Шаргородские Лев и Александр
Дай мне добратся до Хеврона

Lib.ru/Современная литература: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Помощь]
  • Оставить комментарий
  • © Copyright Шаргородские Лев и Александр (mshargor@bluewin.ch)
  • Обновлено: 17/02/2009. 32k. Статистика.
  • Рассказ: Проза
  • Оценка: 7.08*8  Ваша оценка:


      
      
      
      

    Александр и Лев Шаргородские

    ДАЙ МНЕ ДОБРАТЬСЯ ДО ХЕВРОНА

       "И воззвал Господь Бог к Адаму

    и сказал ему: где ты?"

    БЫТИЕ.

      
      
       Я заслуживаю повешения - впервые я раскрыл Тору в 23 года. И то, если бы не нога и доктор Беркович... Беркович, безусловно, был самым гениальным хирургом на этой земле - он ломал ноги, руки, шеи, ключицы, - все, что можно поломать, - и многие люди по сей день благодарны ему за это.
      -- Это мой долг, - говорил Беркович, - врач должен помогать людям.
       И продолжал ломать.
       Мне он сломал левую ногу. Правую я просил не трогать. Она у меня толчковая - а в то время я еще частенько прыгал. Это было далеким августом, в солнечный день на Рижском взморье. Отпуск кончался, и мне ужасно не хотелось возвращаться в Ленинград - в сырость, болото. Каждый год где-то за неделю до отъезда с дачи настроение мое портилось, я не хотел туда, - сначала в школу, которую ненавидел, затем в институт, куда поступил не я, а моя национальность - я хотел в Университет, а мою национальность в тот год брали только в Целлюлозно-бумажный. Потом на завод, который выпускал неизвестно что, - скопище грязи, ругани и вони.
       Обычно я покорно уезжал, бросив в море медный пятак, но в тот год сосны не отпускали меня. И дюны не отпускали. И море.
      -- Не уезжай, - шептало море.
      -- Пошли их к бениной маме, - пели дюны.
      -- Как?! - спрашивал я, - подскажите.
       Но дюны молчали, и я пошел к Зовше.
      -- А хицин паровоз! - воскликнул Зовша, - не хочешь уезжать - оставайся. Я каждый год отдыхаю три месяца.
      -- Как? - спросил я.
      
      
      -- Есть Беркович, - ответил Зовша, - давай окунемся и поедем к нему.
       Мы взяли на Турайдас такси и помчались со взморья в Ригу. Сосны стояли по обеим сторонам шоссе. Они знали меня с детства.
      -- Успеха у Берковича, - желали сосны.
       Мы подкатили к Травматологическому институту. Беркович был зав.отделением, очередь к нему вилась по трем этажам. Зовша толкнул меня на носилки.
      -- А ну, подсобите, - бросил он кому-то, и мы прошли без очереди.
      -- Тяжелый случай, - печально объяснил Зовша.
       Беркович был высокий, решительный, в революцию он был бы командармом.
      -- Встаньте, - приказал Беркович и внимательно оглядел меня, - куда не хотите возвращаться?
      -- В Ленинград, - сказал я.
      -- М-да, - протянул он, - почему-то в Ленинград особенно не хотят возвращаться. Тут есть над чем подумать ученым. На сколько хотите продлить пляж и море?
      -- Недельки на две, - ответил я.
      -- Что вам делать через две недели в Ленинграде? - спросил Беркович. - Грязь, слякоть, но если вы настаиваете... Он задумался. - Две недели - это палец.
      -- А что, можно больше? - спросил я.
      -- Медицина сегодня творит чудеса, - ответил Беркович, - я могу до полугода. Можно и больше - но потом надо переходить на инвалидность.
      -- Нет, нет, только без инвалидности.
      -- Тогда три месяца, - сказал он, - в ноябре здесь все равно делать нечего - вода холодная, кафе закрыты. Хотите три?
      -- Я не против, - сказал я.
      -- Тогда выбирайте: двойной перелом бедра, тройной голени, открытый плеча, раздробление таза.
      -- Давайте таз трогать не будем. Руку можно?
