рядом с каждым из них лежал один или несколько видов традиционного оружия. Дротик или копьё было прислонено ко входу в хижину. Живописная картина. Из глиняного дворца вышли двенадцать девушек и пошли в ряд друг за другом за водой. Это были красивые, чудесно сложенные фигуры, каждая несла на голове кувшин для воды.
      
       Между тем ко мне подошёл первый стражник и спросил, что я здесь делаю. Только в этот момент я очнулся, раздумывая, что бы мне ответить. Так как Альберт Швейцер во многих африканских странах, особенно вблизи экватора, был известен в высших кругах, я ответил, что хотел бы сообщить шейху весть из Ламбарене о смерти Альберта Швейцера. Через некоторое время стражник вернулся и сказал, что шейх с удовольствием удостоил бы меня чести приёма, но по случаю рамадана не может приветствовать меня лично. Но он просит изложить ему известие письменно и назвать своё имя. Что я и сделал. Стражник отнёс ему письмо и через некоторое время вернулся в сопровождении двух слуг. Один нёс небольшой мешок с земляными орехами - он шёл настолько изогнувшись,
       что можно было подумать, будто весит мешок центнер. Второй нёс две чудесные соломеные шляпки, каких я ни до того ни после не видел. По по-
      
      
      
       0x08 graphic
       51 "Ну вот, здесь можете выходить и спокойно ехать дальше. Я еду в другом направлении."
       воду моего замечания, что у меня нет жены, стражник очень удивился , но, очевидно, посчитал, что если уже есть шляпка для жены, точно найдётся и жена под шляпку. После слов благодарности я продолжил путь. Впрочем, земляные орехи оказались неплохим подарком. Я не только ел их, но и частично обменивал в пути на яйца, просо или фрукты. Затем передо мной развернулась сухая и жаркая полустепная местность. Мой путь стал теперь больше напоминать тропу, чем дорогу, покрытие которой было скорее песчаным, чем земляным. Ехать можно было только медленно. Вдруг на меня напали бесчисленные чёрные оводы. Я попробовал ехать быстрее, чтобы их избежать, но как только я останавливался - ехать по песку очень тяжело - я снова видел их на своих велосипедных сумках, на которых они и ехали и откуда продолжали свои атаки. Я пробивался через эту местность дальше, пока мне не перебежал дорогу лев, странным образом меня не испугавший. Метрах в двенадцати от меня он вышел из ковыля, пересёк тропу и снова исчез. Он не удостоил меня даже взглядом. Встреча была спокойной, каждый шёл своим путём, не мешая другому. Позже я узнал, что находился в заповеднике Вазеда, природоохранной зоне, тогда ещё не затронутой туризмом. Это и объясняло рои оводов. Путь продолжался на протяжении около 70 километров по территории Центральноафриканской Республики, но только вдоль её западной границы. Затем он пошёл в направлении границы республики Чад и её столицы Форт Лами. Визы у меня, конечно, не было, но в ней и необходимости не было: нигде и намёка на пограничный пост.
      
      
       Экскурсия к озеру Чад
      
       Однажды я подъехал к реке, а вскоре и к мосту. Невдалеке от него стоял хороший большой жилой барак и несколько более мелких рабочих бараков. "Слава богу, люди!", вздохнул я облегчённо, потому что к тому времени у меня полностью отсутсвовала ориентировка. Но стройка выглядела покинутой: ни рабочих, ни звуков молотков или бурильных машин. Наконец в жилом бараке на мой стук показался коренастый белый, оглядел меня большими глазами и был явно испуган, увидев в уединении национального парка человека. Он предложил мне поесть и пригласил у него переночевать. Это был мостостроитель, итальянец, как я понял по акценту, но в настоящее время стройка остановлена из-за отсутствия денег у правительства, и так уже шесть месяцев. Он вынужден был отправить рабочих по своим деревням, а сам получал лишь деньги на содержание.
      
       На следующий день - дальше в путь. Наконец я достиг Форт Лами. Это название уже давно, но без видимых оснований, возбуждало меня. Для посольства Германии в Чаде у меня было рекомендательное письмо госпожи доктора Эльзи Кюн-Лейтц. Посол принял меня очень любезно и предложил жить в немецком консульстве. К первому завтраку меня пригласили обе секретарши. После утреннего приветствия они оставили меня одного, т.к. должны были работать. Был отличный сыр, мармелад, мёд, кусок охлаждённого масла и свежий батон. Я сидел, довольно сильно измождённый голодом, перед этим прекрасным маслом, напоминавшем мне, особенно в намазанном на батон виде, о студенческих временах в Париже. Пришлось сделать над собой усилие, чтобы не съесть всё, что стояло предо мной на столе.
      
       Один из работников консульства, очевидно, сообразил, что мой кошелёк пуст. Но в консульстве предстояли малярные работы, и он быстро меня ими и загрузил. Отличное чувство, осознавать, как с каждым часом твой кошелёк толстеет на пару франков. В конце работы моё имя, как маляра, стояло в платёжной ведомости консульства.
      
       В один прекрасный день я был представлен двум господам из Германии, совершавшим на своём микроавтобусе "Фольксваген" сафари по западной Африке и посетившим консула, которого они знали. Когда они меня увидели и узнали от консула, что я тоже совершаю сафари, но только на велосипеде, их лица выразили удивление, почти оцепенение. Сначала они несколько смущённо заулыбались, а потом захохотали во всё горло. Они ведь действительно наткнулись на того безумца, о котором им рассказал мостостроитель. За чашкой чая я должен был подробно рассказать им о своём велосафари - под этим названием оно и вошло в их дневник. Мы обменялись богатым опытом и размышлениями. Один из автомобилистов был от фирмы "Маннесманн", где занимал руководящую должность, его сопровождающий был зубным врачом из Дюссельдорфа. Они пригласили меня проехать с ними автобусом до озера Чад, куда на велосипеде было не добраться, т.к. туда вела песчанная дорога.
      
       Озеро Чад было для меня мечтой: песок, тишина, восходящее солнце, абориген, задумчиво сидящий в своей лодке за ловлей рыбы. Недалеко от нас из земли, как гриб, выступала высокая скала. Не без проблем можно было взобраться на вершину - этот путь я проделал. Но спуск оказался труднее восхождения. Незабываемое событие, особенно если подумаешь, что на этой скале в давние времена приносили при религиозных ритуалах человеческие жертвы, сбрасывая их вниз. Это мы узнали от стариков, знавших о нравах и обычаях своих предков больше, чем юное поколение.
      
       При прощании в Форт Лами с обоими сафари-туристами я отдал им для доставки в Германию свою флейту. Жара в Чаде настолько её повредила, что из-за пересыхания эбонового дерева начали отлетать защитные кольца на её концах. Позже в Германии они мне вернули флейту, а врач тут же предложил полечить мои зубы.
       Музыкальное вознаграждение
      
       Небольшая история о поперечной флейте. Семнадцатилетним учеником я однажды навестил своего школьного товарища, который, когда я пришёл, как раз играл на поперечной флейте. Сам я играл на прямой флейте, но всегда хотел играть на поперечной, которую мои родители мне подарить не могли, просто из-за её дороговизны. Совершенно захваченный тем, как красиво и легко он играет, я попросил дать подуть и мне. Конечно, первые тона ничего общего с благозвучием не имели. К сожалению, на этом "занятие" быстро закончилось, т.к. мой товарищ спешил в город, а у меня осталось только глубокое разочарование. На прямой флейте я продолжал играть и дальше, и во время поездки по Америке тоже. В Перу и в Боливии я часто видел и слушал индейцев, игравших на деревянной флейте.
      
       Через несколько месяцев после моего приезда в Ламбарене к нам в госпиталь прибыл новый врач. Я сидел вечером в своей комнате за столом и писал, как вдруг услыхал, что кто-то играет на поперечной флейте. Мне сразу стало ясно, что это новый врач, доктор Вальтер Мунц. Я чувствовал к нему доверие и поэтому решился попросить дать мне возможность взять на его флейте пару тонов. Он уделил мне некоторое время и, как хороший учитель, объяснил, как дуть, как дышать, как ставить пальцы. Уже вскоре мне удалось извлечь первые правильные тона. Теперь я сказал себе, что как только мне удастся сыграть детскую песенку "Все мои утята плавают в пруду...", я попрошу у матери поперечную флейту. Когда мне это действительно удалось, я написал домой и мама присмотрела старую поперечную флейту. О новой в то время нечего было и думать, потому что мама жила на скромную пенсию. Только благодаря тому, что она сдавала комнату студентам и подрабатывала медсестрой, стал вообще возможен такой незапланированный расход.
      
       Когда однажды после рабочего отчёта я вскользь весело рассказал Альберту Швейцеру о перспективе получить поперечную флейту, он тотчас спросил: "Металлическую флейту?" Я гордо и обиженно ответил: "Нет, серебряную флейту", - и особо подчеркнул слово "серебряную". Он засмеялся и продолжил: "Зигфрид, это же и есть металлическая. Попроси, чтобы тебе прислали деревянную, у неё тон теплее." Я тотчас сообразил, что говорю со специалистом по строительству органов, в которых теплоту тона обеспечивает именно дерево. В тот же день я написал домой и в конце концов получил чудесную старую флейту фирмы Hammig. Мундштук был серебряным, клапаны тоже, но всё остальное - из благородного тёмнокрасного гренадилля. С помощью руководства по игре на поперечной флейте, которое мне прислал друг из Парижа, я довольно быстро выучился на ней играть, хотя и не очень высококлассно, так как всегда имел проблемы с тактом. Но какую радость я испытывал, когда однажды сам Альберт Швейцер сопровождал на пианино исполнение кантаты Баха, так же, как и профессор музыки и известный органист из Нью-Йорка, Эдуард Нис-Бергер и Эрвин Ройвен-Якоби, профессор музыки из Цюриха. Этим я был за свои музыкальные старания более чем вознаграждён.
      
       Неожиданный полёт в Сахару
      
       После малярных работ в консульстве мне предложили ещё одно интересное задание, которое я с удовольствием принял. Одна немецкая исследовательская экспедиция застряла в Сахаре. Она сообщила о механических повреждениях на одной из машин и потребности в деньгах. Запчасти и деньги нужно было доставить в оазис Файаларжо на французском военном самолёте. Я выразил готовность доставить деньги и запчасти в оазис. Переговоры с пилотами о том, возьмут ли они меня с канадским паспортом на борт французской военной машины, посол перепоручил мне. С рекомендацией из посольства и при наличии французских прав пилота из Либервилля лётчик взял меня без долгих раздумий. Так я вдруг и оказался в самолёте единственным белым пассажиром среди 60-ти чёрных солдат из Чада. Перед посадкой мы сделали несколько кругов над оазисом. Причина: поломка мотора. В конце концов машина пошла на посадку, но она не удалась. Пилот рванул машину вверх и попробовал сесть второй раз. С тем же успехом. Но третья попытка удалась. При выходе из самолёта меня поразило, как пилот поставил навытяжку солдат и из большой, чудесно сплетённой корзины, выдал каждому по горсти фиников. Только после этого приёма им позволили стоять вольно.
      
       Ночью я спал под открытым небом на красивом золотисто-жёлтом сахарском песке. Но замёрз я жутко, невзирая на свой пуховый спальник из Аляски. Слишком лёгкой была моя одежда для ночи в Сахаре. Когда на следующий день я передал деньги и запчасти и , таким образом, выполнил свою миссию, мы этой же машиной полетели через другой оазис, где совершили промежуточную посадку, обратно в Форт Лами. Этот оазис лежал на пересечении множества маршрутов верблюжьих караванов. Столько верблюдов, как здесь, я прежде никогда не видел. Они располагались на большой территории, а между ними громадные тюки из кожи, бурдюки, тоже кожаные, тыквенные сосуды для воды и рулоны дикой, жёсткой травы для верблюдов. На спинах некоторых верблюдов, лежавших на земле, сидели хозяева животных, усталые или задумчивые. Казалось, что времени у них много. Кожа их лиц походила на пергамент, окрашенный в цвет песка пустыни, такого же цвета и кожа животных, может быть, несколько темнее. Многие проводники верблюдов были в непрерывном движении, торговались и заключали сделки. Эти бедуины носили красивые, часто цветные одеяния, лица их были частично замотаны, на голове тюрбан. Они были худощавы и хорошо выглядели, но отрешены от внешнего мира и, чтобы войти с ними в контакт, требовалось большое умение. Мой многолетний африканский опыт дал мне всё же возможность присмотреться ближе к этим очень для нас интересным молчаливым людям. Они разговаривали со мной, рассказывали о своих буднях. Жаль, что у меня не сохранились записи. Время промежуточной посадки истекло, и я должен был вернуться к самолёту. Мне было тяжело прощаться с оазисом. В Форт Лами я снова оседлал велосипед и двинулся в направлении Нигерии. Ещё перед границей, отдыхая в недалёком от дороги лесу от раскалённого солнца, я вдруг услышал топот копыт. Шум приближался и вдруг 50 или 60 антилоп остановились метрах в семи передо мной. Эта сотня или больше тёмнокоричневых глаз, как и грациозно сложенные звери, были сказочно красивы. Но как только я взглянул на ближайшую антилопу, она развернулась и бросилась в том направлении, откуда пришла, и все остальные - за ней. Прошло не более 10 секунд и они исчезли из вида. Это было природное событие особого рода.
      
       Приключение на водных лыжах
      
       После пересечения границы с Нигерией поездка без перерывов продолжилась дальше в южном направлении на Лагос. Не доезжая 60 километров до Лагоса, на перекрёстке, где продавались золотисто-жёлтые ананасы, мне повстречалась юная английская супружеская пара. Оба англичанина тотчас угостили меня чудным ананасом, который при надрезании так и струился сладким соком. Муж стал распрашивать о велотуре через Америку и Африку, и они пригласили меня переночевать у них в Лагосе. Он работал на фирме "Данлоп", производившей шины. Поздно вечером я прибыл к моим англичанам, был сердечно принят, приглашён к великолепной еде и получил не менее отличную постель. После многих недель твёрдой земли под спальным мешком, кровать - это что-то сказочное.
      
       На следующий день я посетил в Лагосе знакомых, супругов Копп. С господином Коппом я познакомился в 1964 году в Либервилле, где он после посещения Ламбарене ожидал самолёт на Лагос. Там он руководил судовым агентством фирмы "Хуго Стиннес". Тогда же господин Копп пригласил меня посетить его, если я буду в Лагосе. При моём прибытии он долго и внимательно осмаривал велосипед и тут же пришёл к выводу, что он требует переборки. Уже на следующее утро перед его домом велосипед отремонтировали. Рядом с механиком, которого он специально вызвал, лежало много новых спиц, две пары новых покрышек и камер. Копп всё оплатил наличными. Эта методика расчёта нередка в Африке: плачу только за то, что вижу.
      
       Среди почты, которая меня ожидала в семье Копп, было и письмо от доктора Бауэрхенна, моего бывшего фрайбургского домашнего врача, и не только письмо, но и приписка, что в одном названном им банке в Лагосе меня ждёт денежный перевод. Я несказанно обрадовался, когда обнаружил на своё имя в банке 200 марок. Я ведь доктора Бауэрхенна не видел уже десять лет. Он и его жена, тоже врач, жили напротив дома моих родителей.
      
       Супруги Копп взяли однажды меня и нескольких своих друзей покататься на водных лыжах. Как человек из Шварцвальда я лыжами владел, но только не водными. Это совсем нелегко, после старта, когда лыжи находятся под водой, поднять их на поверхность, но потом ты скользишь и летишь, так сказать, над водой. От своих хозяев я получил ценные указания, и после первых кувырков уже скользил на лыжах по поверхности идиллически лежащего недалеко от Лагоса уединённого озера. Высшее наслаждение чувством свободы и силы!
      
       По поводу водных лыж ещё случай в Нью-Йорке, где я в 1956 году вечером первого дня своего прибытия случайно оказался у Рокфеллер-центра. Перед зданием, ниже уровня тротуара, был устроен каток. С высоты улицы через перила можно было смотреть вниз и видеть пёструю толпу движущихся во всех направлениях конькобежцев. Там внизу было красивое, здоровое и радостное действо, буквально притягивавшее меня, хотя я никогда ещё не пробовал себя в этом виде спорта. Я взял напрокат коньки. И вот я стою на льду. И так же быстро лежу, раз - на спине, раз - на животе. Это повторяется снова и снова: вставание - попытка проехать - падение. Когда я в энный раз попытался быстро, учитывая многочисленность зрителей, подняться, вдруг меня сходу подхватила чья-то рука под левую руку и одновременно другая рука - под правую. Две симпатичные девушки студенческого возраста на бегу подхватили меня, приподняли, описали со мной несколько кругов и без предупреждения на полном ходу с ускорением оставили одного. Американская действительность!
      
