Я вспомнил белый аккуратный домик своего далекого детства. Идиллическая картина, построенная на иллюзии времени. В домике было два этажа с балконами и два входа-подъезда. Деревянные лестницы поскрипывали. Когда их мыли водой, они начинали пахнуть старым деревом. Внизу у входа в дом и, с другой стороны, в палисадниках цвели георгины, флоксы, гладиолусы. Каждый цветок распускался в свое время. Несколько огородных грядок источали ароматы укропа и сочного зеленого лука. В том белоснежном домике детства проистекала жизнь. Дети рождались, росли, служили, учились, работали, преступали закон, отбывали наказание, возвращались и снова работали, женились, разводились, и вновь женились, изменяли любимым, страдали от измен, заключений, рожали и растили новых детей, иногда дети росли сами, как сорная трава между грядками позади дома... Потом, да потом, болели, страдали от болезней, уходили.
Сосед по имени Рафаэль влюбился в мою няню Надю. Он лепил ее и только ее. В его мастерской теснилось уже несколько десятков гипсовых и глиняных бюстов. В мастерскую я входил словно в Пинакотеку или в Пантеон. Статуи и бюсты вызывали у меня чувство остановившегося времени. Несколько раз я видел, как он лепил ее обнаженную по пояс. Это было невероятно сексуально. Особенно поразительно для мальчика семи лет. Почему-то воспоминание позирования врезалось в память, словно высеченное из мрамора, в нем смешивались стыд, влечение, тайна.
Настольной книгой детства была "Впереди веков" Алтаева о гигантах Возрождения: Леонардо, Микеланджело, Рафаэль. Через много лет я узнал, что Алтаев псевдоним писательницы Ямщиковой. Трио великанов стали моими кумирами навсегда. Трудно сказать кого я больше любил по описанию Алтаева-Ямщиковой, нарцисса с туберкулезным румянцем на щеках, любимца дам Рафаэля Санти де Урбино, богоподобного гомосексуала таинственного да Винчи, или Буонаротти, гения из гениев, почему -то представляемому мной в образе горбуна Собора Парижской Богоматери.
А вот мой сосед Рафаэль, на татарский манер просто Рафик, слился в моей памяти со своим тезкой из Ренессанса. Мне совершенно не мешало, что Санти был художник, а соседский Рафаэль скульптор.
Эти артистические события детства подвинули меня попробовать свои силы в живописи. Почти каждую неделю я упрашивал папу сходить в дом культуры в читальный зал, смотреть книги с репродукциями. Книги сороковых-пятидесятых годов стояли на полках, толстые, тяжелые. Репродукции отделялись от другого листа папиросной бумагой. Помню портрет мальчика в пурпурной блузе Пинтурикио, последний день Помпеи Брюллова, вид старого Петербурга Алексеева. А примитивные рифмы тех детских лет, обращенные к папе, звучали так:
"Пойдем во дворец
Репродукции смотреть".
Тогда я начал посещать изостудию. Несколько лет мы учили рисунок, штриховку, линию, свет, тени, перспективу. Учитель нередко брал мои наброски карандашом или тушью на выставки, чем я очень гордился. Ощущал причастность к "рафаэлям". В акварели успехи были скромнее, до вожделенного масла я так и не добрался. Сказал тогда себе "простым художником быть не хочу, а гением не могу".
В изостудию приходила ученица по имени Тушина. Имени не помню. Она была на несколько лет старше меня, и рисовала намного сильнее меня. Ее всем ставили в пример. Тогда мое отношение к ней можно было описать как зависть с сексуальным оттенком. Ощущение томительное и не лишенное приятности, особенно в сфумато времени.
Кстати, со "Сфумато" я тогда был незнаком. Как, впрочем, и с "Кьяроскуро" и с "Тенебризмом".
ПАССАЖ
Здесь в этом здании пахло особенно, или сыростью или прошлым веком. Черная чугунная лестница была отполирована ногами, а деревянные ее перила светло-орехового цвета руками. Пролеты длинные, ступени высокие, все вдвое от современных. Сердце бьется, когда поднимешься на третий этаж. И двери в квартиры словно во дворцах, тяжелые, толстые.
Жили в пассаже люди из того же прошлого века. Мужчины ходили в полотняных или твидовых пиджаках. На брюках были манжеты, а в манжетах рубашек - запонки. Воротнички рубашек крахмалили и вставлялись в них косточки, в специальные карманчики с изнанки по краю воротничка. Осенью и весной на обувь одевали резиновые галоши. Дома галоши снимали. Ходили в туфлях. На стол ставили приборы. Салфетки в кольцах. С мясом пили красное вино, с рыбой белое.
А женщины... Да, женщины... Ах, женщины... Шляпки... Блузки... Юбки... Перчатки... Чулки... Туфли на тонких высоких каблуках... И один только стиль, женский, элегантный.
Так все это до революции было. Нет, нет, не той, кровавой. Революции тихой и незаметной. Чугун и дерево, да и все остальное, заменилось на пластик. Вещи стали одноразовыми или почти одноразовыми. Женщины перешли на брюки, мужчины на не глаженные джинсы. Воротничков часто просто нет, майка с прорезью для головы.
РЕНТГЕН
После уроков в школе в первом классе я заходил к маме на работу в ее рентгеновский кабинет. Здание было убогим, похожим на барак, кабинет представлялся мне чем-то нереальным фантастическим, даже фантасмагорическим, в нем почти половину занимал рентгеновский аппарат, похожий на монстра с множеством шлангов. При мне мама принимала больных, помню ее слова "дышать", "не дышать", мама одевала огромные тяжелые почти до локтей перчатки. Когда она заканчивала прием я примерял их, чувствуя толщину и тяжесть, мне они доставали почти до плеч. В кабинете на спинке стула висел также тяжелый фартук, его иногда надевали на больного.
"Мама, зачем эти странные серые вещи, перчатки, фартук?" - спрашивал я.
"Сынок, они просвинцованные, защищают от рентгеновского облучения"
Я, семилетний, ничего в этом не понимал, ни что такое облучение, ни что такое просвинцованные, от чего, зачем нужно защищаться. С той же целью в кабинете находилась ширма, из-за нее техник делала снимки, а потом мама их описывала. Я слышал ее чудесный для меня голос, она диктовала "Тень сердца расширена" или "Легочной рисунок усилен".
Обычно при мне прием заканчивался, рентгенологи работали сокращенный день, получали надбавки к зарплате за вредность, удлиненный отпуск и выход на пенсию в 45 лет. И эти мамины объяснения в то время оставались для меня непонятными.
Иногда сразу после приема в кабинете я делал часть домашних заданий. Аппараты отключали, становилось светло, лишь оставался странный приятный запах, похожий на после грозовой.
"Мамочка, чем у вас всегда пахнет?"
"Это ионизация воздуха от рентгена".
Я мало, что понимал тогда, но чувствовал возможно сильнее, чем в последствии, ощущения в семь лет заменяли знания, и были это ощущения завороженности.
КНИГИ
К маме я был ближе, чем к папе, он дольше работал, часто, особенно в конце месяца, приходил поздно, задерживался на своем военном заводе, называемом безобидно оптико-механический. Я запоем читал книги, покупал в соседнем книжном магазине Вяземского, Короленко, Григоровича, у родителей же была солидная библиотека полных собраний сочинений Пушкина, Лермонтова, Тургенева, Диккенса. Кроме того, в те шестидесятые годы невероятно популярен стал космос, я обожал фантастику про Марс, Венеру, дальние полеты к звездам. В те дни я читал Стругацких "Страна багровых туч". Рассказывал маме о полете к Венере, а она вдруг бросила идею:
"Сынуля, ты так красиво рассказываешь, у меня даже дух захватывает. Заведи тетрадку и описывай краткое содержание прочитанных книг. Если захочешь, рисунок сделай к каждой книге".
