Слободкина Ольга
Д.Х. Лоуренс "Море и Сардиния". Глава 6. В Нуоро

Lib.ru/Современная литература: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Помощь]
  • © Copyright Слободкина Ольга (olga_slobodkina@mail.ru)
  • Обновлено: 13/05/2018. 68k. Статистика.
  • Глава: Перевод

  •   
      Эти автомобили в Италии превосходны. Они легко преодолевают крутые серпантины дорог и, кажется, едут так естественно. А этот к тому же еще и удобный.
      
      
      Меня всегда впечатляли итальянские дороги. Они бесстрашно несутся, и с непонятной легкостью, по самым крутым и обрывистым местностям. В Англии почти любая такая дорога, по крайней мере, в горах, была бы маркирована как трижды опасная и прославилась бы по всей стране как немыслимый подъем. Здесь такое - ничто. Они бегут вверх и вниз и кружат с полным хладнокровием. И кажется, построить их - никаких усилий. Они так хороши, естественны, что почти не замечаешь, какие великолепные графические знаки они собой являют. Конечно, дорожные покрытия сейчас часто невыносимо плохи. И это, в большинстве, дороги, которые лет через десять такого небрежения просто развалятся. Они прорезаны в отвесных скалах и выдолблены в склонах холмов. Изумительно, как итальянцы проникли во все труднодоступные районы, которых у них так много, построив там большие дороги, и как омнибусы служат прекрасным средством сообщения. Обрывистая и скалистая местность вся испещрена дорогами. Наверное, у них - страсть к большим дорогам и постоянным средствам сообщения. В этом итальянцы проявляют сейчас настоящий римский инстинкт. И дороги новые.
      
      
      Железные дороги пронзают скалы, несутся миля за милей и никто об этом не задумывается. От железной дороги на побережье Калабрии, идущей к Реджо, мы бы в Англии встали на голову. Здесь же такое - в порядке вещей.
      
      
      Равным образом глубокое восхищение вызывает у меня и итальянская езда - будь то огромный омнибус или автомобиль. Это выглядит так легко, будто человек стал частью машины. И никакого противного скрежета и жуткого чувства, как на севере. Машина превращается в плавный живой организм и ведет себя благоразумно.
      
      
      Страсть к большим дорогам есть и у крестьян. Они хотят, чтобы их страна развивалась, развивалась. По-видимому, они ненавидят древнюю итальянскую отдаленность. Все они хотят выбраться в мгновение ока и быстро-быстро уехать. Деревушка в двух милях от дороги, нависающая, как ястребиное гнездо на остроконечной вершине, будет горячиться и нервничать из-за того, что не имеет ежедневного автобусного сообщения с железной дорогой. В глубинке покоя нет. Все время - лихорадочное раздражение и беспокойство.
      
      
      И все же почти все железные дороги неизменно становятся неисправными и просто шокируют. Такое впечатление, что ничего не делается. Неужели расцвет нашей чудесной, механической эпохи будет столь короток? И неужели чудесная открытость и процветание страны вскорости рухнет и отдаленные места снова станут недоступными? Кто знает. Я бы хотел надеяться на лучшее.
      
      
       * * * * *
      
      
      Автомобиль несется и везет нас, взвинчиваясь вверх по холму, - то сквозь холодную кажущуюся плотной тень, то через полосы солнца. В ухабах - тонкий яркий лед, трава покрыта глубоким серым инеем и я очарован девственной природой в ее примитивной дикости. Склоны крутых диких холмов, поросшие кустарником, раскидисто спускаются вниз, и можно увидеть несколько оставшихся ягод и длинные стебли засохшей в инее травы. И вновь темная долина падает вниз, как овраг, но покрытая густыми зарослями, поросшая лесом, невспаханная.
      
      
      Я вспомнил, как мне нравилась картина зимы с синими тенями и рыже-коричневыми перевитыми ветвями и стеблями в заиндевелой неподвижности. Молодые дубки с коричневыми неопавшими листьями. И они лучше всего - с тонкой каемкой изморози по краю.
      
      
      Здесь начинаешь понимать, как стара настоящая Италия, насколько она захвачена человеком и как загублена. Англия в сельской местности - гораздо более дикая, невозделанная и одинокая. А здесь с незапамятных времен человек культивировал невероятно крутые склоны, нарезая их террасами, разрабатывал скальные породы, кормил овец средь редколесья, отрезал ветви и сжигал древесный уголь, он был наполовину одомашнен даже среди самых невозделанных твердынь. И это так привлекательно в отдаленных уголках, например, Абруцци*. Жизнь столь первобытная, языческая, неслыханно варварская и полудикарская. И все же - это человеческая жизнь. И самая дикая местность все равно наполовину облагорожена, наполовину освоена. И все это сознательно.
      
      
      Находишься ли ты в Италии, понимаешь ли современные или средневековые влияния, знаешь ли о далеких, загадочных богах древнего Средиземноморья - где бы ты ни был, место имеет родовое сознание. Человек здесь жил, породил здесь самосознание и в каком-то смысле привел это место к самосознанию, проявил его и, фактически, довел до совершенства.
      
      
      Это проявление может быть прозерпинским или панским или даже идти от "завернутых в саван богов" этрусков и сикелов, тем не менее - это есть проявление. Со временем страна усовершенствовалась: и мы в своем сложном сознании несем груз этой гуманизации. Поэтому для нас поехать в Италию и углубиться в нее есть замечательное самопознание - назад, назад, к старинному образу времени. В нас просыпаются странные и чудесные струны и начинают звучать после сотен лет полного забвения.
      
      
      И потом, потом возникает последнее чувство - истощенности. Все проработано. Все освоено: connu, connu*!
      
      
      Но сегодня, воскресным утром, при виде инея на спутанных, дикорастущих кустах Сардинии, душа моя затрепетала. Это не было мне полностью знакомо. Это не было освоено. Жизнь стала не просто зановооткрытием. И этим, тоже: и остро. Но Италия вернула мне нечто, что было мной самим, даже не знаю, что именно, но очень, очень глубоко. Она обнаружила во мне так много утраченного: я ощущал себя возрожденным Оcирисом. Но сегодня утром, сидя в омнибусе, я понял: кроме великого новооткрытия прошлого, которое человек должен сделать прежде, чем снова станет цельным, нерасчлененным, есть еще и движение вперед.
      
      
      Есть неизведанные, нетронутые земли, где соль не потеряла вкуса. Но сначала нужно усовершенствовать себя в великом прошлом.
      
      
       * * * * *
      
      
      Когда путешествуешь, всегда ешь. Мы сразу же начали грызть печенье, а старый крестьянин в белых мешковатых бриджах и черной кирасе, с недоуменной улыбкой на старом лице, под старым длинным колпаком, хотя и ехал всего лишь в Тонару, семь или восемь миль отсюда, начал чистить яйцо вкрутую, которое достал из своего мешка. Со спокойной расточительностью он очистил большую часть белка вместе со скорлупой, потому что она сама так сошла. Житель Нуоро, а именно им и был молодой человек с умным лицом, сказал ему: "Смотрите, сколько Вы сняли". "Ха"! - ответил старый крестьянин, беспечно и равнодушно махнув рукой. Что ему до того, сколько он снял, раз он en voyage* и впервые в жизни едет в автомобиле.
      
      
      Житель Нуоро сказал, что у него - бизнес в Соргоно, поэтому он и катается постоянно туда-сюда. Крестьянин делал для него какую-то работу или привез ему что-то из Тонары. Это был приятный светлоглазый молодой человек. Он легко относился к восьми часам пути в автобусе.
      
      
      Он также поведал нам, что на этих холмах еще водится дичь: дикие кабаны, на которых - большая охота, и много зайцев. По его словам, это удивительное и прекрасное зрелище - увидеть зайца ночью, ошеломленного вспышкой фар машины: вот он несется, прижав уши, все время впереди машины, в свете фар, несется, как сумасшедший, вперед и вперед, пока на каком-нибудь холме не наберет скорость и не растворится в темноте.
      