       Попал к грабителям
      
       После прекрасных дней в семье Копп в Лагосе - снова на седло велосипеда и дальше на Дагомею, Того, и в направлении Ганы на Золотом берегу. В Дагомее на берегу вдруг за мной увязались несколько подростков и один взрослый. Это было мне знакомо по опыту многих стран. Чаще всего им хотелось рассмотреть велосипед, узнать, откуда и куда я еду. Они удивлялись, они смеялись, они веселились, потому что белый в Африке в их глазах всегда богач и ездит на автомобиле, а не на велосипеде. Часто мне с моим велосипедом сочувствовали в той же мере, что и восхищались. Мне всегда нравилось, когда дети, да и взрослые, заговаривали со мной с весёлыми лицами и часто сияющими от любопытства глазами. Но подростки и взрослый здесь не смеялись, у них были злые глаза и неприятные голоса. Они удерживали меня сзади за багажник. Ни деревни, ни домов вблизи не видно. Сначала я попытался отделаться от парней смехом и шутками. Это не удалось. Они, очевидно, позарились на всё моё добро. При попытке уехать они снова догоняли и удерживали меня. Это повторилось ещё дважды. Тогда я поставил велосипед, схватил первого парня и разделался с ним броском через плечо, со вторым - таким же образом, взрослому досталась пара ударов ребром ладони по корпусу. Они попытались догнать меня ещё раз, но теперь это им не удалось. Это был один из немногих неприятных инцидентов на моём пути через Америку и Африку. Вообще-то мне всегда везло, но от других путешественников по Африке слышал я иногда о плохих и даже печальных событиях такого рода.
      
       Того показалось мне мирной, относительно благополучной, красивой небольшой страной. В Ломе, портовом городе и одновременно столице, я познакомился с очень приятным французским врачом. Его жена с двумя адоптированными детьми-аборигенами находилась в тот момент в Европе. Часто мужчины-европейцы, прожив и проработав в Африке более семи лет, больше в Европу не возвращались. Африка, так сказать, "проглотила" их, не отпускала от себя. У белых женщин совсем по-другому. Выйдя только что замуж, они едут из Франции в бывшие колонии или новые независимые государства, например, в Экваториальную Африку. Сначала это интересно и для женщин тоже. Но через пару лет приходит скука, если, например, женщина замужем за начальником лесопилки или фирмы по экспорту леса и живёт с ним прямо в джунглях. Муж полностью загружен работой, она ему нравится. Кухня и домашнее хозяйсво закреплены за боем. Белая женщина, которая отсылает боя и желает сама заниматься домашним хозяйством, оценивается пренебрежительно, ей приписывается алчность, не удостаивается она и уважения коренных жителей. Так и начинает она тосковать по своим соседям в родном городе, уютным чаепитиям, покупкам в красивых магазинах и многом другом. Если рождается ребёнок, то проблема вскоре решается. Через несколько лет ему нужно в школу, но, конечно, не здесь, в джунглях, а во Франции, часто в Париже. Но если молодая женщина однажды возвращается в Европу, то это в большинстве случаев означает прощание с Африкой. Для мужчин это всегда было и остаётся не так просто. Хотя они часто и рискуют своим здоровьем, но для мужчины имеют значение и приключения, а их-то Африка предлагает достаточно.
      
       Вот и ведут различия в наклонностях мужчин и женщин к разлуке на расстоянии в тысячи километров. В конечном итоге это часто приводит и к разрушению брака. Так как мужчинами длительное отсутствие женщины переносится, в принципе, нелегко, то сначала они берут местную жительницу для кухни, но через определённое время она оказывается в объятиях белого хозяина и там и остаётся. Но это только один вариант обустройства жизни молодых европейцев в Африке. Другие преодолевают трудности и счастливо живут вместе. Ещё слово к смешанным бракам между белыми и чёрными: белый, берущий в Африке себе в жёны местную жительницу, в общем случае получает признание, в особенности, если он кормилец деревни; например, если мужчины родной деревни жены работают у него на лесосеке. Если он хороший и справедливый шеф, он может не опасаться неприятностей. Совсем по-другому обстоит дело, если африканец женится в Европе на белой и привозит её в свою деревню. Против этого восстают девушки деревни, с претензией, что они были для него недостаточно красивы. Он вынужден прятаться, его презирают, он теряет родину. Белая женщина, напротив, принимается, ей ничего не ставят в вину. Но как долго европейка будет себя благополучно чувствовать в краале в Экваториальной Африке, это другой вопрос.
      
       Велотур шёл дальше в направлении Ганы. Но граница была закрыта, в Гане царила революция. Только что был свергнут Нкрума. Дорога назад в Лагос была слишком дальней да и небезопасной сейчас. Один немецкий капитан взял меня на своё судно в Нигерию. Оно шло вверх по течению реки под загрузку лесом. Капитан рассказал мне также, что богатый ценными породами дерева район джунглей, простирающийся на сотни километров от побережья вглубь страны, для европейских судов, загружающихся там ценным лесом, часто становится опасным. Аборигены подкрадываются ночью на своих долблёнках к судам, забрасывают на палубу канаты, поднимаются по ним и забирают всё, что не приделано крепко-накрепко. Они неохотно идут на боевое противостояние, но захватывают всё, что полагают возможным сделать без риска. Такие ночи на судне, идущем по реке через джунгли, уж никак отдыхом не назвать. На других судах в открытом океане я спал гораздо спокойнее.
      
       Когда я покинул Габон, то намеревался проехать через всю Африку, как перед этим Америку, но вскоре убедился, что Африка - это не Америка. Африка беднее, у неё слабее инфраструктура, здесь чаще угрожают опасные болезни, да и климат здесь более обременяющий. На путь от Габона до Нигерии, с объездами около 6000 километров, мне понадобилось полгода. В Америке на путь такой же протяжённости достаточно было менее половины этого времени. Взглянул в свой паспорт - срок его действия истекает. Получить новый было дорого и в короткое время невозможно. Здесь, в Лагосе, большом портовом городе со множеством приходящих и уходящих судов, у меня был хороший шанс сесть на судно до Европы. И тут я вспомнил о следующем событии в Ламбарене:
       Я возвращаюсь из "бананового" рейса. Пожилой господин перед лестницей в столовую показывает доктору Швейцеру картину. Посетитель мне не знаком. Но моя "Лейка" была при мне, и я снял два-три кадра. Когда из Европы прибыли отпечатки, мне сказали, что посетитель на снимках - Хуго Стиннес, под флагом которого у западного берега Африки ходят многие грузовые суда. Хуго Стиннес был личным другом Альберта Швейцера и доставлял для госпиталя на своих судах всё необходимое из Германии в Ламбарене совершенно безвозмездно. А уж если случалось, что его судно приходило в гавань Порт Жантил в рождественские дни, то мы получали от него и рождественскую ёлку.
      
       Тогда я послал господину Стиннесу фотоснимки и тут же получил от него благодарственное письмо, в котором он также написал, что в любое время, если представится случай, готов сделать мне одолжение. Сейчас я вспомнил об этом письме, будучи занят мыслями о возвращении в Европу. Мне уже 36 лет, но я ещё не начал профессиональной каръеры, да и денег не имел ни в кармане, ни в банке. Сейчас вдруг на первый план вышли мысли о профессиональном будущем. Разум победил. Через господина Коппа я запросил судовладельца Хуго Стиннеса, могу ли я на одном из его судов "проработать" до Европы. Ответ немедленно пришёл по радио: работать на его судах мне не разрешается, но могу идти в Европу в качестве его гостя. И в дополнение - просьба отдохнуть. Кости брошены. Как раз в Лагосе причалило идущее в Европу судно. Прощание с семьёй Копп было очень сердечным.
      
       Чуть не оказался в тюрьме
      
       Не успел оглянуться, как оказался уже в океане. Но не надолго, потому что нужно было ещё зайти в порт Тема в Гане. И тут во мне ещё раз проснулась моя жажда приключений. Четыре недели назад ганский пограничный пост меня резко выпроводил. Может быть, подумал я, мне всё же удастся совершить короткую велосипедную поездку по стране. Вечером я поговорил с капитаном, тонким человеком, который и позже писал мне замечательные письма. С ним, сложилось у меня впечатление, можно и лошадей воровать, если нужно. Он обещал свою поддержку. Ганской визы у меня, конечно, не было, и он взял всю ответственность на себя, потому что я шёл на его судне. Но в капитанах всегда есть что-то от искателей приключений. Часто они борются со штормами, иногда, может быть, должны противостоять мятежной команде и принимать тяжёлые решения в портах. Не всегда они имеют возможность действовать строго по законам и предписаниям, иногда приходится им брать закон в свои руки. Они готовы к риску, и человеческие аспекты всегда присутствуют в решениях.
      
       Мой капитан сказал: "Идите, но сегодня в шесть вечера вы снова эдесь." Для матросов было удовольствием, когда велосипед небольшим краном перегрузили на моторную лодку, ждавшую меня глубоко внизу под бортом на воде. Было раннее утро, ещё темно, гавань ещё спала. Я поехал по дороге вдоль моря. В полдень на берегу появилось в лучах солнца громадное живописное строение. Вблизи оно выглядело как крепость. Я остановился и стал с удивлением осматривать это крепостное сооружение. Вдруг из небольшой сторожевой будки, которую я и не заметил, выскочил солдат с примкнутым штыком и бросился ко мне. Но именно за секунду до этого я вынул свою "Лейку", чтобы сделать пару снимков крепости, в которой угадывался сейчас датский Кристиансборг. И также поэтому особая бдительность. Именно здесь содержался Нкрума, только что свергнутый президент Ганы. Этого я, конечно, не знал.
      
       Как мог белый человек при закрытых и охраняемых границах так свободно проникнуть к крепости и тюрьме? И как он мог себе позволить среди бела дня так нагло фотографировать? Конечно, часовой усмотрел во мне политического журналиста. В это мгновение жизнь моя была в его руках. Я разъяснил возбуждённому солдату, что случайно оказался здесь с судном, хочу осмотреть его красивую страну и вечером отплываю дальше в Европу. Убедили ли его эти речи в моей невиновности, не знаю. Но после многократных взглядов на велосипед и основательного опроса, он вернул мне подозрительную "Лейку", которую уже вознамерился было отобрать и до того момента крепко держал в руке. Ему явно очень понравился велосипед. Может быть и он каждый день ехал на велосипеде от своей деревни на службу охраны и видел во мне бедного велосипедиста, безденежного, как и он сам. Он оказался хорошим человеком и в конце концов отпустил меня на все четыре стороны.
      
       С великим облегчением сел я на свой велосипед и, не оглядываясь ни налево, ни направо, поехал в одну сторону - к своему судну. Я уже видел себя в тюремном подземелье, в которое в Африке легче попасть, чем оттуда выбраться. В этих, зачастую очень бедных странах, заключённые полностью зависят от обеспечения продовольствием со стороны семьи или родственников. Но какие родственники в Гане могли принести мне что-нибудь поесть или замолвить за меня доброе слово? На судно я вернулся задолго до назначенного времени. Матросы были рады снова видеть меня живым. Моё приключение повеселило их, особенно то, как я освободился из рук охранника Нкрумы. И капитан был рад получить обратно своего шахматного партнёра. Ведь со времени моей посадки на судно в шахматы мы играли каждый день. Не было возможности играть у капитана - вступал первый офицер. Оба они делили со мной и трапезы. Вот это привилегия! Как в сказке: вдруг моя просяная каша и фрукты превратились в отличные мясные блюда, которые сервировал официант, и это целых три недели! А моим спальным биваком стали не земля или камни, а тёплая каюта, и можно не опасаться ночных налётов муравьёв, так же, как и дождя среди ночи. Уж если во время велотура он настигал меня ночью, это всегда означало путь в неизвестность. Здесь же, в любом случае, спал я прекрасно.
       IV. Возвращение в Европу
      
       Новая ориентация
      
       Едва прибыв в Бремен, я поехал дальше в направлении Фрайбурга. По дороге на юг я сделал важную остановку в Мюльхайме на Руре на фирме "Стиннес АГ", чтобы поблагодарить шефа фирмы за прекрасное путешествие с отдыхом на флагманском судне. Он сразу пригласил меня к себе, сердечно поздоровался, спросил прежде всего о последних днях Альберта Швейцера, подробно распрашивал о моём африканском турне и предложил работу на своём предприятии. Не будучи деловым человеком, я, к сожалению, не мог принять это ценное предложение. Но всё равно Хуго Стиннес оставил своё предложение открытым. Прощаясь, он пригласил меня приехать ещё и выразил интерес заглянуть во Фрайбург. Я коротко посетил ещё своего брата Дитера в Брауншвейге, где он работал в издательстве "Вестерманн".
      
       Поездка на велосипеде из Бремена во Фрайбург по сравнению с американским и африканским турами была для меня сейчас как воскресная прогулка. Дома меня ждала крёстная мать Марта Хофманн. В детстве я часто навещал её, ценил, сейчас же очень быстро отношения переросли в сердечные с готовностью помощи с её стороны, которая мне для новой, второй жизни в Европе, была очень нужна. Родители мои тем временем умерли, отец - когда я учился в Париже, мать - когда был в Африке. Сейчас важно было иметь крышу над головой, чтобы в спокойной обстановке подумать о будущем. Прежде всего это означало - зарабатывать деньги, чтобы вступить в больничную кассу и иметь карманные деньги на повседневные расходы.
      
       Я поступил в транспортную службу при молочной фирме "Брайсгау мильх". Вначале для меня было непостижимо, что сейчас молоко возят грузовиками в Шварцвальд, например в Тодтнауберг, в то время как раньше молоко у каждого крестьянина можно было купить в простой молочник. В одной из поездок я остановился у нашей бывшей крестьянки Гертруд. Когда она увидела меня через четырнадцать лет, то всплеснула руками над головой и с первыми словами привета спросила: "HД Siegfried, was kann ich dir abiete, a Bier oder a Wi oder a SchnДpsli?"52 - "Молоко, Гертруд, как раньше." - "Ah, a Milch hab ich keini, mir hДn kei KЭ' mehr, mir hДn jetzt KurgДscht"53, ответила она несколько опечаленно. Я даже мог ещё
      
      
       0x08 graphic
       52 "Ой, Зигфрид, что тебе предложить, пиво, вино или шнапс?"
       53 "Ах, нет у меня молока, у нас нет больше коров, теперь у нас курортники"
       вспомнить имена коров, которые стояли в коровнике: Хайди, Лиза, Эрика, Блонди. Так прошли времена мимо меня. За долгие годы моего отсутствия крестьянский мир очень изменился.
      
       С карточкой больничного страхования я пошёл в университетскую клинику и впервые за четырнадцать лет мои зубы подверглись тщательному обследованию. Результат был катастрофическим. Несколько коренных зубов нужно было удалить и установить четыре моста. Молодой умелый врач, господин Эгглинг, перенял санацию и реконструкцию зубов во время и в рамках докторской диссертации. Он очень ценил дело Альберта Швейцера в Африке, что было определённо в мою пользу. Он сразу догадался о моём безденежье и решил вопрос золота таким образом, что пригласил одного ювелира, продававшего золото, к себе в клиническую практику. На наших глазах ювелир отвесил необходимое для моих зубов количество золота и назвал его цену - 200 марок, которую я сразу же и оплатил. Госпожа доктор Лене Венцель, с которой я встречался в Ламбарене, узнав о моём прибытии во Фрайбург, тотчас открыла на моё имя банковский счёт и перевела на него некоторую сумму. Зубной врач работал очень споро, и четыре моста к моему величайшему удовлетворению вскоре были установлены.
      
       Самым настоятельным сейчас стал вопрос профессии. Со своим канадским госэкзаменом в Торонто, в лучшем университете Канады, я здесь не мог, как надеялся, поступить на работу в школу, все экзамены нужно было бы в Германии сдавать сначала. Это правило, как я узнал, распространяется и на выпускников университетов Германии, желающих преподавать в высших школах Канады. Но в мои 36 лет не было у меня для этого ни сил, ни интереса. И без этого правила, отодвигающего возможность моего внедрения в немецкую школьную систему, мне уже стало ясно, что для класса в 40 учеников, да ещё с учётом входившего в моду антиавторитарного воспитания, моих нервов явно не хватило бы. Жизнь в Ламбарене, у экватора, жаркий и влажный воздух, при котором в сезон дождей мокрую сорочку нужно менять один-два раза в день, явно ослабили мою нервную систему. К тому же в течение всех семи лет в Африке я ни разу в Европе не отдыхал. В Ламбарене я был настолько занят своей работой, что вообще лет не считал.
      
       И вот однажды я проходил мимо Макс-Планк-Института иностранного и международного уголовного права на Гюнтерстальштрассе 7254 и остановился, чтобы почитать объявления. Слова "иностранного и между-
      
      
       0x08 graphic
       54 Сегодня Гюнтерстальштрассе 73
      
      
       народного" заставили меня задуматься. Наверное, этот институт каким-то образом связан с языками. При более близком ознакомлении ситуация вырисовалась следующая: в настоящее время места мне предложить не могут, но сохранят мои документы и известят меня сразу же, как только появится вакансия.
      