Так у меня появилась толстая в коричневом коленкоровом переплете тетрадь с воспоминаниями о прочитанных книгах, первой пробой стала "Страна багровых туч", одно из первых предложений было об "урановой Голконде". Наверное, словотворчество, тайны слов и игры слов, завладели мной тогда. Я всегда помню многие из них, например, пресловутую "Чертокопалку". Что это? Не знаю до сих пор, нечто похожее на землечерпалку. Или "Бундич", в это слово я вкладывал понятие нечто большого колоссального. Папину большую, покрытую волосами руку я называл "Гульник", пути детских и подростковых ассоциаций неисповедимы. Вместо черно-бурый я использовал "бурно-черый", вместо сгущённого молока - "сгустки", вместо пряников - "прянчичи". Да и в речи родителей я помню интересные пассы, у папы вместо проиграл партию - "продул", вместо бедный - "беднарский", или ноги после работы "гудят", у мамы вместо напился - "нахлобыстался". В те годы не было много интеллектуальных игр для детей, одна из них, подходящая также взрослым, называлась крестословица, как я позже узнал, называемой в мире "Скрэббл". По аналогии с кроссвордом подбирались слова по горизонтали и вертикали, я часто побеждал в ней, я любил слова, я их просто чувствовал, словно живые существа.
КАКТУСЫ
Из журналов в подростковом возрасте я читал "Наука и жизнь". Как-то раз промелькнула статья некто Залетаевой о кактусах с картинками, фотографиями цветущих растений. Мне показалось чудом, как на монстроподобных колючках распускаются цветки, большие, чем сам кактус. Вначале я "охотился" за кактусами глазами, высматривал их в окнах первых этажей, на подоконниках. У одного из товарищей во дворе летом на балконе стоял одинокий, похожий по форме на большую шишку, кактус и цвел он белыми лилиями с ванильным запахом, цвел всего одну ночь, но представлял собою волшебство природы, и я попросил отросток кактуса. Я не знал тогда, требуется немало лет, чтоб он вырос и зацвел, да время тогда текло по-другому. Из "кактусных" приключений вспоминается первый этаж старинного здания недалеко от дедовского александровского Пассажа. Окна высотой метра в полтора или больше, в том возрасте не только время, но и пространство, размеры кажутся иными, в одном окне на подоконнике стояли пару кактусов почти в высоту окна. Я тогда не знал их названий, но чувства заменяли знания, один стоял словно темная статуя, похожий на столб или египетский обелиск, позже я узнал род этих свечей - Цереус. Второй рос бесформенной мамонтоподобной глыбой, про этот в будущем я узнал, тоже цереус, но монстрозная форма с многочисленными точками роста, причина явления неизвестна, мутация, реакция на повреждение. Всякий раз, бывая у бабушки с дедушкой, я останавливался около окна и смотрел, всматривался, я уже где-то прочитал про монстрозные и кристатные формы кактусов с неизвестной причиной такого роста, и думал, а может быть это рак кактусов. Но это не убивало их, как рак, они оставались такими много лет. Эти таинственные тёмно-зелёные стебли влияли на меня, не знаю как, может быть, как слова, подсознательно, ассоциативно, но будоражили воображение, дразнили неведомые инстинкты.
Как-то раз я написал настоящее письмо и послал его Залетаевой, она ответила мне с вопросом:
"А что вы читали о кактусах?"
Я ответил честно:
"Вашу статью в "Науке и жизнь"
Она написала:
"Значит ничего не читали, вот если бы это был Бакеберг, Бриттон, Роуз".
Через некоторое время я получил от нее бандероль с семенами кактусов, я помню некоторые их имена на латинском, Нотокактус оттонис, Ребуция краинциана, Гимнокалициум михановичи. Там в письме были полные инструкции выращивания кактуса из семян. Добавлять в почву песок и древесный уголь, закрывать сеянцы сверху оргстеклом, освещать лампой дневного света, подогревать снизу, опрыскивать несколько раз в день. Почти все семена взошли, я ликовал, сразу после школы опрыскивал сеянцы, наблюдал за ними, но большая часть их погибла в первые месяцы.
Кактусные же коллекции менялись и оставались со мной все годы.
ГРИБЫ
Так складывалось, что раннее детство проходило в самом лесу, наш дом стоял при больнице. Потом переехали в район, расположенный между двумя лесами, лиственным и сосновым, поэтому большинство детских и подростковых развлечений относилось к этим лесам, просто прогулки, спорт, пикники, но у меня наибольшие незабываемые эмоции остались от поисков грибов и ягод.
Папа вел меня тогда по лесу, вдруг взмахивал рукой, указывал:
"Смотри, стоят".
"Папочка, где, где?"
"Смотри под той сосной".
Я, наконец, рассмотрел пару красивых, словно с журнальной картинки, грибов. Мы подошли ближе.
"Белые!" - воскликнул я.
"Да, боровики, - папа протянул мне складной нож, - срежь, осаживай глубже, но корень, грибницу не трогай".
Я присел на корточки, разгребал палые желтые сосновые иголки, обнажая мощные пузатые ножки белых. Нож входил в их упругую мякоть, самое главное для меня было сейчас, чтобы они оказались не червивыми. Срезы белели чистотой.
"Пап, чистые, смотри".
Он взял гриб с благоговением, лишь произнес: "Красавец".
Тогда я уже различал подберезовики, подосиновики, маслята, лисички, грузди, рыжики, опята.
По-настоящему за грибами шли или ехали на электричке рано-рано, иногда затемно. Готовили накануне корзины, ножи, сапоги, утром в лесу обычно выпадала роса, перед самым отъездом делали бутерброды, в термос наливали сладкий чай или кофе, в те времена ни чай, ни кофе не мыслили без сахара. Смешанный лес с дубами, березами, соснами, елками, осинами, с кустарником и папоротником, с опушками, просеками, пеньками я любил больше всего, для меня он являл красоту, волшебство.
Каждый гриб имел характер, как человек, одни росли по одиночке, другие небольшими группами, некоторые, подобно опятам, целыми колониями. Большинство предпочитали границу между чащей и поляной, но так или иначе у них была связь с деревьями. А запахи! Да, запахи, напоминавшие утробный, у масленка чуть резковатый, у опенка, похожий на старческий, а груздь источал аромат лучших духов. Его папа называл "Энзимы!"
ЕДА С НОСТАЛЬГИЕЙ
Наверное, детские переживания с едой самые сильные, и начинались они с пресловутого куска хлеба, намазанного на него сливочного масла и насыпанного сверху сахарного песка. Такой незамысловатый бутерброд тех времен заменял для детей пирожные или другие любимые сладости, которых часто не было. Из них я запомнил на всю жизнь пряники, ванильные, медовые, маковые, фруктовые, не важно, для меня было праздником, когда я сам покупал килограмм пряников и бутылку пастеризованного молока, приходя домой, съедал почти половину пакета пряников и выпивал почти пол бутылки молока. Другая любимая сласть ромовые бабы, самыми вкусными бывали пропитанные с одного конца ароматным, напоминающим ром, сиропом. Потом кексы с изюмом, они иногда появлялись в гастрономах.
В самом центре города рядом с квартирой деда в пассаже находился магазин "Росконд", уже позже распознанный мной, как российский кондитер, изредка меня водили туда, на старомодной вывеске магазина изображались мармелады, пастила, зефир, совершенно немыслимые для детей вкусности, их обычно привозил папа из столицы, но случалось такое не часто, несколько раз в год. А еще самодельный напиток, который бабушка делала для меня, единственного внука, в теплое молоко она натирала на терке шоколад, пыталась сделать подобие какао, небольшая часть шоколада растворялась, большая же часть мелких частичек плавала в молоке.
Иногда мама отводила меня к знакомым, хозяйку дома звали Тамара, для меня тетя Тамара, их сын был мой тезка, на несколько лет младше меня. В кладовке у тети Тамары находились разные разности, одну из них я несказанно любил, клубничный компот в больших трехлитровых банках.
"Тетя Тамара, а можно компота?" - спрашивал я.
"Конечно, малыш", - она, дородная женщина с короткой стрижкой, открывала банку и наливала мне чашку компота. Вкус клубники, красный цвет, ягодный запах заставляли закрывать от наслаждения глаза, вспоминать июнь, сезон созревания.
Конечно, для малыша на первом месте стояли сладости, они и в память врезались лучше всего, но бывали другие воспоминания, например, о нельме или охотничьих сосисках. Опять-таки, папа привозил их из командировок. Копченая нельма была завёрнута в вощеную, промасленную от рыбьего жира, бумагу, тонко нарезана, пахла то ли морем, то ли океаном и таяла во рту подобно маслу. Дети и подростки редко увлекаются рыбой, но не любить копченую нельму было невозможно.
Наконец, охотничьи сосиски, тонкие ароматные колбаски, которые у меня всегда сочетались с черным хлебом и свежим доисторическим огурцом. Редкое лакомство, запахами и вкусами, запомнившееся навсегда.