      
      * * * * *
      
      
      Мы спустились в глубокую узкую долину к железнодорожному узлу и домику со столовой, потом снова - вверх, вверх и вверх, круто - к Тонаре, той деревушке, которую мы видели вчера на закате. Но мы подъезжали к ней сзади. Свернули в сторону, оказавшись в лучах солнца, и дорога сделала длинный изгиб и пошла к открытому гребню между двумя долинами. И там, впереди, мы увидели сверкание алого и белого. Это было неспешное шествие - процессия вдалеке: алые фигуры женщин и высокий образ, медленно уходящий от нас тем воскресным утром. Они шли на уровне освещенного солнцем гребня над глубокой лощиной. Плотная процессия женщин, сверкающих алым, белым и черным, медленно двигалась вдали, под серо-желтыми домами деревушки на гребне, к обособленной старой церкви - по всей узкой горной седловине, как будто на гребне самого солнечного света.
      
      
      И что же - мы больше ее не увидим? Автобус еще раз повернул и понесся по ровной дороге, затем снова сделал вираж. Там, вдали, чуть ниже, мы вновь увидели процессию, теперь она шла нам на встречу. Автобус затормозил, остановился и мы вышли. Над нами, старая и разомлевшая меж гладких скал и пучков ровной травы нависала звонящая в колокол церковь. Прямо впереди, наверху, сгрудились старые, полуразбитые каменные домишки. Дорога легко извивалась к нам наверх, от - скорее всего это были две деревушки, что стояли на уступах, одна над другой, на крутой вершине южного склона. Далеко внизу раскинулась южная долина, испуская белые пары паровозного дыма.
      
      
      И медленно распевая вдали, неспешно изгибаясь вдоль белой дороги, разделявшей траву, к нам, наверх, шла процессия. Утро здесь, на вершине, было тихим. Мы стояли на гребне, над миром, а под нами, справа, во впадинах, лежало безмолвие. Мужчины выводили странную сжатую монодию стаккато, женщины отвечали быстрым, легким перезвоном голосов. И снова - мужские голоса! В белое были одеты, в основном, как раз мужчины, не женщины. Запевал священник в своих одеяниях и рядом с ним - мальчики. Сразу за ними следовала небольшая группка высоких загорелых мужчин с непокрытой головой, горных крестьян, все - в золотистых вельветовых брюках. Они шли, склонив головы под огромным в натуральную величину образом Святого Антония из Падуи. Позади них следовало несколько мужчин в костюмах и в белых льняных брюках, но не заправленных в черные краги, а свободно болтающихся почти до щиколотки. Итак, они казались очень белыми под черными в складку юбками горцев. Черный фризовый жилет имел глубокий вырез, подобно вечернему костюму, и как только не сидели, нахохлившись, на их головах колпаки-чулки! Мужчины пели в нижних октавах, глухо и мелодично. Их сменяли шумные женские перезвоны. И по мере распева процессия медленно и бесцельно продвигалась вперед. Огромный образ ехал неподвижно закрепленный и выглядел довольно глупо.
      
      
      Между мужчинами и блестящим клином женщин зиял разрыв. Они группировались по двое и шли вплотную друг за другом, небрежно напевая, когда подходила их очередь, и все - в превосходных радующих глаз костюмах. Впереди шли маленькие девочки, по двое, сразу за высокими мужчинами в крестьянских черно-белых костюмах. Дети - серьезные и приличные, в ярко-красном, белом и зеленом: маленькие девочки в алых длинных юбках до пят, отороченных по низу зеленым; в белых фартуках, окаймленных ярким зеленым и смешанными цветами; в маленьких ярко-красных в пурпур открытых болеро поверх белых рубашек с длинным широким рукавом и в черных головных повязках, охватывающих их маленькие подбородки и оставляющих открытыми только губы, обрамляя все лицо черным. Изумительные маленькие девочки, безукоризненные и целомудренные, стиснутые яркими костюмами и в черных головных уборах! Чопорные, как принцессы Веласкеса! За ними следовали девочки постарше и потом - взрослые женщины, плотной процессией. Длинные алые юбки с зеленой каймой по низу, мягко покачиваясь, сверкали сплошной движущейся цветовой массой, и казалось, белые фартуки с блестящей полоской зеленого, светились и мерцали. У горла белые рубашки с большой грудью застегивались на запонки с золотой сканью, два соединенных шара филигранной работы, а из пурпурных, окаймленных ярко-красным и зеленым болеро вздымались пышные белые рукава. Лица, обрамленные темной лентой, приблизились к нам. Губы все еще что-то пели в ответ, но глаза разглядывали нас. И вот, плавно покачивающееся тело процессии подошло совсем близко. Маково-алая гладкая ткань, качающаяся в движении, ленты и полосы изумрудно-зеленого цвета, казалось, сгорали в красном и белоснежном, темные глаза пристально, с пылким любопытством, всматривались в нас из-под черных лент на голове, а губы продолжали автоматически шевелиться в песнопении. Автобус выехал на дорогу и процессии пришлось сгруппироваться вокруг него, прижавшись к линии горизонта; внизу распростерлась огромная долина.
      
      
      Священник воззрился на нас, ужасающий Св. Антоний слегка поморщился, минуя хвостовую часть большого серого автобуса, крестьяне в старых, застиранных до мягкости, золотистых вельветовых брюках потели под грузом статуи, но продолжали петь, размыкая губы, на мужчинах болтались объемные белые бриджи, когда они шли, заложив руки за спину, и снова оборачивались - посмотреть на нас. О, эти большие тяжелые руки, сложенные над черной в складку юбкой горцев! Женщины тоже медленно брели мимо, раскачивая алым с полосками зеленого, и все изворачивались, не прекращая пения, чтобы подольше поглазеть на нас. Итак, шествие обогнуло автобус и потянулось наверх, к старой церкви, выстроившись в четкую дугу на фоне линии горизонта. Их спины впечатляли насыщенным светло-оранжевым, тщательно, необычно скроенные спинки фигуристых болеро кораллового цвета, окаймленные лавандово-лиловым и зеленым, и белые рубашки, проглядывающие на талии. Пышные рукава вздымались, свисали черные головные ленты. Медленно раскачивались плиссированные юбки и широкая полоса зеленого подчеркивала походку. Для того она, наверное, и была предназначена - эта толстая, роскошная полоса, цвета изумрудно-зеленого драгоценного камня, чтобы качаться при изумительном горизонтальном движении - вперед-назад, вперед-назад - изысканного алого и приводить статичное великолепие Деметры в крестьянскую походку; о, сколь блистательно по цвету - светло-оранжевый и малахитовый!
      
      
      Костюмы не отличались абсолютным единообразием. В некоторых зеленого было больше, в других - меньше. На некоторых безрукавные болеро - более темного красного, на некоторых фартуки беднее, без красочной оторочки по низу. И некоторые - явно старые, возможно, тридцатилетней давности, но все еще безупречные, хорошо сохранившиеся, предназначенные для воскресных дней и больших праздников. Некоторые - темнее, краснее, чем настоящий алый. И это разнообразие тонов усиливало красоту плетущейся толпы женщин.
      
      
      * * * * *
      
      
      Когда они гуськом вошли в маленькую серую одинокую церковь на гребне кряжа прямо над нами, автобус начал потихоньку спускаться к месту остановки, а мы - карабкаться вверх по небольшой каменистой тропе к церкви. Мы подошли к боковой двери - церковь была полна. Мы встали в этой двери и вровень с нами увидели маленьких коленопреклоненных девочек на голых каменных плитах, а за ними - толпу всех женщин; они также преклоняли колени на своих фартуках, сложив небрежно руки, и заполняли собой всю церковь до другой, более дальней, западной двери, сквозь которую просвечивал солнечный свет.
      
      
      В затененной беленой, с голыми стенами церкви эти женщины на коленях в цветных костюмах и черных головных лентах смотрелись, как плотная клумба герани в черных капюшонах. И все они стояли коленопреклоненные на голом твердом каменном полу.
      
      
      Перед маленькими девочками-розочками было свободное пространство, затем, неуклюже преклонив колени, благоговейно стояли темноголовые, круглоголовые мужчины в вельветовых брюках цвета мягкого золота, за ними - чудаковатые черные кирасы и широкие рукава седых и по большей части бородатых крестьян. И затем, прямо перед ними, открыто стоял священник в белых одеяниях, начиная свое обращение. У алтаря сидел большой и важный современный Антоний из Падуи, одетый в черное, глупо улыбаясь, и держал на руках мальчика-младенца.
      