       Спасительный звонок
      
       Я стал ждать, зарабатывая деньги печатанием на машинке, репетиторством и, следуя приглашению госпожи Венцель, проучился семестр в педагогическом институте Людвигсбурга, чтобы получить представление о современной немецкой школьной системе. В Людвигсбурге жил я у госпожи Венцель, будучи совершенно свободным от денежных забот.
      
       В один прекрасный день приходит из Макс-Планк-Института срочное письмо с просьбой прибыть на собеседование. Ещё и сегодня я вижу себя ожидающим в фойе перед кабинетом директора. Открывается дверь, из кабинета выходит красивая женщина с великолепными пышными волосами, проходит мимо меня и исчезает в лестничной клетке. Дверь закрывается. С такой красотой не посоревнуешься, приходит мне в голову. И сколько же ещё таких красавиц-соискательниц прошло здесь? Но дверь открывается вновь и директор, профессор Йешек, приглашает меня войти. Очень дружеское приветствие с твёрдым рукопожатием. Директор, совершенный джентельмен, коротко интересуется моей биографией. Очевидно, что он обо мне знает больше, чем я сообщил при первом собеседовании. Но тонкий стиль его опроса возвращает мне уверенность в себе. Впечатление такое, что его больше всего интересуют два этапа в моей жизни. Во-первых, моя учёба в Канаде, Франции и Испании, включая иностранный опыт, которому он придаёт особое значение. И, во-вторых, он чтит Альберта Швейцера, его человеческое величие. Профессор Йешек прощается с таким же дружелюбием, как и при приёме: "Завтра утром Вы получите ответ института".
      
       Несмотря на благоприятно прошедший разговор, уверенности в том, чем закончатся "гонки", у меня не было. Мой друг Хейло Дёрффлер и его жена Маргрет пригласили меня переночевать в их доме. Утром институт дал о себе знать приятным голосом секретарши: "Завтра в 8 утра можете начать работу в библиотеке." Радость от возможности стать на ноги здесь, в Германии, была велика. Первоначально у меня не было намерения оставаться в Германии; ещё в Ламбарене я мечтал о том, чтобы со своими пилотскими правами несколько лет поработать в США для частных предпринимателей или фирм на небольших одно-двухмоторных самолётах, а затем преподавать в Канаде. Германии отводилась роль промежуточного этапа между Ламбарене, Канадой и США. Но только я прибыл в Германию, увидел более чем через десять лет родственников и друзей, ощутил на себе воздействие расцветающей культурной жизни, в особенности театра и оперы, как тут уж родина и Европа меня не отпустили. Я решил для себя остаться в Германии и время от времени посещать Канаду, свою вторую родину, что и исполнил.
      
       После возвращения я как бы попал в глубокую яму. После учёбы и работы в Африке я не мог безупречно освоить желанную профессию учителя. Родителей больше не было в живых, мои бывшие школьные друзья разъезжали на хороших машинах, имели собственные дома или, по крайней мере, хорошие квартиры и профессии. Я же по прибытии во Фрайбург не обладал абсолютно ничем, во всяком случае в материальном смысле. Нет, по сути дела, с идеалистических позиций, я был очень богат. У меня много настоящих и великодушных друзей, и те из них, которые знали или узнали о моём новом существовании, протянули руку помощи и поддержали меня. Я не могу назвать всех, но мой дорогой брат Гюнтер, впоследствии священник в Карлсруэ, и его жена Эдит сразу одарили меня ощущением, что Германия снова стала моей родиной.
      
       Моя работа в Макс-Планк-Институте шла очень хорошо и доставляла мне удовольствие. Со своей начальной ставкой в 800 марок я казался себе богачём, тем более, что моей крёстной я не должен был платить за комнату. Арифметика началась тогда, когда я снял комнату на Зильбербахштрассе 4, прямо напротив института, чтобы сэкономить весьма ценное для меня время. В те годы институт был ещё мал, насчитывал примерно 25 сотрудников, это сейчас их больше ста. Я быстро осознал, что являюсь сыном книготорговца. Я с удовольствием занимался книгами, и после полугодичного испытательного срока получил постоянное место.
      
       Канадское или немецкое гражданство
      
       Теперь передо мной встал вопрос, не отказаться ли мне от канадского гражданства и принять немецкое. Для работы в Макс-Планк-Институте лучшим было бы немецкое гражданство. Сохранить одновременно и канадское было невозможно. Я ведь и принял его только с намерением иметь возможность в качестве учителя преподавать в государственной школе Канады. И всё же решение не было для меня лёгким. Канада - огромная страна с большими запасами полезных ископаемых и величественными красотами природы. Жизнь там более непринуждённая, с меньшей степенью необходимостей и бюрократических формальностей, чем в Германии. Там меньше запретов и больше свободы. Если не выискивать для проживания привилегированные районы Торонто, то и жизнь обходится дешевле. Против этого - Германия и Европа с их старой культурой и такими же значительными красотами природы. Кроме того, здесь легче применить знания изученных тобой иностранных языков: только пересёк границу, и уже в стране, говорящей на другом языке.
      
       После принятия решения вновь получить немецкое гражданство, я пошёл по соответствующим учреждениям. Молодой служащий держался критически-отклоняюще. "Почему вы отказались от немецкого гражданства ради канадского?" Вопрос был легитимным, но моё объяснение о желании в своё время поступить на канадскую государственную службу, для чего нужно было иметь канадское гражданство, звучало для него неубедительно. И только рекомендация профессора Йешека, своего рода поручительство за мою личность со стороны Общества Макса Планка, сломило сопротивление. Был заполнен соответствующий формуляр, возобновление немецкого гражданства должно было стоить 300 марок. Прошло, наверное, полгода, когда я получил письмо с сообщением об удовлетворении моего заявления и приглашением явиться за удостоверением. На этот раз в учреждении меня встретил совсем другой служащий, то есть, служащий был тот же, но какой-то преображённый: приветливый, открытый, почти дружеский. Он наклонился ко мне над своим столом и спросил: "Господин Нойкирх, как получилось, что вы уехали в Канаду?" Пришлось ему рассказывать и отвечать на многие вопросы, также и о жизни в США и о возможностях заработка там. Он рассказал мне, что те полгода, пока рассматривалось моё заявление, он провёл в США, получив место практиканта, что дало ему возможность вглядеться в тамошнюю жизнь и взвесить шансы. Но и там для занятия места, предложенного ему в конце практики, необходимо американское гражданство. С немецким он его не получит. Должность была ему интересна, предложение соблазнительно.
      
       Какое решение принял в конце концов мой дорогой юный чиновник, мне не известно, но я был рад его внезапной открытости, удивительному повороту его чувств, и до сих пор благодарен ему за великодушный жест: когда я получил свои бумаги и раскрыл кошелёк, чтобы оплатить 300 марок, он воспротивился: "Господин Нойкирх, я это для вас улажу." Мы распрощались твёрдым рукопожатием и пожелали друг другу самого наилучшего, я ему - в его нелёгком решении, а он мне - в хорошем старте в Германии.
      
      
      
      
      
       Заманчивое предложение: Япония
      
       Постепенно я почувствовал новые силы и начал мечтать о дальних странах, прежде всего о Японии. Уроки японского языка,55 которые я начал брать в Ламбарене у доктора Такагаши, я продолжил во Фрайбургском университете. Возможность для этого представлялась после моей институтской работы, в позднее послеобеденное время или вечером. Принимать участие в семинарах я мог спорадически. Собственно языкознание, японология, должно было отступить перед чистым желанием научиться писать, читать и говорить. На большее у меня времени не было, потому что я ещё должен был освоиться в Макс-Планк-Институте, и, кроме того, вскоре появились первые ученики на частные уроки по английскому и французскому языкам.
      
       Из последующего времени репетиторства мне хотелось бы рассказать об одном эпизоде, о котором я по случаю вспоминаю, когда в горах еду на велосипеде вниз. Однажды вечером у меня на уроке английского был ученик. В дверь позвонили, и маленькая, лет семи, сестра пришла за ним. Но мальчик хотел обязательно увидеть на глобусе, как я тогда ехал на велосипеде из Канады до Огненной земли, о чём я ему рассказывал на английском. Я вёл пальцем по глобусу от Канады до Аргентины и с известной гордостью постоянно повторял: "Здесь я ехал вниз, ... и здесь вниз, ... и здесь вниз." Когда палец дошёл до самого низа, сестра произнесла на местном диалекте: "HД jo, des isch jо licht gsi, du bisch jо imma de Berg runta gfahre!"56 Это была совершенно новая оценка моего американского велотура.
      
       В институте у нас часто бывали гости из Японии. Они изучали дома в Японии немецкий язык, но разговорной практики почти не имели. Часто мы начинали с ними взаимный языковый обмен. Я особо вспоминаю профессора Хидео Накамура и профессора Киккава. Оба работали в Макс-Планк-Институте, и мы часто до поздней ночи говорили о немецком и японском языках. Однажды оба учёных пригласили меня провести один год в Японии, чтобы углубить мои знания в их университетах в Токио. Они
       преподавали в частных университетах в Токио и брались освободить меня от платы за обучение, которая в частных университетах колоссально высока. Жить они пригласили меня к себе, а "карманные деньги" можно
      
      
      
      
       0x08 graphic
    55 См. иллюстрацию японских шрифтов в приложении стр. .
       56 "Ну да, это же очень легко, ты ведь всё время ехал с горы!"
      
       заработать уроками английского и французского. Всё это звучало соблазнительно. Но доктор Лёффлер, наш тогдашний директор библиотеки, на вопрос о возможности получить отпуск без оплаты на год ответил: "Господин Нойкирх, вы можете, конечно, в целях обучения поехать на год в Японию, но мы не можем до вашего возвращения держать место открытым."
      
       Я долго не раздумывал, и вместо годового обучения совершил четырёхнедельную поездку в Японию. Только там я по-настоящему осознал трудности японского языка. При основательном изучении японского до такой степени, чтобы его преподаванием зарабатывать, мне пришлось бы полностью отказаться от моих европейских языков. Но об этом не могло быть и речи. К этим мыслям следует добавить ещё и другой аспект. В Макс-Планк-Институте полезными были английский, французский и испанский языки, но в диковинку не были. На английском и французском говорили многие сотрудники, меньше - на испанском. Русским, а он тогда означал язык второй мировой державы, владела одна референтка, а позже референт. Директор библиотеки, хорошо владевший русским ещё из времён в ГДР, хотя и помогал мне, если в моей работе возникали вопросы относительно русского языка, но особо счастливым я себя от этой зависимости не чувствовал. К тому же, как мне стало вновь ясно во время плавания в Японию на русском судне - от Находки до Иокагамы - я по-русски не знал ни слова. Во время этого плавания я совершенно случайно получил первые уроки русского. Старшая стюардесса очень интересовалась немецким языком и попросила меня читать ей немецкие тексты и после чтения исправлять её произношение. Я охотно делал это, и от неё же получил первоначальные сведения о русском языке.
      
       Приём в Токио и проживание в гостях в различных японских семъях были не только чудесными, но и для меня, европейца, исключительно интересными и поучительными. Я мог, таким образом, ежедневно наблюдать и познавать японские нравы и обычаи и кое-чему удивлялся. И что самое хорошее: я мог задавать вопросы, просить об объяснениях. Посетил Всемирную выставку в Осаке, совершал большие и малые поездки, в том числе поездом Шинканзен до Хиросимы, где посетил японского врача, с которым познакомился в Ламбарене, посмотрел однажды борьбу сумо, ходил и в театр кабуки. То, что я все четыре недели жил в японских семьях и был представлен в другие семьи, было большой привилегией, потому что тридцать лет назад в Японии было не вполне обычным, чтобы гости из Европы жили в принимающих их семьях. Они размещались в гостинницах, и угощали их не дома, а приглашали в ресторан. Из-за тонких стен и маленьких комнат японские жилища представляют собой частную, интимную сферу, которую европеец, с его совершенно иными привычками, невольно может нарушить. Япония была для меня новым миром, полным новых картин и событий, и стаётся такой и сегодня. Даже после третьей поездки я не мог утверждать, что действительно знаю Японию. Всё же на обратном пути в Германию я принял решение прекратить, после четырёх лет занятий, изучение японского языка и вместо него начать учить русский.
      
       Берлин и необычное посещение театра
      
       Чтобы попасть из Москвы во Фрайбург, мне нужно было сделать пересадку на вокзале Цоо в Берлине. Во время этой пересадки и произошло событие, решительным образом изменившее мою жизнь. В Берлине, как всегда в чужом большом городе, я прежде всего отправился на поиски театра или оперы. Но в кассе театра, который я выбрал, все билеты были проданы. Разочарованный, я уже без цели прошёл несколько улиц и наткнулся на другой театр. Там был билет, который, как сказала мне кассир, только что сдали. Играли комедию Валентина Катаева "Хочу видеть Мусова". Я успел на своё место до подъёма занавеса. Пьеса была хороша, я посмеялся от души.
      
       После представления я хотел попасть в "I-Punkt", тогда самое высокое здание Берлина, из которого, как я узнал по прибытии, можно рассмотреть весь город. Но дороги к нему я не знал. Я уже вышел из театра и как раз хотел спросить дорогу у кого-нибудь из прохожих. В этот момент мимо проходила моя соседка по месту в зале театра, по виду студентка. Я обратился к ней, на что она сказала, что мне нужно часть пути следовать за ней, так как она идёт в том же направлении.
      
       По пути мы разговорились, и она спросила, что привело меня в Берлин. Я рассказал, что только приехал из Токио по пути на Фрайбург. "Фрайбург?!" Лицо её засветилось. Она восторженно рассказала о посещении этого прекрасного шварцвальдского города, где дивёт её крёстная. "И моя крёстная живёт во Фрайбурге", - сказал я весело. Между тем мы дошли до перекрёстка, где наши пути расходились. В темноте самому искать в чужом городе I-Punkt - до него ещё было неблизко - мне совсем не нравилось. Я пригласил свою спутницу на чашку чая в I-Punkt, на что она спонтанно согласилась.
      
       С своего места мы видели Берлин, погружённый в море огней. Мы оживлённо беседовали о пьесе, о Фрайбурге и Берлине. За чаем я узнал, что моя спутница должна была идти в театр со знакомым, но он пойти не смог из-за подготовки к завтрашней экзаменационнаой работе, поэтому она сдала в кассу билет, именно тот, который я и купил. Так и попал я в театр на соседнее с ней место. Мы и дальше беседовали о пьесе и об отличных театральных постановках в вальдорфских школах, о которых она мне рассказала. Прежде чем попрощаться, мы обменялись адресами. И я поехал дальше во Фрайбург.
      
       Двумя годами позже приехали мы на велосипедах к ЗАГС'у во Фрайбурге, куда, конечно, пришла и крёстная моей будущей жены - самое лучшее и дорогое приданое, принесенное женой в наш брак. Сразу после бракосочетания она нам кое-что рассказала. А именно, что среди зрителей на ратушной площади одна женщина, наблюдавшая наше прибытие на велосипедах, произнесла на своём фрайбургском диалекте перед всеми окружающими: "Des mЭsse aba arme LЭt si, daß se sich zu so ner A'glegeheit nid emol e Taxi leischte kЖnne."57 Работник же ЗАГС'а, наблюдавший наш приезд с балкона, похвалил нас после торжественной церемонии. Со своими велосипедами мы - образцовые граждане, своим примером помогающие городу в его проблемах с парковкой.
      
       Свою карьеру велотуриста я закончил двумя турами летом 1975-го и 1977-го годов со своей женой на тандеме: в Англию и Шотландию и в Тунис. И по сей день для нас велосипед остался в городе транспортным средством номер один. Для нас автомобиль никогда не догонит велосипед. А для дальних поездок есть ведь ещё и поезд.
      
       Опасное мгновение
      
       И действительно, для следующего путешествия вскоре после этого мы пересели с велосипедов на поезд и отправились по транссибирской магистрали вдоль сказочного озера Байкал до Находки на Японском море, откуда пошли на судне в Японию.
      
       К этому подключается ещё одно путешествие вдвоём, на этот раз самолётом, в Южную Африку, где мы на поезде и автобусе навестили друзей в Претории, Иоханнесбурге, Капштате и Фрэндшипе под Дурбаном на Индийском океане и провели с ними отличный отпуск. Во Фрэндшипе, живя на пляже, мы могли каждый день в пределах видимости наблюдать плывущих мимо дельфинов. Великолепное зрелище.
       В заключение нашего посещения друзья вместе с нами предприняли ещё и приключенческое сафари через национальный парк Крюгер. Большое
      
      
      
       0x08 graphic
       57 "Должно быть это бедные люди, если даже по такому случаю не могут позволить себе такси."
      
       стадо буйволов, вспугнутое спортивным самолётом, галопировало через саванну; жирафы возвышенно наблюдали за нами "сверху вниз". Мы видели зебр, антилоп и львиную пару. Слонов не видели днями. И всё же в последний день с расстяния в шестьдесят - восемьдесят метров мы следили за стадом. Но из-за одного неразумного и безоглядного автомобилиста, помешавшего стаду при пересечении дороги, мы вошли в опасное соприкосновение со слонами. Не успели мы оглянуться, как чужой автомобиль умчался, а вожак стада двинулся рысью к нашей машине. Мы ехали с прицепом, поэтому не могли достаточно быстро сдать назад, чтобы выиграть расстояние. Мы были предоставлены ему. Но произошло чудо: метрах в двадцати от машины он остановился, громко затрубил, резко ударил ушами, но потом свернул с дороги и исчез в подлеске.
      