Тогда я слышал и папины рассказы о еде из его детства, часть ее осталась для меня виртуальной, например, орехи в меду, но банки вытопленного гусиного жира я видел в нашем холодильнике. Перед праздниками папа тер на терке корни хрена, купленные на базаре, едкий запах распространялся по всей квартире, он выскакивал из кухни, обливаясь слезами. Папа вспоминал и кунжутную халву, обожал ее с детства.
Мама пекла к праздникам "королевский" торт из многих коржей с грецкими орехами, сложными кремами, делала "генеральский" салат из капусты, моркови, яблок с майонезом, и эти деликатесы я помнил и любил.
БАБОЧКИ
Здесь надо вспомнить Ле Мульта, его книгу "Моя охота за бабочками", которую я читал классе в пятом. Этот экзотический француз бретонец был с детства помешан на насекомых, ну и я от него помешался. В склянках с землей и веточками из толстых гусениц с рогом выводились бражники, помню названия молочайный бражник, олеандровый бражник, "мертвая голова". "Мертвой головы" у меня в коллекции не было, олеандрового я привез с Черного моря, там они зависали над цветками олеандра, опуская длинный хоботок к нектару. А гусеницы, когда их трогали, поднимали головы, словно сфинксы. Процесс окукливания и превращения гусеницы в бабочку поразил, как чудо природы, это и есть чудо природы.
Отдельная история с махаонами, двух я поймал вместе, самку и самца во время их спаривания, тогда я впервые узнал, что самка у большинства видов крупнее самцов. Самка папилио махаона была самой большой бабочкой моей коллекции. Зебру махаона я видел, но поймать не сумел, про маакова махаона только читал.
Одной из редкости коллекции рядом с парочкой махаонов стоял апполон, белый с красными глазками на крыльях, говорят, исчезающий вид, думаю, поймал его случайно. От одних названий Махаон, мифический врач времен Троянской войны, сын Асклепия, или Апполон, бог солнца и лета, покровитель высокого, духовного, кружилась голова подростка.
Процесс препарирования бабочек, приготовления их к коллекции я изучал по книгам, каждый этап расписывался досконально. Например, во времена Ле Мульта для усыпления часто использовали бензин, я применял только эфир, этот эфирный запах много лет щекотал мои ноздри. В закрытую банку клалась ватка, обильно смоченная эфиром, воздух насыщался парами наркотика, туда из сачка выпускалась бабочка, которая почти мгновенно засыпала, не успевая двигаться и повредить свои божественные крылышки. Далее она переносилась на приспособление, называемое "расправилкой", две небольшие гладкие деревянные дощечки, на которых покоились раскрытые и расправленные крылья. Крылья слегка прижимались полосками бумаги, закрепленными к дереву булавками. Тело бабочки, наколотое на уже коллекционную булавку, находилось в промежутке между дощечками, оно закреплялось на куске пробки.
Сама коллекция хранилась в деревянном ящичке с выдвижным стеклом - крышкой, бабочки подписывались своими латинскими именами, например, Papilio machaon или Parnassius apollo, или Красный адмирал Vanessa atalanta.
Другой ящик был наполнен жуками, здесь гордостью коллекции были жуки-носороги. Писали, что они невероятно сильные, поднимают вес до 800 раз больше их собственного, мне же строение их головы и рог вместе напоминали динозавров трицератопсов. Жуки вели себя обычно очень мирно, ползали не торопясь, давались в руки, казались ручными. С носорогами соседствовал усач или дровосек, окончательно его вид я не установил, но его внушительные усы превосходили длину его тела раза в три и занимали немалую площадь ящика. Если носорог вызывал у меня ассоциации с динозавром, то усач членистыми лапками и сегментированными усами ассоциировался с роботами.
Намного позже при переезде в другую страну коллекцию пришлось оставить, я расставался со своими многолетними знакомцами с легкой грустью, привык к ним.
ДЕД
Дедушка Бома, Абраша, Абрам Владимирович, по паспорту Вульфович. Он был одним из людей, оказавших на меня самое сильное влияние с раннего детства. Я помню его со своих 5-6 лет, дедушке было уже за 60, а когда он умер 92-х летним старцем, и я дожил до 30-летней зрелости.
Житель Александровского пассажа, врач-терапевт, он делился иногда воспоминаниями разных эпох, начиная с царской России конца 19 века. Дед родился в городке Режица, что расположен в Латгалии, официально Витебской губернии, когда я вырос и немного заинтересовался корнями, то выкопал информацию, что в году рождения деда город называли на немецкий лад Розиттен, потом часто переименовывали на Режицу, Резекне, в годы нацистской оккупации вновь Розиттен, и наконец, Резекне в Латвии.
До революции там жило очень много евреев, а из известных людей в Режице родился писатель Тынянов. Место находилось в черте оседлости, но деду удалось вырваться оттуда, и не куда-нибудь, а в столицу империи. Тетка деда вышла замуж за генерала из столицы, его желание было перевести жену из иудаизма в православие, пойти в церковь. Их называли выкрестами. Для тетки наступил трудный этический выбор, или нравственно предать свою религию и свой народ, или вызволить всю большую семью из глухой провинции в столицу, дать возможность новому поколению развиваться и прогрессировать. Она выбрала второе, так дед начал учиться в молодом недавно созданном психоневрологическом бехтеревском институте, вначале на основном, а с 1913 года на медицинском факультете. Первая мировая война прервала обучение, он был призван на фронт фельдшером.
Отдельные рассказы деда про дореволюционный Санкт-Петербург захватывали меня, они не были сухой книжной отредактированной историей, они как всплески моря издалека доставали до меня живой соленой водой. Я брал в руки дедову студенческую книжку тех лет. Первое, фотография 20-летнего деда в студенческом мундире, похожем на Блока с пышной шевелюрой темных волос. Книжка заполнена каллиграфическим почерком славянским языком с ятями: Московскiй Абрамъ Вульфовичъ. Далее, предметы, Бiологiя и подпись Книповичъ, знаменитый зоолог, океанолог, систематик, в будущем академик, ботаника Рихтеръ, также будущий академик. Деда учили знаменитости, а значит, учили по-настоящему.
Про студенческие года в предвоенном Петербурге он рассказывал о Мариинском и Александринском театрах, они, студенты стояли в очередях, чтоб купить доступные по ценам билеты на галерку. Император с женой нередко посещали представления в Мариинском, когда они входили и шли в свою царскую ложу, публика вставала и хлопала в ладоши. Однако по рассказам дед не питал особого уважения и любви к власти, в рассказах он величал его "Николашка". Да и вся атмосфера в психоневрологическом не была патриотической, много училось инородцев, болгар, евреев, а значит, неблагонадежных. Дед рассказывал, как лично директор Бехтерев, профессор и генерал, ехал в кутузку освободить из-под стражи провинившихся студентов, раз дед-студент, ехал с этим легендарным ученым в одной машине. А как-то в ложу прошел другой человек, не Николай, а Керенский, история свершилась на глазах.
Интересны и бытовые зарисовки деда того времени, извозчики заходили в трактир, за несколько копеек брали чарку водки и красную икру, выпивали, закусывали почти на ходу, крякали, не доев икры, уходили на мороз и ветер.
А доучивался дед уже после войны на медицинском факультете Казанского университета. Уже совсем по отрывочным рассказам я помнил его должность - управляющий пассажа, студент с маузером. В этом старинном неоклассическом здании он получил квартиру, прожив там более 40 лет, именно с ней у меня связаны воспоминания детства.
Комнат было три, но огромные с высоченными потолками, кладовка размером с жилую комнату, в которой жили обычно пушистые сибирские коты, кабинет, спальня, столовая, кухня, между ними коридорчики с высокими порогами, паркет на полах. В столовой стояли фикус, старинные вазоны, зеркало бемского стекла, маленькие изящные этажерки, из кухни запомнил медную ступку прошлых времен и черный чугунный утюжок, он открывался и в него клались угли для разогрева. Дед любил расхаживать по огромной квартире и напевать арии из опер или песни, популярные во времена его молодости "... крутится вертится шар голубой, крутится вертится над головой, крутится вертится хочет упасть, кавалер барышню хочет украсть...". Его сакраментальные фразы, междометия были для меня упоительными загадками "Эх, ма!" что значило эх, мама, или "бог ты мой!", без комментарий, или "как собаке пятая нога, как гвоздь на панихиде", абсолютно лишняя ненужная вещь. В его кабинете стоял двухтумбовый письменный стол, на нем набор чернильница, перьевая ручка, пресс-папье. Над столом висела фотография Толстого с Чеховым в Ялте, довольно сентиментальная литография с подписью на немецком языке "Die erste Klavirstunde", первый урок фортепьяно.