      -- Можно, но она тянет на месяц.
      -- А щиколотку?
      -- Послушайте, - сказал Беркович, - вы Тору читали?
      -- Нет, - сознался я.
      -- За такие вещи еврею надо ломать голову. Ну так вот - согласно Торе Бог дал нам 235 запретов. Столько же в нашем теле костей.
       И любую можно сломать. Если вы решили перебрать все, то мы кончим в среду, а у меня очередь. Подойдите-ка сюда, - он подвел меня к скелету, - выбирайте! Кости, окрашенные в красный цвет - три месяца, в зеленый - два, один - в голубой.
       Мне почему-то приглянулась левая красная голень.
      -- Левая так левая, - согласился Беркович и начал накладывать гипс на мою здоровую загорелую ногу...
      -- И так я буду ходить три месяца? - спросил я.
      -- К шаббату снимем, - успокоил он, - а пока хромайте, как следует, чтоб видел весь персонал. Держите костыли.
       Я скакал минут двадцать, сбивал сестер, повалился на очередь, наступил на главврача.
      -- Гинук, - сказал Зовша, - не будем переигрывать.
       И мы покатили на море.
      -- Не понимаю, почему ты выбрал ногу, - говорил Зовша, - шея значительно удобней. Я всегда выбираю шею...
       Я скакал по пляжу на костылях и был счастлив - в кармане лежал заветный бюллетень.
      -- В пятницу он мне снимет гипс, - спросил я, - и что потом?
      -- Технология такая, - ответил Зовша, - после снятия - отдых, загар, морские ванны. В конце третьего месяца Беркович вновь накладывает гипс и снимает его уже перед комиссией. И прощай взморье.
       Я стал ждать пятницу. Я сидел на балконе и читал Тору, которую мне дал Зовша.
      -- Во многой мудрости - много печали, - сказал Зовша, - и умножая знания - мы умножаем скорбь.
      -- Это к чему? - спросил я.
      -- Так, - сказал Зовша, - в августе я печален.
       Я сидел на балконе, ел чернику с молоком и читал Тору. Тора была с комментариями.
      -- Каждый еврей, - читал я, - в своей жизни должен выйти из Египта...
       Мне вдруг захотелось все бросить и выйти, прямо в гипсе.
      -- "Я еврей, - подумал я, - мне 23 года и я еще не вышел!"
       Нетерпение охватило меня, я не знал, что предпринять. Я налил себе еще один стакан молока с черникой и здесь принесли телеграмму.
       Я вообще ненавижу телеграммы. Особенно во время отпуска. Я развернул:
       "Срочно явиться доктору Берковичу, среду, 10.00".
       Подписи не было.
       Я подумал, что Беркович хочет облегчить мою участь и снять гипс чуть раньше, но сейчас я никуда не спешил. Я хотел сидеть и читать Тору.
       "- Поеду, как договорились, в пятницу," - подумал я.
       Я читал весь день и всю ночь напролет. На следующее утро под балконом остановился "газик" и из него вышли два мента.
       "- За кем бы это?" - подумал я.
       Почему человек никогда не думает, что могут приехать за ним?
       Меня вывели в тот самый момент, когда Моисей выводил евреев из Египта.
       "- Опять я еду не в ту сторону", - подумал я.
       Газик трясся по дороге в Ригу.
      -- Куда мы едем? - спросил я.
      -- В Палестину, - усмехнулся один, и оба заржали.
       Я даже не мог представить, куда меня привезут. Я воображал всё - КГБ, милицию - меня привезли к Берковичу. В его кабинете хромало, скакало, стонало человек десять загипсованных. За столом сидели члены комиссии, от рож которых меня зашатало. Беркович стоял отдельно, командарм без армии, с лицом белым, будто сам себе наложил гипсовую маску.
       Встал мордатый, видимо, председатель.
      -- Переломанные, - прохрипел он, - хромые, косые и прочие! Начинаем сеанс чудодейственного исцеления! - Вся комиссия заржала.
       Мордатый взял первую историю болезни.