      
      "Итак, - сказал священник, - благословенный Святой Антоний показывает вам, как нужно быть христианами. Недостаточно того, что вы - не турки. Некоторые думают, что они - христиане только потому, что они - не турки. Вы, конечно, - не турки, это - правда. Но все же вам нужно учиться быть добрыми христианами. И этому вы можете научиться у нашего благословенного Святого Антония. Святой Антоний, etc., etc...."
      
      
      Контраст между турками и христианами все еще очень силен в Средиземноморье, где мусульмане оставили такой след. Но как же слово cristiani, cristiani, произносимое со специфической церковной елейностью, действует мне на нервы. Однако этот голос бесплоден в своей проповеди. Все взоры женщин устремлены в открытую дверь, где стоим мы с п-м, их руки сложены очень небрежно.
      
      
      "Пойдем, пойдем отсюда, - сказал я. - Пусть они слушают".
      
      
       * * * * *
      
      
      Мы покинули церковь, наполненную коленопреклоненной толпой, и спустились вниз - мимо разбитых домов, к автобусу, стоящему на некой плоскости с обзором, на ровном уступе, где над долиной молчаливо росло несколько деревьев. Это место должно быть огорожено солдатами с аркебузами, чтобы я смог поприветствовать отпетых безбожников, противопоставленных фарисейской закваске нашего тоскливого христианства.
      
      
      Но место было чудесным. Обычно земля, на которой живут люди, считается уровнем моря. Но здесь, в глубинке Сардинии, та земля, на которой живут люди, находится на той же высоте, что и залитое солнцем плато, а уровень моря - где-то далеко внизу, во мраке, и ничего не значит. Люди живут высоко, высоко и наслаждаются солнцем среди скал.
      
      
      Мы стояли и смотрели вниз, на белые клубы пара и дальше, на покрытую лесом долину, куда приехали вчера. На этой piazza*, напоминающей орлиное гнездо, стоял старый низкий дом. Я бы хотел в нем жить. А сама деревня, вернее две деревушки, как серьга с подвеской, спокойно лежала впереди и выше, на выступе, у вершины длинного-предлинного крутого лесистого склона, который сбегал вниз, к глубинам затененной долины, где и терялся.
      
      
      Вчера по этому склону поднимался крестьянин со своими великолепными дочерьми и осликом, нагруженным поклажей. И где-то, в этих жемчужных деревушках на выступе, должен быть мой girovago* и его "жена". Хотел бы я увидеть их лоток и выпить с ними aqua vitae*.
      
      
      "Какое красивое шествие"! - говорит п-м водителю.
      
      
      "Ах, да - одни и самых красивых костюмов на Сардинии, здесь, в Тонаре", - задумчиво ответил он.
      
      
      * * * * *
      
      
      Автобус вновь отправляется, но за минусом старого крестьянина. Мы возвращаемся на нашу дорогу. Какая-то женщина ведет мимо церкви загнанного пони, тянет повод и шагает широким шагом так, что ее темно-бардовая юбка качается, как опахало. По всей видимости, оранжево-красный цвет предназначен только для воскресных дней, а в будни - это темно-бардовый или красновато-коричневый или крапп-мареновый.
      
      
      Легко и быстро автобус скользит вниз по холму - в долину. Дикие, узкие долины, поросшие деревьями и коричневоногими пробковыми дубами. По другую сторону крестьянин в черно-белом работает один на крошечной террасе на склоне, маленькая одинокая фигурка, настоящая сорока вдали. Эти люди любят быть одни - отшельники; здесь нередко увидишь одиночное существо, обособленное в глуши. На Сицилии и в Италии не так, там люди просто не могут быть одни. Они должны быть по двое, по трое.
      
      
      Но сегодня воскресное утро и работник - это редкость. По дороге попадаются различные прохожие, мужчины в черных овчинных тулупах, мальчишки - в солдатских реликвиях. Они устало тащатся из одной деревушки в другую, по диким долинам. И чувствуется свобода воскресного утра и дух бродяжничества, как в английской сельской местности. И только старый крестьянин работает в одиночку, да пастух смотрит за своими длинношёрстными белыми козами.
      
      
      Красивые козы, и такие быстроногие. Они летают, как белые тени по дороге, кидаясь от нас в сторону, и устремляются вниз по холму. Одна такая стоит на ветке дуба, прямо на дереве, огромное белое древесное существо, и самодовольно жует на высоте, потом встает на задние ноги, такие длинные, и кладет тонкие передние ножки на верхнюю, более высокую переднюю ветку.
      
      
      * * * * *
      
      
      Как только мы заезжаем в деревню и выходим, наш маленький кондуктор исчезает в здании почты, чтобы забрать сумку с корреспонденцией. Обычно это - вялое дело, не более трех писем. Люди толпятся вокруг и многие - в очень рваных костюмах. Они выглядят бедно и непривлекательно, возможно, даже немного дегенеративно. И, кажется, что итальянский инстинкт - быстро связаться с миром, в конечном счете, - здоровый инстинкт. Так как выражение лиц людей в этих изолированных деревушках, что всегда находились от начала времен вдали от жизненных центров, почти отталкивающее. Мы должны помнить: автобус - великое изобретение. Он ездит только пять недель. Интересно знать, сколько месяцев он еще продержится.
      
      
      Потому что я уверен, он не будет окупаться. Наши билеты в первом классе стоят, я полагаю, по двадцать семь франков каждый. А во втором классе - три четверти от цены в первом. На некоторых участках пути пассажиров было очень мало. Покрываемое расстояние настолько велико, население столь редко, что, даже учитывая страсть к выездам из собственных деревень, которая владеет теперь всеми людьми, все равно автобус не может заработать намного больше, чем, в среднем, двести-триста франков в день. Что, учитывая две зарплаты мужчин и бензин, и огромную стоимость самого автобуса, и расходы на амортизацию, не может окупаться.
      
      
      Я поинтересовался у водителя. Он не сказал мне, какое у него жалование: я не стал расспрашивать. Но он сказал, компания оплачивает ему и напарнику питание и проживание на стоянках. И так как сегодня - воскресенье, путешествующих меньше: такому утверждению трудно было поверить. Однажды он провез пятьдесят человек от Тонары до Нуоро. Однажды! Но он протестовал напрасно. А, ну, сказал он, автобус вез почту и правительство выдало субсидию на столько-то тысяч лир в год: значительная сумма. Вероятно, правительство, потом, как всегда, осталось в убытке. И таких автобусов - сотни, если не тысячи, разъезжающих по глухим регионам Италии и Сицилии. На Сардинии - целая сеть таких дорог. Они отменные, и возможно, абсолютно необходимы для нервного неугомонного населения, которое просто не может сидеть спокойно и находит хоть какое-то облегчение, когда его крутят хотя бы на autovie*, как называется эта автобусная система.
      
      
      Аutovie управляется частными компаниями, но субсидируется правительством.
      
      
      * * * * *
      
      
      А мы несемся дальше сквозь утро и наконец видим большую деревню, высоко на вершине каменистой горы впереди, на высоком нагорье. Она очаровательна, как выглядят на расстояния все эти крошечные городки на вершине. Они всегда вызывают в памяти детские сны о Иерусалиме, парящем высоко в воздухе; и кажется, что он сверкает и построен из отточенных кубиков.
      
      
      Любопытно: между свежими, гордыми деревушками на вершине и деревеньками в долине - такая разница. Вокруг тех, что венчают мир, - прозрачный сверкающий воздух, как в Тонаре. А в тех, что, окутанные тенью, лежат внизу, - мрачный, отталкивающий дух и отвратительная репутация, как в Соргоно и других местах, где мы останавливались. Возможно, это суждение и неверно, но у меня сложилось такое впечатление.
      
      
      Теперь мы - на самой высокой точке нашего путешествия. Некоторые мужчины, которых мы встретили на дороге, одетые в овчинные тулупы, шли с замотанными платками лицами. Оглянувшись назад, мы снова увидели над расщелинами в долине заснеженный Дженнардженту, белое манто на широких плечах, сердце Сардинии. Автобус съехал вниз и остановился около ручья, где дорога из Фонни* соединяется с нашей. На ней стоял и ждал юноша с велосипедом. Я бы хотел поехать в Фонни. Говорят, это - самая высокая деревушка на Сардинии.
      
      
      * * * * *
      
      
      Впереди, с широкой вершины, возносились башни Гавои*. Это - остановка на полпути, где у автобусов происходила coincidenza* и где мы могли пробыть час и поесть. Мы начали подниматься вверх и вверх по петлистой дороге и наконец вошли в деревню. Женщины в крапп-мареновых костюмах подошли к дверям поглядеть. Мужчины, курящие трубки, спешили к месту стоянки.
      