       После сафари мы с женой получили возможность посетить ещё и золотоносную шахту в получасе полёта от Иоханнесбурга. Шахтной клетью, с многочисленными пересадками мы опустились на глубину около 1800 метров и могли наблюдать, как там бурят и копают в поисках золота. Затем нас провели в цех разливки золота и предложили взять с собой слиток, если удастся поднять и удержать его одной рукой. Но слитки были такие тяжёлые и гладкие, что не удаволось даже на сантиметр оторвать их от земли; при этом размером они были не больше кирпича.
      
       Прежде чем улететь домой, мы совершили ещё поездки в Родезию, сегодня Зимбабве, в Салисбури, сегодня Хараре, и к водопаду Виктория, разбудившему во мне непроизвольно воспоминания о моём первом посещении Ниагарского водопада в 1953 году на пути из Торонто в Нью-Йорк. Оба водопада - величественные явления природы, в чём-то подобные, но разные в основе. Ниагарский водопад низвергается на достаточно большом удалении от наблюдателя, да и человек здесь в течение многих десятилетий вторгается в природу, в то время как к водопаду Виктория не прикасалась рука человека, и он находится в первозданном виде. Нужно только подняться по крутому маршруту, чтобы увидеть это великое чудо природы. С каждым шагом усиливается шум и рёв. И вдруг оказываешься перед гигантской массой воды реки Замбези. Зажатый слева и справа деревьями и скалами, всей мощью низвергается он вглубь с высоты 110 метров. Наблюдателю, который слишком смело приблизится, водопад расточительно брызжет воду в виде освежающего мелкого дождя.
      
      
       Новый язык: русский
      
       После возвращения я записался на отделение русского языка факультета славистики Альберт-Людвиг-Университета. Мне повезло, что первые шаги в этом направлении я сделал у господина Креслинга, доцента и гениального руководителя русского хора Университета Фрайбург. Последующими моими менторами были госпожа Эндерлен и Светлана Гайер, известная переводчица произведений Достоевского. Началась лихорадочная работа над русским. Японский ушёл в сторону. Весной или осенью, во время институтского отпуска, я отправился на четыре недели на языковые курсы в Советский Союз, чтобы изучать русский язык по первоисточнику. Возможным это было в те времена только в организованных группах, размещаемых в гостинницах. Это было не в моём духе, поскольку я всегда прежде жил частным образом. Туристы в Советском Союзе рассматривались почти как шпионы, и размещались в отелях, в которых преподаватели языка и их коллеги должны были не только заботиться о занятиях языком, но и строго обязывались внимательно следить за своими учениками в политическом плане. При каждом отклонении от нормальной программы времяпрепровождения нужно было отмечать приход и уход. Частные посещения друзей были табу. Посещения оперы или театра разрешались только группами с сопровождающим, знавшим дорогу в отель поздней ночью.
      
       Нападение на парковой скамье
      
       В восьмидесятых годах я был на языковых курсах в Сочи, эксклюзивном курорте на Чёрном море, тогда пользовавшемся особенно большим спросом и предназначенным для номенклатуры и советского партийного руководства. Лето в Сочи очень жаркое и душное. Жизнь на улицах начинается только вечером, с наступлением сумерек. Мой номер был в громадной гостиннице "Москва", находившейся на краю большой прогулочной площади. После сумерек я вышел на площадь, чтобы глотнуть свежего воздуха. На одной из скамеек сидели три девушки, наверное, студентки, и разговаривали. Я набрался смелости и сел рядом с ними, надеясь, что, может быть, представится возможность перекинуться с ними парой слов. Ведь это же совсем другое дело, говорить с людьми на улице, а не на уроке. Язык начинает жить только при встречах в стране.
      
       Сначала женщины незаметно осмотрели меня, чтобы увидеть, кто к ним подсел. Выглядели они симпатично и выразили некоторое любопытство. Через некоторое время я попробовал завести разговор и сказал, что занимаюсь в Сочи на языковых курсах и интересуюсь повседневной жизнью в Советском Союзе. Реакция была очень дружественной, они охотно рассказывали и в конце концов начали распрашивать об условиях в Германии.
      
       Здесь открывается всё ещё не зажившая рана, известная мне от старшего поколения и, в особенности, от ветеранов войны. Советский Союз победил нас во второй мировой войне. Они были победителями, а мы побеждёнными. Через четверть века Германия стала экономическим победителем, а Россия побеждённой. Этот поворот в глазах русских обозначает позор, для них почти необъяснимый и ещё меньше одолимый. Бесчисленные миллионы советских солдат потеряли в Великой отечественной войне свои жизни и здоровье, но обещанная правительством лучшая жизнь так и не наступила.
      
       Я спросил своих соседок по скамейке, правда ли, что многие в Советском Союзе всё ещё боятся немцев. Хотя я уже подобное и слыхал, но не мог этому поверить. Одна из троих ответила, что это правда, на что я возразил, что в военном отношении Германия силы не представляет, а Советский Союз, напротив, обладает атомными и водородными бомбами и одной, направленной на атомную электростанцию ракетой, может парализовать всю Германию.
      
       В этот момент из кустарника высотой в человеческий рост выскочили два молодых парня. Первый подбежал к одной из девушек, схватил её за запястье и объявил себя агентом секретной службы по вопросам шпионажа. Мы говорили об атомных электростанциях. Я вскочил со скамейки и встал между нападавшим и девушкой. "Об атомной электростанциях говорил я, а не студентка." Теперь он обернулся ко мне, осмотрел меня, отпустил девушку и схватил за запястье меня. Как только девушка почувствовала свободу, я ощутил только порхание юбок и волос и вся тройка ринулась прочь как от чумы. Они исчезли в темноте ночи. "Вы арестованы", - были первые слова, обращённые ко мне так называемым секретным агентом. "Откуда вы прибыли и что вы делаете в Сочи? Где вы работаете?", - начал он спрашивать дальше. Затем ему понадобилась моя фамилия. Я сказал "Зигфрид", но фамилию не назвал.
      
       При взгляде на второго парня, стоявшего рядом со мной и несколько сзади, я заметил, что за спиной он, как бы пряча, держит бутылку. Теперь мнимый "секретный агент" требует, чтобы я забрал из гостинничного номера ценные вещи, если хочу освободиться. В этот момент мне стало ясно, что я имею дело с грабителями. "Пошли с нами в милицию", - продолжает первый. При этих словах его компаньон крепко хватает меня за запястье второй руки. Здесь я вырываюсь и раздаю влево и вправо удары ребром ладони, которых они явно не ожидали. Я, пользуясь их растерянностью, бросился к гостиннице. Только там я почувствовал себя в безопасности. Оба типа бесследно исчезли. Но, может быть, грабители в качестве мести за ускользнувшую добычу заявят на меня, как на шпиона по атомным электростанциям? И мне запретят въезд в Советский Союз? Этой ночью спал я плохо, если спал вообще. Мне понадобились дни, чтобы отойти от этого неприятного приключения, оставшегося, впрочем, без последствий.
      
       После войны Советский Союз был страной, которую западный мир боялся, перед которой Западная Германия всё ещё немного дрожала. Несмотря на это, нам было любопытно знать, как выглядит действительность за железным занавесом, и как там живут люди. Если бы русский язык не был столь важен для моей работы в Макс-Планк-Институте, неизвестно, поехал ли бы я в Советский Союз. Во время учёбы на языковых курсах мне бросилось в глаза, что жизнь в Советском Союзе скудна, достойна сожаления и почти безнадёжна. Люди стояли ещё в очередях за продуктами в то время, как мы в Германии жили в условиях никогда до того неизвестного благосостояния. Если бы я не узнал там церкви с их проникновенными малыми и большими хорами и глубоко верующими людьми, притягательная сила страны была бы для меня гораздо меньше. Особую притягательность для меня имели театр и опера. В Москве это был Большой театр, где тогда за небольшие деньги можно было почти всегда достать билет в оперу. Музеи, как Третьяковская галлерея, старые и реставрированные исторические здания, Красная площадь с Кремлём, были всегда мне интересны и остаются такими и сегодня.
      
       Одним из самых больших преступлений советской власти было то, что она отобрала у подрастающего поколения христианскую веру и разрушила множество церквей. Несколько церквей народу оставили, чтобы показать, что отправлению религии не препятствуют. Но большинство было преобразовано в музеи, среди них и в музеи оружия, как во Владимире, в кинофабрики, товарные склады и многое другое. Мрамор из божьих храмов использовали при строительстве самого красивого в мире метро, московского метро, которое во времена Сталина расширялось с особым искусством.
      
       "Господин Нойкирх, Ваш билет!"
      
       Снова и снова я удивлялся русскому народу. Терпение, с которым принимается тяжёлая жизнь, приятная улыбка, пронесенная многими через годы жёсткой жизни. Но проявление радости было редкостью, если вообще было. Лучшим градусником повседневной жизни - тогда в СССР и сейчас в демократической России - были и остались для меня поездки в метро. Там смотрел и смотрю я на людей и про себя провожу исследования. Я осторожно задаю вопрос своему соседу или соседке, на который часто мне отвечают, но далеко не всегда. Иногда завязывается интересный разговор, который однажды даже перешёл в прогулку в прекрасное редколесье в Санкт Петербурге, посещение замка и парка, уютное чаепитие с заключительным просмотром балета в консерватории. Такие встречи в метро, конечно, были исключением.
      
       Незабываемый случай произошёл со мной во время моей первой поездки в Японию в 1970 году. Я ехал через Москву. Во время своего однодневного пребывания в Москве я хотел пойти в Большой театр, но билета достать не смог. В кассе поняли моё разочарование. Я рассказал, что на следующий день должен ехать дальше, в Японию, и с радостью ожидал посещения Большого. "Когда Вы возвращаетесь?", - участливо спросил кассир. "Через месяц". Он показал мне план спектаклей. В день моего возвращения из Японии шёл "Борис Годунов" Мусоргского. Кассир всё записал и попросил меня в день прибытия в Москву сразу же обратиться к нему. Он зарезервировал для меня билет и пожелал счастливого пути.
      
       Четырьмя неделями позже, в последний день поездки я бы с удовольствием послушал оперу в Большом театре. И так как я очень редко не пытаюсь твёрдо исполнить задуманное, то и сейчас направился в кассу театра, даже не приняв всерьёз тогдашнее обещание. Перед кассой толпилась огромная очередь. Я только вознамерился встать в её конце, как впереди раздался голос: "Господин Нойкирх, подойдите, пожалуйста, к кассе, Ваш билет здесь." Я не поверил своим ушам. Все лица обернулись ко мне. У меня сложилось впечатление, что со дня моего отъезда кассир сидел на своём месте и ждал, когда я вернусь. Я выразил своё удивление его надёжностью и сердечную благодарность.
      
       Позднее я ещё не раз посещал Большой и другие театры, где билеты подчас тоже доставались не без приключений, но эта первая встреча у театральной кассы при проезде в Японию и обратно осталась в памяти особо.
      
       Продавались ли и тогда, как сейчас, билеты в Большой по-чёрному, на улице, я не помню, но в любом случае предлагались и мне рубли за западную валюту в тёмных углах и ночью вокруг Красной площади. Но как бы соблазнителен ни был обменный курс, я никогда не рисковал из-за связанных с этим опасностей. Будешь пойман вездесущей милицией - а они, конечно, были в гражданском - то велика была опасность ареста, потери всех денег, немедленной отправки домой с запретом въезда в Советский Союз навсегда.
      
       Свидетелем подобного случая я был однажды после приземления в Москве. Одного молодого немца на таможне проверяли дольше, чем обычно. В тюбике зубной пасты таможенник нашёл несколько рублёвых банкнот, так же умело спрятанных, как и найденных. И из других тюбиков и невинно выглядевших предметов он вытащил кончиками пальцев на белый свет рубли. Потом он обследовал дно, крышку и стенки чемодана. И всюду порхали одни рубли. Таможня не церемонилась долго. Парня отвели в отдельное помещение. Что было с ним дальше, я не знаю, но до меня дошло, что деньги были конфискованы. Обычно в таких случаях следовал длительный допрос и немедленная или более поздняя высылка в Германию с постоянным визовым запретом.
      
       Домашний учитель во Франции
      
       В один прекрасный день мне стало ясно, что, изучая японский и русский языки, я основательно запустил французский, испанский и английский. Я старался найти возможность освежить сначала хотя бы свой французский. Через одну учительницу вальдорфской школы в Вирэ, во Фрайбурге, куда ходил и наш сын, я получил адрес французской семьи, готовой пригласить меня на четыре недели в качестве домашнего учителя для троих своих детей, Томаса, Фанни и Камиллы. У семьи Маршало был прекрасный деревенский дом в Монтье под Лионом. Мне предоставили в нём спокойную комнату с солнечной площадкой перед ней и рабочим столом. Часто ещё поутру, сразу после шести часов я сидел за столом и использовал тишину для работы. Всем троим детям я давал уроки немецкого с максимально возможной свободой, без напряжения, потому что были летние каникулы и мне было ясно, что дети в каникулы с пошли бы охотнее купаться, чем учить иностранный язык. Чтобы примирить 16-летнего Томаса с моим присутствием в качестве учителя из Германии посреди каникул, я с ним по возможности играл в теннис. Это придавало занятиям игривую ноту и доставляло ему удовольствие. Наши совместные спортивные занятия мотивировали его к учёбе.
      
       Обе девочки, Фанни и Камилла, занимались языком с удовольствием, а Камилла очень хорошо освоилась с обучением с помощью искусства. Если было возможно, я исполнял особые желания младшей дочери, Камиллы. Однажды она захотела, чтобы занятия обязательно состоялись на романтической, покрытой соломой и несколько затенённой плакучей ивой крыше курятника. На неё ещё нужно было взобраться по гнилой шаткой лестнице. Камилла была счастлива и наш урок был так хорош и успешен, как никогда до этого, хороший опыт для меня. Она была просто прелестной девочкой со здоровой, сильной волей и большой фантазией, совсем ещё ребёнок, не отвлечённой телевидением от неомрачнённого детства. Семья никогда не давала мне понять в отрицательном смысле, что я немец, царило взаимное внимание и уважение. Однажды к ним в гости приехали три семьи, родственники из Парижа, евреи, среди них трое врачей. И гости были очень вежливы и любезны. Ещё один хороший опыт для меня. Однажды меня пригласили к себе на выходные родители госпожи Маршало, жившие в Лионе, тоже врачи. Они ходили со мной в ресторан и кино. Говорили мы и об истории обеих наших наций, о войне и обоюдных усилиях по преодолению происшедшего в прошлом и созданию новой Европы без самоубийственных войн. Мне была приятна возможность так непринуждённо и свободно говорить с французами о наших странах.
      
       Следующее приглашение поступило от друзей семьи Маршало. Это была семья Менаже, принимавшая участие в моём найме на работу домашним учителем. Эта семья жила в удалённой сельской местности в прекрасном месте, с окружёнными тростником маленькими озёрами, где водились все виды диких уток и птиц. Вокруг их участка паслись скаковые лошади. Был у них и плавательный бассейн. Я наслаждался купанием до позднего вечера, играл с детьми, Камиллой и её подругой, в водный волейбол и другие игры. Благодаря этим приглашениям и контактам с соседями, я получил то, что хотел получить, пребывая во Франции - беседы; мой французский существенно улучшился.
      
       Но так как язык, запущенный в течение нескольких лет, одним четырехнедельным визитом во Францию в достаточной мере не отшлифуешь, я нашёл ещё пару возможностей сделать что-нибудь в пользу своего французского. Французская христианская община в Париже каждый год вывозит своих детей в один-два лагеря в деревне. Я предложил себя для работы на кухне и мытья посуды, при этом проживание и питание были бесплатными. Моё предложение было принято. Хотя я и был там самым старшим, но быстро и хорошо вписался в юное поколение и был без проблем им принят. Дорога шла в Пиренеи, в местность с лугами и высокогорьем, коровами и овцами. Ландшафт был сказочный. Лагерь был расположен на молодёжной туристической базе и резервирован преимущественно для детей, в то время как молодёжь старше 16 лет разбила для себя две палатки. Мы с руководителем лагеря спали в доме.
      
       Французский в этом окружении хотя был и не таким, как язык моих дорогих образованных знакомых и друзей из Лиона, но был бодрым, живым и ясным. Теперь я должен был освежить неправильные французские глаголы, особенно обозначающие движение, ведь дети постоянно перемещаются и поэтому используют больше глаголов движения, чем взрослые, которые, наверное, в своей речи применяют больше абстрактных слов. Когда я даю частные уроки, то прежде всего опрашиваю новых учеников о неправильных глаголах, в английском ли, французском, испанском или русском. Становление же запаса слов идёт лишь потом. В русском языке 20000 неправильных глаголов и выучить их несравненно сложнее, чем в романских языках. Конечно, никто не может овладеть ими всеми, но без знания определённого числа неправильных глаголов не обойтись.
      