      -- Рацбаум Абрам Львович, 33-го года рождения, открытый перелом берцовой кости, - он хихикнул. - Бедная косточка, болит, небось ? А ну-ка, идите сюда, сейчас поможем.
       Перепуганный Рацбаум заковылял к столу, хромая на обе ноги.
      -- Через три минуты заскачешь, как косой, - пообещал мордатый, - давайте-ка взглянем на ноженьку.
       Двое членов комиссии взяли инструмент и начали разрезать гипс.
      -- Теперь скачи, - сказал мордатый.
      -- Рацбаум подскочил и рухнул на пол.
      -- Честное признание уменьшает срок, - предупредил мордатый, и Рацбаум заскакал.
      -- Горный козел, - констатировал мордатый, - вот так чудеса! Берцовая заживает три месяца, а тут - два дня! Доктор Беркович
      -- кудесник!
       Мордатый взял следующую историю болезни.
      -- Рубаненко Оскар Осипович, 29-го года рождения, тройной перелом ключицы, двойной голени, вывих обеих рук! Несчастье какое!
       Рубаненко лежал на полу, загипсованный с ног до головы.
      -- Где это вас так угораздило, родимый?
      -- В Сигулде, - выдавил Рубаненко, - упал с горы. Умираю.
      -- Сейчас оживешь, - побещал мордатый, - приступайте, товарищи.
       Через пять минут Рубаненко плясал вприсядку.
      -- Ка-линка, малинка, малинка моя, - прихлопывал мордатый, - чудеса да и только! Поздравляю вас, доктор Беркович, вы творите чудеса, поздравляю от имени латвийской прокуратуры. Кстати, вас хочет поздравить и прокурор.
      -- Мы знакомы, - сказал Беркович, - я ломал ему позвоночник.
      -- Заткните пасть, - приказал мордатый.
       Берковича увели, а с нас взяли подписки о невыезде.
      -- Минуточку, - сказал я, - какой может быть выезд в этом гипсе? Кто снимет гипс?!
      -- Кто накладывал, тот и снимет, - объяснил мордатый.
      -- Да, но его же забрали.
      -- Я думаю, лет через пять он вернется, - хохотнул мордатый.
       Я подписал "о невыезде" и захромал к выходу...
      -- Что в этом страшного, - успокаивал Зовша, - ты не хотел уезжать - сейчас ты не уезжаешь на законном основании. Давай попробуем разбить гипс.
       Мы были в лесу, и Зовша с силой бил мою ногу о молодую сосну. Гипс не поддавалася.
      -- Ты мне таки устроишь перелом, - сказал я. - Сколько, по-твоему, мне могут дать?
      -- Года три, - ответил он, - "подрыв экономической мощи социалистического отечества". Злонамеренный невыход на работу.
      -- И что же мне делать, Зовша? - запричитал я, - ты же мудрый, ты читал Тору, что мне делать?
      -- Ша, - остановил Зовша. - Есть Айсурович! Был Беркович - есть Айсурович. Давай окунемся и поедем к нему.
      -- Никто так не сотрясает мозги, как он, - объяснил Зовша в такси, - если хочешь знать, Айсурович - это Беркович мозга.
      -- Невропатолог? - спросил я.
      -- Не совсем, - сказал Зовша, - шофер второго консервного завода.
       Айсурович был грузноват, ел щи, в бороде у него висела капуста. Он внимательно слушал Зовшу.
      -- Что его может спасти? - повторил Айсурович, - сотрясение мозга его может спасти! Если хотите, я могу вас сбить сегодня, после обеда, угол бульваров Райниса и Падомью.
      -- Что значит сбить?! - не понял я.
      -- Вы не хотите под машину? - уточнил Айсурович.
      -- Нет!
      -- То есть, вы хотите в тюрьму?
       Я молчал.
      -- Не волнуйтесь, у меня разработанная методика. Я сбиваю без единой царапины. Сбиваемый падает сам, от легкого касания бампером. Поцелуй! Вы что, боитесь бампера?
      -- Ничего я не боюсь! - огрызнулся я.
      -- Вы умеете падать плавно? - спросил Айсурович, - вот так, как лебедь, головой под левое колесо.