      
      Когда мы наконец подтянулись, увидели второй автобус и небольшую толпу. И почувствовали себя уставшими и голодными. Оказавшись у дверей таверны, быстро вошли внутрь. И мгновение спустя - вот так перемена! - мы уже весело пили у маленькой чистенькой стойки бара. Боковая дверь вела в общую комнату. Она была просто очаровательна. В очень широкой печи, белой и каменно-чистой, с чудесным изогнутым отлогим гребнем, горел огонь; хворост - длинные четко-обломанные прутья горизонтально лежали на железной подставке для дров. Ясный и прозрачный великолепный огонь, перед ним - несколько очень низких маленьких стульчиков. Кажется, этот регион специализируется на забавных маленьких низких стульчиках.
      
      
      Пол в комнате был выложен круглым темным изумительно чистым камнем. На стенах - лощеные медные поддувало блестели на фоне белых стен. А под длинным горизонтальным окном, выходящим на улицу, лежала каменная плита с углублениями для маленьких древесных угольков. Изгиб арки над камином был широким и отлогим, изгиб над окном - еще шире и такой же изысканно-отлогий, и над всем этим возвышался изящный белый стрельчатый потолок. Это было по-настоящему красиво: блеск меди, протяженность розоватого каменного пола, пространство и несколько ясно-мерцающих хворостин. Мы сели и стали отогреваться. Нас приветствовала пухленькая хозяйка и ее милая дочь, обе - в крапп-мареновых платьях и белых блузках с пышными рукавами. В комнату забредали люди и выходили через разные двери. Здесь дома строятся без всякого плана, комнаты просто случаются - здесь или там. Из мрака вылезла псица и встала, глядя на огонь, потом посмотрела верх на меня, улыбаясь своей сучьей самодовольной улыбкой, как у них заведено.
      
      
      * * * * *
      
      
      Мы уже умирали с голода. Что можно поесть? И оно уже почти готово? Есть cinghiale*, сказала приятная девушка с крепкими скулами, и он уже почти готов. Мы уже почуяли запах жареного cinghiale, то есть, дикого кабана. Девушка лениво топала взад и вперед с тарелкой или со столовой салфеткой в руках и наконец нам накрыли. Мы прошли сквозь темное внутреннее пространство, которое по-видимому, оставили без окон, когда наобум сооружали комнаты, и оттуда в большую пустую темноватую комнату с белым столом и перевернутыми суповыми тарелками. Там было мертвенно холодно. Окно выходило на север, на зимний пейзаж нагорья, поля, каменные стены и скалы. О, холод. Неподвижный воздух в комнате.
      
      
      Но мы были вполне компанией: водитель второго автобуса с напарником, бородатый путешественник из второго автобуса с женой, мы сами, молодой человек с умным лицом из Нуоро и наш водитель. Наш маленький темноглазый кондуктор не пришел. Меня потом осенило, что он просто не мог заплатить за еду, еда не предусматривалась как часть его жалования.
      
      
      Житель Нуоро посовещался с нашим водителем, у того были уставшие глаза, и заставил девушку принести банку сардин. Их открыли на столе большим перочинным ножом, принадлежащим кондуктору второго автобуса. Он был беззаботным необычным быстроногим парнем и очень мне нравился. Но меня ужаснуло, как он вскрывал банку сардин своим складным ножом. Однако мы могли уже есть и пить. Потом, в большой миске подали brodo*, бульон, горячий, как кипяток, и очень очень крепкий. И совершенно простой: только крепкий мясной бульон, без овощей. Но какой же он был свежий и бодрящий, и в таком избытке! Мы весь его выпили и заели добрым черствым хлебом.
      
      
      Потом подали самого кабана. Увы, в миске лежали большие куски темного, довольно жесткого вареного мяса, из которого и был сварен бульон. Сухое мясо, без жира. Если бы мне не сказали, я бы озадачился, чье это мясо. Грустно, что дикий кабан получил так мало кулинарного внимания. Тем не менее, мы съели эти горячие куски с хлебом и радовались, что они нам достались. По крайней мере, они были сытными. И еще подали миску довольно горьких зеленых оливок как приправу.
      
      
      Житель Нуоро вынул огромную бутылку вина, отрекомендовав его как finissimo*, и запретил нам продолжать трапезу с темным вином, которое стояло на столе, по бутылке на каждого гостя. Итак, мы распили и снова наполнили бокалы более красным, легким и более тонким сардинским вином. Это было прекрасно.
      
      
      Кондуктор второго автобуса не пользовал трактирную еду. Он достал огромный кусок хлеба, хорошего домашнего хлеба и половину, если не больше, жареного ягненка, и большой бумажный куль оливок. Он настоял, чтобы этого ягненка раздали по кругу, выразительно размахивая ножом и вилкой, указывая на каждого гостя, чтобы каждый взял по куску. И вот, один за другим мы стали накладывать себе на тарелки необычайно свежую холодную ягнятину и оливки. Тогда кондуктор автобуса тоже принялся за еду. Там для него оставалась еще целая гора мяса.
      
      Удивительно, сколь щедры и внутренне хорошо воспитаны эти мужчины. И, разумеется, кондуктор второго автобуса размахивал ножом и вилкой и строил горькие гримасы, если кто-то из нас брал маленький кусочек ягнятины. Он хотел, чтобы мы взяли больше. Но основы вежливости во всех нас были безупречны и просты, как у настоящих мужчин и должно быть. Так же и у п-м. Они обращались с ней с чисто мужской простотой, за которую и поблагодарить нельзя. И не оказывали ей одиозных любезностей, столь гнусных в благовоспитанных людях. Не пытались завязать дружбу и не проявляли постылого почтения самцов-подхалимов. Они были спокойны и добры, деликатны к естественному потоку жизни и совершенно не рисовались. Они мне ужасно нравились. Мужчины, которые могут быть добрыми, не выпячивая себя, и просты с женщиной, не желая показаться или произвести впечатление, и все же они - мужчины. Они не были ни робкими, ни высокомерными. Они не красовались. И, о Боже, какое облегчение быть с людьми, которые не утруждают себя позерством. Мы сидели за столом тихо и естественно, как будто были сами по себе, и разговаривали или слушали их разговоры - как получалось. Когда нам не хотелось говорить, они не обращали на нас внимания. И именно это я называю хорошими манерами. Выпячивающий себя средний класс нашел бы их неотесанными. А для меня они - почти единственные по-настоящему воспитанные люди, которых я встретил на своем пути. Они не ломались ни в каком смысле, даже не щеголяли своей простотой. Они знали: в начале и в конце человек остается один, его душа одна в самой себе, и вся атрибутика - ничто, и это удивительное конечное знание хранило их в простоте.
      
      
      
      Потом мы выпили кофе и начали выходить. Я нашел нашего кондуктора на маленьком стульчике у огня. Он выглядел каким-то жалким. У меня хватило ума предложить ему кофе, и он немного повеселел. Но только потом я понял, когда все сопоставил, как он хотел сидеть и пить кофе с нами за столом, но, вероятно, его кондукторское жалованье не позволяло ему тратить деньги. Мой счет за ужин составил не более пятнадцати франков - за двоих.
      
      
       * * * * *
      
      
      Вновь в автобусе, на сей раз довольно-таки забитом. Напротив меня села крестьянская девушка в нуорском костюме, а мужчина средних лет с темной бородой в коричневом вельветовом костюме - рядом со мной и сердито уставился на нее. Очевидно было, что он - ее муж. Мне он не понравился: злой и язвительный ревнивец. Она была по-своему мила, но, по всей вероятности, тоже с дьяволинкой. И еще две симпатичные деревенские женщины в нарядных городских платьях и черных шелковых палантинах на головах и много о себе понимающие. Вдруг - бурная потасовка: в вагон втолкнули трех прыгающих, гогочущих и дико возбужденных парней. Неистовые прощания и напутствия и автобус выкатился из Гавои между утесами и пустынными горными полями, плоскими, как стол. Мы проехали с милю или около того, остановились и возбужденными парни вышли. Думаю, им просто разрешили покататься, - такой воскресный подарок. И они были очень довольны. Вместе с другими пассажирами, женщинами в национальных костюмах и с непокрытой головой, они пустились по облезлой тропе между плоскими утесами с обнаженными породами и замерзшими полями.
      