Дед мне позволял, я часто копался в бумагах, перебирал открытки, письма с марками, где двуглавые орлы да портреты Александра или Николая, а запахи старой бумаги они во мне до сих пор с 19-го века. Как-то нашел среди бумаг 25-рублевую розовую ассигнацию с Александром Ш, дед рассказал, что народ их называл "сашками". Я же после этой находки начал собирать монеты и банкноты.
МОНЕТЫ
Любая коллекция, это систематизация, изучение, а коллекционирование - одержимость. Ко мне приходила одержимость кактусами, насекомыми, пришла и монетами. Во времена детства, подростковости мир был более закрыт, чем сейчас, страну же просто занавесили не обычным, а "железным" занавесом. Каждый сигнал из другого мира воспринимался подобно чуду.
Вот некоторые из них, или из далекой страны или из далекого времени. Екатерининский медный пятак второй половины 18-го века, весом более 50 граммов, огромная монета, красавица, да еще выпущенная миллионами штук. Уже тогда я немного разбирался в разных монетных дворах, в нумизматических терминах аверс, реверс, гурт. Но и с информацией было плохо, настоящих каталогов не хватало, про интернет не слыхивали. Папа сделал мне большой плоский ящик с ячейками, выстланными бархатом, ящик напоминал чемоданчик с ручкой, но, чтобы монеты не рассыпались, а лежали в своих ячейках, носить этот чемодан-ящик можно только горизонтально. В нем лежали лучшие коллекционные монеты, просто "мусор" валялись навалом в коробках от конфет. Я часто вынимал екатерининские пятаки и любовался орлом, короной, императорским вензелем. Когда открывал свой заветный чемоданчик, носом глубоко вдыхал воздух, он пах старинным металлом, патиной, бархатом.
Серебряных царских рублей у меня было несколько, простой рубль с орлом и надписью на другой стороне "чистаго серебра 4 золотника 21 доля", что означало 18 граммов серебра 90-й пробы. Коронационный рубль Александра Ш 1883 года с портретом бородатого царя на аверсе и царских регалий, корона, скипетр, держава на реверсе. Русско-польская монета ¾ рубля 5 злотых, рубль Николая II, юбилейный рубль 300 лет дома Романовых с Михаилом Федоровичем в шапке Мономахе и Николаем в мундире полковника, они уводили мое воображение во времена старины.
Несбывшейся моей мечтой были чешуйки неправильной овальной формы, чеканившаяся на Руси из расплющенной проволоки с XIV по начало XVIII века.
Теперь стоит перенестись из времен в пространства, в иные страны. Изредка люди выезжали, папа и мама всех их расспрашивали об оставшихся монетах для сына. Каждая из них становилась памятью, манящим знаком далекого мира. Например, двенадцатигранная английская монета в три пенса конца 50-х годов с королевой Елизаветой II, она могла стоять на полированном столе одной из граней, папа любил ее так ставить, он не был коллекционером, но некоторыми монетами он наслаждался не меньше меня.
Однажды подростком я болел, мама всегда беспокоилась о единственном сыне.
"Что тебе принести, что купить, сынуля?" - спрашивала она, сидя на моей постели, клала свою ладонь на мой пылающий лоб. Этого ее прикосновения невозможно забыть, но о воспоминаниях позже, а тогда я ответил:
"Мам, какую-нибудь монету, я сразу выздоровею".
Через день она принесла югославский алюминиевый динар с гербом - горящим костром, окруженном колосьями. Кто-то из ее знакомых привез оттуда, проехал "железный занавес". На следующее утро я был здоров, убеждал маму "ты видела, как монета помогла".
По воскресным дням в самом центре города, на ступенях "Дома Печати", серого здания в стиле конструктивизма, собирались коллекционеры. Иногда меня возили туда, поощряли страсть к собиранию монет и марок. Из нумизматов я запомнил имена, может быть прозвища, двоих, Булат и Шишко. Булат продавал монеты, впервые у него я увидел кляссеры для монет с пластиковыми кармашками, в нашем дворе мои друзья тоже собирали монеты, ни у кого не видел таких кляссеров. Помню только одну монету Британской Восточной Африки, кажется 5 центов с отверстием в центре и вокруг бивни слонов. Мимо этой колониальной монеты я не смог пройти, она стала для меня воплощением экзотики, мне купили ее.
И наконец, Сталин. Родители переписывались с парой чехов, я думаю, они писали про мой интерес к монетам, потому что раз мы получили посылку с монетами, 100 и 50 крон с портретами Сталина, выпущенные в 1949 году. Хотя я после рассказов деда ненавидел "усатого", так он называл диктатора, такие монеты стали украшением коллекции. Мама и папа долго думали, что послать чехам в ответ, они послали знаменитую палехскую шкатулку, наполненную зернами кофе, помню, как сейчас.
СПОРТ
Мне довелось родиться в год смерти усатого диктатора, когда он умер, я еще томился в животе мамы, через несколько месяцев я увидел свет. То послевоенное смутное время было пропитано страхом, одно из первых детских впечатлений связано со страхом родителей вслух произносить правду. Через несколько лет, уже в школе, нам много рассказывали о возможной атомной войне, прибавился еще один страх. Я помнил слова эпицентр, зоны разрушения, лучевая болезнь, мегатонны. Ночные страхи о грибовидных взрывах, черных радиоактивных облаках преследовали меня, сны, как я убегал от облака, от смертельного дождя, прятался, задыхался. Кроме страхов немало болезней мучили меня. Летом в каникулы я стоял в небольшой очереди у лотка с мороженным, бросил взгляд в сторону, луч полуденного июньского солнца словно снайперский выстрел попал в глаза. Через несколько секунд я почувствовал, что вижу непонятные волны, "муар", почему-то подумал я о них. Волны усиливались, начала неметь половина языка, слова не давались, руки в жару сделались ледяными, страх сковал меня. Пришла мысль "возможно так умирают". С трудом взял мороженое, не помня себя, вернулся домой, волны отступили, вместо них навалилась невероятная головная боль, болела половина головы. Самым страшным было непонимание того, что происходит. Боль, страх, тошнота, желание темноты и тишины, мама металась рядом, не знала, как мне помочь. Кошмар длился много часов, рвота почти не помогала, лишь после сна на следующий день отпустило, остались только тяжесть в голове и страшные воспоминания о приступе. Так это началось, приступы повторялись каждый месяц, иногда несколько раз в месяц, причины оставались непонятны, триггером часто служил свет. Наконец, невропатолог поставила диагноз "классическая мигрень с аурой".
Однажды дома обвалилась штукатурка с потолка. Я был в комнате и среагировал на это приступом удушья, возможно, в ответ на известковую пыль, возможно, от страха, может быть, и от того, и от другого вместе. У меня была склонность к непонятным аллергическим реакциям, а астматические приступы начали повторяться. Кто-то из врачей назначил даже стероиды, баночка с их таблетками уже появилась в квартире, решали вопрос "пить или не пить". Я его решил для себя, не пить. Но что-то надо было делать, и в голове соединились разные факты, физическое мое развитие, силы, мускулы, выносливость, ловкость оставляли желать лучшего, а для подростка это необычайно важно. Кроме того, аллергия, астма, мигрень, бесконечные ангины, простуды. Решение я нашел вдруг "Спорт".
Ни дед, ни папа в те годы спортом не занимались, в те годы выживали. Хотя папа рассказывал, как в молодости занимался на турнике, подтягивался до 20 раз, он в зрелом возрасте выглядел мускулистым, широкоплечим, невероятно мужественным. У меня наставников не было, я начал с эспандера, гантелей, бега, нашел популярные книжки по футболу, пинг-понгу. Так постепенно втягивался. Оказалось, что аэробика, бег примерно 40-50 минут раза 3 в неделю лучшее средство от астматических приступов, бег вместо стероидов.
В дворовый футбол мы играли летом, а зимой в хоккей. Прочитав в книжке для начинающих про футбольные финты, дома перед зеркалом я разучивал их. Обманное движение корпусом в сторону и отбрасывание мяча с обводкой в другую, это был первый финт, который я выучил, я часто применял его в игре.
В теннисе применялся сверхкручёный удар топ-спин, удар с сильным движением ракетки снизу вверх, мяч закручивается отлетает высоко и непредсказуемо. Я играл тогда только в настольный теннис с папой, с мальчиками, я дошел до хорошего среднего уровня, на нем и остановился.