       Он упал. Меня затрясло.
      -- Лучше пойду в тюрьму, - сказал я.
      -- Дурачок, - сказал Зовша, - он же специалист по сотрясениям. Он сбивает семь лет - и все безукоризненно. Кто только не лежал под его колесом. И потом - сотрясение мозга - верняк! Его не раскрыть. Мозг хранит свои тайны! Мозг - не нога.
      -- Ты мне готовишь вторую подписку о невыезде, - сказал я.
      -- Послушайте, - вмешался Айсурович, - у меня мало времени. У меня основная работа - возить шпроты! И еще я должен сбивать. Это нелегкая халтура... Мы сбиваем или нет?!
      -- Может быть, завтра, - попросил я, - я должен морально подготовиться.
      -- Завтра я сбиваю Каца из Киева, - отрезал Айсурович, - потом Ривкин из Брянска, я не могу сбивать несколько раз в день - это требует большого психического напряжения. Если я буду сбивать несколько раз в день - я таки собью! И потом, сегодня "скорая" возит в шестую больницу, а там Зелик. С ним все будет легче. Итак, угол Падомью и Райниса, вечером, в 8 часов, на красный свет. Я буду на грузовичке.
       Жена поднесла Айсуровичу кисло-сладкое мясо...
      -- Ну, главное устроили, - говорил Зовша на набережной, - теперь свидетели. Свидетель должен вызывать доверие.
      -- Тогда Люсик, - сказал я, - Люсик и Бенечка.
      -- Я говорю "доверие" - ты говоришь "Люсик"! Какой еврей сегодня вызывает доверие?! Тем более, когда один еврей сбивает другого. Свидетели должны быть людьми коренной национальности. У меня есть двое латышей - Ивар и Янка - отличные ребята, оба сидели, поют в хоре "Саркана Звайзгне", с удовольствием делают все, что идет против нашей любимой советской власти.
      -- Что в сотрясении антисоветского? - поинтересовался я.
      -- Вызов прокуратуре, судебным органам, - разъяснил Зовша.
       Ивар и Янка дали согласие.
      -- Лабс! - сказали они, - руки чешутся по настоящему делу.
       Мы взяли такси и покатили на взморье.
      -- Мужайся! - сказал Зовша и обнял меня.
       Я вернулся на дачу и вышел на балкон. Желтые листья летали по нему. Ветер с моря переворачивал страницы Торы.
      -- "Вот завтра меня собьют, - подумал я, - так и не дочитаю Книги, так и не выйду из Египта..."
       Мне очень не хотелось лежать в египетской земле. Мрачные мысли окутали меня.
       Я спустился и побрел к морю. Песок был холоден, кричали чайки.
      -- Каждый еврей, - повторял я, бродя вдоль моря, - должен выйти из Египта. Каждый еврей...
       Я вернулся на дачу, налил себе индийского чаю и до утра наслаждался Торой.
      -- "Где ты"? - перечитывал я вопрос Бога к Адаму, после того, как тот съел яблочко. И я уже понимал, что это не вопрос географии.
       Бог прекрасно знал, где спрятался Адам. Бог спрашивал Адама и спрашивает каждого из нас "Где ты?". Справедливо ли ты живешь?
       Выполняешь ли предназначение человека на земле - "Где ты?" Адам не ответил прямо на этот вопрос.
       О себе я мог сказать совершенно спокойно: - в жопе!
       Мало того - через несколько часов мне надо было еще идти под машину Айсуровича.
      -- Не пойду, - сказал я Зовше, - я хочу выйти из Египта.
      -- И, умножая знания, мы умножаем скорбь, - вздохнул Зовша, -
       зачем я тебе дал Тору?.. И потом - как можно выйти, когда ты подписал бумажку о невыезде?
      -- Я не хочу лежать в египетской земле, - сказал я.
      -- Что такое?! Ты только на нее упадешь. Айсурович - маэстро своего дела! А! Зачем я тебе дал Тору?!..
       Наступил вечер. Я помню его. По небу бежали тучи. Тени в парке были синими. Начинали зажигаться фонари.