      
      * * * * *
      
      
      Девушка напротив меня - картинка. Ей - не более двадцати лет, как я думаю. Или больше? Что означают мелкие тонкие запутанные линии вокруг ее глаз? То, что ей - тридцать пять? Но, как бы то ни было, она - жена человека в вельветовых брюках. Он - плотного телосложения, с проседью в жесткой черной бороде, маленькие раздражительные карие глазки под раздраженными бровями. И все время смотрит на нее. Может, все же она молодая, новая девушка-жена? Она сидит с пустым взглядом человека, которого рассматривают, и он знает об этом. Сидит спиной к паровозу.
      
      
      Ее черная головная накидка начиналась от бровей, волосы были плотно стянуты от тяжелого, довольно широкого рельефного лба. Темные брови над большими, темно-серыми прозрачными глазами четко вычерчены и с особым упрямым раздраженным подъемом. Нос - прямой и маленький, рот - плотно сжат. И в больших, вполне враждебных глазах - нечто скрытое, замолченное, своевольное. И все же, будучи новобрачной и недавно пробужденной, она порой запальчиво поглядывала на меня, любопытствуя, какой же я муж, как бы бросая мне вызов, довольно дерзко требуя внимания к своим секретам, строптиво противопоставляя себя мужскому влиянию и все же заинтригованная самим фактом мужчины. Вельветовый муж, чьи брюки тоже стали мягкими и выцветшими, к тому же он в них выглядел уродливо и вульгарно, смотрел на нее раздраженными желто-коричневыми глазами и, казалось, кипел от злости в жесткую бороду.
      
      
      На ней был костюм: блузка в сборку застегивалась у горла на два шара с золотой филигранью, маленькое, украшенное тесьмой, плотное болеро скреплялось только на талии, оставляя таким образом открытым симпатичный рисунок на белой груди блузки, и темно-бардовая юбка. Автобус понесся и она немного побледнела, сохраняя то неуступчивое зажатое выражение лица женщины - в несогласии с мужем. Наконец она метнула в него несколько слов, я не разобрал, что именно она сказала, и ее лоб делался еще более суровым, когда время от времени она прикрывала ресницами свои широкие настороженные, своевольные и скорее всего вероломные глаза. C такой упрямицей, должно быть, нелегко справиться. Она сидела, касаясь коленями мои колени и ударяясь в них, когда автобус качало.
      
      
      * * * * *
      
      
      Мы подъехали к деревушке на дороге; ландшафт раскинулся шире и стал более открытым. Автобус остановился у двери таверны и вельветовый муж с женой вышли. Было холодно, но через минуту я тоже вышел. Кондуктор автобуса подошел ко мне и спросил с тревогой, не тошнит ли п-м. П-м ответила нет, а что такое? Потому что одну сеньору так укачало. Это была та самая девушка.
      
      
      В таверне стояла толпа и сильно галдела. В углу второй темной комнаты, пустой и совершенно без мебели, сидел человек и играл на аккордеоне. Мужчины в облегающих бриджах танцевали вместе. Затем они принялись страстно бороться, с криками и воплями рухали на пол посреди стоящих. В черно-белых костюмах, однако неряшливых, в широких белых панталонах, висящих над черными гетрами, вздымающихся здесь и там. Все разбушевались от выпивки. Еще одна убогая таверна, но грохочущая неистовой грубой мужской жизнью.
      
      
      Житель Нуоро сказал, что здесь - очень хорошее вино и мы должны попробовать. Я не хотел, но он настоял. И вот, мы потягиваем из маленьких стаканчиков исключительно посредственное красное вино. Небо заволокло серыми облаками, похожими на свернувшееся молоко. И сделалось очень холодно и сыро. В такой атмосфере вино не радует, холодное, мертвое вино.
      
      
      Житель Нуоро настоял на том, что он заплатит. И сказал, что разрешит мне заплатить за него, когда он приедет в Англию. Знаменитое гостеприимство Сардинии все еще живо в таких, как он и наш водитель.
      
      
      * * * * *
      
      
      Когда автобус выехал, п-м попросила крестьянку (та сохраняла ущемленное выражение лица) поменяться со мной местами и сесть лицом к паровозу. Что молодая женщина и сделала с довольно твердой самоуверенностью, свойственной этим женщинам. Однако на следующей остановке она вышла, заставила кондуктора пройти с нами в купе, а сама села впереди между водителем и жителем Нуоро. Оказывается, этого она и хотела всю дорогу. Теперь ей хорошо. Она сидела спиной к вельветовому мужу и совсем близко к двум незнакомым молодым людям, которые ей сочувствовали. А вельветовый рассматривал ее спину и его маленькие глаза еще больше сузились, взгляд стал острым, засекающим цель, а нос, казалось, завернулся вниз от раздражения.
      
      
       * * * * *
      
      
      Костюмы опять изменились. Снова появился алый цвет, а зеленый уступил место сиреневому и розовому. В этом холодном, каменном, довольно униженном и разоренном месте оказались самые яркие женщины. В светло-оранжевых юбках, а безрукавные болеро скроены так, что курьезно отворачивались наружу от талии, отороченные широкими светло-розовыми сборками с прожилками красно-фиолетового и бледно-лилового. Удивительно, как эти женщины, проходя между темными неприятными домами под пустым, холодным небом, казалось, сливались в почти немыслимый ослепительно-яркий цвет. Какой рискованный переход одного оттенка в другой! И как роскошно это смотрелось - опасная упорная самоуверенность женщин, когда они шествовали и так слепили глаза. Я бы не осмелилился потягаться с одной из них.
      
      
      * * * * *
      
      
      Ландшафт расширяется и становится холоднее. Въехав на вершину холма в конце деревни, мы увидели длинную цепочку телег; каждая была запряжена парой волов и загружена большими мешками, загибающимися вверх в холодном бесцветном воскресном полдне. Увидев нас, процессия остановилась на изгибе дороги и блеклые волы, блеклые низкие телеги, блеклые полные мешки в бледном свете, каждая пара ведомая высоким мужчиной в рубашке и без пиджака, который тащил эту статичную процессию, все это показалось видением: как рисунок Доре. Автобус проскользнул мимо мужика, держащего жердь, и волов, некоторые из которых стояли, как скалы, другие покачивали рогами. П-м спросила вельветового, что они везут. Долгое время он игнорировал вопрос. Потом ответил резким тоном, что это гос. зерно, которое распределяют по коммунам для хлеба. В том числе, и в воскресные дни.
      
      
      О, это гос. зерно! Какую проблему олицетворяют эти мешки!
      
      
      * * * * *
      
      
      Когда мы спустились вниз, местность расширилась. Но снова стала унылой и голой, без деревьев. В пространных проваленных долинах проглядывали валуны. Мужчины на пони одиноко покрывали расстояния. Мужчины с узлами, с котомками ждали на перекрестках, чтобы сесть в автобус. Мы подъезжали к Нуоро. Шел четвертый час, было холодно и свет становился блеклым и бесцветным. Ландшафт казался голым, каменистым, пространным и непохожим на все, что мы уже видели.
      
      
      Мы добрались до долины, откуда в Нуоро отходит железно-дорожная ветка. Я сразу увидел маленькие розовые железно-дорожные кабинки, одинокие в ложе долины. Резко свернув вправо, мы проехали в молчании по заболоченным склонам и увидели вдали город, наросший, как гроздья, чуть ниже, в конце длинного отлогого склона, вокруг которого неожиданно поднимались горы. Там он и лежал, как в конце света, и за ним мрачно возвышались горы.
      
      
      Итак, Dazio*, таможенная лачуга городка. Вельветовому приходится заплатить за мясо и сыр, которое он ввозит. После чего мы проскальзываем на холодную главную улицу Нуоро. Я думаю о том, что это - родной город писательницы Грации Деледда, и вижу парикмахерскую. Де Ледда. Слава Богу, наше путешествие закончилось. Пятый час.
      
