Расторгуев Андрей Петрович
--- 1 ---

Lib.ru/Современная литература: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Помощь]
  • Оставить комментарий
  • © Copyright Расторгуев Андрей Петрович (andras@r66.ru)
  • Обновлено: 21/03/2007. 10k. Статистика.
  • Сборник стихов: Поэзия
  • 1991. Я родился в проклятой стране
  •  Ваша оценка:

    I


    Сыктывкар

    Республиканская Тьмутаракань,
    где, нервные выхоливая клетки,
    по холодку, в дотранспортную рань
    трусцой бегут осанистые клерки,
    где тихое спокойствие ночей
    не сотрясти, мне кажется, ничем
    иным, опричь дворцового скандала;
    одно из многих благодатных мест
    отсылки диссидентов и повес,
    навлекших высочайшую опалу;
    где в сутки раз, пересчитав мосты,
    в тупик приходит поезд из Москвы...
    Прихожая Полярного Урала.


    * * *

    Общага, пропахшая кухней
    и мокрым бельем,
    где возгласы детские
    в вечер воскресный под душем —
    для скольких из нас
    обернулось налогом подушным
    твое коммунально-невольное
    общебылье!
    Здесь пробуй, не пробуй —
    не скроешь вечерних гостей,
    и поздние гости
    спешат поскорей распрощаться.
    А коль не спешат...
    Ты, общага, не знаешь пощады
    в подробнейших сводках
    нехитрых своих новостей.
    Хаос переезда
    бивачный твой быт ворошит
    значительно реже,
    чем пишут об этом газеты.
    Тогда мужики молчаливей
    смолят сигареты
    и ссорятся женщины злее
    у кухонных плит...
    Пчелиные соты
    привычной пчелиной тщеты.
    Бессильно висят
    на стареющих ходиках гири...
    Общага, общага —
    полжизни в мечтах о квартире.
    На все остальное
    уже не хватает мечты.


    * * *

    Первым рейсом —
    чтобы меньше ждать —
    ехала старуха помирать.
    Не подумайте о нехорошем —
    это надо верно понимать.
    С нею узел — больше ничего.
    В нем добра-то вовсе ничего.
    Дом в деревне продан
    или брошен.
    Жить бы в нем и жить,
    да что с того?
    В одиночку в доме том невмочь.
    Зазвала к себе меньшая дочь.
    Дочка и проводит до погоста.
    Год-другой всего и превозмочь...
    Нет, не дай нам бог
    до девяноста!


    * * *

    Прокруст до хруста выгнул пальцы,
    осведомился о цене
    и глазом выласкал страдальца,
    что возлежал на простыне:
    — Очередной...
    Воловьей кожи
    ремни надежны,
    и глубок
    по краю цинкового ложа
    необходимый желобок...
    Неотвращаемо и зыбко
    на миг застыло лезвиё...
    Но сам терзаемый с улыбкой
    встречал страдание свое —
    как порожденную любовью
    неописуемую сласть...
    Он ведал,
    что за этой болью —
    всеокупающая
    власть.


    * * *

    Ветер не скрутишь —
    режет
    пылью глаза.
    Ветер безрук, но —
    держит,
    сталкивает назад.
    Горло у ветра ищешь,
    чтобы не мог дышать —
    пусто.
    И только свищет:
    — Ша-а...
    Ша-а...
    Вызверясь,
    крикнешь:
    — Хватит!
    Выйди —
    на бой зову!..
    В воздухе,
    точно в вате,
    глохнет
    звук.


    Черный ангел

    Черный ангел сложит крылья
    и присядет у крыльца.
    Черный ангел у крыльца —
    не видать его лица.
    В доме тихо, дверь закрыта,
    сон десятый без конца...
    Черный ангел у крыльца —
    не видать его лица...
    Нивы сжаты, рощи голы —
    все, как надо в ноябре.
    Все, как было в ноябре...
    Но пятнистые погоны
    давят плечи на заре.
    На заре
    в поднебесье черный ангел
    должен снова улетать.
    Но к закату черный ангел
    возвращается опять.
    В высоте меж тьмой и светом
    прорисована черта.
    Ничего там, братцы, нету:
    ни Христа, ни Магомета,
    ни Эдема — ни черта.
    А, быть может, от таких же
    ангелов она черна...
    В тех заоблачных пределах
    тело есть иль нету тела,
    неживой или живой —
    все.
    Все, над кем и кто стояли
    с непокрытой головой...
    Все, кто вынесен и вышел.
    Все, кто вывезен и выжил,
    и не вышел,
    и не выжил,
    так же в армии одной.
    И летят над миром сонным
    их невидимые сонмы,
    ищут, что же оправдает
    эти крылья за спиной...
    Черный ангел сложит крылья
    и присядет на крыльцо,
    чтобы крыльями закрыло
    обожженное лицо...
    Черный ангел у крыльца —
    не видать его лица...


    * * *

    Сухими штольнями умов
    крадется тихая работа,
    и шорох шепота и пота
    не слышен посреди громов.
    Но миг вселенской перемены
    откроет в ворохе лузги,
    какая дьявольская мина
    была заложена в мозги...

    Конец тысячелетия
    К третьей тысяче лет
    порядка,
    завершенности —
    ни на грош.
    И у Маркса не все —
    в десятку.
    И в Писании не все —
    ложь.