       Мне не хотелось под машину.
       Я боялся - может, Айсурович вместо тормоза нажмет на газ - он был не вполне вменяемый, - может, не рассчитает и меня укокошит.
       Муторно было у меня на душе.
       Свидетели уже были на местах. В новых костюмах, в модных тогда кожаных галстуках.
       Я ждал грузовик Айсуровича. Его не было. Начал накрапывать дождь. Становилось неуютно. Свидетели показывали на часы - они были недовольны.
      -- Где Айсурович? - спросил Янка, - почему он опаздывает?
      -- Я не знаю, - сказал я.
      -- Латыши никогда не опаздывают, - заметил Ивар - и евреи раньше
       не опаздывали - в восемь так в восемь! Вот что с ними сделала советская власть! Тебя должны были уже сбить!
      -- Я не виноват, - заметил я.
      -- Мы, латыши, любим пунктуальность - еще десять минут и мы уходим.
      -- Я вообще-то не тороплюсь, - заметил я.
      -- Продукт советского воспитания, - сказал Ивар, - если б меня кто-то не сбил в назначенное время - я б тому не подал руки.
       Айсуровича все не было и не было. Мы промокли. Зовша ходил кругами и кусал губы.
      -- Свейки, - сказали латыши и двинулись прочь.
       Зовша побежал за ними, что-то кричал о дружбе народов, о тюрьме, о порядочности.
      -- Мы, латыши - пунктуальны, - сказал Ивар, и они скрылись за углом. И в это время вырулил на вонючем "запорожце" очумелый Айсурович и попер прямо на меня.
      -- Ша, - остановил его Зовша, - ша, тормози, нечего давить, свидетели сбежали! Где ты был, фарбрен зол сту верен?!
      -- Не мог достать грузовик, - объяснил Айсурович,- кто-то его спер, будем сбивать этой консервной банкой.
      -- Варт, - сказал Зовша, - крутись пока здесь, я пойду за свидетелями.
       Он побежал звонить в кафе "Луна". Взлохмаченный Айсурович кружил.
       Я промок до нитки.
       Вскоре прикатили Зямка и Рувик.
      -- Ничего другого не было, - извинялся Зовша, евреи, в очках, ничего не видят. Как им поверят - не знаю. Но что делать?
       Он расставил Зямку с Рувиком по местам и дал сигнал Айсуровичу.
      -- Будет красный - иди, - крикнул мне Айсурович, - понял?!
       Асфальт был мокрым. У меня начался дикий мандраж - я знал, что при дожде тормозной путь увеличивается, попрощался с жизнью и заковылял на своих костылях на красный свет. Я даже закрыл глаза. Я перешел всю улицу - меня никто не сбил.
      -- Проклятый, не заводится! - слышал я крик Айсуровича, - вонючая машина. Он что было сил стучал по карбюратору. Мотор ожил.
      -- Давай, роднуля, - крикнул он мне, - только не на зеленый, а то меня в тюрьму упрячут. Вот красный - пошел!!!
       Я опять закрыл глаза и опять заковылял - я не хотел видеть, как меня сбивают. Но меня снова не сбили. Мотор бурчал, но колеса скользили.
      -- Дождь сранный, - вопил Айсурович и что-то подкладывал под колеса.
       Я был насквозь мокрый, костыли скользили, свидетели протирали очки, ни черта не видя.
      -- Больше не пойду, - сказал я, - все! Везите меня домой!
       Зовша уговаривал меня повторить. Айсурович орал и клялся, что сейчас собьет.
       Я закрыл глаза и заковылял в третий раз. Вдруг заскрежетали тормоза и сильный удар сбил меня. Я раскрыл глаза - это был не Айсурович, это был говновоз! Айсурович лежал под "запорожцем".
      -- Подожди, - орал он мне, - не переходи, коленчатый вал заело !
       Он ни хрена не видел и не слышал. Свидетели и Зовша были в шоке.
      -- Меня уже сбило, - успокоил я Айсуровича.
       Шофер говновоза выскочил из кабины.
      -- Мудак, - вопил он, - куда прешь?! Не видишь, что красный, мудило! Кто ходит на красный?!