      
      Автобус остановился совсем рядом с дверью в таверну: Звезда Италии, не так ли? И мы заходим внутрь, в открытую дверь. Никого нет. Как всегда, свободный вход везде и всюду, что опять свидетельствует о Сардинской честности. Мы всматриваемся в дверной проем слева - в грубую маленькую комнатенку: ах, за ней - еще одна темная комната, побольше, и там за большим столом стоит старая седовласая женщина - длинное лицо цвета слоновой кости - и гладит. Видно только большой белый стол, длинное жухлое лицо и недовольные бледно-голубые глаза высокой женщины, когда она поднимает глаза, вопрошая из темноты более дальней комнаты.
      
      
      "Сеньора, комната есть"?
      
      
      Она смотрит на меня бледными, холодными голубыми глазами и кричит кому-то туда, в темноту. Потом идет по проходу и оглядывает нас с п-м с головы до ног.
      
      
      "Вы муж и жена"? - спрашивает она с вызовом.
      
      
      "Да, почему бы и нет"?
      
      
      В ответ на крик появилась крошечная служанка, лет тринадцати, но крепкая и проворная.
      
      
      "Отведи их в седьмой номер", - сказала старая дама. И вот она уже снова возвращается в свой сумрак и зловеще хватает плоский утюг.
      
      
      Мы идем за ней двумя маршами холодных каменных ступеней, по узкой, приводящей в уныние, лестнице с холодным железным поручнем и коридорами, открывающимися угрюмо и довольно беспорядочно. Эти дома внутри производят такое впечатление, будто они так и остались незаконченными, недоремонтированными, будто, давным-давно их обитатели вломились по-свински, не дожидаясь, чтобы все было приведено в порядок, и все так и осталось - безотрадным и хаотичным.
      
      
      Дюймовочке, маленькой служаночке, удалось распахнуть двери седьмого номера. И мы оба воскликнули в один голос: "Как хорошо"! Номер показался нам великолепным. Две прекрасных, громоздких белых кровати, стол, комод, два коврика на плиточном полу, восхитительные олеографии на стене и две раковины рядом - и все совершенно чистое и приятное. Вот, к чему мы пришли! Мы почувствовали, что обязаны впечатлиться.
      
      
      Мы открыли решетчатые окна до пола и выглянули на улицу: единственную улицу. Она была шумной рекой жизни. За углом в конце улицы играл оркестр - довольно ужасно, и туда-сюда сновали бесчисленные маски в карнавальных костюмах, девушки и молодые люди прогуливались под руку, тоже желая поучаствовать. И какие же они все были живые, веселые, какие бодрые и естественные!
      
      
      Почти все маски - женщины, улицу переполняли женщины: так мы сначала подумали. Потом пригляделись и увидели: большинство женщин - на самом деле переодетые молодые люди. Все маски - молодые люди и большинство из них выдавали себя за женщин. Как правило, масок, как таковых, не было, только маленькие полумаски домино из черной или зеленой ткани, закрывающие лицо до рта. Что гораздо лучше. Так как старые лепные полумаски с кружевными оборками, с чудовищными длинными белыми носами, отвратительно выступающими вперед, как клювы мертвых птиц, старые Венецианские маски, меня просто шокируют. А более современные "лица" обычно отталкивают. Но эти маленькие розовые полумаски с черной, зеленой или белой тканью по краю - вполне человеческое обличье.
      
      
      Настоящая игра - отличать реальных женщин от фальшивых. Иногда это было легко. Они набивали грудь и турнюр*, надевали шляпы и весьма разнообразные наряды и семенили маленькими быстрыми шажками, словно маленькие куколки, висящие на резиновом шнуре, которые склоняют головку на одну сторону и мило болтают ручками и танцуют, чтобы взволновать настоящих молодых дам, и иногда получают здоровенную затрещину, когда начинают горячо и страстно жестикулировать, после чего настоящие молодые дамы вступают в яростную потасовку.
      
      
      Все очень оживлены и наивны. Но некоторые - более строптивые. Там собрались все возможные сорта женщин, широкоплечие и с большими стопами. Самый распространенный вид - полу-крестьянки, с очень полной грудью, в очень объемных юбках и очень прямой осанкой. Но была и одна вдова, висевшая на руке крепкой дочери. Еще одна - старая карга в вязяном крючком покрывале "кроше". И еще одна - в старой юбке, блузке и фартуке, лихо метущая улицу от края до края. На самом деле это был энергичный поганец. Он мёл с саркастичным усердием перед двумя мисс этого городка в меховых пальто, важно семенивших по улице. Он очень почтительно выметал перед ними дорогу, повернувшись к ним лицом и пятясь назад, кланяясь и продолжая мести, а они шли, высоко задрав носы. Потом он нижайше поклонился и они просеменили мимо, без сомнения - дочери акулы капитализма, pesce-carne*. И тогда он, резвясь, возбужденно и нагло прыгнул так, чтобы оказаться позади них, и в буйном неистовстве начал мести за ними, как будто хотел замести их след. Он орудовал метлой свирепо и как попало, и наметал им грязь на каблуки и лодыжки. И они, багровые от возмущения и гнева, нервно подпрыгивали, как кошки на раскаленных кирпичах, и бежали, расстроенные, вперед. Он еще раз поклонился им вслед и продолжал мести улицу, но уже мягко и невинно. Любовная пара пятидесятилетней давности: она - в полукринолине, в дамской шляпе с полями козырьком и с вуалью - висит у него на руке; они стыдливо прошли мимо, о, так жеманно улыбаясь, и я далеко не сразу догадался, что "девушка" на самом деле - юноша. Старуха в длинной ночной рубашке шныряла взад-вперед по улице, держа перед собой свечу и всматриваясь в людей, как если бы искала взломщиков. Подходила к молодым женщинам, светила им в лицо свечой и так всматривалась, будто подозревала их в чем-то. Они смущенно краснели, отворачивались, растерянно отнекивались. Эта старуха так страшно осмотрела лицо одной дюжей рослой девушки в розово-алом костюме, которая выглядела точь-в-точь, как букет бледно-розовой герани, с вкраплениями белого, - настоящая крестьянка, что та начала в панике бить его кулаком - неистово, возбужденно. Он дал драпака, нарочито комично, в длинной белой ночной рубашке.
      
      
      Там были и действительно красивые платья из роскошной старой парчи и несколько блестящих старых шалей, переливание бледно-лилового и серебряного, или темных богатых и разноцветных с широкой каймой белого серебра и бледно-желтого золота, восхитительные. Я подумал, две из них были настоящими женщинами, но п-м сказала, что нет. Было и Викторианское одеяние из плотного зеленого шелка с кремово-крапчатой дамской шалью. На счет ее пола мы оба сомневались. Еще были две мечтательные сестры, плакучие лилии, все в белом и с большими стопами. А также - очень успешная высокая мисс в узкой юбке из черного сатина и шляпке без полей с ястребиными перьями. Она так карикатурно семенила и виляла задом, шла на цыпочках и поглядывала через плечо, прижимая локти к туловищу. Особенно курьезно смотрелось колышущееся, прогибающее движение в области "турнюра", очень характерное для современного феминизма, порадовало, что этот гротескный образ был импровизирован с долей мужского преувеличения. Сначала она даже меня обмишурила.
      
      
      Так мы стояли на маленьком балкончике, облокотившись на поручни, и смотрели на эту реку жизни. Прямо напротив - дом аптекаря с огромной белой семейной кроватью и муслиновыми занавесками. На балконе сидели дочери аптекаря, очень элегантные, в туфлях на высоком каблуке, черные волосы пышно уложены, и сбоку - большая дуга наискосок. О, очень элегантно! Они слегка поглядывали на нас, а мы - на них. Но без интереса. А под нами текла река жизни.
      
      
       * * * * *
      
      
      Было очень холодно, день убывал. Мы замерзли и решили пойти на улицу поискать кафе. Через минуту уже вышли из дома и пробирались по возможности незаметно, прижимаясь к стене. Тротуаров, естественно, не было. Участники маскарада были нежны и причудливы, ни капли грубости. Теперь, когда мы с ними очутились на одном уровне, какими странными и смешными они нам показались. Один юноша был в тонкой белой блузке и широких ситцевых панталонах своей сестры c вышитыми рюшами около лодыжки и белых чулках. Он бесхитростно вышагивал и выглядел почти мило. Только п-м содрогнулась от боли: не из-за панталон, но из-за их ужасной длины, спускающейся сильно ниже колен. Другой молодой человек был завернут в покрывало и Бог знает, смог ли он когда-нибудь из него выпутаться. Еще один был покрыт сложным переплетением белых, вязаных крючком, антимакассаров, рассмотреть которые было нелегко. Мне он совсем не понравился, как рыба в сетке. Но он шел бодрой походкой. Так мы дошли до конца улицы, где находилась широкая пустынная мертвая зона. Там стоял и пронзительно орал небольшой оркестрик и толпился народ, а над ними, на наклонной поверхности, - небольшой кружок, где танцевали юноши, мужчины, маски и одна-две девушки. Они были так скучены и образовывали такой малюсенький кружок, что выглядели, как колышущийся вал людей на роликах, неустойчиво вращающихся и ударяющихся друг в друга. Они танцевали напряженный раскачивающийся вальс. Почему они казались столь интенсивными? Может, потому что так плотно были прижаты друг к другу, как рыбы в шаре, когда их слишком много и они скользят друг по другу.
      