       На мне было, таким образом, мытьё посуды. У нас была большая посудомоечная машина, рассчитанная на 100 человек; столько нас и было, детей и взрослых вместе. Машина была далеко не новая, но работу выполняла, если с ней хорошо обращались и уговаривали. Перед механической мойкой нужно было очистить тарелки от остатков еды, всю посуду предварительно ополоснуть в большом баке и разместить в посудных корзинах. Только после всех этих операций мойка проходила без осложнений.
      
       Со мной всегда было множество помощников. Мне доставляло особое удовольствие, если какая-нибудь из девочек начинала про себя напевать французскую мелодию и другая тут же подхватывала вторым голосом. В короткое время вокруг меня образовывался весёлый и счастливый детский хор. У этих детей был репертуар и религиозных песен, и песен следопытов - богатство, для многих других детей сегодня утраченное. Между приёмами пищи я был свободен и нередко участвовал в играх на открытом воздухе и в помещении, в закупках и, конечно, в обсуждении организационных вопросов руководством лагеря. Сопереживание детям в их радостях и заботах было для меня волнительным событием, не менее важным и обогащающим, чем углубление французского языка. После этого лагеря я через два года поработал ещё в одном, в Провансе.
      
       Когда я на велосипеде пересекал Мексику, Центральную и Южную Америку, для меня испанский язык был так же важен, как насущный хлеб. Так я мог понять индейцев в Андах и в городах, с их нуждами и заботами и, может быть, иногда обнадёжить их и придать им мужества. Они много мне рассказывали, и я их внимательно слушал. Но позднее, в Европе, на нашей стороне Пиренеев, не так-то легко было найти применение испанскому, потому что в школах его почти не преподавали. Но всё же мне удавалось освежить его во время посещений вместе с семьёй брата моей жены, Гернота, и его супруги Вероники, владевших отличной усадьбой вблизи Мадрида. Каждому молодому человеку, планирующему поездку за границу, я рекомендую подготовиться к ней в языковом плане. Все принесенные в жертву этому усилия окупятся во время путешествия сторицей. Можно уверенно сказать, что толстый кошелёк заменить хорошие знания языка не может. Под языковой подготовкой я имею в виду, в первую очередь, не быстрое пополнение запаса слов, а систематическое изучение элементарной грамматики. В самой стране для этого уж точно времени не будет. Слова за границей можно быстро подучить в разговоре, но не грамматику. Язык же без фундамента и каркаса подобен музыке с фальшивыми тонами. Языковая подготовка, это, кроме всего, и культурная подготовка к поездке. А с хорошими языковыми и культурными знаниями в рюкзаке открываются двери, которые в ином случае могли бы остаться закрытыми.
      
       Однажды я с полной концентрацией занимался три недели испанским языком в университете Саламанка. О нём я мечтал ещё студентом университета Торонто. Университет Саламанка, основанный в первой половине XIII столетия, один из старейших в Европе. Повод для решения посетить там лекции в качестве гостевого слушателя дал мой сын Бенедикт. Он пел в хоре мальчиков церковного хора фрайбургского собора под руководством господина Хуга. Этот хор совершал турне по Франции и Испании и был даже удостоен чести петь перед испанской королевской четой. Я мог слушать Бенедикта в чудесном кафедральном соборе, когда хор прибыл в Саламанку, и в то же время посещать лекции. Профессора различных испанских университетов, бывавшие до этого гостями Макс-Планк-Института и которых я хорошо знал лично, дали мне рекомендации в Саламанку. Я поддерживал языковый обмен, особенно с испанскими и русскими гостями нашего института, часто у меня дома. Я ведь живу в трёх минутах ходьбы от института, что благоприятно для обеих сторон. Таким образом, между гостями и мной часто завязывались хорошие личные отношения.
      
       Самым лёгким для меня оказалось "держать на плаву" английский, мой второй родной язык, так как мои канадские друзья постоянно приглашали меня, а позднее мою семью, проводить у них отпуск. Одно из самых прекрасных приглаглашений пришло в 1968 году. Только вернулся я из Африки и приступил к работе в библиотеке Макс-Планк-Института, как профессор Дейна Руяр и его жена Харриет пригласили меня летом навестить их на их острове в заливе Джорджия. К письму был приложен билет на самолёт туда и обратно. Профессор Руяр был одним из моих преподавателей французского языка. Студентом я иногда следил за его домом и даже жил в нём, если он долгое время был в Париже. Я провёл в 1968 году четыре недели на острове, который профессор Руяр в 1920 купил всего за 200 канадских долларов.
      
       Шпаргалка от мадам Бальтазар
      
       Я с удовольствием вспоминаю мадам Бальтазар, преподававшую французскую грамматику в университетском колледже Торонто. В 1968 году при посещении Торонто я увиделся с ней снова. Она была парижанка, уже пожилая, серъёзная, несколько строгая и очень пунктуальная. У неё можно было многому поучиться. В первые недели учёбы мне приходилось нелегко. Иногда она ставила мне вопросы, в которых давало о себе знать её предубеждение по отношению к немцам. Что же такого она пережила во время войны? Но удивительно быстро она оставила свой скепсис, и по отношению ко мне он преобразился в очень дружественное расположение. Однажды она даже пригласила меня к себе домой, приготовила чудное французское меню, и, в заключение, мы долго и приветливо беседовали.
      
       Во время этого разговора она сделала небольшое спортивное отступление и спросила меня, знаю ли я слова "икра ноги" и "подколенная впадина" на английском и французском. Конечно, я этого не знал. Она вскользь назвала их мне и заговорила о теннисе, потому что ей было известно, что я играю в теннис.Через четырнадцать дней мы писали тяжёлую экзаменационную работу, составленную профессорами четырёх колледжей. Оба вышеназванных слова были в ней. Хотела мадам Бальтазар мне помочь? Она знала, что её начинающему студенту с его английским из немецкой школы предстоит ещё нелёгкая борьба с языковыми трудностями. Небольшая помощь была мне явно в пользу. Она была как шпаргалка шестикласнику и сохранилась как благодарное воспоминание о мадам Бальтазар.
      
       Ложь об удовольствии от работы в саду
      
       Уже во время обучения в Канаде моим желанием было проучиться год в Кембридже и получить там степень "Мастер". Из Ламбарене я написал в Кембридж и получил сообщение о допуске. Однако в течение африканских лет этот план был отложен, но всегда оставался на виду.
      
       Через много лет мне представилась возможность увидеть Кембридж, хотя и не учиться в нём. Наш десятилетний сын Бенедикт хорошо знал английский, благодаря его изучению с первого класса вальдорфской школы. Нам с женой хотелось, чтобы он мог познать язык и непосредственно в стране. И я, недолго думая, решил в 1988 году поехать в Кембридж и подыскать там для него семью. Но это оказалось сложнее, чем я предполагал. После девяти дней напрасных усилий я пошёл на концерт в Королевский колледж Черч. Здесь в собор вошли четыре пожилые дамы в поисках четырёх мест. Я предложил им своё место, так что они могли сидеть рядом друг с другом. Они с удовольствием приняли предложение. Одна из дам, севшая рядом со мной, ещё раз поблагодарила меня за предупредительность и спросила, откуда я. На ответ: "Из Германии", - она отреагировала очень заинтересованно и рассказала, что её отец, священник, живёт на юге Англии и что немецкие солдаты и офицеры, которые размещаются в его общине по обмену с английскими, посещают его церковь. С некоторыми из них у него сложились дружеские отношения.
      
       Наш разговор зашёл об Альберте Швейцере, о котором она рассказала, что присутствовала при вручении ему звания почётного доктора университета Кембридж. Когда мы прощались у портала собора, дамы пригласили меня на чашку чая на завтра после полудня. Меня привели в чудесный сад, где под плакучей ивой стоял прекрасно накрытый чайный стол с замечательным свежеиспеченным тортом. Во время беседы я заметил по левую от себя сторону высокую дикую траву и спросил: "Есть у вас кто-нибудь, кто косит траву?" "Иногда приходит один старик и немного работает в саду", - был ответ. "Если хотите, я завтра приду и подрежу немного траву. Я люблю работать в саду", - добавил я. Последние слова были неправдой. Я не садовник. Но дамы всё так чудесно устроили, специально для меня испекли торт, что небольшая ложь легко слетела с губ. На следующий день я с самого утра в теннисной униформе приступил к садовым работам. При сборах в Германии я, конечно, думал об игре в теннис, а не о работе в саду.
      
       Дамы явно обрадовались, что наконец-то к саду будут по-настоящему приложены руки. Одна из них время от времени помогала мне и внимательно следила, чтобы при этой большой акции - а работа быстро в неё перешла - цветочные кусты не были перепутаны с сорняками и выдернуты, что при моём незнании очень даже легко могло случиться. Так и проработал я оставшиеся дни в Кембридже в качестве садовника. Естественно, каждый раз в послеполуденное время было достаточно чая с тортом, а вечером - горячая еда во французском стиле, потому что Нона, одна из дам, которая ещё преподавала в университете, 20 лет прожила в Париже и привезла с собой на родину французскую кухню. Одни только беседы на кембриджском английском могли оправдать поездку. И когда мы прощались с Ноной Гратье и Верой Габриэль, это было в мае, я увозил домой трехнедельное приглашение в Кембридж для себя и Бенедикта на конец лета или начало осени.
      
       В сентябре мы с Бенедиктом в условленное время прибыли к Ноне и Вере. После отличного ужина они показали нам нашу квартиру: две совсем маленькие комнатки, в каждой по кровати и столику, всё очень уютно. Бенедикт сразу заявил, что папа должен спать у него в комнате. Он был ещё мечтательным ребёнком и никогда не был так далеко от дома. План пребывания в Кембридже составил, конечно, не он, а его более честолюбивый папа. Бенедикт сел на край кровати и начал плакать, потому что ни в его, ни в моей комнате места для второй кровати не было. Сели и мы с хозяйками и начали думать, что можно сделать. Вдруг Хани, кошка, просунула голову в щель приоткрытой двери, посмотрела на нас, сделала прыжок на кровать Бенедикта и начала громко мурлыкать. Бенедикт повернулся к ней, начал её гладить, прекратил плакать и заулыбался, под конец облегчённо, хотя на глазах его ещё блестели слёзы. Мы вздохнули. Хани, светлокоричневая с белыми пятнами, спасла ситуацию. Мы пожелали Бенедикту спокойной ночи, и он без сопротивления отпустил меня из своей комнаты.
      
       С этого вечера всё пошло отлично. Бенедикт помогал мне в саду, мы совершали велопрогулки в Кембридж и окрестности, где паслись и лошади. Бенедикт получил свой велосипед у Мэри, сестры Веры и Ноны, жившей рядом, а для себя я взял его напрокат, как и в первый приезд в мае. Одна из подруг Ноны предоставила в распоряжение Бенедикта свою виолончель, так что он имел возможность упражняться. Быстро нашлась для него и учительница игры на виолончели. Ещё в мае после воскресной службы я познакомился с ученицей частной школы из Кембриджа и выяснил, есть ли возможность для Бенедикта принять участие в занятиях хотя бы на один день. И сейчас она действительно пригласила его в свою школу. Для меня было, конечно, большой радостью, что ему представилась возможность пойти в школу в Кембридже. Ему это тоже доставило удовольствие. На занятиях по немецкому языку ему позволили прочесть школьникам длинный текст на немецком, за что он получил похвалу.
      
       В это осеннее посещение осуществилось и моё многолетнее желание поучиться в Кембридже, если даже и очень ограниченно. Нона и Вера пригласили меня в Кембридж ещё раз на четыре недели. Так я смог всё-таки прослушать лекции в этом старом, богатом традициями университете. Наших дорогих хозяек мы пригласили на неделю на пешие походы в Шварцвальд и разместили их у наших крестьян в Тоднауберге, что доставило и им много радости.
      
       Альберт-Швейцер-конференция ООН в Нью-Йорке
      
       Весной 1990 года я получил из Нью-Йорка, от Гарольда Э. Робля письмо с просьбой предоставить в распоряжение музея Альберта Швейцера, который как раз строился в Веллингфорде, в штате Коннектикут, фотоснимки из Ламбарене. Я охотно пошёл навстречу этой просьбе. С этой же почтой пришло и приглашение на памятные торжества по случаю 25-ой годовщины со дня смерти доктора из джунглей. Они должны были пройти 23 и 24 августа 1990 в виде двухдневного коллоквиума при Организации Объединённых Наций. Название звучало: "The Relevance of Albert Schweitzer at the Dawn of the 21st Century".58 Коллоквиум проходил в боль-
      
      
      
       0x08 graphic
       58 Значение Альберта Швейцера к началу 21-го столететия
       шом красивом конференц-зале здания ООН с параллельным переводом на многие языки. Он был разделён на четыре серии докладов по четыре доклада до и после полудня в течение двух дней. Серии назывались:
      
       I: Arms Reduction and the Nuclear Threat59
       II: Medicine and Health Care60
       III: Ethics and Human Rights61
       IV: Ecology and the Environment62
      
       Докладчиками были известные политики, деятели медицины, лауреаты Нобелевской премии мира, писатели, борцы за права человека и за сохранение здоровой окружающей среды. По размаху мыслей и поставленным целям конференция была глобальным событием. Доклады касались не специфических областей, а речь шла о жизни сегодня и завтра во всём мире. Из докладов, как минимум, шестнадцати ораторов можно было снова и снова услыхать и прочувствовать, что проблемы, о которых они говорят, ими самими испытаны и пережиты.
      
       Я воспользовался возможностью познакомиться со многими из тех людей, о которых 30 лет назад слышал или читал в Ламбарене, например, с Норманом Казинсом, профессором медицины, автором известной книги "Albert Schweitzer's Mission: Healing and Peace"63. Казинс написал ещё 24 книги. Отрывки из названного произведения я задавал для перевода на английский своим частным ученикам. Альберт Швейцер вместе с Казинсем в течение многих лет переписывались по вопросам ядерных испытаний и атомного вооружения с Эйзенхауэром, Кеннеди, Хрущёвым, Неру, и это только наиболее значительные политики своего времени. На этой серии докладов в Нью-Йорке я встретил и священника Жоржа Н. Маршалла, написавшего об Альберте Швейцере две книги: "Albert Sсhweitzer: A Biography" и "An understanding of Albert Sсhweitzer".
      
       Большой неожиданностью для меня стала встреча с президентом Республики Коста Рика, Оскаром Ариас Санчесом, лауреатом Нобелевской премии мира. Когда он со мной поздоровался, и я ему сказал, как прекрасна его страна, которую я 32 года назад пересёк на велосипеде, и что такие хорошие асфальтированные дороги, как в Коста Рике, из всей Цент-
      
      
       0x08 graphic
       59 Разоружение и ядерная угроза
       60 Медицина и обеспечение здоровья
       61 Этика и права человека
       62 Экология и окружающая среда
       63 Миссия Альберта Швейцера: лечение и мир
       ральной Америки есть только в Панаме, он сначала только усмехнулся, а потом с полным удовлетворением засмеялся в ответ на похвалу.
      
       В Нью-Йорке я встретил и многих старых друзей и знакомых: Рену Швейцер Миллер, дочь Швейцера, доктора Миллера, Христиану Энгельс, одну из внучек Швейцера, доктора Кэчпула и многих других врачей, с которыми я познакомился за годы работы в Ламбарене. Здесь я снова встретился и с лауреатом Нобелевской премии мира Линусом Паулингом, доклад которого содержал послание "We must Work to End War".64 Он был полностью поглощён своими мыслями о мире. После мадам Кюри он единственный, кто получил две Нобелевские премии: первую - по химии.
      
       Принц Альберт фон Лихтенштейн в ходе конференции пригласил семью Швейцер и узкий круг бывших сотрудников на торжественный ланч при ООН. При приветствии он задал мне несколько вопросов, на которые я коротко ответил. Когда я позже благодарил его за приглашение, он попрощался очень дружеским жестом.
      
       Одновременно с приглашением в Нью-Йорк, профессор Курт Леви пригласил меня провести с женой и Бенедиктом четырёхнедельный отпуск в его доме в Торонто, в то время, как он с женой отпуск проводил в своём летнем домике на Лейк Гурон. Четыре года он был моим преподавателем испанского языка, и я никогда не забуду, как в первом семестре меня вызвали к нему на беседу. Он подошёл ко мне очень дружески, хотя был евреем, а я немцем, и не так уж много времени прошло после войны. Всё время учёбы между нами сохранялись прекрасные отношения, перешедшие после завершения образования в крепкую дружбу.
      