Я пробовал себя в баскетболе, в волейболе, в плавании, в лыжах, но, наверное, дольше всего оставался в шахматах. Про них придется рассказать отдельно, все-таки вид спорта особый, интеллектуальный.
Итак, спорт помог мне победить часть недугов, он давал мне удовольствие, не похожее ни на что другое, ощущение победы над собой, над своими слабостями.
ШАХМАТЫ
Из всех моих жизненных увлечений игра в шахматы оказалась самым стойким. Папа научил меня играть лет в 5-6, я полюбил шахматы и через несколько лет в школе стал чемпионом. Где-то в домашних альбомах на чёрно-белой фотографии я принимаю грамоту за свое чемпионство, чемпионством я гордился, свою безвольную физиономию ненавидел. Папа подарил мне книгу о шахматах, там я упивался уже известными мне словами дебют, миттельшпиль, эндшпиль, размен, рокировка, вилка, шах, мат, пат. В те годы шли матчи на первенство мира между Ботвинником, Талем, Петросяном. Репортажи о матчах вели по радио, я как сейчас помню голос комментатора, белые е2-е4, черные е7-е5, пешка аш 2-аш 3. Буква Н на шахматной доске звучало, как аш.
Я выучил несколько дебютов, особенно любил ферзевый гамбит, сицилианскую защиту. Папа играл неплохо, но теоретически был подкован слабо, он говорил, что сила его игры где-то в районе второго разряда, наверное, также играл и я. Постепенно я начал немного чаще выигрывать у него. Помнятся его сочные выражения "расставляй", это означало начнем играть, "припух", положение его на доске ухудшилось или сделал ошибку, "играть не умею", проиграл или приближалось поражение, "контровую", новую партию, когда хотел отыграться или счет ничейный.
Мне нравилась история шахмат с первыми индийскими названиями игры чатуранга, чатураджа. Я читал, что одними из первых сильнейших шахматистов были испанцы и итальянцы, но запомнил фамилию Филидора, француза, не только шахматиста, но и композитора, он в 18-м веке развил теорию пешечных цепей, захват пешками центра, позиционную игру. Затем пришли Стейниц и Ласкер, последний был абсолютным чемпионом по продолжительности удержания мировой шахматной короны, 27 лет. Он был сильнейшим шахматным психологом, универсалом в позиционной и комбинационной игре, невероятно силен в эндшпилях. Я читал книги про Капабланку, Алехина, Ботвинника. Шахматная психология Ласкера особенно привлекала меня, не претендуя на роль известного шахматиста и психолога, я рано вынес из шахмат истину, увлекшую меня, шахматная игра и игра самой жизни очень похожи, в каждой отдельной партии надо бороться до конца, не сдаваться, уверовав в близкую легкую победу соперник нередко расслабляется и делает роковые ошибки.
РОМАНТИКА
Юношеское томление привело к первой любви. Она была школьницей моего возраста, но из другого класса, абсолютно славянской внешности, пшеничного цвета волосы, припухлые щечки, округлое слегка скуластое лицо и "редкое" имя, сводившее меня с ума, Елена. Я любил ее только взглядом, никогда даже не пытался заговорить, но рисовал много портретов в тетрадях и на листках. Когда мама заговаривала со мной, иногда не отвечал, иногда отвечал невпопад, был полностью погружен в эту девушку.
В то же время писал немало стихов, которые не показывал никому. Вот они образчики:
1
В бархате южной ночИ,
В блеске ли девичьих глаз,
Счастье смогу я найти,
И снова его потерять,
На улице холод иль вьюга,
А может слякоть и грязь,
Но нам тепло друг от друга,
И ничто не разлУчит нас,
Вокруг дома и машины,
А где-то море и ночь,
Горы, жара и дельфины,
Экзотика девственных рощ,
Но я не мечтаю о юге,
Там далеко нет тебя,
Я не рад ни жаре, ни вьюге,
Когда ты от меня далека,
И так легко я расстался
С холодным своим умом,
И весь я чувствам предался
И только живу в одном,
В одной твоей милой улыбке,
В трепете девичьих губ,
В этой таинственной пытке,
Той, что любовью зовут.
2
Пусть она скажет мне, что угодно,
Я сделаю все, как она говорит,
Я знаю, любить теперь так не модно,
Но я не модник, не модернист,
И если все люди двадцатого века
Целуют возлюбленных в губы и грудь,
То я целую возлюбленной руки,
Я же не модник, не модернист,
И все же, в чем существо любОви?
В том, что мужчина с женщиной спит,
Для меня любовь волнение крови,
Я же не модник, не модернист.
Ужас, подростковый бред, ни ритма, ни рифмы, ни чувства, ни мысли, ни проблеска таланта, лишь неумелая попытка что-то сказать? Что? Непонятно, наверное, просто юношеский гормональный всплеск. При всем том оно было первым, искренним, а первая наивная влюбленность осталась лежать в маленькой интимной шкатулке памяти, подернутой леонардовым сфумато, подобно сверкающему бриллианту.
БИОХИМИЯ = БИОЛОГИЯ+ХИМИЯ
В школе меня увлекали биологические науки природоведение, затем ботаника, зоология, сама биология и химия. Я не был равнодушен и к литературе, и к истории, но их преподавали под определенным углом, который я не принимал. В старших классах иногда задумывался о профессии, среди кандидаток были кроме химии и биологии, астрономия и медицина.
Мама сказала тогда, есть профессии для удовольствия, но не для жизни, а есть для жизни, но не для удовольствия. Мы сошлись с ней, что мне нужна профессия, которую я буду любить, а она меня кормить. Когда же разбирали кандидаток, про химию и биологию она убедила меня, если хочешь быть учителем в школе, учи биологию или химию, с химией еще сможешь попасть на производство, на химзавод. Такие были реалии жизни. Преподавать или работать на заводе, одна мысль нагоняла на меня смертную тоску. Положение с астрономией обстояло еще хуже. Мама говорила, у нас в округе в миллионном городе есть одна обсерватория и там несколько астрономов, значит тебе придется или мотаться по стране искать, или работать не по профессии.
"А для чего тогда учиться несколько лет?" - поинтересовался я.
"Вон наш папа учил в университете филологию и кому это надо, работает на заводе в контроле качества, правда должность благодаря высшему образованию, инженерная".
Я не все понимал, ни в чем суть филологии, ни в чем суть контроля качества, но понял, что с астрономией проблемы.
Два поколения врачей и два человека, влиявших на меня, мама и дед, в один голос утверждали "Врач, он везде и всегда врач". Чтобы меня окончательно убедить, мама рассказывала "Первые три года в медицинском институте ты только и будешь учить свои любимые биологию и химию, самое интересное же биологическая химия, биохимия. Меня этот термин потряс, и выбор был почти сделан. Другим толчком стал факультатив по биологии, кажется в 9-м классе. Молодой парень, биолог, артистически рассказывал про строение и работу мозга, нейроны, синапсы, аксоны, дендриты, я услышал про них впервые от него. Когда на доске рисовался нейрон, похожий на амебу с одной длинной псевдоподией - аксоном и несколькими короткими - дендритами, я уже находился во власти нейрологии и медицины. А дальше, словно читал фантастический роман, шванновская, миелиновая оболочки, перехваты Ранвье, гипофиз, эпифиз, гипоталамус, медиаторы - адреналин, норадреналин, ацетилхолин. Через пару месяцев я купил книгу, переводную с английского, биология клетки, это стало продолжением фантастического романа - ядро, мембрана, лизосомы, аппарат Гольджи, митохондрии. Да, слова имели полную власть надо мной, гипоталамус и митохондрии получили абсолютную непререкаемую власть. Выбор был сделан.
В школе я посещал химический кружок, там готовились специальные фокусы, с изменением рН менялись цвета растворов, прозрачная вода превращалась в малинового цвета "вино" и обратно, поджигались какие-то таблетки и превращались в коричневую "фараонову" змею. Подобные химические фокусы мы показывали на школьных мероприятиях, кстати, это слово "мероприятие" я ненавидел всю жизнь.