      
      На этом подобии piazza, которая была совсем не piazza, а просто бесформенная лощина, имелось кафе. Молодые люди пили из небольших рюмочек, однако я знал: бесполезно просить что-либо, кроме холодных напитков или черного кофе, а этого мы как раз и не хотели. И мы продолжили путь до подъема на улицу. Эти городки быстро кончаются. И вот мы уже бредем по пустырю. На выступе наверху крестьянская семья зажгла огромный костер, башню оранжевого струящегося огня. Маленькие озорные мальчишки подбрасывали в огонь всякий мусор. Все остальные были в городе. Почему эти люди оказались на отшибе и одни разводили здесь костер?
      
      
      Мы дошли до места, где дома остались позади, и забрались на дорожную насыпь. Внизу лежала впалая, глубокая, любопытная долина. Поодаль, на другой стороне, поднималась голубая гора, крутой, но приземистый конус. Вокруг вставало нагорье, сумеречное и темно-синее. Где-то вдали садилось солнце, с оттенком темно-красного. Это был дикий, необычный ландшафт, необычной формы. Холмы казались такими нетронутыми, темно-синими, девственно-дикими, вогнутая колыбель долины была возделана и смотрелась, как гобелен там, внизу. Казалось, вокруг было так мало жизни: вообще никакой. Даже замков не видно. В Италии и на Сицилии замки насажены повсюду. На Сардинии - ни одного. Только отдаленные, разомкнутые холмы - темные, отрешенные от жизни.
      
      
      * * * * *
      
      
      На обратном пути уже стемнело и маленький оркестрик готов был прекратить свой медный шум. Но толпа волновалась, неутомимые маски плясали и резвились. О, старая добрая энергия, канувшая в лету, когда люди не были такими напряженными. Здесь она все еще не угомонилась.
      
      
      Мы так и не нашли приличного кафе. Вернувшись в гостиницу, спросили, есть ли камин. Камина не было. Мы поднялись в номер. Дочери аптекаря напротив зажгли свет и их спальня просматривалась, как на ладони. Внизу, на улице, маски все еще плясали в сумерках и юноши продолжали веселиться и получать удовольствие от того, что они девушки, но уже несколько грубее. А вдали, над крышами домов - пурпурно-красный закат, умирающее солнце. И было очень холодно.
      
      
      Ничего не оставалось, как только лежать. П-м приготовила на спиртовке чай и мы сели на кровати и прихлебывали маленькими глоточками. Потом завернулись и лежали, чтобы согреться. С улицы доносился нестихающий шум. Уже совсем стемнело и в комнату проникал уличный свет. Сквозь многочисленные сиплые голоса и движение прорывались звуки аккордеона и затем - пение чистых сильных мужских голосов, солдатская песня.
      
      
      "Quando torniamo in casa nostra"*
      
      
      Мы встали - посмотреть. Под маленькими электрическими лампочками улица, выложенная узкой щебенкой, продолжала струиться рекой людей, но масок стало меньше. Две маски громко били в тяжелую глухо закрытую дверь. Они все били и били. Наконец дверь со скрипом открылась. Они попытались ворваться - напрасно. Как только их увидели, дверь быстро затворилась. Их планы сорваны и вот они уже идут дальше по улице. Город полнится мужчинами, много крестьян приехало из окрестных мест, на улице то и дело мелькали черно-белые костюмы.
      
      
      Из холода мы вновь возвращаемся в кровать. Стук в дверь, к нам рвется Дюймовочка, в темноте.
      
      
      "Siamo qua!"* - откликается п-м.
      
      
      Дюймовочка несется к окнам до пола, закрывает их, также и оконную створку. Затем несется к изголовью моей кровати, включает лампу и смотрит на меня, будто я - кролик в траве. Потом швыряет жестяную банку с водой в раковины - холодную воду, ледяную, увы. После чего, маленькая и взрывная, вырывается из комнаты, оставляя нас при ослепительно-ярком свете, и кидает нам, что сейчас - седьмой час и ужин - в полвосьмого.
      
      
      Итак, мы лежим в кровати, теплые и умиротворенные, но голодные и ждем полвосьмого.
      
      
      * * * * *
      
      
      Когда п-м больше не может терпеть, она рывком вскакивает с кровати, хотя часы отеля Campanile пробили семь всего несколько минут назад, несется вниз на разведку и мгновенно возвращается, чтобы сказать: в длинной столовой все уже уплетают за обе щеки. В следующее мгновение мы уже сами - внизу.
      
      
      В ярко освещенной комнате за многочисленными белыми столами сидели гости, одни мужчины. Вполне по-городскому. Все были в праздничном настроении. П-м подсмотрела, что мужчины напротив едят цыпленка и салат, и возложила надежды. Но они продлились недолго. Когда прибыл суп, девушка объявила, что есть только bistecca*, то есть, кусок жареной коровы. Правда: такой маленький-малюсенький кусочек говядины, несколько картофелин и немного цветной капусты. Этого не хватило бы и двенадцатилетнему ребенку. Больше ничего. Несколько mandarini - танжеринов - переливались на тарелке для десерта. Вот и все - для проклятых гостей. А сыр есть? Нет, сыра нет. Итак, мы просто жевали хлеб.
      
      
      Вошли трое крестьян в черно-белых костюмах и сели за средний стол, не снимая колпаков-чулков. Странно они смотрелись, когда шли неторопливой поступью, характерной для пожилых мужчин, и когда сидели довольно отстраненно, а вокруг них - безлюдная пустыня, проникнутые особым древним одиночеством сардинского нагорья и чем-то застылым, неподвижным, доисторическим.
      
      
      * * * * *
      
      
      Все мужчины в нашей половине комнаты были городскими жителями, служащими, и все они были знакомцами. Большая собака, очень большая, с огромной мордой, медленно бродила от стола к столу и смотрела на нас большими грустными топазовыми глазами. Когда трапеза почти закончилась, вошли водитель нашего автобуса и кондуктор. Они выглядели бледными от голода, замерзшими и усталыми. Они квартировались в этом доме. И ничего не ели после свиного бульона в Гавои*.
      
      
      Быстро доев свои порции, поинтересовались: и - больше ничего нет? Ничего! Но они остались полуголодными. И заказали по два яйца на padella*. Я заказал кофе и пригласил их разделить его с нами, и бренди. Расправившись с яичницей, они подсели к нам.
      
      
      В другой половине комнаты уже развлекались - свободно распивали красное вино, столь доброе на Сардинии. Прямо напротив нас сидел довольно плотный мужчина с приятными голубыми глазами и очень красивой формой головы; одет он был, как любой горожанин в воскресенье. Собака подошла к нему, села перед ним и застыла, как изваяние. И добродушный толстяк начал играть с большим, ласковым, пятнистым животным. Он взял кусок хлеба и поднес к носу собаки. Пес попытался его взять, но мужчина, размякший от вина, сделался, как мальчишка, сдерживающим жестом отодвинул мастиффа назад и приказал ему не брать. Потом продолжил разговор с животным. Пес опять попытался схватить кусок, нежно, но мужчина, вновь вздрогнув, не дал ему хлеба, а только всполошил пса. Тот попятился, взвизгнул - резко и грустно, будто хотел сказать: "Зачем ты меня дразнишь"!
      
      
      "Вот, - сказал мужчина. - Хватать не надо. Или сюда. Иди сюда. Vieni qua*"!
      
      
      И поднял кусок хлеба. Пес подошел ближе.
      
      
      "Вот, - сказал мужчина. - Я положу этот хлеб тебе на нос, а ты не двигайся, un - Ha*"!!
      