       Я лежал под говновозом, на меня текло и капало.
      -- А на какой же еще? - спросил я. - Ведь так договаривались.
       Шофер обалдел.
      -- Сколько ненормальных в городе, - кричал он, - и иди из-за них в тюрягу! Вы видели, товарищи, что был красный?
       Подбежали Рувик и Зямка и стали свидетельствовать, что меня сбил Айсурович - они ничего не видели.
      -- Кретины, - шумел Айсурович, - как? У меня ж не завелся мотор!
       Шофер говновоза не понимал ничего.
       Я лежал под говновозом, гипс, расколотый и разбитый, валялся в стороне.
      -- Езжайте, - товарищ, - сказал Рувик шоферу, - этого гражданина сбил тот еврей, на "запорожце", мы видели это своими глазами.
       Обезумевший шофер забрался в кабину и дал газ.
       Рувик с Зямкой аккуратно перенесли меня под машину Айсуровича.
       Она, видимо, текла - на меня капало масло.
       Зовша побежал звонить в "скорую". Прибыла милиция.
      -- Свидетели есть?
      -- А как же? - удивились Зямка и Рувик, - мы тут уже больше часа торчим!
       Мент подозрительно посмотрел на них.
      -- Но его сбили только десять минут назад. Что вы здесь делали час?
      -- Ничего, стоим себе, покуриваем. Вдруг смотрим - чудак какой-то на костылях на красный свет прет. А тут как раз говновоз из темноты вынырнул и...
      -- Какой говновоз? - строго поинтересовался мент.
      -- Да этот, - спохватился Рувик, - мы так, простите, "запорожец" называем.
      -- А-а, - протянул мент.
      -- Айсурович его сбил! Вылетает, значит, Айсурович на своем говновозе...
      -- Откуда вы знаете его фамилию?
      -- А это, как же, - начал заикаться Рувик, - я его сразу схватил, - "как, говорю, твоя фамилия?" - "Айсурович", - отвечает.
      -- Вы сбили? - спросил мент Айсуровича.
      -- Так точно, - ответил тот, - но на красный.
      -- Да, да, на красный, - закричали свидетели.
      -- Не устраивайте хая, - попросил мент, - вы, мне кажется, гражданин Айсурович, уже сбивали?
      -- Бывало, - ответил Айсурович, - но на красный.
      -- Значит, вы - Айсурович. А ваши как фамилии? - мент начал записывать.
      -- Гершкович, - ответил Рувик.
      -- Рабинович, - ответил Зямка.
       У мента закружилась голова. Он сел на сидение газика.
      -- А ваша, пострадавший?
      -- Хаймович, - сказал я.
       Менту стало плохо.
       Зовша стоял бледный, под фонарем.
      -- Свидетели должны быть люди коренной национальности, - повторял он сам себе.
       Прибыла "скорая". Меня вытащили из-под машины Айсуровича и бросили на носилки.
       Я расслабился, отключился, стонал.
      -- Наверное, сотрясение мозга, - сказал Зовша.
      -- Вскрытие покажет, - хохотнул санитар.
       Зовша залез со мной в машину.
      -- Близкий друг, - сказал он, - давайте в "шестую".
      -- Помолчи, еврей, - ответил санитар.
       Машина неслась на полной скорости, наконец, остановилась. Когда я открыл глаза - мне стало плохо - это была "первая городская" больница. А Зелик был в "шестой". Это был полный провал операции.
      -- Сегодня возят в "шестую", - сказал Зовша, - куда вы его привезли?
      -- Будешь болтать - высажу! - предупредил санитар.
       Меня потащили в приемный покой. Но Тора, видимо, уже вела меня.
      -- Нет мест, - прохрипел заведующий, - везите дальше.
      -- Как я и говорил, в "Шестую", - заметил Зовша.
       Санитар выбросил его из машины.
       Мы вновь помчались. На сей раз это была "третья" больница.
      -- Полно, - сказал врач, - попробуйте в "двенадцатую".
       Меня возили из больницы в больницу и нигде не принимали. Если б меня действительно сбили, я б давно умер.