Меня интересовали химические элементы, в кабинете, пропитанном запахами реактивов, кислот, оснований, стояли на полках элементы, например металлы. Рассказы про литий, натрий занимали меня, как-то созрел план украсть натрий. Он резался ножом, занимаясь в кружке, я имел доступ к элементам, однажды ножом отрезал кусок натрия размером с небольшой кулак, спрятал его в заранее приготовленной баночке с керосином. Нам рассказали, что он реагирует почти со всем, с водой, с этанолом, с глицерином, часто загорается и взрывается. Стояла зима, снег в нашей полосе достигал метра - полутора. Мой план был прост, найти укромный участок снега и бросить туда натрий, темнело рано, я вышел уже в темноту. Я не хотел, чтоб люди видели пламя или слышали взрыв, поэтому блуждал долго в поисках укромного безопасного места. Я нашел около каменной стены чистый девственный высокий снег, поблизости никого не было. Я бросил в снег натрий в нескольких метрах от меня, он провалился вглубь, там зашипело, как на перекаленной сковороде, через несколько секунд столб огня со взрывом взметнулся над снегом. Я же остолбенел от красоты, над белым ночным снегом на фоне неба пламя и искры.
СМЫСЛ ЖИЗНИ
Кто его не искал как бы и не жил, в юношестве о нем начинают задумываться. Я размышлял о несвободе и случайности, рождаешься во время и в месте, которые не выбираешь, часто у родителей это получается случайно. Они также несвободны, как и ты, просто приходит время, созревает парень и девушка, случайно встречаются, может быть, после одной встречи им кажется, что они созданы друг для друга, может быть, встречаются долго, решают завести детей, может быть, ищут, меняют партнеров месяцами, годами, наконец, решают завести детей, так или иначе рождаемся мы. Первые недели и месяцы после рождения мы не помним, самое важное сосать молоко, мы же млекопитающие. Очень скоро мы начинаем познавать мир, трогаем предметы, себя. Некоторые говорят, что помнят себя с 3 или 4 лет, я думаю, что первые мои воспоминания относятся к 5 годам. Проходит несколько лет изучения мира, чаще всего, это изучение несвободно, в саду, в школе учат, что хорошо и что плохо, что желательно изучать, что нежелательно, что запретно.
Первые мысли о временности жизни и ее бессмысленности начали посещать меня лет в 14. Жизнь я сравнивал с мясорубкой, которая перемалывает миллионы людей, в те времена не было ни Гугла, ни искусственного интеллекта, ни иностранных книг, лишь некоторые переводы, прошедшие цензуру. Намного позже я читал об интересной оценке, на Земле жило за всю историю 70 миллиардов людей, даже если это не так, то какая разница, 30 миллиардов или 130.
На вопрос о смысле я искал ответы в литературе, ее я делил на школьную и свободную. Например, у Л. Толстого мы "проходили" "Войну и мир". Когда одна из моих любимых учительниц Ж. начинала разбирать образ Каратаева и образ всего народа в романе, я отключался, думая о своем. Или дерево, дуб, он был сухой без листвы и пришла весна, он зазеленел, это образ души князя Андрея. С тех пор меня отталкивала "Война и мир", казалась нудной с длиннотами, со скучными диалогами, но любил "Детство, отрочество, юность", "Воскресение", рассказы "Смерть Ивана Ильича", "Отец Сергий", "Крейцерова соната". Смысл жизни по Толстому - нравственное совершенствование, опрощение, непротивление злу, любовь к ближнему. Я думал о них. Опрощение отпадало сразу, оно могло привлечь графа с Ясной Поляной, но меня, не имевшего своей комнаты, жившему при своих родителях в двухкомнатной малогабаритной квартире. Непротивление злу - чушь, когда хотят убить или изнасиловать тебя, твоих родственников, ты не должен сопротивляться, бороться, просто Л.Н. не дожил до Освенцима и Холокоста. К тому же, противореча с собой, он показал войну и сопротивление злу. Самосовершенствование и любовь к ближнему я принял, хотя и не посчитал их смыслом жизни для себя.
Служение отечеству воспитывали в нас начиная с "Горя от ума", с сакраментальной фразы "Служить бы рад, прислуживаться тошно", и так до "Повести о настоящем человеке" или "Как закалялась сталь". Папа для меня был примером служения, воевал с начала 1942 до конца войны в Праге, был ранен на Курской дуге, я всегда с благоговением перебирал его медали и ордена, у меня то не было ни одной.
Но я уже стал продуктом другой эпохи, я не любил империю, я задумывался "о других отечествах", меня коробил ура-патриотизм, ложь, двуличие системы.
Эмоционально мне было ближе декадентское видение жизни, как у Блока:
"Ночь, улица, фонарь, аптека,
Бессмысленный и тусклый свет.
Живи еще хоть четверть века -
Все будет так. Исхода нет".
2/4
НАЧАЛО
Мне кажется, что первая четверть закончилась с окончанием школы, после коротких каникул началась вторая с экзаменов в мединститут. Главный отсев давала физика, экзаменовали устно, один из вопросов, который мне задали, был "почему электрон не падает на ядро атома, несмотря на силу притяжения ядра", ответ был в центробежной силе, которая не дают электрону упасть на ядро. Я не ответил. Чтоб подвести меня к ответу или к полному провалу, спросили "почему облака не падают на землю". Ответ был тот же, но вероятно из-за сильнейшего волнения я уже ничего не соображал. Дома я четко понимал - это конец, год точно потерян, а я знал абитуриентов, которые делали по 5 - 6 неудачных попыток поступить, стоившие им пять-шесть лет. Если же прибавить три года армии, то будет катастрофа. Однако катастрофа отложилась, я получил положительную оценку три, она дала возможность продолжать экзамены, химия, биология, литература. Всех их я прошел на высший балл пять, оставалось ждать результата. Это ожидание тянулось бесконечно, напряжение каждый день нарастало, особенно удручал колоссальный конкурс, в тот год он приближался к 5 человекам на место, выходило, что только 20% будет принято. Кроме того, негласные расистские законы, называемые у нас "пятая графа" и "национальные кадры". Я ехал в автобусе, приближаясь к старинному корпусу мединститута, остановка автобуса "Льва Толстого". От остановки до входа в здание было метров 200 не больше. Несмотря на летнюю жару, руки замерзли от волнения. В вестибюле висели списки, я подошел, ноги почти подкашивались. Толпились абитуриенты, некоторые улыбались, многие плакали, атмосфера у самых списков накаленная. Глазами из-за голов я поймал букву К, затем фамилии, начинающиеся на Ка, затем на Кам, вот он я!!! Не веря глазам, отошел, чтобы вновь подойти, уже раздвигая корпусом и руками людей. Да, сомнений не было, я принят! Не знаю, как описать то состояние. Сказать, обрадовался, ничего не сказать, сказать, добился своего, уже лучше, ближе всего невероятное облегчение, восторг, но с примесью пустоты, достижение цели, но с некоторой отстраненностью. В те дни в дневнике я записал "Рубикон пройден". Сейчас же, по прошествии стольких лет я мог бы записать "Начало второй четверти".
Учеба начиналась странно, вскоре появились указания послать новых первокурсников в деревню, в колхоз. И снова списки с теми, кто едет, оказалось, что немалая часть не едет по разным причинам. Я поехал. При всей внутренней оппозиции к режиму я был непоследователен, временами даже ура-патриотичен. Ехал с ощущением выполнения долга, оказания помощи, что делать, мою голову тоже промыли. Колхоз выглядел неопрятно, везде грязь, в поле резали какую-то ботву, все мокрое, холодное, запущенное. Кормили тяжелым жирным супом с картофелем, луком, курицей, давали его поздно вечером, еда непривычная, чужая. Наиболее интересным воспоминанием были признания татарского пастуха о Второй мировой войне, как ее тогда называли Великая отечественная. Ну если один из главных бандитов Петр назывался Великим, или не совсем целомудренная его дальняя родственница Екатерина прозвана Великой, то почему кровавую бойню не назвать Великой. Этот пастух оказался в немецком плену, где пробыл больше года. Он вдруг признался мне и товарищу "это было лучшее время в моей жизни", впервые ко мне относились с уважением, и условия в деревне нельзя сравнить с нашими. Когда вернулся, сразу попался в лагеря и в беспросвет. Да, глаза наши товарища и мои, раскрылись еще шире, мы привыкли к действительности с четкой границей, здесь мы хорошие и справедливые, там они злые и коварные.