      
      Пес попытался поймать хлеб, мужчина заорал и рванул кусок в сторону. Животное отпрыгнуло и снова протестующе взвизгнуло.
      
      
      Игра продолжалась. Вся столовая смотрела и улыбалась. Пес ничего не понимал. И снова подошел, встревоженный. Мужчина протянул хлеб к его носу и угрожающе поднял палец. Зверь печально поник головой, подняв глаза на хлеб с разноречивыми чувствами.
      
      
      "Итак! - сказал мужчина. Пока я не скажу Uno-due...*" Пес уже изнемогал, мужчина швырнул хлеб и заорал благим матом "e tre*"! Пес жадно проглотил кусок со смиренным удовольствием, а мужчина претворился, что это произошло точно на слово "три".
      
      
      Он начал по-новой. "Vieni qua! Vieni qua!" Пес уже отошел с хлебом, но нерешительно приблизился, сжимаясь от страха и по-собачьи опустив зад, продвигаясь вперед к новому кусочку хлебу. Мужчина дал ему небольшое наставление.
      
      
      "Сиди там и смотри на хлеб. Я буду сидеть здесь, смотреть на тебя и держать хлеб. А ты не двигайся, и я не буду двигаться, пока не досчитаю до трех. Итак, uno... " Пес не мог вынести зверской медлительности такого счета и отчаянно выхватил кусок. Мужчина заорал, выронил хлеб, пес, заглотив его, развернулся, чтобы отползти.
      
      
      Потом все началось по новой.
      
      
      "Иди сюда! Иди сюда! Я же сказал, на счет "три". Già!* Я же сказал: досчитаю до трех - не до одного, до трех. А чтобы досчитать до трех, нужны три цифры. Ха! Внимание! Три цифры! Uno--due E TRE!" Он так выкрикнул последние слоги, что комната снова зазвенела. Пес взвигнул скорбно взволнованно, не сумел поймать хлеб, нащупал его и убежал.
      
      
      Мужчина покраснел от возбуждения, глаза его сияли. Он обратился ко всей компании. "У меня был пес, - сказал он. - Ах, у меня был пес. И я клал ему на нос кусок хлеба и прочитывал стихотворение. И он смотрел на меня вот так"! Мужчина посмотрел исподлобья. "Вот так он на меня смотрел"! Он посмотрел из-под бровей."Он та-а-к со мной говорил: Зие! Зие! Но не двигался, нет, не двигался. Даже если сидел с хлебом на морде полчаса и даже если у него уже начинали течь слезы, он все равно не двигался, пока я не скажу: "Три"! И тогда - ах"! Мужчина вскинул лицо, схватил ртом воздух и проглотил воображаемый кусок. Ах! Этот пес был обучен..." Сорокалетний мужчина покачал головой.
      
      
      "Vieni qua! Иди сюда! Чик! Иди сюда!" Он потрепал свое толстое колено, и пес пополз вперед. Мужчина взял другой кусок хлеба.
      
      
      "Итак, - сказал он псу. - Слушай! Слушай! Я тебе что-то скажу".
      
      
      Il soldato va alla guerra...*
      
      
      "Нет-нет. Не сейчас. На счет "три"!
      
      
      Il soldato va alla guerra...
      Mangia male, dorme in terra*
      
      
      "Слушай. Замри. Итак. UNO--DUE--E--TRE!"
      
      
      Он выстрелил эти слова единым воплем, пес в полном потрясении раскрыл челюсть, кусок прошел в горло, и он замахал хвостом в взволнованном мучении.
      
      
      "Ах, - сказал мужчина. - ты учишься. Или... Иди сюда! Итак! Теперь ты знаешь. Так! На меня смотри"!
      
      
      Толстый симпатичный сорокалетний мужчина наклонился вперед. Его лицо покраснело, вены на шее вздулись. Он говорил с псом и изображал его. Он очень хорошо воспроизвел большое ласковое томящееся подобострастие животного. Собака была его тотемом - нежным, сомневающимся в себе, отзывчивым псом.
      
      
      Он начал канитель по новой. Теперь уже на английском.
      
      
      "Теперь слушай. Слушай! Слушай, что я тебе скажу..."
      
      
      Итак, солдат идет на войну!
      Ест плохую еду, спит на полу...
      
      
      "Итак! Да ты не можешь усидеть на месте. Ну-ка! Ну-ка"!
      
      
       Il soldate va alla guerra
       Mangia male, dorme in terra
      
      
      Он продекламировал этот стишок, известный каждому итальянцу, нараспев. Публика слушала, как по команде, как один ребенок, стишок, который звучит в каждом сердце. Все с возбуждением ждали: Раз!Два! И... три! Последние два слова всегда испускались c надрывным визгом. Я никогда не забуду, с какой силой он произносил два последних слога: "E TRE"! Но пес не смог подыграть. Он лишь жадно и шумно заглотил кусок и почувствовал себя неловко. Эта игра длилась целый час: целый час, как по часам, вся комната сидела в напряженном молчании и смотрела на мужчину и собаку.
      
      
      ***
      
      
      Наши друзья сказали, мужчина - кондуктор у них в автобусе, контролер. Но он им нравился. "Un brav' uomo! Un bravo uomo! Eh si!"* Возможно им было не очень ловко видеть его назюзюкавшимся и слушать, как он, не скрываясь, орет: "И ТРИ!"
      
      
      ***
      
      Мы разговаривали безрадостно, с тоской. В наши дни молодые люди, особенно симпатичные, как водитель, слишком грустны и серьезны. Маленький кондуктор сделал нам большие глаза - карие, и тоже грустные. И мы ушли в тоске. Так как на следующее утро они снова выезжали в Соргоно по старой дороге, а мы ехали дальше, в Терранову, в порт. Но мы пообещали вернуться летом, когда будет теплее. Тогда все мы снова встретимся.
      
      
      Может, вы найдете нас на той же линии. Кто знает! - грустно сказал водитель.
      
      
      
      
      
      ________________________________________________
      *Абруцци - регион Италии
      *connu (фр.) - известно, знакомо
      *en voyage (фр.) - в поездке
      *piazza (ит.) - площадь
      *girovago (ит.) - бродяга
      *aqua vitae (латинское выражение) - шутл. "живая вода", очищенный спирт, водка, крепкий спиртной напиток, дословно "живая вода"
      *autovie (ит.) - автодорога
      *Фонни и Гавои - коммуны в Италии, располагаются в регионе Сардиния, подчиняются административному центру Нуоро.
      *coincidenza (ит.) - пересадка
      *cinghiale (ит.) - дикий кабан
      *brodo (ит.) - бульон
      *finissimo (ит.) - превосходный
      *Dazio (ит.) - таможня
      *Грация Деледда - Грация Деледда (итал. Grazia Deledda; 27 сентября, 1871 Нуоро, Сардиния - 15 августа, 1936, Рим) - итальянская писательница, лауреат Нобелевской премии по литературе.
      *турнюр 1.Принадлежность женского туалета, имеющая вид подушечки, которая подкладывалась под платье ниже талии для придания фигуре пышности (в моде конца XIX в.);2.Широкая юбка, предназначенная для ношения с такой подушечкой; tournure (пышная сзади юбка на каркасе, характерная для женской одежды 1880-х)
      *pesce-carne (ит.) - рыбье мясо
      *"Quando torniamo in casa nostra" (ит.) - Когда возвращаемся домой
      *bistecca (ит.) - бифштекс
      *Гавои - коммуна в Италии, располагается в регионе Сардиния, подчиняется административному центру Нуоро
      *padella (ит.) - сковорода
      *vieni qua (ит.) - иди сюда
      *un - Ha (ит.) - раз - Ха!
      Uno-due e tre* (ит.) - раз, два и три
      *Gia! (ит.) и так
      *Il soldato va alla guerra... - солдат идет на войну
      Mangia male, dorme in terra (ит.) - ест плохую еду, спит на полу
      *"Un brav' uomo! Un bravo uomo! Eh si!" (ит.) - "Хороший человек! Хороший человек! О да"!
      
      
      
      
      
      Перевела с английского и составила комментарии Ольга Слободкина-von Bromssen
      
      
      
      

  • © Copyright Слободкина Ольга (olga_slobodkina@mail.ru)
  • Обновлено: 13/05/2018. 68k. Статистика.
  • Глава: Перевод

  • Связаться с программистом сайта.