      -- Куда ж его девать? - ворчали санитары.
      -- В "шестую", - стонал я с носилок.
      -- Давай, попробуем, - сказал один, - а вдруг еврей прав?
       Мы покатили в "шестую". Зелик был там. Рядом стоял Зовша.
      -- Возьмете суслика? - безнадежно спросил санитар.
      -- Оставляйте, - сказал Зелик.
       Санитары укатили. Мы закрылись в приемном покое. Зелик был недоволен.
      -- Кто придумал эту дурацкую катастрофу?! - ворчал он, - кто вам сказал, что с сотрясением мозга у нас не сажают?! У нас сажают даже безмозглых!
      -- Айсурович, - объяснил Зовша.
      -- Айсурович зарвался! - сказал Зелик, - он переработался. Айсурович сбивает тех, кто не хочет в армию! Причем здесь вы? Сейчас "время сажать", хотя оно и не указано в Торе. И ничто не спасет от тюрьмы, даже сумасшествие. Ни Наполеоны, ни Чингисханы - ничто не помогает. Симулируй хоть царицу, хоть царя... Вот под Ригой пять Петров Первых сидит, два Ленина, четыре Маркса!
      -- Так что же мне - прямо в тюрьму? - спросил я.
      -- Есть выход, - сказал Зелик, - хвалить Израиль. Петь ему хвалу, аллилуйю. Можете сойти за чокнутого, но не перегибайте палку - иначе тюрьма.
       Я тут же начал воспевать.
      -- О, Израиль, - закатывал я глаза, - свет очей моих.
      -- Меньше театральности, - попросил Зелик, - больше боли!
      -- Когда я коснусь своими губами земли твоей?!.
      -- Не стоните! Говорите уверенно, как борец, как узник Сиона.
      -- Попробую, - сказал я.
      -- Два дня на репетиции, - сказал Зелик, - я пока подготовлю место в сумасшедшем.
       Мы начали репетиции. Я решил, по совету Зовши, симулировать великого еврейского поэта средневековья Иегуду Галеви. Я выкрикивал здравицы Израилю, а Зовша уточнял: это для тюрьмы, это для психушки. То, что для тюрьмы - я исключал.
       Перед больницей меня проверил Зелик.
      -- В вас пропал Томазо Сальвини, - сказал он. - Завтра в девять, в сумасшедшем.
       Ночью я не спал. Ветер завывал и ветка сосны стучала в окно.
       Я думал о превратностях человеческой судьбы. Все началось так невинно - какой-то гипс. А теперь мне вместо завода предлагалась тюрьма, вместо тюрьмы - психбольница, что дальше?
       Я решил бежать в Ленинград. Вызвал такси и помчался к аэропорту.
       С самолета меня сняли.
      -- За нарушение подписки о невыезде, - сказал лейтенант, - плюс два года.
      -- К чему? - не понял я.
      -- К любому сроку, что получите. Идите и ждите повестки в суд. Мне ничего не оставалось, как ехать в сумасшедший дом.
       Меня одели в пижаму болотного цвета и отвели в палату.
       Посреди ее в записанной простыне, перекинутой через плечо на манер римской туники, стоял Беркович.
      -- Император Адриан, - представился он и высоко вскинул руку в римском приветствии, - Публий Элий Адриан! Завтра идем сносить с лица земли Иерусалим! Вы с нами?
      -- Чем будете сносить? - поинтересовался я.
      -- Плугом, - ответил император, - камня на камне не оставим. Надо покончить с евреями раз и навсегда!
       Врачи, наблюдавшие эту сцену, были довольны. У них прямо слюнки текли.
      -- Да, да, - согласился я.
      -- Чтобы забыли название их народа, их страны, их столицы! Иерусалим я назову "Элиа Капитолина", а Иудею - Палестиной! А пока я запретил изучать Тору. Надеюсь, вы не изучаете?
       Тут я вспомнил, кто я.
      -- Изучаю, - бросил я, - я тебе за Тору горло перегрызу, римский пес!