       В Торонто моя жена, Бенедикт и я провели много чудесных часов вместе с друзьями и знакомыми, которые приглашали нас в свои коттеджи на сказочных озёрах. Но об одном плавании на каноэ я вспоминаю с некоторым ужасом. Мы, госпожа Ахтерлони и я, отплыли при сияющем солнце от коттеджа, чтобы посмотреть на бобров и их норы. Только мы подошли и увидели первых бобров, налетела буря и ветер начал хлестать в каноэ воду, которую мы с гигантским трудом, балансируя в лодке, едва успевали вычерпывать. Почти не имея опыта управления каноэ в сложных ситуациях, я должен был применить всю силу и осторожность, чтобы неловким движением не увеличить опасность. За несколько лет до этого я
      
       0x08 graphic
       64 " Мы должны работать, чтобы покончить с войной."
      
       также был приглашён в коттедж на острове, тогда во время плавания на каноэ лодка набрала воды и перевернулась. В тот раз я далеко не добровольно искупался, но всё же сумел догнать лодку, удержаться на ней и вытащить её на берег.
      
       Курт Леви посетил нас во Фрайбурге, где профессор Кюрцингер, директор библиотеки моего института, сообщил гостю через Общество Макса Планка важную информацию о судьбе одного из членов его семьи. Он работал, как учёный, в Обществе Кайзера Вильгельма и пал жертвой расовой политики третьего рейха. Человеческое величие Курта Леви для меня ещё и в том, что он никогда при мне не выражал жалоб по поводу тяжёлой судьбы своей семьи, ни тогда, когда был моим преподавателем, ни в более поздние времена.
      
       Опасное озорство
      
       Каждый раз, бывая в Канаде, я навещаю и Фриса Филлипса. Один из моих профессоров французского языка, Роберт Финч, известный канадский поэт и художник, под режиссурой которого я в первом семестре сыграл во французской театральной постановке "Туркарэ" Лесажа и позже во "Мнимом больном" Мольера, попросил директора гимназии Филлипса взять надо мной опеку по английскому языку и литературе, особенно при подготовке рефератов и экзаменов. Директор Филлипс и его сестра Норма пригласили меня жить у них и сделали всё, чтобы я был свободен и мог целиком сконцентрироваться на учёбе. У меня была комната, я мог закрыть дверь и учить, мог в любой момент обратиться с вопросом к хозяину, он охотно помогал мне. На выходные дни мы часто уходили на моторной лодке к острову на озере Онтарио, которое, так сказать, окружало город. На острове у Фриса и Нормы был летний домик в английском стиле, то есть с красивой уютной верандой перед ним. В субботу обычно всегда была какая-нибудь работа там и сям, но по воскресеньям отдыхали. Уже одни постоянные беседы во время работы были для меня уроками английского, которые из учебников в университете не почерпнёшь. Фрис Филлипс навестил нас во Фрайбурге и даже жил у нас неделю. Среди прочего, мы совершали экскурсии в Шварцвальд. Чаще всего мы вспоминаем пешеходный переход от Фельдберга в Шауинсланд. Но вместо того, чтобы удовлетвориться этим чудесным переходом, я предложил, уж если мы так далеко зашли - переход продолжался уже шесть часов - пройти ещё вниз пешком и оставшуюся часть пути, это значит от Шауинсланда (высота 1300 м) до Фрайбурга. Ещё два с половиной часа лёгкой дороги вниз вместо пятнадцатиминутного спуска канатной дорогой. Спуск - это оказалось слишком много для нашего гостя, несколькими годами старше меня и вообще не привыкшего к дороге "вверх-вниз", о чём я не подумал. Позже мы вместе посмеялись над этим насильственным маршем.
      
       Одним летом у нас в гостях был и профессор Стэг, мой бывший преподаватель испанского, с женой. Оба были большими любителями пеших походов, и с моей женой вволю походили по Шварцвальду. Для них он был просто пешеходным раем и не только из-за своей красоты, но и потому, что всюду были указатели пути, не позволявшие заблудиться. К сожалению, я не мог быть с ними, потому что в это время был на языковых курсах в Москве.
      
       Канадские леса тоже очень красивы, но там почти нет указателей на дорогах и опасность заблудиться очень велика. Кроме того, всегда есть опасность, в зависимости от местности, встречи с серым медведем. Я вспоминаю один поход в канадских Скалистых горах, который мы, молодые официанты и несколько горничных из "Замка на озере Луизы", предприняли со знатоком местности. Мы отошли совсем недалеко, когда я увидел чудные растения, а с пригорка, на котором мы сделали короткий привал, - лежащее в глубине волшебное озеро. Я немного задержался и, потеряв контакт с группой, начал кричать, но никто не слышал меня, как и я не слышал криков группы. Мне не оставалось ничего другого, как попытаться пойти вслед за группой и найти её. Здесь и там пролегали короткие тропы и протоптанные зверями следы, по которым можно было идти. Мной овладело неприятное чувство страха при мысли о возможной встрече с медведем гризли. Серый медведь, мы все это знали, опасен и нападает безо всяких оснований. Кроме того, от него не убежишь, так он быстр, много быстрее человека, каким бы тяжёлым он не выглядел.
       Несмотря на это, я меньше думал о серых медведях, чем об обратном пути в отель. Мысль, заблудиться в этих бесконечных лесах, повергла меня почти в панику. При дальнейшем продвижении по, к счастью, проложенной звериной тропе я услышал первый зов своей группы. Они, очевидно, заметили моё отсутствие. Через какое-то время мы, перекликаясь, с облегчением встретились. При возвращении в направлении отеля, когда мы были на твёрдой дороге и группа шла вразброд, я опять отклонился и увидел чудно расположенную маленькую лесную луговину.
       Когда я вынимал свой фотоаппарат, чтобы сделать снимок, из-за куста вышел большой бурый медведь. Бурые медведи, в противоположность серым, не опасны. Я спокойно остаюсь на месте, метрах в четырёх - пяти от него. Он ко мне не поворачивается, а неторопливо топает дальше. Даже фотографирование не мешает ему. Здесь я созорничал. Шаг в сторону для того, чтобы сделать ещё лучший снимок. Но вдруг шерсть на спине медведя встаёт дыбом. Это обозначает опасность. Шаг за шагом я отступаю назад и одновременно замечаю, что за матерью следуют два медвежонка. Такая медведица шуток не понимает. Важно только не делать резких движений и быстрых шагов. Так мы и разошлись друг с другом, тихо и мирно. После того, как я понял опасность, никаких снимков, конечно, больше не делал.
      
       Пятнадцать тысяч километров поездом
      
       Календарь показывает сентябрь 2002 года. Двенадцать лет я не был в Канаде, с некоторыми дорогими мне людьми, так много для меня значившими, я мог попрощаться только в мыслях. Вдруг мне представилась возможность посетить ещё раз друзей, в особенности самых старших. Полёт 22 сентября 2002 года состоялся в тот же день, в который 50 лет назад состоялось моё зачисление на филологический факультет Университета Торонто. Самолёт приземлился в Монреале. Там живёт школьный товарищ, Ганс Шуц, с женой Магеллой. Дома во Фрайбурге мы жили по соседству, часто вместе играли, особенно в медицинбол, бегали вместе в Шварцвальде на лыжах. Однажды дома мы попрощались со словами: "Пойдём кататься на лыжах на Шауинсланд". Поднявшись наверх, мы как бы попали в объятия страстного желания путешествий и около двух с половиной часов ехали до Тоднауберга, чудной деревни, лежащей в стороне от дорог, в которой родители и мы, дети, уже много лет проводили летний отпуск в семье Штиффатер. Снег был идеальный, сияло солнце. Мы были счастливы и не заметили, как постепенно стало темнеть. Ехать домой было уже поздно. Мы пошли к госпоже Штиффатер, это было в районе Рютте, и спросили, можно ли переночевать в соломе. Она разрешила, но с вопросом: "А вы, часом, не курите?". Мы, конечно, не курили, но понимали её опасения и осторожность. Я уже засыпал, когда мне пришло в голову, что наши родители могут беспокоиться, где мы, так как мы намеревались ехать на Шауинсланд только днём. Я растолкал Ганси, и мы пошли к крестьянам обсудить наши сомнения. Роскоши телефона ещё много лет после войны не знал не только крестьянский дом, но часто не было его и в городском. У нас дома тоже его не было. Крестьянка приняла наши заботы не так трагически, и родители, как позже выяснилось, тоже не слишком, но в полицию Тоднауберга все же сообщили, в связи с чем на следующее утро пришли к крестьянке о нас спрашивать.
      
       И вот мы видимся снова, в Канаде, я знакомлюсь с его женой, мы предприняли отличные автовыезды за город, посетили пасечника, друга Ганси и Магеллы, владельца бесчисленных пчелиных семей. Он возит улья на грузовиках в различные благоприятные для роения места и собирает в год тонны лесного и полевого мёда.
      
       В Монреале началось мое путешествие Канада - США на поезде. Оно должно было продолжаться семь недель, путь длиной 15000 километров. В Канаде я ехал железнодорожной компанией VIA, а в США - Amtrak. Оба билета были заказаны в Германии с остановками в городах, где жили друзья. Длительность остановок в городах была точно обозначена на билете. Для Канады билет на отрезок от Торонто до Ванкувера, около 4000 километров, был только в спальный вагон, и на этот путь в стоимость билета включалось трёхразовое питание в вагон-ресторане. Таким образом, единственный раз в жизни я завтракал, обедал и ужинал в вагон-ресторане целых четыре дня.
      
       VIA переняла CPR, мою бывшую железнодорожную компанию - Канадскую Тихоокеанскую линию, - ту самую CPR, в которой я несколько лет во время учёбы работал официантом. Я беседовал с нынешними официантами и рассказал им о том, как было 50 лет назад, как мы по утрам разжигали древесным углём огонь в кухонной печи и как задувал его ветер, а гости с нетерпением ожидали свой утренний кофе. У нас тогда не было такого современного кухонного оборудования, как в этом поезде, но зато были посеребрённые столовые приборы. Но с развитием туризма CPR не смогла сохранить этот изысканный стиль, потому что многие туристы находили наборы такими красивыми, что, при возможности, брали их домой в качестве сувениров. В "Замке на озере Луизы" в Скалистых горах мы посеребрённые молочные и кофейные кувшинчики метили номерами. Мы, официанты, отвечали за то, чтобы каждый предмет возвращался на кухню.
      
       Это путешествие прерывалось в Торонто, Ванкувере, Вистлере, Ванкувер-Айленде, Сиэтле, Лос Анжелесе, Сент-Луисе на Миссиссипи, Чикаго и Питтсбурге. Нью-Йорк был конечным пунктом. Главной же целью был Торонто, где жили многочисленные друзья студенческих времён. Я жил у Джона и Сузаны Риддель. Джон - сын Кей Риддель, которая в своё время знакомила нас, студентов первого семестра, с самим университетом и всеми формальностями. Потом Кей приглашала меня по праздничным поводам и лично и бывала очень довольна, когда мы с её сыном, много младше меня, играли на флейтах. Эти личные контакты и отношения очень помогли мне при изучении английского языка, и мне всегда везло быть в тех кругах, в которых говорили на хорошем английском. Джон Риддель - писатель и издатель. Они с Сузаной несколько раз были у нас во Фрайбурге и , когда он в Германии, то говорит только на немецком. Он год учился в Германии и очень интересуется нашей страной. Что касается немецкого языка, то здесь его память просто феноменальна.
      
       Его мать Кей живёт в доме для пожилых людей в центре Торонто в чудесной двухкомнатной квартире с небольшой кухней. После приветствий мы лифтом спустились вниз, чтобы совершить небольшую прогулку. Кей уже 95 лет, но она ещё хорошо ходит. Она забыла свою палку, поэтому взяла мою руку, весело зацепилась за неё и, сияя, сказала: "Siegfried, your arm is much better than a stick!"65
      
       Посещение взрослых детей
      
       Другая очень уважаемая мною дама, которую я навестил в доме для престарелых, была мадам Жолия, жена профессора Ойгена Жолия, одного из моих тогдашних преподавателей французского. Я поражался глубине его знаний, которые он с большим успехом передавал нам. По случаю я мог заработать немного денег, если у него в доме, например, предстояли малярные работы. Он знал бесчисленное множество английских и французских пословиц, хороших и остроумных шуток, которые с большим талантом рассказчика выдавал всегда в подходящий момент. Язык его жены был полон красочных выражений, запас слов - богат. От этой замечательной супружеской пары я получил много полезных для жизни знаний.
      
       Затем пришло захватывающее приглашение от трёх моих "бэби", сегодня уже двух достойных отцов семейств и матери двух взрослых детей. Но кому бы из своих друзей Ахтерлони-дети меня не представляли, всегда вели речь о своей "няньке". И не раз посмеялись мы, вспоминая весёлые ситуации. Был тёплый осенний вечер, и я спросил троих моих бывших питомцев, Дэвида, врача, Тома, экономического эксперта и Джейн, учительницу музыки: "You know, I cannot remember having ever had any trouble with you kids when I looked after you while your parents were away."66 Дэвид ответил совершенно спонтанно: "Well, Siegfried, you were so tall and we were so small, we were just afraid of you."67 Взрыв смеха. Мэри, жена Тома, накрыла отличный стол, и я провёл чудесный вечер с тремя семьями Ахтерлони, шестеро детей которых были уже тоже взрослыми.
      
       Среди многих событий, пережитых мной вместе с Томом и Дэвидом в Германии, посещение Томом Фрайбурга было особенным. Была зима, пошёл снег. На Шауинсланде лежал глубокий пушистый снег. Для катания на лыжах почти не было времени, и мы просто поднялись вверх подвесной
      
      
      
      
       0x08 graphic
       65 "Зигфрид, твоя рука намного лучше палки!"
       66 "Вы знаете, я не могу припомнить, чтобы когда-нибудь, когда родителей не было дома, вы
       доставили мне огорчение."
       67 "Ну, Зигфрид, ты был такой большой, а мы такие маленькие, мы просто тебя боялись."
       канатной дорогой, чтобы насладиться свежим воздухом и горами. Вверху, на площадке перед станцией канатной дороги, мы встретили четырёх пожилых дам, явно замёрзших и несколько потеряно глядевших на такое количество снега. На наш вопрос, не сбились ли они с пути, последовал несколько неуверенный ответ: "No, but we wonder why we have come up here into this snow."68 Четыре англичанки - это мы поняли с первых слов - абсолютно потерялись здесь наверху, среди почти метрового снега.
      
       Том и я решили привести четырёх лондонских дам к гостиннице "Хальде" и пригласить их там на чашку чая с куском шварцвальдского вишнёвого торта. Наши англичанки смело пробивались через снег. Сейчас у них была цель, они расцвели. Хорошо для них было и то, что они могли с нами говорить на английском. Когда мы достигли отеля с его красивым залом в шварцвальдском стиле, то попали в тёплую, приятную атмосферу. Чаепитие прошло очень уютно, мы беседовали об Англии, Канаде и Германии. После спуска последним рейсом канатки мы ещё выпили на прощание чаю у меня дома и проводили их в гостинницу. На следующий день они отбыли в Лондон.
      
       Но вернёмся в действительность 2002 года: после прекрасного вечера, проведенного в большой семье Ахтерлони, Дэвид и его жена Донна, оба врачи, отвезли меня на машине в свой дом на Смок Лейк на севере Торонто. Лучшее время года они проводили в своём летнем доме, стоявшем прямо у озера, тогда как зимой, при сложных дорожных условиях, жили в городе. Двухэтажный дом на озере, с громадной верандой, выходящей в его сторону, весь из дерева, выглядел изнутри прекрасно в архитектурном плане и был очень удачно расположен. Моя комната выходила тоже на озеро, откуда постоянно доносились звуки развевающихся крыльев и хлопанье уток по воде. На следующий день, прогуливаясь с Дэвидом, а мог полюбоваться архитектурой многих прекрасных вилл, отдельно стоявших у воды или в гуще леса. Один из друзей Дэвида, господин Хайденрайх, живший на вилле в течение всего года, пригласил нас на чай и прогулку по лесу под своим руководством. Без знатока местности это было бы неразумно или попросту глупо. Лес непроходим, часто топи делают хождение опасным. Легко можно заблудиться.
       Наш проводник рассказывал нам о различных деревьях, растениях, следах зверей и возможных трясинах. Мы услышали многое о жизни среди природы, о хорошем, но и о трудностях замкнутости зимой, когда все до-
      
      
       0x08 graphic
      
       68 "Нет, но мы задаём себе вопрос, почему мы забрались в этот снег."
      
       роги занесены снегом, и ни один врач не может туда добраться на машине.
      
       На следующий день Дэвид отвёз меня к матери обеих девочек, Пэм и Сузаны, за которыми я присматривал студентом в Торонто, когда жил в семье Ахтерлони. Миссис Мор, далеко за 80, была очень обрадована моим визитом, и я с удовольствием снова вошёл в красивый дом с непринуждённой атмосферой, в котором я бывал ещё студентом. Самое большое удовольствие я получил, войдя ещё раз в ту комнату, в которой 50 лет назад меня атаковали подушками две прелестные пятилетние девчушки, за которыми я в этот вечер должен был присмотреть. Миссис Мор испекла печенье и заварила чай. Была великолепная обстановка. Позже пришла Пэм, одна из "бэби". Сейчас у неё самой двое детей, встреча была очень сердечной. Она с благодарностью вспомнила предрождественский календарь с 24-мя открывающимися окошечками и картинками для детей в них, который прислала детям моя мама в 1958 году, к тому времени, когда я был уже на Аляске. Мы вспоминали ещё долго, и о том также, как я катал обеих на своём велосипеде, посадив одну на раму, а вторую на багажник. Вторая девочка, Сузан, прийти, к сожалению, не могла, так как не жила в Торонто.
      