Начало учебы впечатляло, белый халат, шапочка, занятия в анатомическом театре. Его белоснежное здание первой половины 19 века в классическом стиле с ротондой и колоннами было достопримечательностью всего университетского городка. На фронтоне красовалась латинская надпись "Hic locus est ubi mors gaudet succurrere vitae", что для большинства непосвященных непонятно, но мы, студенты медики, посвященные, мы уже учим латынь, мы знаем, что надпись означает "Это место, где смерть помогает жизни". Анатомия представляла главную достопримечательность первого курса обучения. Студенческий медицинский фольклор самым сочным и образным рождался здесь на анатомии. Наш учитель и куратор с короткой стрижкой ежиком со скупой улыбкой обычно в черном халате ставил максимальные оценки пять с минусом или четыре с плюсом. "На полную пятерку, - говорил он, - знаю только я".
Тогда все учили по реальным человеческим органам, по костям, скелетам, трупам, этого материала хватало всегда в избытке от преступников или бездомных. Лишь через несколько лет мир начал переходить на пластиковые и силиконовые муляжи. Но до этого в "анатомичке" царствовал резкий запах формалина, даже старые кости источали некий специфический "костный" запах. Рассказывали, что часть студентов бросали учебу из страха и отвращения к анатомии. Я таких не встречал, но рассказы слышал. Особенно пикантными было изучение половой системы. Например, куратор назначал дежурного, на это занятие он специально выбирал скромную незаметную девушку из деревни и спокойным тоном, не терпящим возражений, говорил ей:
"Идите вниз и возьмите у служителя препараты, мужские половые органы. Нас 16 человек, будете сегодня работать в парах по двое, попросите 8 препаратов, принесите сюда".
Краснея и бледнея, студентка шла выполнять задание, через несколько минут возвращалась с подносом органов, раздавала их парам. Кто-то хитровато улыбался, кто-то с легким смущением, но уже вскоре вместо эмоций начали по учебнику учить латинские названия - penis, corpora cavernosa, corpus spongiosum, glans penis. Вместо обычной процедуры опроса куратор начал рассказывать интересные истории по теме половой системы, естественно, в рамках дозволенного и очень аккуратно.
Каких только типажей студентов не было в нашей 103-й группе, один из них явный сексот, незаметный, серый, пустой, только взгляд иногда хищный, как у рыси. Несколько человек являли собой тип "всегда готовы". Пара ребят, включая меня, выделялась или длинными волосами или бородой или широкими брюками - колоколами, нас считали неблагонадежными и подозрительными.
На себе я испытал эту подозрительность очень скоро сразу после первого курса, когда задумал поехать со студенческой группой в Венгрию, называемую тогда ВНР, Венгерская народная республика. Вначале один из апологетов системы, неважен титул этого винтика, начальник первого отдела, председатель парткома или райкома, делал кастинг, смотрел на длину волос и другие признаки буржуазной распущенности, после нескольких отсылок в парикмахерскую, направлял на собеседование по политической грамоте. Могли спросить, например, кто главный в коммунистической партии ВНР. После проверок давали разрешение на поездку, я его после многих злоключений получил.
Запах свободы сильнее запахов духов и цветов. Только не всем дано ощущать его.
Я, восемнадцатилетний студент, впервые в жизни пересекал границу.
Поезд стоял в Чопе, маленьком, но известном городке на границе Западной Украины и Венгрии.
Почему известном? Потому что большинство поездов здесь пересекало границу. А пересечь границу в то время и в той стране для обычного человека было событием далеко не обычным.
Пограничники осматривали все, что можно и что нельзя. Поезд стоял уже немало времени.
От запаха свободы волнение пробирало меня до самых костей. Я смотрел пристально в окно вагона, но вокруг все было обычным, серым, люди с каменными лицами, как во всей империи начала семидесятых годов. В этом месте мне выпало родиться и вырасти.
В конце концов дали команду пропустить нас. Долгий гудок возвестил, что можно ехать, поезд медленно тронулся, въезжая на территорию дружественной Венгрии. Первый и последний раз в жизни я видел настоящую имперскую границу. Две стены с колючей проволокой наверху и с вышками для охраны, прожекторы. Между стенами мертвое пространство, похожее на лунный пейзаж. Кто-то в вагоне рассказывал, что здесь ходят охранники с собаками. Сейчас собак не было видно. Я подумал, что такая граница окружала всю страну, площадь в шестую часть земной суши.
Мы, молодые студенты из разных ВУЗов, все первый раз были за границей. Сидели у окон и хотели видеть ее, но ничего необычного не замечали. В купе вошел без стука один из руководителей группы. Мы знали конечно о его задаче следить за нами. Мужчина лет за тридцать, обычный на вид, на лицо, на фигуру, на одежду, до того обычный, что через минуту после встречи с ним уже невозможно ничего вспомнить. Ни цвет волос, ни глаза, ни рубашку или брюки. Он еще раз рассказал про маршрут, а в конце добавил то, ради чего приходил:
"Самое главное, осторожность. Не ходите на ненужные встречи, не заводите опасные разговоры, избегайте подозрительных людей. А здесь все подозрительные".
Со странной улыбкой он вышел из купе, а удивительный запах свободы почти исчез.
Но мы были молоды и оптимистичны, почти тотчас забыли этого серого мужчину, так и назвали его "серый". Ели, пили, смеялись, играли, и запах свободы вернулся с новой силой.
Первым в нашей поездке было озеро Балатон. День выдался серым, хмурые облака обложили небо. От станции до озера добирались автобусом. Это туристическое место располагалось на самом берегу. Между деревьями виднелись маленькие деревянные разноцветные домики. Я и мой товарищ из университета получили домик желтого цвета, яркий, словно солнце. Такой цвет контрастировал с осенним днем, первым нашим днем на Балатоне.
Этот мой товарищ Алекс был на несколько лет старше меня. Фигура колоритная с рыжеватой бородкой и длинными пшеничного цвета волосами. Он вынул из чехла гитару. Вначале рассказал, как получал разрешение вывезти ее. На все требовали разрешения, все было под наблюдением, длина волос и бороды, ширина брюк.
"Это была настоящая сага", - сказал он. Про волосы и брюки я уже сам испытал. Про гитару услышал только сейчас. Алекс взял первый аккорд и запел "Мишель" из Битлов. Я слушал с восторгом, а сам думал, что и Битлы в империи были под запретом.
Закончив петь, Алекс откинулся на кровать, вздохнул и сказал: "Как мне надоели все эти наблюдения и запреты в нашей жизни. Поверь, если бы встретить здесь местную девушку или какую другую, я бы туда не возвращался". После паузы добавил: "Давай выпьем". Я полез в чемодан за бутылкой водки. Алекс пил много, опьянел быстро. Я же, как более молодой, и не умел пить много, не хотел опьянеть, хотел видеть Венгрию, понять ее. Да и запах свободы пьянил не хуже водки. Он вышел из домика, а я начал разбирать чемодан. Алекс не возвращался. Я вышел тоже, но в округе его не было. Я забеспокоился. Он же выпил немало. Пошел искать. Спрашивал товарищей по группе. Никто не видел его. Продолжал искать. Уже наши домики остались позади. На флагштоке развевался незнакомый мне флаг. Наверное, попал к соседям. Кто-то неподалеку довольно громко говорил по-английски. Я решил взглянуть, отошел чуть в сторону. Остановился, скорее остолбенел, на траве около одного из домиков сидел Алекс и девушка. Девушка не выглядела красавицей, но по лицу и одежде было видно, что она европейка. Острое чувство зависти охватило меня. Не сказав ни слова, я почти побежал обратно. Несколько раз сбивался с пути, но солнечный цвет нашего домика помог в конце концов найти дорогу. Не входя в домик, вышел на берег Балатона и сел на скамейку. Успокоился, зависть испарилась, а запахи воды, травы, и конечно свободы, захватили меня.
Назавтра предстояла автобусная экскурсия в окрестностях озера. Уже ближе к обеду остановились в городе Секешфехервар. Там и планировали пообедать. При входе в кафе располагались туалеты. У женского, как везде, очередь, а между ними раковины с кранами для умывания. Я мыл руки, взглянул на руку, часов не было. Скорее всего забыл их. Повернул голову и увидел девушку, которая тоже мыла руки рядом. Она была невысокой, небольшой, у нее были длинные гладкие волосы почти до пояса. У меня же вырвалось: "Сколько времени?". Она с улыбкой ответила и вдруг спросила: "Откуда вы?". Так мы познакомились. Она была местная венгерка и звали ее Жужана, Жужа. Жужа не блистала красотой, была невысокой, худощавой, но для меня важнее всего казалась ее открытость и простота, отличающие европеек. В эту минуту к ней присоединилась парочка, девушка с парнем, и они быстро заговорили. Венгерский сильно отличается от славянских языков, от английского и немецкого, которые я немного знал, поэтому не понимал ни единого слова. Но вдруг в их разговоре узнал произнесенное мое имя, и все разом повернулись ко мне. После знакомства с ребятами Жужа сказала:
"Хотим пригласить тебя сегодня вечером в ресторан на Балатоне".