    Дьяволог

    — Уйти от мира,
    затвориться в скит,
    возвысить триединому осанну!
    — И тем навеки
    загубить осанку,
    а то и удавиться от тоски...
    — Отдаться миру,
    буйствовать,
    любить!
    Варить врагу отравленное зелье!
    — И тем себя назначить
    на похмелье
    и трепетную душу погубить...
    — И что ж?
    Какой противиться судьбе,
    какую сотворить?
    Ответь, мучитель!
    — Помилуй.
    Я всего лишь искуситель.
    Мне — искушать.
    Ответствовать —
    тебе.


    * * *

    Ищу врага.
    Иначе не умею
    С ним хорошо:
    вот горло,
    вот — клыки.
    Есть на кого
    обрушить поскорее
    тяжелые от горя
    кулаки...
    Громоотвод
    перекипевшей боли —
    в согласии
    с глаголами Его,
    люблю тебя
    всей лютою любовью,
    корежащей
    людское естество!


    * * *

    На восходе железных законов
    надежду вселя,
    век железных загонов кончается,
    не веселя,
    и заходится в кашле
    от вбитого в бронхи
    разлада...
    А когда кредиторы
    предъявят суду векселя,
    дай нам бог,
    чтоб не крови
    они запросили
    в расплату...


    * * *

    В России вдоволь светлых мест
    и вдосталь пепелищ и ратищ.
    Но воздвигался грубый крест
    на месте идольческих капищ...
    Что ж, время темное.
    Но встык
    тем временам — иные весны.
    И наземь падали кресты,
    и возносились к небу звезды.
    Опять эпоха впереди,
    но мешкать время перестало:
    приходят новые вожди
    и занимают пьедесталы...
    Не все ль равно,
    какую часть
    Господь
    какому веку выдал?
    Своя у каждого печать.
    Свой неприкосновенный
    идол.


    * * *

    Как просили права выбора!
    А теперь сухим не выбраться,
    коли по полю просторному
    сторона идет на сторону.
    И у той, и у другой
    в голове мордобой.
    Кто по способу
    по давнему
    между ними —
    быть раздавлену...


    * * *

    Когда топор
    находит на топор,
    коса на камень,
    Сатана — на Бога,
    в горошину
    сжимается простор
    и мраком
    одевается дорога,
    и человек
    становится скотом...
    Но поздние прозрения —
    потом.


    * * *

    Наверное,
    у скошенной травы,
    уложенной на летней луговине,
    есть тоже кровь,
    и, значит, я повинен
    в снесенье не единой головы...
    Но есть трава.
    И людям надо есть
    и пить густое молоко из кринки,
    и поутру, раскалывая льдинки,
    корове сено из овина несть.
    А все, что свыше, право —
    не мура ль?
    Природе так назначено от века.
    Но маяться вовеки человеку,
    когда-то изобретшему мораль...
    Рубайте, человеки!
    На здоровье!
    Но пусть рука безгрешная легка —
    не расплещите кружку молока.
    В ней столько травяной
    зеленой крови...


    * * *

    На осколках туманного
    нового мира,
    что укрыли развалины
    старого дня,
    мы сошлись, опорочив
    былые кумиры,
    предавая кумирни
    шаманству огня,
    словно именно это
    и станет лекарством
    чудотворней иных
    чудодейных лекарств.
    И пытаемся выстроить
    новое царство
    из обломков обоих
    разрушенных царств.


    * * *

    Не знаю, в сновиденье или в яви,
    но мы опять рассудку вопреки,
    как рыбины, задохшиеся в яме,
    всплываем к облакам вперегонки.
    А там, про нашу ведая породу,
    приотворили долгожданный продух,
    и я, как ни стараюсь, не могу
    противостать всеобщему порыву...
    А боги, может, просто ловят рыбу
    и всадят нам под жабры острогу...


    * * *

    В подвалах, где сухая мгла
    и паутина,
    хранятся личные дела,
    где наши личные дела
    наполовину.
    А вполовину — то, чем нас
    задело время:
    все наши споры дотемна,
    где вечный поиск точек над,
    что снимут бремя.
    Строка в отбеленный проклей
    от суши въелась.
    Свое с общественным — смелей...
    Мечта моих учителей
    осуществилась.


    * * *

    Мне судилось родиться в стране,
    обнесенной стеною границы.
    Но, поскольку в ней выбиты
    все ясновидцы,
    я судьбой осчастливлен вполне.
    Ведь когда не видать ни черта,
    не видать и оград,
    а тем паче,
    коль никто из немногих
    оставшихся зрячих
    не посмеет разлепливать рта.
    От сумы,
    от тюрьмы,
    от петли...
    Но незрячие вне подозренья.
    Святый боже, прошу:
    не давай мне прозренья,
    чтоб не видеть ни лиц,
    ни петлиц...
    Темный светел.
    Незнанье в цене.
    Уцененный товар не хранится.
    И, поскольку здесь выбиты
    все ясновидцы,
    я родился в проклятой стране.


    Восьмидесятые

    Пахнет больничной хлоркой
    сутками напролет.
    После ожогов корка
    Трещинами идет.
    Морфию в уши —
    мало!
    И проступает вновь
    из-под набухшей марли
    сукровица
    и кровь.
    Но по края, итожа
    вечный круговорот —
    тонкая пленка кожи,
    будто непрочный лед...


    * * *

    Возможно, стает снег.
    Возможно, будет дождь.
    Возможно, человек
    опять посеет рожь.
    Возможно, выйдет хлеб
    потом из этой ржи...
    Возможно, много лет,
    возможно, будем жить...

  • Оставить комментарий
  • © Copyright Расторгуев Андрей Петрович (andras@r66.ru)
  • Обновлено: 21/03/2007. 10k. Статистика.
  • Сборник стихов: Поэзия
  •  Ваша оценка:

    Связаться с программистом сайта.