       Я бросился на Берковича. Мы схватились и, тяжело дыша, катались по полу. Врачи с удовольствием наблюдали за баталией.
      -- Иерусалим стоял и стоять будет! - вопил я.
      -- Плугом снесу! - вопил Беркович.
       Мы колотили друг друга кулаками.
      -- Покушение на императора! - орал он, - эй, стража!
       Несколько санитаров дали мне по поджопнику.
      -- Израиль стоит и стоять будет! - отвечал я, - кто подобен народу твоему, Израиль?! - я боднул Берковича в живот и перешел на Иегуду Галеви:
      -- "Сион, неужто ты не спросишь о судьбах узников своих?.."
       Беркович огрел меня по шее.
      -- Я запрещу обрезание! - рычал он.
      -- "...Которых вечно в сердце носишь среди просторов мировых", - закончил я.
       Врачи были недовольны.
       Своих жидов мало, - ворчали они, - упечь бы тебя, сука, на Колыму, лет на десять.
       Первое представление прошло на редкость удачно. Дальше было хуже - императора все обожали, меня ненавидели. Беркович торжественно шествовал по коридорам, высоко вскидывал руку, и врачи всегда отвечали ему таким же приветствием. Когда он приказывал: "Ниц" - некоторые падали. Они как-то понимающе кивали, когда он несколько раз в день призывал снести плугом Иерусалим и снисходительно смотрели, когда Адриан избивал других больных, которые, как ему казалось, делали обрезание и изучали Тору.
       Вскоре Берковича выпустили. Уходя, он высоко вскинул руку.
      -- Патриции, - вскрикнул он, - на месте Иерусалимского Храма я воздвигну свою конную статую!
       Врачи зааплодировали. У многих на глазах были слезы.
       После ухода императора ко мне стали относиться еще хуже. Иегуда Галеви раздражал здоровый персонал больницы. Особенно его призывы вернуться к Сиону. Когда я начинал:
       "Сион, неужто ты не спросишь..." -
       они просто не могли работать. Однажды они дружно побили меня в гладильной.
       Они мурыжили меня месяцев пять, потом выпустили с диагнозом "маниакальный психоз, осложненный иудео-сионистким бредом".
       "Дай мне добраться до Хеврона", - завыл я на прощание -
       "И там, у памятных могил..."
      -- Уходите, Галеви, - попросил главврач, - а не то я вызову КГБ.
       Я вернулся в Ленинград. С завода меня уволили, соседи сторонились, приятели бросили. Я стал рядовой сумасшедший в сумасшедшей стране.
      -- Ну, неплохо погулял по пляжу? - спрашивал я себя.
       Единственное, что спасало меня, была Тора. Я не работал, не учился, не голосовал, не ходил на демонстрации - я изучал Танах.
       Он вывел меня из Египта...
       Как-то, сидя в кафе на Бен-Иегуда в Иерусалиме, я встретил императора Адриана.
      -- Приехали сносить Иерусалим? - спросил я, - где плуг?
      -- В кибуцце, - ответил император, - я работаю за плугом. Кем еще может работать сегодня доктор, прибывший из России?
       Помните ваши стихи, Галеви?
       Он начал декламировать:
       "Дай мне добраться до Хеврона",
       "И там, у памятных могил..."
       И что там? Кем вы стали "там"?
      -- Посудомойкой, - ответил я, - ресторан "У Сруля".
      -- Неплохо устроились у памятных мест, - протянул "император". -
       Послушайте, Галеви, а не податься ли нам снова в сумасшедший дом? Я буду кричать "В Израиль, в Израиль, где текут молоко и мед!" Разве не сумасшедший орет сегодня такое? Давайте, Галеви, допьем кофе и пойдем в сумасшедший дом.
      -- Зачем? - сказал я, - сегодня я могу ответить на вопрос Бога "Где ты?"

  • Оставить комментарий
  • © Copyright Шаргородские Лев и Александр (mshargor@bluewin.ch)
  • Обновлено: 17/02/2009. 32k. Статистика.
  • Рассказ: Проза
  • Оценка: 7.08*8  Ваша оценка:

    Связаться с программистом сайта.