       Воскресная роза
      
       После кофе я нанёс ещё один богатый воспоминаниями визит - Марухе Джекмен. 50 лет назад, когда мы познакомлись на первой репетиции испанской постановки в университете, её звали Маруха Данкен. Я почитал её. Она принадлежала к одной из самых уважаемых семей города, о чём я тогда не знал. Отец стоял во главе одного из самых больших индустриальных предприятий Канады, "Массей Харрис", производившего в Северной Америке сельскохозяйственные машины. Миссис Дункан была известной актрисой, она работала с Гарсия Лоркой, одним из великих испанских поэтов.
      
       Мой первый визит состоялся тогда в одно из воскресений после службы. Это была лютеранская церковь, и я проводил там занятия с конфирмантами. Когда я с розой появился на велосипеде перед роскошной, с большим садом и плавательным бассейном, виллой семьи Данкен, то почувствовал себя несколько неуверенно, особенно в своём скромном костюме, который мне подарил преподаватель французского профессор Финч для роли доктора в пьесе Мольера "Мнимый больной". Набравшись мужества, я позвонил. Мистер Данкен был джентельмен с осанкой и вежливостью, его жена красива и аристократична. Понимание искусства было написано у неё на лице. Фойе было со вкусом обставлено изысканной мебелью и украшено картинами. Здесь на переднем плане стояло не богатство, а вкус и искусство. Маруха вышла ко мне с дружеской улыбкой, и мы беседовали в фойе. Сердечный приём и вся атмосфера дома были для меня подарком. С того дня по воскресеньям, после занятий с конфирмантами я время от времени приезжал к Марухе, и всегда с одной розой. Однажды семья пригласила меня к обеду и плаванию. Посещения всегда состоялись в фойе. Со временем торговец цветами привык к клиенту, всегда покупавшему только одну розу - one-rose-сustomer - и всегда в одно и то же время. Когда он видел меня издали, то поднимал палец и произносил: "уан", и я отвечал поднятым пальцем: "уан". Он знал, что я студент, и иногда даже дарил мне вторую, меньшую. Я был у него если не самым прибыльным, то уж точно одним из самых регулярных клиентов.
      
       Один раз, только я поставил велосипед и вручил розу, как на дорогой машине подъехал молодой человек и подарил Марухе громадный букет роз. Моя на этом фоне смотрелась скромно. С тех пор я часто задавался вопросом, кто бы это мог быть. Сейчас, через 50 лет, я спросил об этом Маруху. "No idea, I cannot remember at all neither the young man nor the roses. But I very well remember the many Sundays, when you, Siegfried, brought me a rose."69
      
       Я очень мало знал Маруху, несмотря на многие визиты. Мы общались перед репетициями, во время пауз и коротких визитов по воскресеньям. Но однажды друзья рассказали мне, что Маруха до семестра перед государственным экзаменом вела социальную работу в беднейших кварталах портового города Нью Хейвен, в Коннектикуте, в тамошнем Гарлеме. Она приезжала одна к матерям и забирала их детей в свою квартиру. Я не мог в это поверить. Такая прелестная девушка, из такой благополучной семьи и работает в чёрном квартале Нью Хейвена. Позже она написала мне из Лурде, места французского паломничества, города у подножья Пиренеев, где она принимала больных у знаменитого целебного источника. В то время она со своей сестрой Розой Марией навестила мою маму во Фрайбурге. Мама с восторгом и удивлением написала мне в Ламбарене, как приветливы были обе юные дамы и какие маленькие чемоданы были у них. Они не чванились; какую бы одежду они не носили, всё было красиво, со вкусом и скромно. Пришло время прощаться. Маруху отвозили на концерт, и я поехал с ней в город. В машине она при-
      
      
      
       0x08 graphic
       69 "Понятия не имею, не могу вспомнить ни молодого человека, ни роз. Но я очень хорошо помню
       многие воскресенья, когда ты, Зигфрид, приносил мне одну розу."
       гласила меня посетить ферму, которую недавно купил её муж, Генри Джекман, Lieutenant Governor70 Онтарио. К сожалению, я не смог принять это замечательное предложение, так как на следующее утро мой поезд уходил на Ванкувер.
      
       Поездка на лыжный курорт Вистлер
      
       Поездка через Садбери, Виннипег, Калгари в Ванкувер длится около четырёх дней. Было начало октября, и цвета листьев и деревьев были сказочными. Бесчисленные озёра с большими и малыми островами придавали ландшафту выражение тишины и покоя. В поезде было много вагонов с панорамными окнами, и можно было всегда полюбоваться природой. То, что вагон-ресторан со всеми его трапезами был включён в цену билета, я вскоре оценил, как благо, потому что так можно было три раза в день вкушать отличную еду за прекрасно накрытым столом, не думая при этом о ценах и портмоне. Это был прекрасный отдых.
      
       Выяснилось, что в самом начале пути стюард усадил меня за стол вместе с очень приятной канадской супружеской парой, господами Мэрфи. Мы очень скоро перешли к оживлённому разговору о целях своих поездок. Они как раз возвращались из четырёхнедельного отпуска на восточном побережье, рассказывали об увиденном. Когда господин Мэрфи услышал, что я был в Ламбарене, весь его интерес сконцентриривался на Альберте Швейцере. И в тот же день они оба, Майк Мэрфи и Диана, пригласили меня в Данкен, на Ванкувер Айленд. В последующие дни они повторили приглашение, они действительно сделали его серъёзно. Майк интересовался моим велотуром через Северную, Центральную и Южную Америку и, давая в вечер прибытия в Ванкувер свой адрес и телефон, добавил, что есть ещё много о чём рассказать, да и показать он хочет кое-что тоже.
      
       Это предложение неожиданным образом вписалось в план моей поездки, потому что незадолго до отъезда из Германии три приглашения в Ванкувере были отменены. Кис Спайсер, мой друг по учёбе и теннису из Торонто, впоследствии председатель радио и телевидения Канады, переехал в Париж, где руководит Университетом мира. Наш сосед доктор Лёффлер, профессор университета Ванкувер, перед моим отъездом неожи-
      
      
      
      
       0x08 graphic
       70 Вице-губернатор
       данно умер. А третий друг, один из сотрудников по Ламбарене, который совсем недавно был у меня в гостях во Фрайбурге, потерял свою жену, француженку, и находился как раз во Франции. Этот вакуум, образовавшийся в Ванкувере, и мог быть заполнен новыми канадскими знакомыми.
      
       Но перед этим я хотел посетить поблизости от Вистлера дочь Дэвида Ахтерлони. Я знал Жанет ещё ребёнком по посещению Канады в 1990 году и позже, но с тех пор её не видел. Она и её муж Джим, архитектор, сердечно меня пригласили, когда услыхали, что я еду в Ванкувер. Вистлер - это эксклюзивный лыжный курорт с красивейшими домами. Там нет высотных строений. Многие дома построены целиком из дерева, у каждого свой собственный архитектурный стиль, часто для строительства используются искусно отделанные брёвна.
      
       Автобус компании "Грейхаунд" довёз меня из Ванкувера в Вистлер, откуда Жанет, работающая в тех местах, должна была забрать меня через два часа. Но в Вистлере автобусная линия камеры хранения не имела. Так я и стоял со всем своим багажом на улице, не имея свободы перемещения. Сияло солнце, посёлок живописно расстилался перед моими глазами, окружённый по-осеннему окрашенными деревьями и высокими горами, и просто приглашал к фотосъёмке. Во всех магазинах, куда я обращался с просьбой оставить багаж, мне отказывали. Я увидел отель "Холидей Инн". Юная служащая отеля при виде меня подумала, что мне нужен номер. Невзирая на то, что я просил только оставить на два часа свои вещи, чтобы иметь возможность фотографировать, он посмотрела на меня с неизменной приветливостью и выполнила мою просьбу. Я никогда не забуду, как эта обаятельная девушка с таким пониманием и готовностью помочь освободила меня от тяжёлого багажа.
      
       После многочисленных и интересных снимков Вистлера, точно в назначенное время приехала за мной Жанет Ахтерлони. По пути мы останавливались у различных магазинов и у банка. Это было именно то, что мне в путешествиях особенно интересно: высмотреть себе что-нибудь в маленьких магазинчиках, таких как здесь в горах. Там можно открыть вещи, которых не увидишь ни в городе, ни в каком-нибудь супермаркте. Дома у неё меня приветствовала гигантская чёрная собака, которая меня сразу приняла, в доме был Джим с друзьями, с которыми я тоже познакомился. Был прекрасный ужин в деревенском стиле и очень много рассказов. Жанет в своей местности работает в области защиты окружающей среды и водоснабжения, Джим - как свободный архитектор. Поблизости он строит новый собственный дом. Жанет и Джим поженились незадолго до моего приезда. Они хотели бы ещё многое повидать, попутешествовать и я должен был рассказать им об Аляске, Южной Америке, Африке.
       В первой половине следующего дня, так как Жанет и Джим ушли очень рано, я пошёл один к реке, чтобы посмотреть на лососей. Только местами дорогу туда указывали участки протоптанной тропы. Но направление угадывалось по шуму воды. Картина вдруг открывшейся передо мной реки была грандиозна: ровная, с отдельными чудесно сформированными и скруглёнными гигантскими и с бесчисленными небольшими плоскими камнями на дне. Сбоку ложе было ограничено высокой скальной стеной с отдельными маленькими деревцами, тут и там нашедшими питательную почву. Они сияли самыми красивыми красными и жёлтыми осенними красками. В воде плавали большие и красивые лососи, их оживлённое движение я хорошо видел на мелководье. Когда я вечером рассказал своим хозяевам, что видел лососей, они всплеснули руками. Именно там есть медведи, они ведь большие любители лососей.
      
       Друзья из вагона-ресторана
      
       На следующий день я попрощался и снова автобусом "Грейхаунд" двинулся в сторону Ванкувера. Ещё перед городом я пересел на паром до Ванкувер Айленда. Там меня ждали мои новые друзья из поезда, Майк и Диана Мэрфю со своим сыном Шауном и его другом Паулем. Это была очень сердечная встреча. Их микроавтобусом мы поехали в Данкен. По дороге сделали остановку, чтобы перекусить в тайваньском ресторане. Майк и Диана предоставили мне прекрасную комнату и наказали чувствовать себя как дома, что я с удовольствием и делал.
       На следующее утро, после пышного завтрака, супруги Мэрфи повезли меня уже на другом пароме, доставившем нас на красивый маленький остров с пёстрым базаром, где свои произведения предлагали художники. Атмосфера на рынке была особо впечатляющей, благодаря многообразию осенних красок листьев больших и малых деревьев на рыночной площади. На следующий день мы поехали в Викторию и осмотрели город с его гаванью. Виктория сказочно красиво лежит на берегу Тихого океана. На обратном пути мы долго гуляли вдоль берега. На второй день мы повезли в школу в Викторию девочку, которая в выходные дни также гостила у них. Остаток дня мы посвятили ещё раз осмотру города и гавани с живописно лежащими перед ней островами и вернулись домой лишь поздним вечером.
       На третий день я сделал много фотографий окрестностей, писал письма и вместе с Дианой собирал в саду вялые листья. На следующее утро Майк и Диана привезли меня в Викторию, откуда я паромом переехал в Ванкувер. На пароме я обнаружил в своём багаже полдник для поезда, состоявший не только из хлеба: там была редиска, томаты, кексы, шоколад и напитки. Да, Ванкувер Айленд был как сказка. Из Ванкувера поезд довёз меня до Сиэттла, где я с поезда VIA пересел на Amtrak, это уже американские железные дороги.
      
       В гостях у дочери Альберта Швейцера
      
       Поезд задерживался с отправкой. Выглядело так, что в Лос Анжелес мы прибудем не в 10 вечера, а около полуночи. И здесь меня ждал сюрприз. На моё озабоченное замечание, что меня ждёт пожилая дама, проводница с понимающим прищуром вынула из своего кармана телефон, спросила номер, и переговорила с ней. Это был разговор на расстоянии свыше 2000 километров. Я поблагодарил услужливую проводницу, а прибыли мы действительно только в полночь. Перед отъездом в Канаду и США я встретил Рену Швейцер Миллер, дочь Альберта Швейцера, на торжествах в честь её отца в Гюнсбахе и получил у неё точную информацию о такси, потому что многие американцы больше не забирают ночью с вокзала своих родственников и друзей и не позволяют забирать себя. Слишком опасно, сказала Рена. Пришлось мне ехать 50 километров до Пэсифик Пэлисадес на такси, которое, несмотря на точное описание дороги, три раза сбивалось с пути, так что пришлось каждый раз звонить Рене с просьбой о справке. Ничего удивительного, Лос Анжелес ведь тянется на 120 километров в длину.
       Когда такси поднялось на гору, где дорога кончалась, в кромешной тьме - было уже, впрочем, около часа ночи - с карманными фонариками стояли Рена, её зять Стив Энгель и Сэнди, дочь Христианы. Они показали путь до дома по своей частной дороге. Христиана, дочь Рены Швейцер, была ещё в концертном турне по Европе и записывала компакт-диски в Праге. Пробуждение на следующий день было для меня полным неожиданностей. Чудесный дом на склоне горы с видом на море. Одновременно виден бассейн с трамплином для прыжков, что было для меня особо привлекательно. Был октябрь, но холодно не было. Так, как здесь, я ещё никогда не использовал бассейн для плавания. В саду, кроме многообразия цветов, были фиговые, апельсиновые и лимонные деревья. Стив сдаёт дома и квартиры, поддерживает их в нужном состоянии и заботится о порядке на своих участках. Это нелёгкая работа, но она ему нравится, и он всегда весел.
      
       С Реной, конечно, было что вспомнить о Ламбарене, о старом и новом. Госпожа Швейцер Миллер всё ещё принимает участие в ежегодных собраниях международного Общества Альберта Швейцера в Гюнсбахе. Каждый день она приглашала меня к обеду и на кофе. При этом мы много беседовали. Уже на второй день Стив взял меня с собой на велосипедную прогулку вдоль берега. В Лос Анжелесе есть 35-километровая дорожка, главным образом, для джоггинга, велосипедов и роликов. Мы долго гуляли по променаду, где выставляли работы художники и показывали свои таланты юные акробаты. В один из дней Сэнди пошла со мной в знаменитый музей Гетти. Он стоит на возвышении и, с точки зрения архитектуры и внешнего вида, очень красив и интересен, окружен великолепным садом с цветами и зелёными полянами. В нём хранятся многие сокровища искусств. В Пэсифик Пэлисадес я жил в эксклюзивном жилом районе.
      
       Когда на следующий день после моего приезда вернулась Христиана, радость встречи была велика. Наше знакомство длится с 1959 года, ещё со времён Ламбарене, куда Христиана во время каникул часто приезжала студенткой медицинского факультета к своему деду, чтобы помочь в его никогда не кончавшейся работе. Меня ещё тогда впечатляло, с какой самоотверженностью, радостью и любовью она осматривала пациентов.
      
       В один из следующих вечеров мы, вместе с другими гостями, были приглашены на праздничный ужин в Беверли Хиллз к матери и сестре Стива. Мать праздновала свой день рождения. Что мне всегда интересно при таких приглашениях - это устройство и архитектура красивого дома. Беседа была очень оживлённой. Когда я прощался с Лос Анжелесом, то вспомнил, как 44 года назад проезжал через этот город на велосипеде по пути в Южную Америку.
      
       Отсюда направление моей поездки изменилось. Новое направление - на восток. Следующая остановка была в Сент-Луисе на Миссисипи. Там меня ждали профессор Теодор Фердинанд и его жена Кэролайн. Господина Фердинанда я знаю много лет по Макс-Планк-Институту, а его жену - по её посещению Фрайбурга. Мы тогда быстро подружились, и при его приездах в Макс-Планк-Институт в прошлые годы он часто заглядывал к нам. Сейчас мы вместе осматривали Сент-Луис, важный торговый и промышленный центр, провели добрый час у Миссисипи и затем поехали в Карбондейл, где Тэд и Кэролайн жили со своими тремя собаками. Однажды они взяли собак у друзей для ухода, но их так больше и не забрали. Меня все три на удивление признали сразу с момента знакомства при приезде. Даже если я посреди ночи шёл из своей нижней комнаты наверх и осторожно переступал через большую чёрную собаку, которая ночью всегда лежала поперёк на нижней лестничной площадке, она не лаяла, а виляла своим хвостом, что означало, что я могу проходить.
      