"Спасибо, - ответил я, - но нужно получить разрешение у начальника группы. Может быть, вы знаете наши правила".
"Мы знаем. Почти уверены, что тебе дадут разрешение".
И вправду с легкостью получил разрешение. Запах безудержной свободы пьянил меня. Вечером вчетвером мы плыли на маленьком кораблике по Балатону к месту, что название для меня оказалось не выговариваемым и не запоминаемым. Вера, Карой и Жужа, так звали моих новых друзей. Они все трое курили, я нет. Но в этот вечер курил вместе с ними. Я не был специалистом в сигаретах, первый раз в жизни видел разноцветные пачки "Филип Морис" и "Пэл Мэл". Запах незнакомых сигарет смешивался с запахом свободы. Я немного увлекся Жужаной и старался коснуться то ее руки, то плеча. Она только улыбалась в ответ, но в улыбке этой я не ощущал и намека на эротику.
В конце концов прибыли к месту, ресторан "Почтовые кареты" располагался рядом с пристанью. Стемнело вокруг, ночная озерная прохлада опустилась на нас. Ступени вниз вели в подвальчик, в котором и был ресторан. Никогда не бывал в подобном ресторане. Между столиков ходили цыгане и играли на скрипках. В музыке цыганских скрипок чувствовался запах корицы, сладкий и горьковатый одновременно, музыка грустная, однако дарящая надежду. Не оставляло ощущение, что во мне была струна, на которой играли.
В ресторане стоял тяжелый дым от сигарет. Мои друзья обсуждали заказ. Спросили, что бы я хотел. Ответил: "Полагаюсь на вас. Что вы, то и я". Карой, как мужчина, взял заказ на себя: "Едим салями и овощи, попробуешь наши знаменитые перцы. Пьем... сделаем интересный напиток сами".
А через несколько минут я воочию убедился, как просто сделать этот коктейль. В высокий большой стакан наливали половину кока-колы и половину бренди, клали несколько кубиков льда. Кока-колу я в жизни не пил, не было ее у нас. Поэтому еще до коктейля отпил ее, изведав новый вкус и запах. Бренди под видом коньяка пивали не раз. Продавали его, например, с названиями грузинский коньяк три звездочки. Самого низкого качества. Говорили, что просто в спирт добавляли разные красители и добавки, называли эти напитки "коньяками" и "портвейнами", а у нас на студенческом сленге просто "бормотуха".
Я уж опьянел до коктейля от атмосферы, запаха свободы, людей, говорящих на разных языках вокруг. А друзья все нажимают: "Пей, да пей". Чтоб показать силу и смелость я в один присест выпиваю треть этого стакана. Через несколько минут иду в туалет, и рядом со входом меня поймала старая цыганка с лицом цвета печеного картофеля, только вынутого из печки.
"Я предсказываю будущее, уверена, что такой красавец хочет знать будущее. Позолоти руку и будешь знать все".
Дал ей пятьсот форинтов, она взяла мою левую ладонь и начала. Понял не все из-за языка, но последняя фраза запомнилась мне навсегда: "Парень, ждут тебя в жизни много трудностей и проблем. Во многих из них ты будешь виноват сам. Поэтому остерегайся, будь осторожен".
Бренди уже подействовал, я дал цыганке еще двести форинтов. "Так я тоже умею гадать", - подумал при этом.
"Ну, где ты? Пьем за нашу дружбу. Прозит!", - провозгласил Карой, когда я вернулся. Пришлось снова выпить залпом почти треть стакана. Тотчас пол в ресторане стал напоминать палубу кораблика на волнах Балатона. Я не очень хорошо помнил, но вдруг заметил какого-то чужого, рядом сидящего мужчину лет тридцати.
"Давай выпьем, - сказал он, - меня зовут...", и я уже через секунду забыл, как его зовут. Он представился то ли Франц, то ли Ганц. Вообще из этого разговора с ним помнил немногое, всего несколько фраз, его вопросов и моих ответов. Стакан коктейля опустел, салями и перчики закончились.
Незнакомец спросил:
"Как ты относишься к тому, что несколько лет назад ваши танки в Праге раздавили нашу мечту?"
"Я против всех танков и за любую мечту", - ответил я, радуясь неожиданному каламбуру.
Кроме этого, не помнил ничего, даже, как вернулся в свой желтый домик. Полный провал в памяти. И чувство запахов, которые будоражили меня в последние дни, исчезло вместе с памятью.
На следующее утро доложил "серому боссу", что вернулся благополучно. Он только спросил с улыбкой:
"Ну, пил много?"
"Да, обычно".
После обеда мы собирались оставить Балатон и ехать в Будапешт. Я разговаривал со своими венгерскими друзьями, договорились о встрече там.
В столице новая волна запаха свободы обдала меня с головы до пят. Был пасмурный день. Серый Дунай, разделяющий две части города Буду и Пешт, красивейшие мосты, церкви, здание парламента, все это напомнило мне Санкт-Петербург, известный в то время, как Ленинград. Меня взволновала красота Будапешта и ностальгия по Ленинграду, в котором я был со школьной экскурсией. Наша группа стояла около самого известного и интересного цепного моста Сечени. Экскурсовод что-то рассказывал, я слушал в пол-уха и думал, что две империи строили такие похожие дворцы и мосты, Австро-Венгерская и наша, существующая и по сей день.
У меня не получалось встретиться в Будапеште с моими друзьями, или мы были на экскурсиях, или они не могли. Но они утверждали, что обязательно придут на вокзал проститься со мной. Три дня пролетели, словно миг. И мы уже вчетвером стоим на перроне напротив поезда. Обнимаемся, целуемся, даем друг другу сувениры, обмениваемся адресами и телефонами, с надеждой на новую встречу.
Как сказка, остается Венгрия в памяти. Как легкое облачко тает запах свободы. И вновь мы в Чопе. В вагоне я сижу напротив Алекса, мы проезжаем сакраментальные ворота, а Алекс играет на гитаре. Мы набираем скорость и едем быстрее и быстрее, а я смотрю в окно вагона и мне до слез тоскливо. Я же смотрю и смотрю, уйдя глубоко в себя. Вдруг почувствовал, что Алекс трогает меня за плечо:
"Серый" вызывает тебя".
Я встал и пошел, еще не отойдя от своих переживаний. Он сидел один в своем купе, одетый в тренировочный костюм с белыми лампасами на штанах и рукавах. На столе стояла полупустая бутылка пива. Я только подумал "Для чего же он вызвал меня?"
"Ну, как дела? Хотел поговорить со мной?" - начал босс.
"Нет. Вы же меня вызвали".
"Да? А я думал ты хотел. А с кем ты стоял на перроне напротив поезда сейчас?"
"Это товарищи мои, венгры, я с ними тогда на озере был. Вы разрешили мне".
"Я помню. И как было?"
"Плавали по Балатону, потом были в ресторане".
"Здорово! Как было в ресторане? Что ели, пили?"
Я рассказал ему.
"Разговаривал с кем-нибудь в ресторане?"
"Точно не помню. Выпил чуть больше, опьянел".
"Но постарайся, вспомни, с кем говорил".
Он улыбался нагловато и смотрел прямо в мои глаза. Это было одно из самых неприятных ощущений в жизни. Я прекрасно понимал, что он от меня хотел. Я вспомнил цыганку-гадалку. "Парень, ждут тебя в жизни много трудностей и проблем. Во многих из них ты будешь виноват сам. Поэтому остерегайся, будь осторожен". Я почувствовал, что запах свободы был большой иллюзией, я почувствовал холодок по спине и свою полную беспомощность противостоять всей империи.
"Один, я не помню его имени, спросил меня:
"Как ты относишься к тому, что несколько лет назад ваши танки в Праге раздавили нашу мечту?"
"Ты молодец, правду говоришь, как пионер. И что ответил?"
"Я против всех танков и за любую мечту".
"Уважаю! Ты прямой парень!"
Запах горелого, запах горячего железа и бетона захлестнул меня, я чувствовал себя слабым и потерпевшим полное поражение.