       Уже на следующий день Тэд вытащил из сарая велосипед и нарисовал мне план проезда к озеру. Не успел я сесть в седло, как примчались собаки и начали со всех сторон на меня прыгать. Потом они понеслись вперёд, как будто хотели показать мне дорогу. Озеро чудесно расположилось под осенним солнцем в конце сельской дороги. На обратном пути, несмотря на план, я заблудился из-за небольших отклонений на лесные и полевые дороги. Что-нибудь интересное находилось всюду: деревянный дом с оградой, внутри которой паслись красивые лошади, или живописная лесная чаща с по-осеннему сказочно расцвеченными лиственными деревьями, или совсем спрятавшееся в лесу маленькое озерцо.
      
       В конце концов я настолько сбился с пути, что вынужден был спросить дорогу у автомобилиста. Он отослал меня к пожарной станции, которая случайно оказалась неподалёку. Пожарники моментально нашли адрес и нарисовали план. Тут уж дом можно было найти без проблем. Я был рад, что все три собаки были при мне, потому что по пути из-за отклонений я то и дело выпускал ихё из поля зрения. Сейчас они отдыхали или спали.
      
       Кэролайн повела меня однажды в забавный ресторан, лежащий в зелени и построенный полностью из дерева. Потом мы прошли через осенний лес с впечатляющими скальными нагромождениями и посетили посёлок художников, где смогли полюбоваться большими и малыми произведениями из батика, скульптурами из камня, украшениями, драгоценными камнями и резьбой по дереву.
      
       "Вы не боитесь такого количества женщин?"
      
       И снова - прощание. Мой поезд из Карбондейла в Чикаго отходил утром, в три часа и приходил в Чикаго в десять. Чтобы попасть к моему "Юс Хостель", пришлось спрашивать местных жителей. Все охотно мне объясняли. Для меня люди на улице - лучшее введение в город. Можно натолкнуться на людей, о которых после поездки подчас вспоминаешь лучше, чем о некоторых достопримечательностях. Так я встретил здесь супружескую пару с двумя прелестными белокурыми дочерьми, которые не только показали мне автобусную остановку, но и проводили меня. Они описали мне некоторые интересные достопримечательности и кратчайший путь к озеру и береговому променаду. Семья была столь лучиста, что и сегодня я мысленно вижу её.
      
       Все водители автобусов были чернокожие. Водительница третьего автобуса сделала свирепое выражение лица, когда увидела мой багаж - один чемодан и одну сумку. Потом я должен был взять билет, но у меня не было мелочи. Почти все пассажиры платят чип-картой, при этом стоимость проезда через компьютер снимается со счёта. Невежливость водительницы автобуса настолько разозлила меня, что я сказал ей, что до сих пор о Чикаго слышал только хорошее, и очень удивлён таким невежливым отношением с её стороны. Это она выслушала без особого удовольствия. Она мчалась по улицам, как сумасшедшая. Как она, не протаранив ни одного автомобиля, доехала до моей остановки, осталось для меня загадкой. Но что интересно, когда я вышел, она улыбнулась мне и пожелала доброго дня. Мой "Юс Хостель Арлингтон Хауз" - это нечто вроде молодёжного общежития. Мой номер был очень прост, в нём не было ни душа, ни стола. Ночь стоила 50 долларов без завтрака. Но была кухня, в которой можно было вскипятить чай или что-то подобное. Так как на следующее утро я не смог сразу справиться с посудой и печью, то пошёл в близлежащее кафе выпить чашку чая. Ничего более первозданно-натурального и уютного, чем это кафе "Bourgeois Pig", я никогда до этого не видел. Оно находилось в старом кирпичном доме. Все стулья были заняты молодыми людьми, разговаривавшими между собой или сидевшими за игрой. Когда я спросил двух девушек за стойкой о чёрном чае, одна из них сделала большие глазами и повела меня к деревянной стойке, уставленной бесчисленными баночками с травяными чаями. Чёрного чая не было или его было непросто найти. Вынул я свой пакетик чёрного чая, взятый в карман из кухни "Юс Хостель" и показал его ей. Она засмеялась и, не успел я оглянуться, как юрким движением руки пакетик отобрала, взяла большой бокал из своего запаса, залила чай, закрыла крышкой и дала мне ещё и соломенную трубочку. От оплаты она отказалась и только сказала: "That's alright."
      
       На следующий день я зашёл ещё раз, на этот раз что-нибудь поесть. Лестница вела во второй зал. За моим столом сидел докторант, писавший здесь последние страницы диссертации. Другой молодой человек сидел в углу у окна, усердно печатал на своём лептопе, обложившись со всех сторон книгами. Единственное, что он взял у стойки, был кофе. "Мой" докторант пил только колу. Он был математиком. Как я узнал, это кафе - заведение, в котором служащие зарабатывают очень мало. Но работа доставляет им удовольствие, и это тоже чего-то стоит.
      
       В кафе я встретил ещё двух дам, одну американку, еврейку, и одну немку, жён двух бизнесменов, которые представляли свои фирмы на ярмарке в Чикаго. Миссис Рот, американка, заговорила со мной, и быстро завязалсь долгая интересная беседа. Они хотели взять меня с собой в музей с выставкой современного искусства, но моим желанием было как можно больше повидать сам город, в котором я располагал только одним днём. Миссис Рот живёт в Дейтройте и вручила мне телефон своих родителей в Нью Йорке, чтобы они дали мне нужные справки о городе. Я там позвонил её родителям и получил от них ценные советы по покупке билетов в театры и мюзиклы. Посреди Таймс Сквера есть театральная касса, где билеты стоят существенно дешевле.
      
       Вечерняя прогулка к озеру Мичиган одарила меня отличным настроением и великолепным заходом солнца. Возвышающиеся к облакам небоскрёбы с приближением ночи становились всё чернее, но сотни освещённых окон смотрелись, как искрящиеся кошачьи глаза. Захватывающее зрелище. Слева от меня был слышен плеск и шум озера, а передо мной с каждым шагом становились всё ближе и ближе призрачные строения. Я поднялся на Сирс Тауэр, самую высокую точку обозрения в городе, с которой можно увидеть весь Чикаго, так же, как элегантно развёрнутую береговую линию, а днём - и части громадного озера.
      
       У лифта вниз как раз закрывались двери. Я отважился на прыжок в оставшуюся щель и приземлился прямо в середине большой группы красивых молодых женщин. Они посмеялись по поводу моего смелого прыжка, а сзади можно было услыхать голос: "Are you aware that you are the only man in this elevator?"71 Опять дружеский смех. Со стороны отозвалась другая: "Aren't you afraid of so many women?"72 Эти шутки продолжались до самого первого этажа. Когда двери лифта открылись, я заградил их двумя руками и сказал: "May I first take a picture of you?"73 Вновь смех - и согласие. Когда я хотел уже сунуть свой фотоаппарат в карман, одна из женщин подошла ко мне, нежным, но проворным жестом взяла его из моих рук и сказала, смеясь: "And now let me take a picture of you?"74 Не успел я оглянуться, как они поставили меня в середину, я услыхал лишь щелчок затвора и почувствовал, как нежная рука вернула мне аппарат. После того как я, сунув его в карман, оглянулся, они как сквозь землю провалились.
      
       Два лица Чикаго
      
       Пришло время возвращаться в отель, забирать багаж и ехать на вокзал. При пересадке возникли проблемы с поиском нужного автобуса. Было уже около 11 ночи. Водитель моего автобуса попросил меня сойти, так как он должен ехать в другую сторону, но назвать номер автобуса до вокзала не смог. Улицы были пустынны, видны были лишь немногие чернокожие. Со своим чемоданом, сумкой и ещё одной, кожаной через плечо, я чувствовал здесь себя очень неуютно. Какой-то чёрнокожий с женой просили денег. Взяв 25-центовую монету, они начали ворчать и захотели получить доллар. Оглянувшись назад, я убедился, что они за мной не гонятся, и больше денег нищим не дал.
      
       В поисках автобуса мне помог полицейский. Он был очень удивлён, увидев кого-то с багажом среди ночи в этом вымершем квартале бюро,
      
      
      
       0x08 graphic
       71 "Вы отдаёте себе отчёт, что вы единственный мужчина в этом лифте?"
       72 "Вы не боитесь такого количества женщин?"
       73 "Можно мне прежде вас сфотографировать?"
       74 "А теперь позвольте мне сфотографировать вас."
       банков и контор. Я испытываю страх при одной мысли о том, что бы здесь могло произойти со мной. На всём пути моих поисков автобуса не было видно ни одного белого человека, за исключением одной группы, которая прямо из ресторана садилась в свои машины. Бросились в глаза пустые витрины трёх ювелирных магазинов. Очевидно, владельцы на ночь убирают все украшения.
      
       Наконец я нашёл свой автобус до вокзала. Чёрнокожая водительница была со мной очень любезна. Наверное, не очень часто ей доводилось возить среди ночи белых пассажиров в автобусе, до отказа заполненном чёрнокожими. При высадке она пожелала мне доброго пути и помахала ещё вслед. Ожидая на вокзале поезд, я был доволен тем, что совершил эту ночную пешеходно-автобусную экспедицию, позволившую мне увидеть два лица Чикаго: не только фантастические магазины, музеи и здания, но и менее привлекательные стороны города. Я вспоминаю, что улицы и площади в Чикаго были чистыми. Предполагаю, что загрязнение улиц и общественных сооружений наказывается там такими же высокими штрафами, как в Нью-Йорке. Ещё в 1955 году, когда я был там впервые, можно было видеть многочисленные щиты с запрещающими надписями, по которым, например, выбрасывание старой бумаги каралось штрафом в 100 долларов.
      
       В полдень следующего дня мой поезд пришёл в Питтсбург. Там меня забрал Лоренс Клаус. С этим прокурором я познакомился во время конгресса в Санкт Петербурге. В ресторане недалеко от вокзала мы встретились с адвокатом Рихардом Снайдером, который тогда также был на конгрессе и сейчас пригласил нас отобедать. Затем мистер Клаус повёз меня на красивом белом "Кадиллаке" к себе домой в Форд Сити, в 40 километрах от Питтсбурга. Его дом расположен прямо на берегу реки Аллегейни, имеющей здесь ширину 460 метров. После полудня мы посетили нескольких коллег мистера Клауса, так что мне представилась возможность заглянуть и в адвокатские конторы.
      
       На второй день мы поплыли на его яхте к маленькому островку на реке, где упавшее дерево перекрыло для лодок путь между двумя островами. Лоренс и один из его студентов взобрались по стволу, чтобы распилить его. Рискованная акция, потому что пришлось балансировать не только собственным весом, но и весом мотопилы. Вода была глубокой и холодной. Волнующее предприятие длилось около получаса и удалось. Мне импонировала эта самопомощь вместо вызова соответствующих служб.
      
       После полудня мы посетили здание университета Питтсбург, насчитывающее 42 этажа и названное "Храмом учёбы". Оно известно как самое большое учебное здание мира. Неоготическое университетское здание возвышается, как заострённая кверху колокольня в самом центре города. Вход в университет уподобляется входу в храм. Вдоль колонных и арочных проходов стоят столы и стулья, за которыми сидят и работают студенты. Необычная и единственная в своём роде высшая школа.
      
       На третий день мы любовались фантастической архитектурой Фоллинг Вотер, дома, построенного Френком Ллойдом Врайтом, в котором осуществились его представления об объединении искусства и природы. Другим произведением зодчества этого архитектора является Кентаки Кноб, недалеко от Фоллинга Вотера. Оба строения первоначально были семейной собственностью, но сейчас это музеи с тысячами посетителей ежедневно.
      
       На четвёртый день мы посетили в его бюро доктора Эдварда Гондольфа, которого я также встретил в мае 2002 года на криминологическом конгрессе в Санкт Петербурге, затем вместе пообедали. Потом мы поехали к одному из университетских зданий, где прокурор Клаус также ещё читает лекции. Там собралась дюжина студентов, с которыми мы подготовили сообщения и приложения для тысячи студентов. Эту работу студенты делают добровольно и вносят в неё хорошее и радостное настроение. Помочь пришёл и один профессор.
      
       На пятый день мы были приглашены одним из коллег мистера Клауса на обед в его клуб "Pittsburgh Athletic Association". В клуб можно вступить только по рекомендации его члена, годовой взнос составляет 5000 долларов. Знатный клуб! После обеда мы посетили ещё нескольких друзей и коллег, некоторых на их рабочих местах, что было очень информативным, так как мне показали интересные помещения. В одно из правительственных зданий, в которое посторонние не допускаются, я смог получить вход только под поручительство прокурора. После того, как мы оба расписались, на мой пиджак прикрепили плакету с фамилией. Только тогда открыли заграждение. Закончили мы этот день посещением концерта музыки Моцарта.
      
       В день накануне отъезда меня пригласили в поездку на большой античной речной лодке с колёсным приводом по реке Аллегейни. Лодка принадлежала близкому другу мистера Клауса. Мы шли вечером навстречу закатному солнцу. Правый берег вначале выглядел нетронутым, но затем перед нами вырос громадный стадион, на котором как раз начался футбольный матч. После стадиона было видно множество притоков, впадающих в Аллегейни. На левом берегу возвышались гигантские небоскрёбы центра Питтсбурга. Невероятное впечатление производил контраст между колёсной лодкой начала прошлого века и этими могущественными современными зданиями.
      
       Последнюю ночь я провёл в Westin Convention Center, отеле с 518-ю номерами-люкс, в пяти минутах ходьбы от вокзала. Поезд отходил ранним утром, но так как мистер Клаус не мог привезти меня на вокзал, он задолго до моего приезда забронировал мне номер: отличное приглашение моего хозяина в Питтсбурге.
      
       На прощание - трижды в Метрополитен-опера
      
       На следующее утро, после тринадцати часов езды, всё моё 15000-километровое путешествие подошло к своему последнему пункту: Нью Йорку. От вокзала такси доставило меня к YMCA.75 Уже в течение 50-ти лет, приезжая в Нью Йорк, я ночую в этом общежитии христианского объединения молодёжи, 224 на 47-ой Восточной стрит. Общежитие недорого, имеет плавательный бассейн, расположено вблизи Вотерфрант и здания ООН, в 15 - 20 минутах ходьбы от Таймс сквер. Первый мой путь был к тому месту, где раньше был World Trade Center, сейчас огороженный высоким забором со множеством снимков и текстов к террористическому акту 11 сентября 2001 года. Там, где стояли башни, зияла огромная строительная воронка, частично - так казалось - временно забетонированная. Не осознать всю трагичность происшедшего, как и его последствия.
       Stock Exchange, совсем недалеко от бывшего World Trade Center, для туристов с 11 сентября закрыт. Каждый раз, когда я раньше приезжал в Нью Йорк, я наблюдал за деятельностью и торгами на бирже. Пожалуй, нет ничего более возбуждающего, чем видеть, как продают и покупают, как растут и так же быстро падают акции.
      
       Многие часы, как всегда во время пребывания в Нью Йорке, провёл я на Таймс сквер. Для меня интереснее любого фильма наблюдать людей на улице и невероятное движение, задний план, на котором видны устремлённые в небо тесно стоящие небоскрёбы. А ночью к этому добавляются многочисленные пёстрые огни на улицах и в зданиях.
      
       На Таймс сквер, как уже было сказано, находится киоск по продаже билетов в театры и на мюзиклы, в котором можно получить скидку до 50%. Я купил билет на мюзикл "42nd Street" на послеполуденное представление, который, несмотря на скидку, стоил 52 доллара. Затем
      
       0x08 graphic
       75 Young Men's Christian Association - Ассоциация христианской молодёжи
      
       пошёл к Линкольн-центру и спросил в кассе Метрополитен-опера о билете на "Трубадур" и, к своему великому удивлению, получил его в вечерней кассе "всего" за 25 долларов. На следующий вечер мне достался билет на "Аиду" и в третий вечер - на оперу "Пират". Спектакли были инсценированы в традиционном стиле. Чудесные декорации, очаровательные костюмы. То, что "Мет" предлагает такие спектакли, меня очень удивило и обрадовало одновременно. У меня не находят понимания модернистские инсценировки классических опер. Мне хочется видеть эти оперы в декорациях и костюмах, возвращающих меня во времена, когда они были созданы. Тогда я грежу о времени, в котором не жил, но могу восхищаться его красотой и культурой.
      
       Прощальный визит привёл меня ещё раз в Гуггенхайм-музей, построенный Френком Ллойдом Врайтом, тем архитектором, которого я встретил в 1958 году в его Школе архитектуры в Фениксе, музей, где была директором Хилла фон Ребай, сделавшая 50 лет назад возможным моё переселение в Канаду.
      
       В пятницу 15 ноября 2002 года самолёт "Люфтганзы" доставил меня обратно в Германию. С глубокой благодарностью оглянулся я на континент, на котором многие годы был и всё ещё остаюсь дома, и где бесконечно многому научился.
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
       140
      
      
      
      

  • Комментарии: 1, последний от 02/10/2015.
  • © Copyright Нойкирх Зигфрид Людвигович (leonkom2003@mail.ru)
  • Обновлено: 17/08/2009. 366k. Статистика.
  • Статья: Перевод
  • Оценка: 9.53*7  Ваша оценка:

    Связаться с программистом сайта.